Kitabı oxu: «Путь Самурая. Сквозь Тропу Абсурда»

ЭПИГРАФ

«Настоящий враг воина в эпоху мира – не другой клинок, а ухаб на дороге, ведущей к дому».

– Старая поговорка Школы Ровного Пути

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ ПОВЕСТВОВАТЕЛЯ

Это история о любви. О любви к суровой красоте кодекса, к шепоту камней в саду и к упрямой человечности, что всегда найдет способ выжить – даже если для этого придется обменять клинок на заступ. Все имена и царства здесь – плод почтительного воображения, стилизация и дань уважения духу, а не букве великой традиции. Пусть же наш совместный путь будет ровен и полон неожиданных поворотов.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: САД, ГДЕ СПЯТ КЛИНКИ

В городе Нагасаки, под сенью мирного правления императора Ёримото Тогунавы, текла жизнь, размеренная и сладостная, как мед. Время, что когда-то звенело сталью и криками сражений, теперь текло неспешно, словно вода в ручье. Каждый находил свой покой: торговец торговал, рыбак ловил рыбу, ремесленник создавал свои горшки.

А самурай Тояма Токанава… просто жил. Он давно снял доспехи, пахнущие порохом и потом, и повесил свою катану в дальней комнате, на стену из темного дерева. Он надеялся, что клинок, видевший столько смертей, навсегда уснет в своих ножнах.

Он построил дом не для защиты от врагов, а для уюта. Но главным его детищем был сад. Сад для умиротворения, где он проводил дни напролет. Это был не просто участок земли, это была его душа, выплеснувшаяся наружу.

Сад был невероятно атмосферный. В его центре находился скромный, но безумно красивый пруд, словно кусок неба, упавший на землю. Вода была чиста и прозрачна, а поверхность ее была покрыта ковром из кувшинок и лилий. Частыми гостями, почти хозяевами этого пруда, были два прекрасных белых лебедя. Они скользили по воде с невозмутимым величием, и Тояма мог часами наблюдать за их грацией, находя в ней отголосок былой самурайской выдержки.

По берегам склонялись ветви вишневых деревьев сакуры, которые весной устраивали нежный розовый снегопад. Воздух был напоен ароматом цветов разных видов и названий – пионов, ирисов, хризантем. Они не кричали о своей красоте, а тихо шептали о ней, создавая ту самую невероятную гармонию, ради которой всё и затевалось.

Тояма, сидя на веранде своего дома, пил зеленый чай и слушал. Слушал плеск воды, шелест листьев, крики лебедей и тишину. Он отдавал этому всего себя, пытаясь смыть с души память о клинках и крови.

Но однажды утром спокойствие было нарушено.

В саду что-то изменилось. Лебеди, обычно спокойные, метались по пруду, тревожно перекликаясь. Воздух, обычно напоенный сладкими ароматами, принес с собой едва уловимый, но знакомый до боли запах – запах пепла. Тояма вышел в сад и замер. На идеально подстриженном мхе, у корней пышной сакуры, лежал маленький, аккуратно свернутый свиток, перевязанный черной шелковой нитью.

Его пальцы, привыкшие к мягкой земле и нежным лепесткам, на мгновение онемели. Сердце, затихшее за годы покоя, забилось с той старой, лихорадочной частотой. Он знал, что означает этот свиток.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПОСЛАНИЕ, ПАХНУЩЕЕ ПЕПЛОМ

Тояма вскрыл печать свитка с грацией, приличествующей самураю (то есть поддел её ногтем и ругнулся, когда посадил занозу), и приступил к чтению. Его взгляд скользил по иероглифам, а лицо постепенно менялось от любопытства к недоумению, затем к ужасу и, наконец, остановилось на выражении полного, беспросветного, абсолютного…

Тояма Токанава стоял как вкопанный. В руке он сжимал злополучный свиток, а в голове бушевал ураган из самурайской чести и простого, человеческого «а не пошли бы вы…».

– Как же так? – прошептал он. – Не готов я покидать свой сад и дом! Я ленив, как пыль на комоде! Я ленив, как плед, в который завернулся в прохладный вечер! Я не хочу делать ничего! Я и так жизнь положил в прошлом сражении, психика моя не выдержит, сколько ж можно?!

Текст был таков:

«Я, правитель Японии, Император Сёгун Ёримото Тогунава, призываю тебя, легендарный воин – самурай Тояма Токанава, к немедленному сбору! Оставь праздность, вооружайся, облачайся в доспехи и вперед, ёпт, сражение ждет тебя! Вперед, самурай, твоё орудие пора применить в сражении! Залатай раны, избавь от хаоса чертоги нашей империи! Да будет путь подданных наших ровен и прекрасен! СИГМА!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ОРУДИЕ. НЕ ПЕРВОЕ, НО ГЛАВНОЕ

С мрачной решимостью, достойной лучшего применения, он побрел в ту самую дальнюю комнату, где на стене висела его катана. Но его рука, привыкшая к траектории удара, прошла мимо изящной рукояти меча. Вместо этого его пальцы с мертвой хваткой впились в древко совершенно другого реликта.

От стены отделилась она. Длинная, с заостренным, слегка затертым лезвием, отполированная до матового блеска годами бездействия. Его вторая, не менее легендарная катана. Лопата.

Пыль с неё слетела пушистым облаком. Тояма взмахнул ею в воздухе, отрабатывая давно забытые движения. Лезвие со свистом рассекло воздух.

– Ну что ж, старая подруга, – с горькой усмешкой произнес он, глядя на смертоносный инструмент. – Наше время вновь пришло. Настоящий самурай должен видеть красоту в ровной дороге, а его оружие должно быть под стать задаче.

Он вышел в сад, волоча лопату за собой, как суровый призрак прошлого. Доспехи скрипели от негодования. Вместо мануала с изящными иероглифами перед его мысленным взором проплывали чертежи откосов и дренажных канав.

– Это фиаско… Ладно, Ёримото, – вздохнул он, перекидывая лопату на плечо с видом воина, идущего на верную смерть. – Но знай: я не просто канаву копать иду. Я совершаю лопато-дзюцу. Каждая яма, что я залатаю, будет ударом Школы Ровного Пути. А каждая облагороженная канава… станет шедевром.

Он сделал шаг и остановился.

Пруд молчал. Лебеди застыли, втянув шеи, – два белых изваяния на тёмной воде. Тояма смотрел на них и вдруг увидел не эту гладь, а другую. Мутную. Красную у берега.

Тогда тоже были лебеди.

Он зажмурился. Но память не спрашивала разрешения.

Замок горел. Крики тонули в треске бамбука. Он сидел в осоке, прижимая к груди левую руку – та была мокрой и горячей. А напротив, на воде, среди отражённого пламени, плыл лебедь. Белый. Спокойный. Словно ничего не случилось. Словно мир не рухнул.

«Ты тоже выжил», – подумал Тояма тогда. Лебедь не ответил.

Тояма открыл глаза. Настоящий лебедь – Акихиро – медленно повернул голову и посмотрел на хозяина. Без укора. Без вопроса. Просто смотрел.

– Я вернусь, – сказал Тояма вслух.

И шагнул за ворота.

И под сочувствующие взгляды двух лебедей Тояма Токанава, великий самурай-землекоп, покинул свой рай. Его бусидо было непоколебимо, его лопата – остра, а лень – тихо и горько плакала в углу его души. Вперед, ёпт!

СТРАЖИ ПРУДА

В саду Тоямы Токанавы царила непривычная тишина. Не та благородная тишина созерцания, которую так лелеял хозяин, а тревожная, пустая. Даже два белых лебедя, Акихиро и Юкико, скользили по пруду как-то неуверенно, озираясь на пустующую веранду.

Акихиро, тот что был крупнее и вальяжнее, внезапно щелкнул клювом.

– Он забыл нас покормить сегодня утром, – заявил он на своем лебедином языке, полном шипящих и гортанных звуков.

– Он не забыл, – мягко возразила Юкико, поправляя крылом перо. – Он ушел. Чувствуешь? Воздух больше не вибрирует от его вздохов. Камни в саду спят беспокойно.

Они подплыли к тому месту у воды, где Тояма всегда сидел со своей чашкой чая. Там лежал забытый, чуть влажный от росы лист сакуры.

– Он брал с собой ту… длинную блестящую палку? – поинтересовался Акихиро, имея в виду лопату.

– Нет, – Юкико покачала изящной шеей. – Она всё еще в углу у циновки. А вот другая… та, что пахнет старым страхом и льдом… она сегодня утром запела.

Оба лебедя замерли, вспомнив. Тихий, едва слышный звон, доносящийся из дальних комнат. Звук, от которого по воде расходились мелкие, нервные круги.

– Ей снится, что она снова в его руке, – прошептала Юкико. – Ей снится, что она решает, кому жить, а кому – нет. И она не понимает, почему её мир сузился до четырех стен, а не широкой дороги.

Акихиро флегматично хлопнул крылом.

– Глупая палка. Наша дорога – это вода. Она и так идеально ровная. Если, конечно, не считать карпов. Надо бы этих карпов…

– Тише, – прервала его Юкико. – Не в этом дело. Дело в том, что наш человек пошел выравнивать что-то другое. Что-то большее. И мы должны держать пруд в совершенном порядке. Чтобы, когда он вернется… ему было куда опустить глаза и найти покой.

И они принялись скользить по воде с удвоенным, почти церемонным старанием, выписывая безупречные круги на тёмной глади. Два живых иероглифа, означающих «ожидание» и «верность» на языке, который понимают только лебеди, да, возможно, один ушедший самурай, если очень прислушается в тишине между ударами своей лопаты.