Kitabı oxu: «Граф поневоле»

* * *

Глава 1: Доверяйте интуиции!

Руки на руле лежали неправильно – слишком высоко. Пальцы стискивали оплётку настолько сильно, что побелели костяшки. Так держат не руль, а чьё-то горло, когда всерьёз собираются придушить какого-нибудь мудака. Хотя почему же какого-то? Конкретного мудака. Виталия Борисовича, мать его, Шепилова. Владельца заводов, газет, пароходов.

Усмехнулся про себя, покачал головой. Хреновые мысли, опасные.

Разжал пальцы, выдохнул. Провёл ладонями по оплётке, перехватил её у самого низа.

Хватило меня на минуту. Потом сам не заметил, как снова стиснул руль до хруста.

Ладно. Признаём факт. Я в бешенстве.

Не раздражён, не расстроен и даже не злюсь. Именно в бешенстве. Последние полчаса под рёбрами будто завели бомбу с часовым механизмом, и эта дрянь тикает, тикает, тикает где-то в груди. Хоть бы правда никого не придушить. Впрочем, это, пожалуй, решило бы половину моих проблем.

Я рассмеялся. Громко, вслух. Хорошо, что в машине никого нет. Веду себя как форменный псих.

Действительно. Убить этих сволочей – и все проблемы разом отпадут. Правда, меня потом посадят. Зато лет десять можно вообще не думать о будущем: сиди себе на шее у государства, выпиливай лобзиком чётки. Или что они там сейчас выпиливают.

Машину подбросило на ухабе так, что клацнули зубы. Мои, естественно, зубы. Очень, между прочим, дорогие.

Я громко выматерился. Мало того потратил два часа впустую, так ещё дорога – одна сплошная колдобина. Ни разметки, ни фонарей. Учитывая, что ведёт она к элитному загородному клубу, могли бы закатать в приличный асфальт. Жлобы сраные. Миллионеры хреновы.

Сзади появился свет фар. Фура обошла мою тачку на скорости и, само собой, окатила грязью до самой крыши. Какого чёрта тут вообще делают фуры?

– Спокойно, Ремизов. Дыши.

Сказал это вслух. Собственный голос должен был успокоить. Не успокоил ни черта.

До города пилить ещё семьдесят километров. Это, считай, час по такой дороге. Погода, как назло, отвратительная. Ноябрь, с неба сыплется не пойми что – то ли дождь, то ли снег, – и на земле сразу превращается в жидкую грязь.

Не надо было ехать на эту встречу. Ведь знал же – ничего хорошего не выйдет. И всё равно потащился в загородный клуб с идиотским названием «Сосновый бор». Идиотским – потому что сосен там нет ни одной. И вокруг тоже. Берёзки, осинки, ещё какая-то хреновина. Деревьев навалом, а сосны отсутствуют принципиально.

Встреча была назначена в ресторане, который расположен на территории клуба. Ждали меня за столом двое. Устроились в углу, подальше от входа.

Первый – Виталий Борисович Шепилов собственной персоной. Один из богатейших людей города и редкостная сволочь. Молва утверждает, что Виталий Борисович не всегда был честным гражданином и добропорядочным бизнесменом. Говорят, в девяностые он неплохо нажился на чужой беде. Ещё говорят, руки у него по локоть в крови. Потому он теперь ударился в благотворительность как психованный. Строит церкви и храмы с такой скоростью, что боженька на небесах, наверное, смотрит и плачет от умиления.

Молва утверждает… да уж. Она просто утверждает, а я наверняка знаю – всё именно так и было. Приходилось мне в те лихие времена пересекаться с Шепиловым пару раз.

Сейчас Борисовичу уже под шестьдесят. Выглядит солидно. К примеру, на нашу встречу явился в костюме, который стоит как мой месячный оборот. На руке часы известной фирмы. Фразы произносит негромко и ровно, чуть склонив голову набок, будто ему реально любопытно тебя слушать. Короче, мудак первостатейный.

Второй был мне не знаком и менять данный факт не собирался. Всё время просидел молча, даже не представился. Это само по себе было послание. Мол, «срать я на тебя хотел, Андрюша. Меня сюда позвали для определённых целей, а не вести с тобой вежливые беседы». Что за цели – несложно догадаться. Люди с такими каменными лицами, холодными взглядами и крепким телосложением, как правило, либо охраняют дражайшее тело хозяина, либо присутствуют для устрашения.

Учитывая, что в мои планы не входило наносить какой-то вред Шепилову, а всяких крепышей я не боюсь – парень просто тратил время впустую. Но выглядел он, надо признать, по-взрослому.

Сидел ровно, прямо. Я бы сказал, из бывших военных. Руки всё время держал на виду. Положил их на стол ладонями вниз, будто говорил: «Смотри – пустые, ни за чем не тянусь. Если что, сверну шею без всяких посторонних предметов».

В общем, крайне подозрительный тип. Самое смешное, что именно в тот момент я на его подозрительности особо не заострил внимания. Наверное, был слишком заведён.

Мне за несколько часов до встречи сообщили две новости. Первая – налоговая собирается заняться мной всерьёз, а это тревожный звоночек. В нашей стране, даже если ты молодец и башляешь в казну исправно, всё равно найдут к чему докопаться и за что подтянуть. Вторая – покупатели и поставщики, с которыми сотрудничает наше скромное производство, начали массово разрывать все договорённости. А это говорит только об одном: кто-то решил сильно усложнить мне жизнь. Настолько сильно, чтобы бизнес рухнул.

Я подошёл к столу. Сел, поздоровался – как приличный человек. Мама с папой хорошо воспитывали.

– Андрей Павлович. – Шепилов улыбнулся, словно старому знакомому. – Спасибо, что нашли время в вашем плотном графике. У вас теперь столько дел, столько дел…

Издевается, гад. Скорее всего, в курсе тех проблем, которые на меня навалились.

– Давайте по существу, – сказал я.

– Как прикажете. – Он двумя пальцами придвинул мне папку. Тонкую. Подровнял, чтобы легла параллельно краю стола. – Мы готовы предложить вам весьма выгодный обмен. С вашей стороны земля, с нашей, естественно, деньги.

Я открыл папку. Просмотрел её содержимое. Там лежали уже готовые документы о продаже, осталось только поставить подпись. Закрыл.

Сумма, которую предлагали за землю, была хорошая. Даже не так. Она была до неприличия хороша. Настолько, что зубы сводит.

Предмет торга – полгектара за городом. Раньше там была старая база с ремонтной ямой и двумя ангарами. Лена, моя жена, купила её восемь лет назад за копейки. Тогда эта земля была не нужна никому.

Сейчас за эти полгектара мне предлагали столько, что можно купить пять таких. С запасом.

Вот тут нужно было крепко подумать. С хрена ли Шепилов готов отвалить такое баблище за кусок чернозёма? Я и подумал. Этот тип согласен заплатить неоправданно много. Значит, в земле есть что-то, о чём я пока не знаю. Потому что Виталий Борисович не похож на человека, готового выкинуть несколько сотен миллионов просто так.

– Нет, – сказал я.

Шепилов даже бровью не повёл.

– Андрей Павлович, – заговорил он ублюдочно спокойным, доверительным голосом, – я понимаю, у вас с этим местом связаны личные воспоминания. Правда понимаю. – Мудила чуть подался вперёд, интонации стали ещё мягче. – Ваша супруга, упокой господь её душу, создала производство, и вы теперь держитесь за него как за единственную реальную память о близком человеке. Но давайте поговорим по-взрослому. Вы используете не всю территорию. Только часть. Ту, где Елена Константиновна поставила свой мыловаренный заводик. Очень скромный, согласитесь, заводик. Сорок восемь наименований, двенадцать человек персонала, оборот…

Он назвал оборот. До копейки. Это уже интересно.

Думаю, можно предположить, откуда у налоговой вообще появился интерес к моей персоне. Если Виталий Борисович обладает данной информацией, он точно мог её использовать в личных целях. Разговор о продаже земли идёт уже не первый месяц. Сначала это были сторонние люди, которые «советовали» заключить сделку с Шепиловым. Потом появился его финансист. Потом юрист. Все они были благополучно посланы на хрен. Теперь со мной говорит большой босс.

– Точно такое же производство вы откроете где угодно в области, – продолжал увещевать меня Борисыч. – А на эти деньги – три производства. Новых, с современным оборудованием.

– Открою, – согласился я.

– Так в чём вопрос?

Я посмотрел внимательно в его водянистые, блёклые глазёнки. Молча. Про себя подумал – тебе, кретину, эту причину не понять.

Молчаливый спутник Шепилова вдруг поднялся. Коротко кивнул Виталию Борисовичу и двинул к выходу. Мне было совсем не интересно в тот момент, куда его понёс чёрт. А зря.

Просто вопрос Виталия Борисовича всколыхнул кое-что старое и больное.

С начала нулевых и до 2020-го я занимался банкротством. Не «физиками» – там слишком мало денег. Моими клиентами были заводы, строительные организации, холдинги. Ко мне приходили, когда предприятие уже летело в пропасть, а кредиторы точили ножи. Уходили – чистыми, с нехилой финансовой подушкой, спрятанной так хорошо, что ни одна сволочь не подкопается.

Я вытаскивал из процесса банкротства всё, что можно, и половину того, чего нельзя.

У меня было своё агентство, деньги и связи. Номера телефонов таких людей, о которых обычные граждане даже не догадываются. Стоило мне нажать кнопку вызова, эти люди мгновенно отвечали на звонок. Я завёл «друзей» в судах, в ментовке, в прокуратуре, в БЭПе. В те времена по-другому невозможно было работать. За любым крупным делом стоял либо человек в спортивном костюме, либо человек в погонах, а чаще оба разом, и каждый хотел своё.

В нашем кругу меня прозвали Могильщиком. Погоняло так себе, но точное: если я брался за дело, все претензии кредиторов оказывались похоронены за год.

А потом, восемь лет назад, Лена нашла эту чёртову землю и решила, что статус домохозяйки её больше не устраивает. Она захотела работать на себя. Варить мыло. Мыло!

Сначала я не принял это всерьёз. Мало ли, чего женщине стукнет в голову – детей нет, может, с тоски исполняет. Дал денег, велел считать расходы и настроился через год по-тихому закрыть мыльную богадельню с минимальными потерями.

Мастерскую она назвала «Щёлок». Я сказал – название идиотское. Она ответила, что я ничего не понимаю.

Лена была права. Я не понимал ничего. Потому что через два года её не стало и шкала моих ценностей сильно изменилась.

Сначала хотел закрыть производство. Приехал туда на девятый день, сел на табурет у стола с формами и просидел до утра. А утром открыл её тетради. Сам не знаю, зачем.

Она писала от руки. Всё: рецептуры, температуры, сроки выдержки, пометки на полях. «Не то, воняет». «Не торопиться, дура». «Андрею не показывать – будет ржать».

Шесть лет прошло с того дня. Я научился варить это проклятое мыло. Омыление, щёлочь, температура, отливка, выдержка – всё это вошло в мою жизнь. Мудила Борисович прав – двенадцать человек, сорок восемь позиций. Но он не в курсе, что каждую партию я проверяю сам, прежде чем её отправят.

Свою юридическую контору со всеми филиалами продал в тот же год одному коллеге. После лениной смерти всё это казалось каким-то… пустым, что ли. Бабки перестали радовать вообще. Внезапно выяснилось, с ними прикольно, когда ты зарабатываешь бабло для кого-то. А для себя… Ну не жрать же их на самом деле. За предыдущие годы накопил прилично.

Мыловаренный заводик стал моим единственным делом, увлечением и памятью о человеке, который очень неожиданно ушёл от меня насовсем. Резко ушел, без подготовки, без предупреждения.

А теперь скажите: как объяснить человеку в костюме за пару тысяч евро, что у этого куска земли нет цены?

Никак. Не поймёт. Я бы сам не понял лет десять назад.

– Просто не хочу продавать, – сказал вслух, глядя Шепилову в глаза. – Без объяснений причин. Поищите другой объект для покупки.

Он подумал. Глянул на пустой стул, где недавно сидел его молчаливый напарник. Еле заметно дёрнул плечом.

Я ожидал какого-то продолжения, но ошибся. Шепилов не стал уговаривать. Не поднял цену. Не сказал «подумайте до пятницы». Кивнул, забрал папку – так же, двумя пальцами, – и посмотрел на часы.

Я вежливо откланялся и вышел из ресторана. На этом встреча закончилась.

Теперь настроение было гаже некуда. Как в том старом анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался.

Вроде бы все точки над «и» расставлены, но ощущение, что источник моих проблем, которые вот-вот обрушатся на производство, связан с Мудаком Борисовичем, стало сильнее.

Дворник скрипнул по стеклу особенно мерзко и выдернул меня из размышлений.

Ладно, Ремизов. Разберёшься. Не в первой. Ты просто устал, ты злой, у тебя богатая фантазия и профдеформация размером с самолётный ангар. Тебе только мерещится, что встреча была странной. Что Шепилов имеет отношение ко всем бедам. И что налоговую натравил тоже он. А даже если и так – пошёл он на хрен. Всё решу.

Потянулся к бардачку. Там лежал пробник – размером со спичечный коробок. Лавандовый. Самая первая Ленина серия, сделанная ещё на кустарной форме, с кривым краем. Шесть лет вожу этот кусок мыла с собой.

Вытащил, поднёс его к лицу, понюхал, покрутил. Псих психом, честное слово.

– Ну и что скажешь? – спросил вслух. – Я его послал. Ты бы, наверное, орала, что муж у тебя упрямый козёл и что надо было хотя бы дослушать.

Никто, разумеется, не ответил.

– Вот и я так думаю, – высказался снова вслух и убрал мыло обратно.

В мои годы разговаривать с неодушевлёнными предметами – это уже не про горе. Это про психдиспансер.

Взгляд упал на панель.

В любой машине есть стрелка температуры. Норма – примерно посередине. Ползёт вправо, к красному, значит, двигатель перегревается. Моя ползла. Медленно, ровно, без рывков.

Секунды три я просто тупо на неё смотрел.

Машина старая – двухтысячного года, «сотка». Бывает всякое. Держу её назло здравому смыслу и трём сервисам, которые по очереди, очень вежливо, отказались обслуживать мою «ласточку».

Стрелка упорно ползла дальше.

Сбросил газ. Ушёл правее. Врубил печку на всю – старый дедовский приём: печка гонит в салон горячий воздух от мотора, и хоть немного лишнего тепла уходит тебе в ноги, а не остаётся убивать двигатель. На некоторое время это спасает.

По уму надо было встать. Прямо здесь, на обочине, и вызвать эвакуатор.

Я не встал. По двум причинам, и обе дурацкие.

Первая – до заправки оставалось километров десять. Заправка – это свет, люди, кофе. Стоять в поле под мокрым снегом или дотянуть до комфортного, обжитого места и вызвать техпомощь – ответ очевиден. К тому же был уверен, что дотяну.

Вторая – меня после встречи с Шепиловым буквально крыло от злости. А злой человек хороших решений не принимает.

Стрелка вошла в красное через несколько минут. Я не заметил сразу, потому что ровно в этот момент соображал, кого подтянуть для решения вопросов в налоговой. Очухался только когда из-под капота ударил пар – белый, с кислым химическим душком. Свернул на обочину и заглушил мотор, пока его не схватило намертво.

– Да что ж за день-то, а?! – В сердцах ударил по рулю. – Ну ты чего, родная? Осталось совсем чуть-чуть.

Вышел под снег, поднял капот – оттуда пахнуло жаром. Подождал, подсветил телефоном.

Антифриз вытек весь. Расширительный бачок сухой. По низу двигателя, по защите – зелёные потёки: по краям подсохшие, в середине ещё свежие.

Пару минут смотрел на это, ждал, пока остынет, потом полез рукой искать причину. Нашёл.

Нижний патрубок. Хомут на месте, шланг с виду цел – а сбоку надрез. Не порван, не протёрт. Надрезан. Наискось, миллиметра на три, аккуратно, будто по линейке.

Дождь со снегом лупил в спину. Из-под капота шипело. На языке вертелись сплошь только матерные слова.

В башке тут же возникла картинка, как молчаливый товарищ Шепилова выходит из ресторана. Вот сука!

Если кто и мог порезать шланг – только он. Другой вопрос – на хрена? Ну навернулась у меня тачка. Ок. Стою я как кретин посреди дороги. Вряд ли такой поворот событий повлияет на моё решение продать землю. Бред какой-то.

Внутри, в районе мозжечка, загудела смутная, тревожная мысль. А что если сделка настолько нужна Шепилову, что он готов меня грохнуть? Наследников нет. После смерти земля станет ничьей…

Достал телефон, посмотрел на экран. Три деления. Уже неплохо.

Позвонил в эвакуаторную. Бодрый женский голос сообщил: машина будет через час сорок – погода дерьмовая, и я нахожусь у чёрта на куличиках.

– Час сорок. Отлично, – повторил как попугай в трубку и скинул звонок.

Сел обратно в салон – стоять на ветру стало невозможно. Включил аварийку. Салон выстыл минут за десять, изо рта пошёл пар.

Сколько я так просидел, точно не скажу. Минут десять, может, больше. Самое поганое, что по этой чёртовой дороге вообще хрен кто ездит. За последний час только одна-единственная фура пронеслась. И то непонятно, как она тут оказалась.

Внезапно в зеркале мелькнул свет. Сзади, далеко, появилась машина.

Первая мысль была дурацкая и радостная, как у Робинзона Крузо на необитаемом острове, – люди, ура! Потом вторая, здравая. И что? Даже если водила тормознётся, чем он мне поможет? Поплюёт на патрубок и склеит его обратно слюной?

Фары приближались. Медленно, ровно. Машина сбросила ход загодя, ещё метров за полтораста. Подкатила тихо и встала позади моей.

Видимо, мне попался человек с совестью и понятиями, который решил притормозить, узнать, не нужна ли помощь.

Я выбрался наружу, замер возле двери, наблюдая за парнем, который уже шёл в мою сторону.

– Здоро́во, командир. Встал? – спросил он весёлым голосом.

Водила оказался относительно молодой. Лет тридцать, не больше. На вид вполне нормальный, свойский. Голос немного с хрипотцой, на лице – добрая, открытая улыбка.

И вот что интересно… выглядел незнакомец максимально располагающе, а у меня вдруг чуйка словно взбесилась. Начала орать как потерпевшая – опасность, Андрюша, опасность! И мне бы, дураку, её послушаться. Так-то в пятьдесят пять годиков надо доверять интуиции. Однако я снова затупил. Вместо того чтобы послать улыбчивого парня куда подальше, начал с ним разговаривать.

– Встал, – кивнул ему в ответ.

– Что стряслось? – Парень подошёл к капоту, по-хозяйски открыл его.

Хотя никто как бы не просил. Верно говорят: простота хуже воровства. Бесит такое беспардонное поведение.

– Антифриз вытек, – ответил коротко, стараясь скрыть раздражение.

– О-о. – «Помощник» вытащил телефон, посветил, поцокал языком. – Ну да, вон, всё зелёное. Патрубок, что ли?

– Ага.

– Бывает. – Он выпрямился, глянул на меня. Лицо усталое, спокойное. Доброе даже. – Слушай, у меня кореш тут рядом на «газели» бомбит. Хочешь, звякну? За полчаса подлетит, и выйдет дешевле, чем любые эвакуаторщики.

Чуйка вообще заорала как ненормальная. Я даже машинально сделал шаг назад, будто хотел оказаться подальше от парня.

Тут же сам себе мысленно отвесил оплеуху. Угомонись, Андрюха, ты крепче этого пацана, опытнее. Если что, заломаешь без проблем. Что за истерика?

– Спасибо, – ответил вслух. – Не надо.

– Да ты чего. – Хохотнул парень. – Так и будешь тут куковать?

– Ничего страшного. Покукую. Уже вызвал эвакуатор.

– Ну, дело хозяйское. – Парень пожал плечами, будто и вправду обиделся за отвергнутую доброту. Полез в карман, достал пачку сигарет, сунул одну в зубы. – Слышь, командир, глянь, там у тебя вроде за тачкой ещё и след тянется… Не солярка, часом?

Я обернулся. Машинально, как дурак. Просто потому, что человек попросил посмотреть.

Никакого следа не наблюдалось.

Повернулся обратно и коротко зло выматерился. Вслух.

Мне в лицо смотрел ствол. Естественно, с глушителем. Парень держал его ровно, спокойно, без всякой злобы. На его лице была всё та же добрая, свойская улыбка.

Чуйка пискнула, сказала «кретин ты, Андрюша» и окончательно заткнулась. Она своё отвопила, зря я её не послушался.

Зато мозг, паскуда, именно сейчас вдруг начал мыслить кристально ясно и чётко.

Сразу пришли три мысли.

Первая – про встречу. Меня звали в этот чертов «Сосновый бор» не для того, чтобы заключить сделку. Шепилов на самом деле уже всё решил. Встреча была нужна, чтобы я, идиот, оказался на старой дороге, в семь часов вечера, один, со сломанной тачкой.

Вторая мысль была про Лену. Даже не мысль, а какое-то дурацкое видение. Просто короткая вспышка: она стоит у стола в фартуке, вся в белом мыльном налёте, и ржёт надо мной, потому что я в третий раз перепутал натрий с калием.

Дурында моя. Скоро свидимся.

Третья мысль – самая разумная. Жаль, что поздно. Уж кому, как не мне знать золотое правило: если ты трижды отказался от предложения, а тебя всё ещё зовут за стол переговоров – всё это чушь собачья. Твою судьбу уже решили.

Хлопка я почти не услышал. Так, сухой щелчок, будто кто-то наступил на ветку.

И всё, что было мной, разом выключили. Как рубильник в щитовой.

Глава 2: Не верьте трактирщикам! Так и норовят обобрать!

Вообще, если верить всем этим чудикам, которые якобы пережили клиническую смерть, я должен был увидеть свет, тоннель и, возможно, какие-то картинки из прошлого. Ничего подобного.

Первое ощущение, которое испытал после собственной смерти, – боль. Причём эта боль была весьма характерной и очень знакомой. Последний раз такое случалось на первом курсе, когда на радостях не рассчитал с алкашкой и налакался в хлам.

Башка раскалывалась так, будто по ней всю ночь работали отбойным молотком, а потом ещё для верности переехали асфальтоукладчиком. Во рту ощущались отвратительная сушь и мерзость, словно я лизал пепельницу. Пульсация из затылка отдавала куда-то в глазные яблоки при каждом ударе сердца.

Какой, однако, у меня идиотский ад. Говорили, там – черти, сковородки. Оказалось – похмелье.

Стоп.

Похмелье.

Мёртвые не страдают с бодуна. Это факт. Значит, я… живой?

Мысль не обрадовала. Скорее удивила. Последнее, что помню, – ствол, направленный в лицо, сухой щелчок и добрая улыбка пацана. По всем законам логики я должен очнуться разве что в больничке, и то не факт.

Ладно. Допустим, мне достался криворукий киллер и он ухитрился промахнуться даже с такого расстояния. Мысль, конечно, абсурдная, но она хоть как-то объясняет тот факт, что я остался жив. Однако… твою мать, почему похмелье?

Открывать глаза не хотелось категорически. Я и не открывал. Просто лежал, прислушивался к собственному организму.

Что-то было не так. И не только с головой. Моё тело…

Оно ощущалось чужим, подозрительно лёгким. Будто я резко помолодел лет на тридцать и скинул килограммов пятнадцать разом. Не ныла поясница, к выкрутасам которой уже привык. Не тянуло правое колено, убитое ещё по молодости. Вообще ни черта не тянуло и не ныло. Если бы не адская головная боль, подумал бы, что мой организм удивительным образом обновился.

Чуйка снова зашевелилась. Тихо, недобро. Возникло чёткое ощущение приближающихся проблем. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?

Я всё-таки открыл глаза и зачем-то поднёс руку к лицу. Пошевелил пальцами.

Эти пальцы меня сильно удивили. Они были длинными, тонкими, с гладкой кожей. С молодой кожей, так точнее. Ни мозолей, ни старого ожога между большим и указательным. Ни шрама на костяшке.

Я мог поспорить на всё, что имею, – рука категорически не моя.

Какого хрена?!

Так. Спокойно, Андрюха. Просто выдохни и анализируй ситуацию. Разберёмся.

Я медленно приподнял голову и попытался осмотреться.

Комната небольшая. Потолок низкий, тёмный, из старых брёвен. Поперёк него – толстая балка, об которую по неосторожности можно долбануться головой. Стены такие же – голое бревно, в пазах торчит пакля. Ни обоев, ни краски. То есть это… изба. Точно! Прямо самая настоящая изба.

Одно маленькое окошко, и вместо стекла в нём – что-то мутное, желтоватое, натянутое, как бельмо. Поэтому свет в комнату проникал очень скудный.

Я прислушался. Где-то за окном, если это убожество можно так назвать, надрывались птицы. Громко и радостно. От их щебетания мгновенно загудело в башке. Ещё сильнее.

Но самое удивительное – мебель. Для начала – её было очень мало. У стены стояла широкая лавка, застеленная какой-то дерюгой. Собственно говоря, на ней я и лежал. В углу, чуть в стороне от окна, – стол, тёсаный, некрашеный. Тут же одинокий табурет. На столе – оплывшая свеча в глиняной плошке. И никаких признаков электричества. Вообще.

Я завозился активнее и тут же с удивлением понял, что накрыт тулупом. Хотя в комнате не сказать чтобы холодно. Под этим «одеялом» было чертовски жарко. Я весь взмок и провонял овчиной насквозь.

В общем, вывод странный и довольно-таки неутешительный. По непонятной причине нахожусь в какой-то уродской дыре.

Куда, спрашивается, меня занесло?

Снова поднял руки. Теперь обе. Несколько секунд пялился на них. Ну да, точно не мои. Тогда второй вопрос, не менее важный, чем первый. А какого чёрта вообще происходит?

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просунулась лохматая башка.

– Батюшки-светы, очнулись! – громко восхитилась она.

Затем створка распахнулась шире, и в помещение просочился непосредственный хозяин головы – парень лет восемнадцати, может, чуть старше. Самым примечательным у него было лицо. С такой физиономией только на рынке кошельки подрезать. Или впаривать порядочным людям акции «МММ».

– Аркадий Петрович, миленький, живой! А я уж думал, всё, преставились! Всю ночь ведь пластом лежали, я и свечку затеплил, и лоб вам мочил… – бубнил пацан без перерыва.

Аркадий Петрович? Преставился? Это что, прикол какой-то?

Но самое главное, вихрастый не только странно говорил, но и выглядел весьма сомнительно.

Он был одет в рубаху, фасон которой напоминал съёмки исторического сериала. Свободная, в мелкую клетку, длиной до середины бедра. Подпоясана тканой верёвкой. Штаны серые, тоже свободные, заправлены в сапоги. Сапоги, кстати, разбитые вусмерть. Поверх рубахи болтался кафтанишко явно с чужого плеча: рукава длиннее, чем надо, плечи висят.

Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае – не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.

Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.

– Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…

Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал – понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.

Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал несколько осторожных шажочков назад.

– Вы… вы не серчайте, барин. Я ж как лучше.

Барин… С какого перепугу он называет меня барином? С другой стороны, мне и «Аркадий Петрович» вообще никак не лепится. Бред какой-то.

– Где мы? – Голос звучал хрипло, будто я всю ночь орал песни. И ещё… он, как и руки, сильно не походил на тот баритон, обладателем которого я был всю жизнь. Моложе, что ли.

– Дык на постоялом дворе, батюшка, в Аксиньине! – Пацан уже не стоял на месте – метнулся к лавке, подхватил чьи-то сапоги, видимо, мои, пристроил их у стены, тут же поднял с пола валявшийся кушак и принялся его наматывать себе на локоть. – Не признали спросонок? Оно и немудрено, вы вчерась такие были…

Он замялся, посмотрел на меня с сомнением, будто не был уверен, стоит ли говорить это вслух.

– Сильно выпимши. Мы ж как из Питербурха выехали, вы всю дорогу серчали, а тут, на последнем перегоне, и осели. Столпово отсюда рукой подать, вёрст тридцать, ещё вчера дома были бы, а вы – стой, Сенька, никуда не поеду, наливай…

Пацан бросил кушак на стол, подлетел к окну, зачем-то толкнул раму – та не поддалась, – махнул рукой и развернулся обратно.

– И то ведь понять можно, Аркадий Петрович, боязно вам. Батюшка, Пётр Николаевич, письмо прислали строгое, немедля, мол, быть – а с чем быть-то? В полку вас, почитай, полгода не видели, только числитесь. Господа офицеры интересовались, где, дескать, юнкер Вельяминов пропадает, а юнкер Вельяминов… – Сенька снова осёкся, зыркнул на меня, потом понизил голос и продолжил: – Ну, вы сами знаете, где пропадали. По каким домам.

Юнкер Вельяминов. Значит, я не просто Аркадий Петрович. Я ещё и Вельяминов, и юнкер, и полгода где-то шлялся вместо службы.

Копилка сведений пополнялась. Правда, легче от этого не становилось.

– А главное – деньги, – трагически сообщил Сенька, снова хватаясь за кушак, причём с таким видом, будто он или меня хочет им удавить, или сам на нём удавиться. – Денег-то нету, Аркадий Петрович. Всё спустили. И что из дома было прислано, и что в карты… Ох, не мне бы вам это сказывать. – Он прижал кушак к груди. – Вы ж давеча сами убивались: как, говорите, батюшке на глаза покажусь, что про долги ему сказывать буду… Может, придумали уже? За ночь-то?

Он остановился, впервые за всю тираду, посмотрел на меня с надеждой – так собака смотрит на хозяина, ожидая, что тот сейчас достанет из воздуха колбасу и всем сразу станет хорошо.

Придумал ли я, что сказать отцу про долги… Зашибись. То есть по итогу, помимо чужого тела и чужого имени, у меня имеется какой-то там батюшка.

Отвечать на Сенькин вопрос не пришлось. Дверь снова скрипнула, и в комнату бочком протиснулся новый персонаж этого художественно-исторического дурдома.

Персонаж выглядел не менее колоритно, чем мой слуга. А то, что вихрастый Сенька именно слуга, уже не оставалось сомнений. У меня вообще в принципе сомнения имелись только по одному вопросу – не сошёл ли я с ума?

Явившемуся мужику на вид было лет пятьдесят. Кряжистый, с солидным брюхом, обтянутым засаленным жилетом. Борода лопатой, глазки маленькие, цепкие. Вошёл – и с порога окинул меня взглядом, каким барыга на рынке окидывает покупателя-лоха: сколько с тебя, милого, можно взять?

– С пробуждением, ваше сиятельство. – Голос елейный, а глаза холодные.

Сенька тихонечко переместился левее, встал так, чтобы мужик не мог его видеть, затем принялся активно сигнализировать мне бровями. Что означали эти сигналы, я не понял, но общий смысл мизансцены уловил: сейчас будет неприятно.

– Благодарю, – сказал я осторожно. – А вы кто, позвольте поинтересоваться?

Это «позвольте поинтересоваться» вырвалось у меня само собой. Будто я всю жизнь только то и делал, что изображал из себя юнкера и молодого повесу.

– Гаврила Пантелеич я, хозяин трактира, – с невозмутимой физиономией ответил мужик. – Немудрено что запамятовали. После такого-то… – Он многозначительно почмокал губами, а потом отвратительно ехидным тоном поинтересовался: – Как почивали?

– Как почивали, как почивали?! – тут же взвился Сенька. – Барин все бока себе отлежал на твоей лавке. Мог бы нумера и поприличнее сделать. Кровать какую-никакую поставить. А то, видано ли дело – барин спит на лавке, как конюх!

– Вот и славно, – совершенно не в тему выдал Гаврила Пантелеич.

Затем, игнорируя причитания слуги, без приглашения присел на табурет, сложил руки на животе.

Что славного он увидел в словах Сеньки, непонятно. Думаю, у трактирщика уже была заготовлена речь, и он действовал строго по сценарию. То, что этот сценарий не совпадал с происходящим, его очень мало колыхало.

– А то я уж, грешным делом, забеспокоился. – Гаврила Пантелеич снова причмокнул губами, покачал головой. – Гость дорогой, а поднялся ни свет ни заря. Слуга евойный мечется по двору, всё какой-то экипаж высматривает… Уж не съехать ли, думаю, собрались? Не рассчитавшись?

Ага. Вот и Сенькины брови расшифровались.

Значит, Аркадий Петрович не только пил прошлой ночью. Он ещё и намылился слинять по-английски. А хозяин, старая лиса, это просёк, пришёл караулить гостя лично.

– И в мыслях не было, – ответил я с невозмутимым лицом.

Хотя понятия не имел, что там вообще было, а чего нет.

Одно понимал чётко. Не знаю, как, почему и каким удивительным образом, но я, похоже, оказался в теле какого-то барчука. Явно в прошлом.

– Ну и слава богу, ну и славно. – Трактирщик покивал, довольный, но с табурета не встал. – А то, знаете, всякое бывает. Иной барин погуляет, нашумит, а поутру – ищи ветра в поле. Вы-то вчерась знатно душу отвели, ваше сиятельство.

Он произнёс это с такой ласковой укоризной, что сразу стало понятно: сейчас мне подробно, с удовольствием перечислят, что именно я вчера натворил. И перечислят так, чтобы каждая строчка потом непременно оказалась в счёте.

– Кричали громко, – Гаврила Пантелеич начал загибать пальцы, толстые, как сардельки. – Что вы, дескать, юнкер и особа приближённая ко двору. Что с самим государём императором лично знакомы. Купцов Афанасьева и Бричкина в общей зале в рядок построили. Требовали: «К ружью, сучьи дети!» Потом заставили за ваше здравие пить. Окромя купцов ещё народ в зале имелся. Так вы, кто не вставал и не пил – тому лично в ухо норовили дать. Чаще промахивались.

Сенька, который по-прежнему держался в стороне, вне зоны видимости трактирщика, вытаращил глаза и принялся как умалишённый кивать в сторону окна. Наверное, он потому и хотел раму открыть. Чтобы мы через это окно свалили.

– Потом плясали. – Вдохновенно продолжал Гаврила Пантелеич. – На столе. Стол, к слову, треснул, ну да бог с ним, я уж и не поминаю. – Он сделал скорбное лицо, ясно давая понять, что на самом деле помянет, ещё как. – А после…

Трактирщик вдруг замялся. Скосил глаза в сторону, на Сеньку, потом на пол.

– А после вы, ваше сиятельство, к дочке моей приставать изволили. К Глашке. Она девка честная, смирная…

– Ага, смирная, – тут же влез мой слуга. – То-то у барина синяк под глазом.

– Да какой глаз? Какой глаз? – Трактирщик вскочил на ноги. – Ента она на радостях обнять его сиятельство хотела.

– От поди ж ты какая брехня, – восхитился Сенька. – Выходит, дочка у тебя скудоумная? Перепутала барское тело с евойным лицом?

Пока слуга и трактирщик пререкались, я осторожно потрогал скулу. Сначала правую, потом левую. Левая моментально отозвалась ноющей болью.

Прекрасно. Просто прекрасно. Мало того очнулся в чужом теле, в уродской дыре, с чужим именем и чужими долгами, так чёртов барчук ухитрился хозяйскую дочку лапать. А та, видимо, счастья не оценила, дала наглецу в морду, наплевав на дворянский титул. Хотя…

Выходит, она аристократа ударила… чёрт… а какое сейчас время? Петербург уже есть, раз юнкер там гульбанил по рассказам слуги.

– Сенька, – прервал я увлечённый спор Гаврилы и слуги, – зеркало у нас имеется?

– Дык… – Пацан завис, пытаясь сообразить, не сошёл ли барин с ума. Тут того и гляди трактирщик начнёт деньги трясти, а его сиятельству зеркало подавай. – Это… зеркальце-то есть…

– Неси!

Сенька потоптался, вздохнул, полез в угол, где свалены были какие-то узлы, покопался и с явной неохотой протянул мне маленькое зеркало в оправе. Держал он его так осторожно, будто подавал гранату с выдернутой чекой.

Я глянул.

И, надо сказать, впечатлился.

Из зеркала на меня смотрел молодой парень – лет двадцати, не больше. Парень этот, справедливости ради, был красив. Той самой породистой, чуть надменной красотой, из-за которой барышни на балах, надо думать, падали штабелями. Прямой нос, чёткая линия скул, тёмные волосы, брови вразлёт. Профиль хоть на монету чекань.

Всё это, впрочем, изрядно портили некоторые детали.

Под левым глазом набух и переливался всеми цветами заката знатный фингал – сине-багровый, с прожелтью по краю. Правый вроде бы выглядел нормально. При этом под обоими наблюдались такие отёчные мешки, что в них можно было спокойно прятать монеты. Лицо помятое, серое, губы обметало. Красавец-аристократ выглядел так, будто его сначала неделю мариновали в вине, а потом с чувством отходили по физиономии. Что в принципе, если верить рассказу Сеньки, очень близко к правде.

– М-да, – сказал я зеркалу.

Отложил его в сторону, медленно спустил ноги с лавки. В голове тут же зашумело сильнее, к горлу подкатило. Несколько секунд сидел, опираясь руками о колени, и делал вид, будто размышляю. На самом деле боролся с собственным организмом, чтобы меня не вывернуло прямо на пол.

В общем-то, ситуация складывалась весьма знакомо. Трактирщик – это кредитор, а я должник. Прямо аж смешно, честное слово. Выходит, решать ситуацию будем известным способом. Как умеем.

Одна беда: понятия не имею, какой сейчас год, а потому не врубаюсь, что почём реально стоит. С веком-то понятно. Скорее всего, девятнадцатый. Трактирщик сказал, Аркадий Петрович хвастался знакомством с императором. То есть у власти сейчас не Елизавета, не Екатерина. Остаются Павел Первый, но тот недолго правил, далее Александр Первый или Николай.

– А скажи-ка, любезный… что у нас нынче причитается девке из податного сословия за рукоприкладство по отношению к дворянину? – поинтересовался я ласковым голосом.

Гаврила Пантелеич резко загрустил. Принялся мять своими сосисочными пальцами край жилета.

– Дэк, ваше сиятельство… она же не со зла, больно рада́я была…

Потом вдруг резко сорвался с места, подскочил к двери, открыл её и заорал басом в коридор:

– Глашка, дура стоеросовая, ну-к подь сюды!

Не прошло и минуты, как в комнате обозначилась особа, при виде которой мне стало совсем плохо. Буквально. Тошнота многократно усилилась.

Во-первых, назвать дочку трактирщика девкой не поворачивался язык. Скорее гренадёр в женском платье. Росту она была не меньше метра восьмидесяти, в плечах косая сажень, над верхней губой «очаровательные» усики. Это сколько же чёртов Аркадий Петрович винища выжрал, что его на эту «красавицу» потянуло.

Во-вторых, по её взгляду я бы не сказал, что девке внимание барчука не понравилось. Даже наоборот. Она зыркнула на меня с таким вожделением, что впору брать ноги в руки и бежать отсюда. Боюсь, ночью драматическая история выглядела совсем не так, как мне её преподносят. Это Глашка приставала к Аркадию Петровичу, а тот пытался отбиваться. Силы явно были неравны, и молодой барин получил фингал в процессе сражения за собственную честь.

– А ну давай, расскажи его сиятельству, как всё было! – велел Гаврила Пантелеич.

– Дык… ну… вы же ж… – замямлила девка.

Судя по всему, известный постулат о том, что красота и ум ходят порознь, в её случае не работал. Потому как тут не было ни красоты, ни ума сразу.

– Ох, ваше сиятельство, – заголосила вдруг Глашка и натурально кинулась мне в ноги.

Причём это было так неожиданно и так громко, что я подскочил на месте и еле успел поджать собственные конечности. Совершенно не имелось желания, чтобы гренадёрша их трогала.

– Не сгуби, отец родной, – продолжала надрываться девка, при этом упорно пытаясь ухватить меня за босые пятки.

– Вот дура! – обрадовался непонятно чему Сенька, кинулся к дочке трактирщика и принялся её отдирать от барского тела.

– Ах ты охальник! – тут же дурниной заорал трактирщик и, в свою очередь, вцепился в Сеньку, пытаясь оттащить его назад. – А ну не трожь Глашку! Я те дам, дочь мою лапать вот так, при свете дня!

Дальше всё случилось разом, как это обычно и бывает, когда дураков в одном помещении набирается слишком много.

Гаврила Пантелеич таки оторвал Сеньку от дочери – рванул с силой, от души. Вот только Сенька, паразит, Глашку не выпустил. Вцепился в неё мёртвой хваткой. А Глашка, в свою очередь, не отпускала меня. Точнее – мои штаны, в которые вцепилась обеими руками, продолжая голосить «не сгуби».

И вот эта живописная гирлянда – трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки – качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.

Хорошо хоть не на меня.

Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.

Передо мной образовалась куча мала.

Внизу – Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, – Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.

Все трое орали. Каждый своё.

Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.

Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.

Глава 3: Не задавайте лишних вопросов. Ответы могут вам не понравиться

Через час мы всё-таки выехали из трактира.

Не бежали через окно, как Сеньке сильно хотелось, а вполне по-человечески покинули заведение через парадный вход. Даже не пришлось платить по счёту, между прочим. Тем более что в этом счёте выпитого вина значилось на добрый гвардейский эскадрон. Либо Аркадий Петрович, несмотря на юные годы, был тем ещё алкоголиком, либо трактирщик сильно приумножил цифры. Думаю, скорее всего, и то и то.

Причём я смог так повернуть ситуацию, что Гаврила вышел провожать нас лично и кланялся до земли, пока мы не исчезли из виду. Как этого удалось добиться – отдельная песня.

Когда куча-мала на полу наконец расползлась в стороны и стало ясно, что немедленного смертоубийства не предвидится, я строго велел Сеньке выставить обоих за дверь. И трактирщика, и его боевую любвеобильную дочь.

Сенька справился на удивление ловко. Сначала вытолкал причитающую Глашку, предварительно лишив её законного трофея в виде моих штанов – портки снова вернулись к хозяину. Затем выпихнул упирающегося Гаврилу. Притворил дверь и на всякий случай привалился к ней спиной, будто ждал штурма.

Гаврила и Глашка, впрочем, пыл немного поумерили, но расходиться тоже не торопились. Хозяин трактира вместе со своей дочуркой топтались в коридоре, громко дышали в закрытую створку и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Трактирщик боялся, что гость всё-таки улизнёт, не заплатив. А Глашка… Глашку деньги не волновали. Судя по всему, девица твёрдо вознамерилась соблазнить молодого и, чего уж скрывать, не особо умного дворянина. Отступать она не собиралась.

Вернее, дворянин был не особо умным до сегодняшнего утра. Я данное положение вещей намеревался исправить.

Для этого требовалось время. И информация.

– Сенька. – Я поманил его пальцем. – Иди сюда. Рассказывай.

– Чего рассказывать, барин? – шёпотом отозвался слуга.

– Всё. Начни с простого. Вот эта девка, что мне в глаз заехала… ей за это что по закону положено? За то, что на дворянина руку подняла?

Это была уже вторая попытка выяснить данный факт. Гавриле задавал такой же вопрос, тот соскочил. Теперь вся надежда была на Сеньку. Потому что ответ решал очень многое. Он мог дать мне реальный шанс ускользнуть из трактира без оплаты Аркашкиной гулянки.

Сенька моргнул. Посмотрел на меня странно – впервые за всё утро без обожания, с каким-то опасливым сомнением. Вопрос его сильно удивил. Не своей сутью, а тем фактом, что барин спрашивает слугу о том, что должен знать сам.

– Дык… известно что. – Он понизил голос ещё сильнее. – Ежли вы, Аркадий Петрович, делу ход дадите, ей несдобровать. Мужичку за такое – плети положены. А девку… ну, на съезжую сведут, выпорют розгами, чтоб знала. Да и отцу её достанется, за недогляд. Вы ж дворянин, барин, вам вон хоть до исправника, хоть до предводителя – всяк вашу сторону возьмёт, а не ихнюю.

Так. Уже кое-что.

Значит, рычаг для переговоров в моих руках имеется нешуточный. Одно слово – и трактирщика с его семейством можно размазать по стенке, законно, с удовольствием. Хорошо.

Впрочем, пороть Глашку я, естественно, не собирался – она мне, если разобраться, вчера ещё и услугу оказала, отбив у дурака Аркадия охоту к подвигам. Чёрт его знает, что бы он ещё успел натворить. Однако Гавриле про мои гуманные настроения знать вовсе не обязательно.

– Ясно, – сказал я. – Теперь другое…

Помолчал немного, а потом рубанул прямо в лоб:

– Какой нынче год? Что-то твой барин после выпитого малясь путается в мыслях.

Вот тут Сенька завис по-настоящему.

Он смотрел на меня секунды три, приоткрыв рот, на лице его отражалась тяжёлая умственная работа и сильное переживание. Так смотрят, когда очень дорогой сердцу человек вдруг прямо на твоих глазах без всякой адекватной причины начал петухом кричать и под себя кучу навалил.

– Тыща… восемьсот… двадцать седьмой, – выговорил Сенька медленно, потом на всякий случай добавил: – От рождества христова. Барин… не серчайте, но… вы не захворали часом? Головой-то? Вас вчерась… может, приложили где темечком, а я не уследил?

– Ну-ка прекратить панику, – пришлось оборвать пацана хозяйским тоном, раздражённо. Так, чтоб отбить охоту к дальнейшим вопросам, которые у него несомненно будут, ибо мне ещё не один раз потребуется Сенькина осведомлённость. – Барин тебя спрашивает, а не ты барина.

Сработало. Слуга втянул голову в плечи, но коситься на меня не перестал – теперь уже с откровенной тревогой. Мысль о том, что барин повредился рассудком, явно поселилась в его вихрастой голове прочно.

Я решил больше не искушать судьбу с прямыми вопросами. Одно «какой год» едва не довело парня до обморока. Спрошу ещё что-нибудь в таком духе – Сенька, чего доброго, побежит за попом. Бесов изгонять из барчука.

Но один вопрос, требующий немедленного ответа, всё же имелся. Относительно папеньки. Для начала – кто он вообще есть? Меня называют сиятельством, значит, батя либо граф, либо князь. Но для княжеского сына слишком всё убого. И слуга какой-то… непутёвый, что ли. Для ночёвки, опять же, место выбрали слишком простое.

Ну и потом надо понимать, чего ждать от родителя, встреча с которым неизбежна.

Вернее, не так. Вполне очевидно – хорошего точно не будет. Потому как Аркадий, чтоб его, Петрович явно был тем ещё кретином. Судя по короткой информации, полученной от слуги, проигрался, потратился, избегал службы. Но зачем он ехал к отцу? И что мне делать дальше?

– А скажи-ка, Сенька… – проговорил я лениво, нехотя, будто проверяя нерадивого слугу, – батюшка мой он по статусу нынче кто?

– Дык граф, ваше сиятельство, – настороженно ответил Сенька. – Ничегошеньки не изменилось. И вчерась был граф, и позавчерась. Титул Пётр Николаевич ещё от своего батюшки получил, а тому, значится, Екатерина пожаловала, за доблестные подвиги. Барин… – Слуга сделал несколько маленьких шажочков в мою сторону. – Может, доктора позвать? Денег у нас нету, на батюшку вашего запишем. Поди не откажет граф Вельяминов в лечении единственному сыну. Видать, трактирщик, песий сын, вина вам дурного наливал… Или дура эта, Глашка, ударила сильнее, чем казалось…

– Вот, – кивнул я снисходительно, словно ничего странного не происходит, а Сенька несёт какую-то ерунду. – Отец граф, а значит, негоже графскому сыну с трактирного двора украдкой бежать. И не смотри ты на меня так! Это я спросил, чтобы ты суть понял.

Сенька закивал, однако во взгляде его отчётливо читалось: барин точно ку-ку.

Итак, картина сложилась. Год – тысяча восемьсот двадцать седьмой. Батюшка – граф Пётр Николаевич Вельяминов. Девке за пощёчину грозит порка, а мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы её устроить.

Вот с этого и начнём.

Я велел впустить трактирщика обратно. Одного, без Глашки. Глашка к такой перспективе отнеслась плохо и даже попыталась прорваться внутрь. Её потуги пресёк отец, который пообещал выпороть дурную дочь без помощи всяких графьёв.

Гаврила Пантелеич вошёл бочком, настороженный, готовый и кланяться, и торговаться. Смотря как пойдёт разговор. Я не дал ему даже рта открыть.

– Значит, так, любезный. – Говорил тихо, устало, глядя куда-то в стену, будто всё уже решил и просто ставлю в известность. – Дочь твоя нынче ночью подняла руку на дворянина. При свидетелях. Купцы видели, половина залы видела. Ты знаешь, что ей за это будет, если я скажу хоть слово.

Трактирщик посерел. Открыл рот.

– Помолчи, – взмахнул я рукой. – Ещё не закончил. Так вот. Слова этого говорить не стану. Не было ничего. Ни Глаши, ни пощёчины, ни вина твоего дурного, от которого у меня до сих пор голова как чугунная. Уехал гость тихо, всем доволен, всех благодарит. А ты за это, Гаврила Пантелеич, забудешь про счёт. Совсем. И будешь считать, что дёшево отделался. Потому что оно так и есть.

Повисла тишина.

Трактирщик дураком не был. Он быстро прикинул в уме, что дороже – дневная выручка с одного постояльца или спина родной дочери и собственное благополучие. Вывод оказался вполне очевиден.

– Оно конечно, ваше сиятельство… – забормотал Гаврила, кланяясь. – Чего уж там… верно рассудили… езжайте с богом, не поминайте лихом… И вовсе мне того стола не жалко. А купцы… так что купцы? Им, знамо дело, не помешает взбучка. Подумаешь, маршировали по трактиру… Неча было на вас так таращиться. Да ещё вслух обсуждать, какой у графа Вельяминова сынок уродился.

Трактирщик попятился к выходу, оттопырив зад. При этом продолжал бить поклоны, как заведённый. Уткнулся пятой точкой в дверь, обернулся, распахнул створку и резво выскочил из комнаты.

Как только Гаврила нас покинул, в положительном смысле этого слова, Сенька кинулся меня одевать. Да так шустро, что я прибалдел от его резвости. Этого только не хватало!

– Отойди, – буркнул я. – Сам справлюсь.

Сенька отшатнулся, будто его ударили. Взгляд у парня стал обиженный, расстроенный.

– Да как же, Аркадий Петрович? Как вы сам-то? Вы что ж, гневаетесь на меня, что ли?

– Не гневаюсь, просто оденусь сам, – пока ещё терпеливо ответил я и с энтузиазмом взялся за дело.

Достаточно быстро понял – хрен там. Без Сенькиной помощи не обойтись.

Проблемы начались прямо с рубахи. Мало того что она была длинная, почти до колен, так ещё воротник стоял колом и упирался в уши. С этим я смирился, подумал: ну ладно, видать, у них тут в 19 веке об удобствах не слышали, придётся потерпеть. Но на этом мои мучения только начались.

В куче вещей, которую подал Сенька, обнаружился длинный узкий платок – что с ним делать, я не понял категорически. Обмотал вокруг шеи. Получилась удавка. Перемотал заново. Получилась удавка с бантиком. Попробовал завязать как классический галстук – вообще полная ерунда вышла.

Потом наступила очередь брюк. Сенька вручил их мне со скорбным видом. Я опустил голову, посмотрел на портки, отвоёванные у Глашки. Видимо, эти типа домашних, а слуга предлагает парадно-выходные.

Снял старые штаны, натянул новые и сначала даже обрадовался. Сели вроде бы неплохо. Но потом начались проблемы – застёжка оказалась там, где я её не ждал. В итоге минуты две воевал с какими-то пуговицами на боку, чувствуя себя полнейшим идиотом. В голову упорно лезла мысль – что делать, если приспичит по нужде? Гульфика нет, застёжки неудобные, пока портки снимешь, обделаешься к чёртовой матери.

Провозившись почти двадцать минут, я получил закономерный результат. Теперь посреди комнаты стоял форменный клоун в перекошенной рубахе, с красными ушами, бантом, завязанным так, будто вязали его не руками, а совсем другой частью тела, и с чётким пониманием – придется позволить Сеньке одевать меня, как маленького.

Арсений наблюдал за этим цирком молча, со страдальческой физиономией. Любопытно, но отказ от его услуг он реально принял как личную трагедию.

Я посмотрел на слугу, тяжело вздохнул.

– Ладно, – махнул рукой, – помогай. Пальцы не слушаются. С похмелья.

Сенька просиял и кинулся спасать положение. Ловко, в четыре движения, размотал мою удавку, перевязал платок как надо. Одёрнул рубаху, тут же натянул на меня жилет, застегнул, пуговичка к пуговичке. Следом накинул тёмно-синий сюртук – когда-то дорогой, а теперь с пятном на рукаве и парой недостающих пуговиц. Помог заправить штаны в сапоги так, что не осталось ни складочки.

– Вот, барин, другое дело, – удовлетворённо сказал слуга, отступив на шаг. – А то сами, сами…

Он осёкся, пару секунд молча пялился на мою физиономию, потом осторожно спросил:

– Аркадий Петрович, синяк-то у вас знатный. Что батюшке говорить будете?

Я подумал пару секунд. То есть с отцом придётся объясняться не только за потраченные деньги и просранную репутацию, но и за разбитую морду.

Грешным делом появилась мысль, не свалить ли из этого трактира в другую сторону. Однако тут же от неё отказался.

Так-то я в 19 веке, в теле какого-то идиота, и у него за душой нет ни гроша, несмотря на дворянское происхождение. Такое себе вводные. Спрятаться на время в отцовском имении – идея в принципе неплохая. Надо спокойно всё взвесить и подумать, как быть дальше.

– Скажу, о косяк ударился, – ответил я Сеньке. – Давай, пакуй наши вещи, пора выдвигаться.

– Пора, – печально согласился Сенька.

Я в тот момент не обратил внимания на его интонацию, был погружён в собственные мысли. А зря.

Слуга собрал наши вещи в узел, и мы спустились вниз. Гаврила Пантелеич встретил меня с натужно радостным видом. Он так старался выглядеть счастливым, что его физиономию косило то вправо, то влево.

Думаю, на самом деле Гавриле уже не терпелось быстрее вытолкать неудобного гостя из своего заведения. Денег на мне трактирщик не заработал, с купцами придётся объясняться, просить извинений, да ещё того и гляди дочку родную обвинят в непотребном поведении, что для незамужней девки чревато последствиями.

– Ваше сиятельство! – с фальшивым восторгом сообщил трактирщик. – Там лошадки графские прибыли. Стало быть, за вами.

Услышав про лошадей, я, дурак, малость воспрял духом. Если отец прислал за сыном экипаж, значит, не всё так плохо. Однако меня ждало очень быстрое и очень сильное разочарование.

То, что стояло у крыльца, экипажем можно было назвать разве что из вежливости или по причине полного скудоумия. В реальности это чудо местной транспортной промышленности скорее напоминало какой-то тарантас. Длинная деревянная колымага на жердях вместо рессор, облезлая, с рассохшимися бортами. Верх кожаный, потрескавшийся, кое-где залатанный.

В тарантас была запряжена пара лошадей – не рысаки, а потрепанные жизнью работяги с грустными мордами, каких запрягают возить навоз, но никак не графских детей.

На облучке сидел мужик. Немолодой, жилистый, в сером армяке, с бородой, украшенной проседью. Смотрел он на меня спокойно, без подобострастия. Да и выглядел в разы надежнее, чем вертлявый Сенька.

– Тимофей это, – шёпотом подсказал Арсений на всякий случай. – Ежли и его запамятовали. Из наших, столповских. Он и за лошадьми, и по кузне, и вообще… мастеровитый. Батюшка граф его прислали.

Тимофей молча стянул шапку, коротко поклонился, прямо не сползая с облучка, и снова нахлобучил головной убор обратно. Разговорчивость явно не его конёк.

Ну и ладно. Тарантас так тарантас. В моём положении привередничать не приходилось – я был рад уже тому, что этот драндулет увезёт меня подальше от трактира и от гренадёрши Глашки с её вожделеющими взглядами.

Уселся, попытался устроиться поудобнее. Не получилось. Сложно расположиться с комфортом в таком «кабриолете». Сенька ещё принялся зачем-то укрывать меня дерюгой, отчего я тут же начал отчаянно потеть. На улице так-то поздняя весна. Судя по деревьям и погоде – май.

Слуга закинул в тарантас мои скудные вещи, уселся сам и велел кучеру трогать. Колымага дёрнулась, заскрипела всеми жердями разом, покатила, подпрыгивая на каждой кочке. А кочек на этой дороге хватало.

Ехали молча. Сенька сидел рядышком, нахохлившись, и постоянно косился в мою сторону – видно, прикидывал в своей вихрастой голове, как сообщить графу, что сынок у него из обычного дурака превратился в дурака со странностями.

Я Сенькины взгляды игнорировал. Думал. Теперь, когда никто не отвлекал, можно было проанализировать ситуацию, которая, чего уж скрывать, мало радовала.

Итак, что мы имеем? Я оказался в прошлом, от которого до привычной мне жизни – двести лет и очень туманные перспективы. О нынешнем времени знаю очень мало, исключительно на уровне школьной программы. С речью – ладно, не велика беда. Подстроиться под ту манеру, с которой говорят местные, оказалось легко. А вот дальше…

Я ни черта не знаю о жизни Аркадия. В голове ни единой мыслишки, ни единого воспоминания. Сам графёнок, так понимаю, отдал концы в том самом трактире, иначе как бы тогда моё сознание влезло в его тупую башку.

И это только половина беды.

Сенька сказал, Аркадий был юнкером. Типа на службе. Наверное, для дворянина так и надо. Другой вопрос, какой из меня, к чертям собачьим, юнкер? Если придётся возвращаться в Петербург, проблемы, которых и сейчас в избытке, умножатся многократно.

В общем, как ни крути, лучше всего подзадержаться в имении. Вот только…

Я завис, осмысляя внезапно появившуюся мысль.

А на кой чёрт вообще граф вызывал сына? Явно не потому что соскучился.

Когда выходили из трактира, в зале сидели те самые купцы, и я отчётливо слышал в их разговоре упоминание Тульской области. Тьфу ты. Тульской губернии. Учитывая современную логистику, гнать сыночка за сотни вёрст, чтобы просто поздороваться, – такое себе идея. Значит, графёнка выдернули из столицы не просто так.

– Сенька… – позвал я слугу.

Тот моментально вскинулся, заёрзал.

– Чего изволите, барин?

– Слушай… А зачем мы в имение-то едем?

Слуга жалобно крякнул, провёл ладонью по разом вспотевшему лбу.

– Ваше сиятельство, да что ж за беда такая… Вы и правда память потеряли?

Конечно, можно было прикрикнуть на парня и снова велеть ему не задавать вопросов. В конце концов, сейчас пока еще рулит крепостное право, и слуга сделает, как я скажу. Но фишка в том, что кроме этого нагловато-раздолбайского пацана у меня нет ни одного надёжного помощника в новой жизни. Информацию могу получить только от него, подсказку и поддержку тоже. Лучше пользоваться этим с умом, чем строить из себя злого барчука.

– Есть такое, Арсений, – ответил я с постным лицом. – Похоже, прав ты был. Трактирщик, сволочь такая, дурным вином меня поил. Представляешь, проснулся и половину вспомнить не могу. Но…

Мой указательный палец взлетел вверх, прямо Сеньке под нос.

– Знать об этом никому не надо. Понял?

– Конечно понял, барин. Как не понять-то, – затряс башкой слуга. – Ежли кто узнает… Ох, беда, беда… Вас и раньше считали…

Он резко осёкся. Похоже, чуть не ляпнул лишнего.

– А ну-ка… – Я развернулся к парню, уставился на него с интересом. – Давай договаривай, кем меня считали?

Сенька заёрзал ещё сильнее, будто под ним внезапно раскалилась лавка. Отвёл глаза, пожевал губами, поскрёб в затылке. Видно было – врать барину в лицо совесть не велит, а правду сказать боязно.

– Дык… это… как бы вам, Аркадий Петрович… – начал он издалека и завяз в собственных словах.

– Смелее, – подбодрил я. – Считай, таков мой приказ. Говори как есть, серчать не буду.

Слуга набрал воздуху, зажмурился, как перед прыжком в холодную воду, и выдал:

– Ну… считали вас… это… немножко неумным, барин. Самую малость.

– Неумным… – задумчиво повторил я.

– Ага. – Сенька закивал, обрадованный, что не последовало вспышки гнева с моей стороны. – Ну, не то чтоб дураком совсем. Боже упаси. А так… сильно беспечным. Говорят, в голове у вас ветер, простите великодушно. Гуляка вы знатный, Аркадий Петрович. Карты, вино, барышни… Денег сколь ни пришлют – всё как в прорву. Батюшка шлёт, а вы спускаете. Он ещё шлёт – вы опять…

– Понял, – остановил я слугу. – Дальше.

– А чего дальше? – Он развёл руками. – В полку вас, почитай, и не видали. Числитесь, а службу не служите. Господа офицеры промеж собой… – Сенька опять запнулся, глянул на меня виновато. – Пересмеивались. Что, дескать, Вельяминов-младший храбр только с бутылкой да за ломберным столом. А как до дела – так его нет.

Что ж, картинка вырисовывалась предельно ясная. Прежний хозяин этого симпатичного тела был, мягко говоря, не орёл. Мот, бездельник, трус и пустозвон, каких во все времена пруд пруди. Репутация – хуже некуда. Всё, как я с самого начала и предполагал.

Хотя… если хорошенько подумать, в паршивой репутации имеется свой плюс. От дурака и повесы никто ничего дельного не ждёт. А когда от тебя ничего не ждут, руки развязаны. Можно творить что угодно – спишут на очередную блажь взбалмошного барчука.

– Вы, главное, не расстраивайтесь, барин, – засуетился Сенька, неверно истолковав моё молчание. – Оно ж дело поправимое!

– Я не расстраиваюсь. Просто размышляю. Давай вернёмся к прежнему вопросу. Батюшка меня зачем вызвал?

– Дык письмо было! – оживился Сенька, он был рад сменить скользкую тему. – С нарочным пришло, недели три тому назад. Батюшка граф велели вам немедля быть. Бросай, дескать, всё и езжай. Строго-настрого. Вы ещё, помню, серчали, читали да морщились – не ко времени, мол, дела в столице.

Дела в столице. Конечно. Какие к чёртовой матери могли быть дела у того кретина Аркадия Петровича?

– А чего в письме было? – поинтересовался я осторожно. – Напомни, чего граф хотел.

– Так я почём знаю, барин? – Сенька искренне удивился. – Грамоте мы не обучены. Письма-то ваши. Вы читали, вы и ведаете.

Ну да. Логично. Слуга неграмотный, письмо адресовано барину, а барин, то бишь я, его в глаза не видел. Можно, конечно, остановиться и перетрясти вещи, но какой в том толк. Уже едем к имению.

Одно вполне понятно и без письма. Что-то там стряслось.

– Далеко ещё? – спросил я, выглядывая на улицу.

– К вечеру будем, – отозвался Сенька. – Ежели Тимофей не заплутает да колесо не отвалится.

Тимофей, не оборачиваясь, невозмутимо буркнул с облучка что-то насчёт того, что колёса у него не отваливаются, а вот языком поменьше трепать бы некоторым точно не помешало.

Я откинулся назад, прикрыл глаза и стал слушать, как поскрипывает тарантас. Значит, едем к папеньке графу. Ну ладно. Пусть так. Всяко лучше, чем лежать в морге с пулей в башке.

В тот момент я даже не представлял степень своего заблуждения. Знал бы, что меня ожидает, спрыгнул бы с тарантаса на ходу и бежал как можно дальше.

Глава 4: Не все то золото, что блестит

К Столпову подъехали ближе к вечеру, как Сенька и обещал. Честно говоря, мне на тот момент уже было искренне плевать и на Аркашкины долги, и на разговор с папашей, и на туманные перспективы. Всё тело ломило так, что хоть волком вой. Не знаю, как там Радищев ездил из Петербурга в Москву, я по Тульской губернии немного проехал – охренел.

Дорога выглядела укатанной и, наверное, по меркам местного населения считалась приличной. Мне же, человеку, привыкшему к благам цивилизации, казалось, что мы уже несколько часов участвуем в увлекательном аттракционе. Тарантас подпрыгивал каждую минуту, и мой несчастный зад бился о жёсткую лавку. Уверен, впервые в истории человечества я стану счастливым обладателем отбитых к чёртовой матери ягодиц.

Не отвлекали даже мысли о сложившейся ситуации. А я их гонял всю дорогу. Пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему. В моей голове никак не укладывался факт перемещения в прошлое. Что в принципе, говорит обо мне как об адекватном человеке.

В итоге плюнул на это неблагодарное дело и вообще перестал заморачиваться. Прошлое так прошлое. Чёрт с ним. Главное теперь – не испортить то, что досталось. Хотя после Аркашки сделать это будет ну очень сложно.

Когда понял, что уже находимся на территории, принадлежащей Вельяминовым, выглянул наружу. Хотелось сразу увидеть, с чем предстоит работать.

Сперва потянулись поля, распаханные, засеянные – жизнь тут шла своим чередом. Причём, судя по представшей моему взору картине, шла неплохо. Потом, за поворотом, появилось село.

Около пятидесяти дворов вытянулись вдоль дороги. Избы выглядели небогато, но казались крепкими, обжитыми. Большая часть домов – срубы, попадались и мазанки, крытые почерневшей соломой. Практически при каждом дворе имелись навес, плетень, огород, а на задах горбились гумна с овинами.

Народ, завидев наш чудо-транспорт, оборачивался. Я в ответ таращился на них с неменьшим интересом. Потому что посмотреть было на что.

Мужики выглядели как дед из сказки про золотую рыбку. Эта картинка мне почему-то запомнилась больше прочих. Одеты они были в длинные рубахи навыпуск, из какой-то грубой небелёной ткани серо-бурого цвета. Подпоясаны верёвочками да ремешками. Штаны у всех мешковатые, а на ногах вместо обуви – лапти, от которых вверх по ноге крест-накрест намотаны тряпки. До самого колена.

Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения – скорее с ленивым любопытством.

Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского «экипажа» что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.

Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.

По улице, навстречу нам, пастух гнал стадо. Пылил, пощёлкивал длинным кнутом, дудел в рожок. Коровы брели лениво, расходились по дворам поодиночке – каждая, видать, знала свои ворота.

Стадо было немаленькое. Голов сорок, если не больше. Упитанные, гладкие, мычат себе, вполне довольные жизнью. Честно говоря, это меня сильно удивило. Не могу сказать, что в истории я силён, но крепостное право точно представлял себе иначе.

– Слушай, Сенька. А коровы-то чьи? Господские?

Слуга поглядел на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лошади хвост.

– Зачем господам коровы? – искренне удивился он. – Скотина мужичья, барин. Крестьянская. У кажного своя, а у кого и по две. Как же двору без коровы-то? – Сенька помолчал, пожевал губами, затем добавил, понизив голос и глядя куда-то в сторону: – Вы, Аркадий Петрович… вы прям чудны́е вопросы задавать стали. Как есть с вина у вас в голове помутилось. Вы уж простите, но, может, пока вас лекарю не покажем, лучше помалкивали бы? Чтобы никто не догадался, какая с вами беда приключилась.

Я мысленно чертыхнулся. Сенька тот ещё прощелыга и хитрец, надо всё-таки быть с ним поосторожнее. Даже дурь барчука и его временное беспамятство должны иметь границы. А то такими темпами точно загремлю в местную дурку. Есть же в этом времени сумасшедшие дома?

Потому как с позиции барчука, выросшего в имении, вопрос про коров и правда получился идиотский. Это я, дурак, по незнанию и по картинкам в учебниках решил, раз крестьяне – крепостные, стало быть, всё вокруг барское, и они сами, и скотина, и последний гвоздь. А оно, выходит, не так. У мужика своё хозяйство, своя корова, свой двор. Барину мужик принадлежит, а корова нет.

Чёрт… Надо обращать внимание на такие нюансы и запоминать их.

– Хватит про мою голову, – буркнул я с показным недовольством. – И вообще, языком поменьше мели. С доктором уж как-нибудь без тебя разберусь. – Выдержал паузу, потом многозначительно добавил: – Разбалованный ты у меня, Сенька. Только благодаря моей доброте ещё рядом с барином находишься.

Сенька смолк, но в очередной раз покоситься с опаской не забыл.

Между тем впереди показалась церковь – беленькая, приземистая, с луковкой и кривоватым крестом. Чуть левее виднелся пруд, живописный как на картинке. А за церковью и прудом находилось то, ради чего мы сюда, собственно говоря, и приехали.

– Вон она, усадьба! – Сенька просиял, тыча пальцем. – Дома, барин! Наконец-то!

Я поглядел, куда он показывал. И, честно скажу, слегка растерялся.

Имение Вельяминовых совсем не вязалось с той перспективой, что я успел себе напридумывать. После убогого тарантаса и кляч, годных разве что на живодёрню, рассчитывал увидеть что-то совсем плачевное. Насколько мне известно, графский титул совсем не равен богатству. Поэтому думал, что папенька Аркашкин скорее всего дворянин с громким званием, но бедный.

А тут совсем другая картина вырисовывается.

Усадьба выглядела как большой двухэтажный дом, крашенный свежей жёлтой краской, с белыми колоннами по фасаду. Штук шесть колонн, не меньше. В окнах стояли самые настоящие стёкла, а не та мутная хрень, как в трактире.

Перед домом – подстриженный кустарник, посыпанная песком дорожка, круглая клумба. Идеальная картинка.

Я даже немного воспрял духом. Ну наконец хоть что-то приличное. Может, не так всё и плохо с батюшкой-графом.

Однако потом взгляд сам собой вернулся к тарантасу, на котором меня сюда привезли. Он с этой сельской нарядной пасторалью совсем не вязался. Да и наряд у графёнка больно скромный. Деньги-то ладно, проиграл – это уже понятно. Однако костюм должен быть приличный, богатый.

Не сходится.

Опыт моей прошлой жизни говорил только одно: я вижу картинку, но не улавливаю сути. Смею предположить, что за нарядным фасадом уже идёт процесс разрушения. Просто пока он не бросается в глаза. Если дом в порядке держать можно какое-то время, то убогих коней ты в призовых жеребцов при всём желании не превратишь. А значит, с баблом всё-таки имеются серьёзные проблемы.

Оглянулся назад, на деревню.

Тоже непонятно. Если у Вельяминовых такое приличное село, почему бедствуют?

Короче, вопросов до черта и больше, ответов пока никаких.

Тарантас, особенно громко скрипнув всеми своими частями, вкатился на территорию усадьбы, проехал по дорожке и встал у крыльца.

Крыльцо было широкое, основательное, с резными перилами – под стать дому. На верхней ступеньке нас уже ждали.

Первой стояла старуха – сухонькая, прямая, в тёмном платке, повязанном до бровей. Держалась она не как простая дворовая, а как человек, который в этом доме за всё в ответе и, если что, всех переживёт. Лицо у старухи было худое, нос острый, немного задранный вверх. Честно говоря, она здорово напомнила мне Шапокляк из мультика. Один в один, если заменить платок на шляпку.

Рядом с бабкой переминался с ноги на ногу мужик – пожилой, но крепкий, с седыми усами и военной выправкой. Похоже, из бывших солдат. Кто по должности – пока не понятно. Но смотрел этот тип на подъехавший тарантас без малейшего восторга. Даже наоборот. Будто во двор не экипаж закатился, а проблемы в чистом виде.

Не подружимся с мужиком, чую нутром.

Ещё двое-трое дворовых жались поодаль, у стены, глазея на барский приезд.

Тимофей молча слез с облучка, стянул шапку и замер чуть в стороне. Сенька, напротив, соскочил с тарантаса и завопил на весь двор:

– Приехали! Агафья Тихоновна, встречай! Барина привёз, Аркадия Петровича, в целости!

Не успел я выбраться из «экипажа», Шапокляк всплеснула руками, ахнула и засеменила вниз по ступеням мне навстречу, очень, между прочим, проворно для своих лет. Солдат остался на месте.

– Аркашенька! Батюшка! Приехал, сокол ты мой! – заголосила она так, что с деревьев испуганно вспорхнули несколько ворон. – Дай-кось погляжу на тебя… исхудал-то, Господи, одни глаза остались! А бледный какой! И это… это что ж такое у тебя с личиком-то?!

Агафья уставилась на мой фингал, лицо её мгновенно сделалось грозным.

– Кто?! Кто тебя, голубчика, посмел?! Ужо я им!

Я, признаться, малость опешил от её напора. Ещё больше – от того, что бабка была настроена максимально серьёзно в своих угрозах. Если скажу ей сейчас про трактир и Глашку, уверен, она немедленно помчит к Гавриле и выцарапает глаза обидчикам барина.

Судя по всему, эта старуха любила чёртова Аркадия без памяти. Так любят дитя, которое сама выкормила и вынянчила. Для неё я был не «его сиятельство», а Аркашенька, сокол, голубчик, которому какая-то сволочь посмела начистить физиономию.

Обращалась она, к тому же, на «ты», но вроде как исключительно для демонстрации своей любви. Точно была у барчука в няньках. Теперь, когда графёнок вырос и убыл в столицу, скорее всего выполняет обязанности ключницы.

Бабуля смотрела на меня с таким обожанием, что стало как-то даже неловко.

– С дороги мы, Агафья… – выговорил я, вовремя остановившись на одном имени. Думаю, вряд ли графский сын называл бабку по отчеству. – Устал. О косяк вот ударился, ничего страшного.

– О косяк! – Снова замахала она руками, того и гляди взлетит, как те вороны. – Да как же так-то! Ну да ничего, сейчас баньку истопим, покормим, отлежишься… Токма надо сначала… – Бабуля оглянулась через плечо в сторону высоких входных дверей. – Надо к батюшке наведаться. Он тебя заждался, извёлся весь. Ты уж, Аркашенька… ты с ним поласковей нынче. Плох он. Сам не свой в последнее время. Иди, иди, ждёт.

Агафья начала легонько подталкивать меня ко входу. А я как бы не рассчитывал в первые же минуты пребывания в имении бежать в крепкие отцовские объятия. Планировал для начала оглядеться, посмотреть, послушать. Требовалось собрать максимальное количество информации обо мне самом и о Вельяминове-старшем.

– Погоди, Агафья. – Я вцепился одной рукой в перила, потому как подталкивания стали сильнее и настойчивее. – Мне бы с дороги оправиться. Умыться, переодеться, пыль стряхнуть. Не пристало же к батюшке эдаким чучелом являться…

Номер не прошёл.

– Да что ты, Аркашенька! – замахала руками бабуля. – Граф тебя ждёт ужо почитай месяц. Как только письмо отправил, так и наказал: явится Аркадий Петрович – сей же час ко мне. Ступай, родненький.

С крыльца раздалось тихое покашливание. Я выглянул из-за Агафьи, которая перекрывала обзор. Тот самый солдат стоял навытяжку, но при этом, судя по физиономии, совершенно не испытывал никакого почитания к барчуку.

– Оно, конечно… дорога дело тяжёлое, – тихо высказался он, глядя в одну точку. Вроде бы ни к кому не обращаясь, но в достаточной мере чётко, чтобы я наверняка мог разобрать каждое слово. – Почитай, месяц всего и прошёл, как Пётр Николаевич письмо-то отправил. Куда ж торопиться. Оно и за два месяца доехать не грех при большом-то желании.

Я нахмурился. Солдат перевёл взгляд на ближайшее дерево и принялся невозмутимо изучать его с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел.

Хм. Занятно. Дворовому грубить барину – дело немыслимое, за такое и выпороть могут. А этот грубит. Пусть завуалированно, себе под нос, но тем не менее. И меня не боится ни на грош. Значит, либо дурак, либо человек, которому позволено больше, чем остальным. Насчёт дурака сильно сомневаюсь. Больно у него рожа сообразительная.

Ладно. С этим кадром разберёмся позже. Сейчас есть дела поважнее.

– Веди, – сказал я Агафье.

– Веди, конечно… – снова тихонько забубнил солдат. – Сам-то барин до отцовских покоев не доберётся. Почитай полгода не был, поди уж и не признает…

Я снова выглянул из-за бабки, хмуро посмотрел на наглеца. Тот сразу же начал усердно изображать невинность. Вытаращился теперь в другую сторону, на другое дерево. Благо этих деревьев до черта и больше.

Да кто таков этот мужик? Я бы его отругал за неуважение, только в душе не имею ни малейшего понятия, как звать стервеца и кем он является.

– Соскучился больно по тебе, Агафьюшка, – ласково сообщил я бабке, игнорируя высказывание солдата. – Лишнюю минуточку вместе побудем.

На самом деле мне, конечно, Шапокляк вообще никаким боком не упёрлась, но суть в том, что без её помощи я папеньку буду искать по этому дому до завтрашнего утра. Потому что не знаю, где находятся его покои.

– Аркашенька… – старуха одну руку прижала к груди, второй ухватила конец платка и промокнула правый глаз. – Вот она, жизнь столичная. Отродясь ты мне такого не говорил. Раньше-то помнишь? Всё «Агафья, поди прочь!» да «Агафья, выпорю!». А теперича заскучал…

– Видать, сильно в Петербурхе опростоволосился… – выдал солдат финальную фразочку, затем, не дожидаясь моей реакции, резко рванул по ступеням к Тимофею. – Да что ты стоишь-то пнём, бестолочь! Коней распрягай! Или ты их теперича до зимы в упряжи держать будешь?!

Следом досталось и Сеньке. Солдат сходу отвесил ему такой подзатыльник, что мой слуга чуть не улетел носом в землю.

– А ты чего зенки вытаращил? Помогай Тимофею!

– Наум Егорыч! – Арсений отскочил подальше от солдата и принял горделивую позу. Правую ногу отставил в сторону, левую руку упёр в бок. – Не гоже мне конями заниматься. Я слуга при барине.

– Ты дурень, а не слуга. И умишко у тебя с горошину, – заявил мужик. – Вещи барские вынай, скотина ленивая.

Ну вот и выяснилось имя солдата. Наум Егорыч, значит. Судя по тому, как он гоняет конюха и Арсения, всё-таки маловероятно, что крепостной.

– Идём, Аркашенька? – Агафья заглянула мне в глаза, подхватила меня под локоток и потащила в дом.

Тут я уже не сопротивлялся.

Оттянуть момент счастливого воссоединения семьи не вышло, ну и чёрт с ним. Раньше сядешь, так сказать, раньше выйдешь. Тьфу-тьфу… не дай бог. Сразу отмучаюсь беседой с отцом и, наверное, на самом деле схожу в баньку. А то имеется ощущение, что чёртов Аркашка не мылся неделю.

Внутри дом оказался гораздо скромнее, чем снаружи. Стоило переступить порог, я сразу почувствовал – не тот размах.

Нет, на первый взгляд всё выглядело вполне благопристойно. Просторные комнаты, паркет, высокие потолки с лепниной по углам.

А потом глаз по привычке начал цепляться за детали.

Мы миновали большую залу, я мимоходом успел разглядеть её через открытую дверь. Пусто. Не в смысле – никого нет, а в смысле мебели маловато. Диван, пара кресел и… всё. На паркете видны вмятины – следы от ножек. Тут стояло что-то массивное, типа серванта или рояля. Причём стояло много лет. А теперь исчезло. Люстра, кстати, тоже отсутствовала. По идее это бальный зал, значит, она должна быть. Большая, под огромное количество свечей.

Пока Агафья вела меня вглубь дома, заметил ещё некоторые нюансы. Например, на стенах, оклеенных выцветшими обоями, там и сям светлели прямоугольники – память о картинах и зеркалах. Сняли, чтобы продать?

Мы подошли к лестнице, старуха резво начала подниматься по ступеням. Я топал следом. Попутно она без конца говорила. Кто-то на ком-то женился, кто-то кому-то продал пруд, у кого-то крестьяне совсем обленились. В общем, так понимаю, делилась местными сплетнями и новостями.

Я не особо вникал в суть, продолжал изучать дом.

Лестница, кстати, была хороша – широкая, пологая, с перилами из красного дерева. Вот только лак на них вытерся до белизны, а на ступенях лежали медные прутья, которыми прижимают ковровую дорожку. Логично вроде бы. Если не учитывать тот факт, что дорожки как раз и не было.

На втором этаже признаки увядания и разорения стали более отчётливыми. Здесь пол оказался дощатым, с потертой краской. Половицы в некоторых местах рассохлись и скрипели без малейшего стеснения от каждого шага. А главное – никакого паркета.

Теперь мы шли по коридору. С обеих сторон я насчитал не менее десяти дверей. Пять справа и пять слева. Вот только комнаты были закрыты, а по полу тянуло сквозняком, свойственным необжитым и пустым помещениям.

Но сильнее всего цепляла тишина. По идее, в графском доме должна суетиться дворня. А тут – ни души, ни звука, кроме наших шагов да Агафьиного бубнежа.

С момента выезда из трактира я видел только Тимофея, Наума и Агафью. А, да… ещё парочка дворовых отиралась на крыльце. Всё. Маловато будет для такого имения.

Думаю, мои первые предположения были верны. Вельяминовы упорно держат лицо, но оно уже пошло трещинами и того гляди осыплется на пол трухой.

Наконец Агафья остановилась перед высокой двустворчатой дверью в конце коридора. Перекрестила меня мелко, торопливо – будто не к отцу провожала, а отправляла на смертный бой.

– Ну, с богом, Аркашенька. Ступай. – Затем, понизив голос, добавила: – Ты, главное, не перечь ему. Поласковей.

Я толкнул дверь и вошёл в комнату.

Это оказался кабинет. Надо признать, весьма просторный. У окна стоял большой стол, вдоль стен тянулись полки с книгами. Много полок. Красиво, дорого, богато… мог бы я сказать, но не скажу. Потому как на книгах и столе всё богатство закончилось.

Для начала, вместо кресел или дивана напротив стола стоял… табурет! Обычный, грубо сработанный, деревянный. Предполагалось, что это место для посетителей. Далее – штора на окне была опущена, и я заметил, что в левом её углу имеется парочка скромных дыр. Их, конечно, постарались задрапировать, но вышло не очень. И третий момент – в кабинете было сумрачно из-за наступающего вечера, но из освещения имелась только она, одинокая свеча, воткнутая даже не в подсвечник, а в плошку.

За столом сидел мужчина. Так понимаю, граф Пётр Николаевич Вельяминов собственной персоной.

И вот тут мои представления об Аркашкином отце окончательно развеялись как с летних яблонь дым. Не так я себе представлял графьёв, точно не так.

Для начала он оказался слишком… грубоватым, что ли. Имею в виду чисто внешне. Широкие плечи, квадратная челюсть, кустистые брови, нависающие над веками, тонкие губы, поджатые с демонстративным недовольством. При этом граф, прямо скажем, оказался крупным мужчиной. Он сидел за столом, но вполне было понятно – рост у Петра Николаевича выше среднего.

Голова, как и бакенбарды, полностью седая, морщины по всему лицу и взгляд – как у акулы, которая рассекает у берега в ожидании жертвы. Я бы сказал, что граф Вельяминов относится к той категории людей, которые любят отдавать приказы и ждут, что все немедленно кинутся их исполнять. Сенька говорил что-то про Екатерину, пожаловавшую имение… Думаю, Аркашкин отец, как и Аркашкин дед, люди военные. Потому и наследника отправили в юнкера.

Мою теорию подтверждал старый шрам. Он тянулся через всё графское лицо, отчего казалось, что оно у Петра Николаевича сильно недовольное. Того и гляди начнёт плеваться приказами во все стороны. Такие шрамы на дуэлях не получают.

Я осторожно прикрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд, остановился напротив стола, размышляя, сесть на табурет или тактично постоять. В любом случае растягивать беседу не собираюсь. Поприветствую батю, узнаю, что стряслось, и пойду требовать баню. Ужин тоже не помешает. Похмелье отступило, ему на смену пришёл голод.

Граф поднял на меня взгляд. Медленно осмотрел с головы до ног, поморщился. Губы скривились.

– Прибыл, – проговорил Пётр Николаевич таким тоном, будто вообще не рассчитывал на появление единственного наследника. – Я письмо послал двадцать восемь дней назад. «Немедля», писал. Ты, стало быть, понимаешь слово «немедля» вот так?

Граф снова окинул меня ледяным взглядом.

– Или ты его вовсе читать не изволил? Занят был. Картами да девками.

Ну ясно. Крепкие семейные объятия и слезы радости отменяются. С папенькой меня явно ждут серьёзные проблемы.