Kitabı oxu: «Живая сталь»

© Евдокимов П., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие заслуженного юриста России Генриха Падвы

В здании юридической консультации, в которой я работал в Калинине (ныне Тверь), был расположен один из судов Калинина. У нас, конечно, были разные помещения, у них залы совещательные, а у нас две комнатки адвокатов.

Необходимо сказать, что тогда между судьями и адвокатами отношения были значительно проще, мы могли свободно общаться друг с другом, даже дружить, и ни у кого это не вызывало подозрений во взятках или подкупе, которые действительно в то время были редки среди адвокатов и судей.

И вот однажды в помещении этого суда слушалось дело женщины под экзотической фамилией Ганнибал. Ее защищал московский адвокат, приехавший в Калинин с надеждой на то, что он сумеет командовать судьей. Эта его надежда была связана с тем, что у его клиентки была фамилия не просто экзотическая, а связанная с семьей А. С. Пушкина. Как известно, у Пушкина один из предков был Абрам Петрович Ганнибал.

И вот во время процесса в мой кабинет входит взволнованный коллега из Калининской коллегии адвокатов и говорит: «Вы знаете, какое ходатайство заявил сейчас московский адвокат?» Я отвечаю, что не имею понятия. «Он потребовал от судьи Пушкина заявить самоотвод на основании того, что, скорее всего, он является родственником с подсудимой». Тогда я решил послушать, как дальше будут развиваться события в суде.

Как выяснилось, после заявления такого ходатайства суд объявил перерыв на некоторое время, а после перерыва Юрий Николаевич Пушкин с полным достоинством сделал заявление, буквально такое: «К большому сожалению, я не являюсь родственником нашего великого поэта А. С. Пушкина и тем более никакого отношения к его предкам по фамилии Ганнибал я не имею».

Затем суд, естественно, отклонил отвод, который был заявлен адвокатом, и дело спокойно продолжилось.

Я помню, что тогда еще меня поразили чувство собственного достоинства, уверенность, спокойствие, которые проявил Ю. Н. Пушкин в ответ на такое, на мой взгляд, нелепое ходатайство, и как красиво он повел себя.

К этому времени я совсем мало знал Ю. Н. Пушкина. Я, конечно, знал о том, что он судья Калининского областного суда, о том, что на фронте он потерял обе руки и обе ноги, и, естественно, восхищался его волей, мужеством и способностями, давшими ему возможность, несмотря на такие ограничения, окончить институт, стать судьей, и не просто судьей, а одним из лучших судей в Калининской области.

Юрий Николаевич обладал ясным умом, прирожденным чувством справедливости, смелостью, что было важно для судьи, который мог подвергаться воздействию сторон и власти.

Первоначально мое знакомство с Юрием Николаевичем было очень поверхностным, но я не мог, как и многие другие, не восхищаться его силой воли, разумностью, высокой компетентностью.

Эти его качества особенно проявились в деле по обвинению моей подзащитной в убийстве женщины. Это дело было одним из самых громких за многие годы не только у Юрия Николаевича, но и у многих других судей Калининской области. Мне пришлось участвовать в этом деле в качестве защитника. Юрий Николаевич в этом деле проявил себя в высшей степени достойным судьей.

В дальнейшем судьба-злодейка свела нас в связи с трагическими обстоятельствами. В один из ужасных вечеров рецидивистом и пьяницей было совершено нападение на сына Юрия Николаевича, в результате которого тот погиб.

Когда его судили, Юрий Николаевич и Калининский областной суд обратились с просьбой в Калининскую областную коллегию адвокатов о выделении меня в качестве представителя потерпевшего, каковым был признан Юрий Николаевич Пушкин по этому делу.

Во избежание конфликта интересов дело было передано из Калининского областного суда в Московский областной суд, и там я защищал интересы Юрия Николаевича. Убийца его сына был осужден и признан виновным в убийстве.

В связи с ведением этого дела я, естественно, ближе познакомился с Юрием Николаевичем, его женой Катей и его дочерью Аллой. Сына я тоже немного знал, он к моменту своей гибели окончил Калининский медицинский институт.

Юрий Николаевич однажды незадолго до трагической гибели сына говорил мне о том, что как хорошо, что сын подрос и может теперь реально помогать ему в жизни, в уходе за машиной и во многих других случаях. Я думаю, что безвременная гибель сына немало повлияла на состояние здоровья Юрия Николаевича, у которого и без того сердце было довольно слабое.

Я очень рад, что нашлись люди, которые создали документальный фильм и написали прекрасную книгу-памятник о замечательном человеке, который сумел преодолеть все трагические сложности судьбы и остаться человеком с большой буквы, одним из лучших судей, которых я во множестве узнал за 70-летие работы судебным адвокатом.

Авторское предисловие

Был тихий, спокойный московский вечер, когда в моем доме раздался телефонный звонок:

– Привет! Я тут подумала, ты обязательно должен написать о Пушкине.

Звонила Юлия Горюнова, режиссер нескольких наших совместных документальных фильмов.

– О Пушкине? Не моя тема.

– Я о другом Пушкине, Юрии Николаевиче, – самом принципиальном судье в Советском Союзе. На войне он потерял и ноги, и руки.

Горюнова прислала документальный фильм «Судья Николаевич Пушкин», который компания Goodline (Кемерово) создала вместе с Кемеровским областным судом. Его представили общественности весной 2024 года.

Так в мою жизнь вошел этот уникальный человек, поразивший до глубины души.

Все, кто общался с Юрием Николаевичем, кому довелось знать его по работе в Кемерове и Калинине (Твери), находились под большим впечатлением от его личности.

Первая и единственная книжка, рассказывающая о Юрии Пушкине, вышла в свет в 1959 году – «Маленькая повесть о большом мужестве». Она написана в стилистике той эпохи, местами наивная, но душевная, искренняя.

Ее автор, Олег Моисеев, встречаясь с Юрием Николаевичем, собрал уникальные биографические сведения, без которых повесть «Живая сталь» не состоялась бы вовсе.

Экземпляр этой замечательной книжечки сохранился в личной библиотеке Аллы Юрьевны, дочери Пушкина. Спасибо ей! И спасибо за все, за память об отце.

Пушкин начинал свою работу в суде на сибирской земле, в Кемерове, поэтому и «точка сборки» повести – Сибирь.

Хотя резонансное дело об убийстве женщины, которое он разбирает (вместе с адвокатом Генрихом Падвой), происходило в Калинине, но в романе эта сюжетная линия перенесена в Кемерово. Да простят меня тверичи! Но формы художественного произведения позволят такую вольность.

Так, к слову, поступил Борис Полевой в своей знаменитой «Повести о настоящем человеке». Однако главное – основные вехи в биографии героя, как и сам подвиг Героя Советского Союза Алексея Маресьева, вернувшегося на фронт, ставшего летать, несмотря на ампутацию ног, автор сохранил в точности, как и было на самом деле.

Пушкина, к слову, в Кемерове и Калинине называли «наш Маресьев».

Но у Алексея Петровича не было ног до голеней, а Пушкину ампутировали и ноги (выше и ниже колена), и кисти… Приговор судьбы, который, однако, его не сломил.

Когда Владимир Цветков (будущий глава Калининского областного суда) узнал, какой у него будет новый коллега, то поначалу ответил отказом.

– Чего греха таить. Я не хотел брать на работу Юрия Николаевича. Поймите правильно. Тогда я руководил областным Управлением юстиции. Звонит заместитель министра. Говорит: есть решение рекомендовать товарища Пушкина членом областного суда. Правда, у него такие-то физические недостатки. Но окончил Высшие курсы усовершенствования юристов в Москве и характеристика из Кемерова очень хорошая. Я ни в какую. Думаю, будет числиться, а работают за него пусть другие.

Дело дошло до министра. Звонит министр. Тогда я предлагаю Пушкина послать на более тихую работу – старшим нотариусом, тем более оклад тот же, что и у члена суда.

– Да пойми, – урезонивал министр, – ему не тихая заводь, а широкая, бурная река требуется. Штормы. Борьба. Деятельность. Он был и остался солдатом. Это только по виду инвалид. Инвалид? Даже смешно. Ведь инвалид – человек, не способный к службе, к труду. По крайней мере, так словарь утверждает. А это богатырь, не только телом, но и душой. Добрыня Никитич. Кто, узнав его, посмеет назвать инвалидом? В общем, порешили сперва попробовать на работе в суде, ну, а если… тогда – в нотариальную контору.

И что же?

– Честно скажу: не жалею. Когда должно разбираться важное принципиальное дело, общественность требует: пусть председательствует Пушкин. Такой, как он, имеет моральное право судить.

Юрий Николаевич Пушкин ушел из жизни полвека назад – в 1976 году в возрасте пятидесяти трех лет. Но именно сейчас, в эпоху СВО, когда Россия, сражаясь с нацизмом, отражает агрессию коллективного Запада, личность Пушкина приобрела особое значение.

Своим подвигом Юрий Николаевич говорит, свидетельствует: несмотря на тяжелые ранения, несмотря на увечья, жизнь не заканчивается!

Пушкин прошел все круги земного ада и, выдержав, состоялся во всем: как профессионал, как семьянин, как отец.

Повесть «Живая сталь», по сути, обо всех нас, хотя и рассказывает вроде бы о конкретном человеке и делах давно минувших дней.

Война… Любовь, дружба. Предательство. Сила воли, сила духа. Верность Родине. Верность себе, избранному пути. Разве это все устарело? Конечно, нет.

Сибирь, Урал, Волжский край, центральная Россия – география повести. Но по масштабу событий она шире, охватывая одну шестую часть суши планеты Земля – страну под названием Советский Союз.

Юрий Николаевич возвращается, он вернулся к нам несказанно вовремя – как солдат, как профессионал и как настоящий человек.

Первым был документальный фильм. Потом сценарий художественной кинокартины. На его основе, но уже в сильно переработанном виде, появилась повесть.

Так получилось, что предисловие Генриха Падвы стало последней его творческой работой в жизни. Открыв в декабре 2025 году свой канал в «Телеграме», он с гордостью сообщил подписчикам: «Я сейчас пишу предисловие к повести судье Юрии Николаевиче Пушкине».

В предисловии приведено изначальное название повести, но на завершающей стадии, собрав фокус-группу, мы его сократили.

Завершил же Падва свой анонс такими словами:

«Эта повесть – не только история судебного процесса.

Это история человека, который, пройдя войну, боль и личные утраты, сумел сохранить главное – чувство справедливости и достоинство.

Именно об этом в повести “Живая сталь”.

О судье.

О времени.

И о профессии, в которой такие люди – редкость и ценность».

9 февраля 2026 года Генриха Павловича не стало, но он успел надиктовать свое предисловие. Не ушел из жизни без прощального поклона своему другу.

Повесть «Живая сталь» была завершена на старый Новый год, оставались небольшие доделки, уточнения.

Неожиданно в Сети обнаружился уникальный ролик 1940 года, посвященный предвоенному городу Кудымкару, где Юрий Николаевич учился и работал, откуда летом сорок первого ушел добровольцем на фронт.

Ролик завершается кадрами народного танца. То, очевидно, Коми-Пермяцкий ансамбль песни и пляски. Но именно в нем Пушкин был солистом.

Долго я всматривался в эти черно-белые кадры и уверен, что нашел его, что это именно он, Юрий Николаевич Пушкин, герой России, герой всех времен и народов.

Такого другого уже не будет. Как не будет и поколения людей, победивших в той войне. Но свет от них будет идти, пока существует Россия.

 
«Если в жизни будет трудно,
                                     не теряйтесь.
Жизнь – сложная штука».
Ю. Н. Пушкин
 

Пролог

С милостыней сегодня непруха. И не то чтобы народу мало в пригородной электричке, но все какие-то жадные копилки: подают скупо, неохотно.

Люди, люди… И хоть бы кто улыбнулся, слово доброе сказал! Сидите как истуканы. Всем до лампады.

Так хмуро размышлял плохо выбритый мужчина, передвигаясь на костылях и деревяшке вместо ноги – грубой, с металлическим набалдашником внизу.

Стук-стук-стук.

Кажется, звук его «протеза» громче, чем мягкий перестук вагонных колес.

Глаза у просителя мутноватые и равнодушные.

Кепка, потертый, хотя и опрятный пиджак.

На пиджаке три нашивки за ранения: одна желтая, некогда золотистая, и две красные.

Нищий? Нет.

Попрошайка? Тоже нет.

Тогда кто?..

Просто «жизнь так сложилась». Вот, пожалуй, и весь ответ. Его ответ.

Инвалид зашел в первый вагон.

Стук-стук-стук.

«Вот эти могут подать», – прикинул он, глядя на семью, занявшую две лавки: широкоплечий дядька, миловидная женщина, очевидно, жена, и двое киндеров, мальчик и девочка.

– Граждане пассажиры! Подайте кто сколько может! – наддал проситель.

Стук-стук-стук.

Глава семейства обернулся, глаза их встретились.

Но что это? У пассажира по два толстых пальца на обеих руках. Да и не пальцы это вовсе, а непонятно что. От рождения такого не бывает. Тут явно хирург поработал.

Человек на деревяшке замер.

– Ну что же ты не просишь у меня денег? – осведомился плечистый и глянул испытующе.

Тот замялся.

– Ты фронтовик?

– Да, фронтовик, – нахмурился человек на деревяшке, а потом спросил вызывающе: – А что?

– Я тоже фронтовик, – сказал пассажир. – Смотри, вот мои руки, – он показал свои изувеченные кисти с этими странными «пальцами». – Вот мои два протеза, – плечистый похлопал себя по ногам. – Вот моя семья: жена, дети…

– А я вот не смог… – вздохнул человек на деревяшке. И добавил жестко: – Не каждому же дано.

– Не каждому, – согласился пассажир.

Они помолчали.

– Воевал-то где? – осведомился плечистый.

– Да много где. Куда война бросала, там и вгрызался в земельку-то: от Москвы до Балтийских морей.

– В пехоте?

– В ней, родимой. Царица полей нас повенчала – кого с жизнью, кого со смертью. Ты этой краюшки, как я погляжу, лучше меня хватанул.

Проситель помолчал и тихо добавил:

– Ты уж прости меня, брат… Как вышло, так вышло, но обратно уже не воротишь.

– За что прощать-то?

Молчала жена пассажира.

Киндеры тоже молчали. Ребенки! Но уже все понимают. Почти все.

Плечистый достал из кармана червонец.

– Возьмешь?

Человек на деревянной ноге мотнул головой:

– Нет, не возьму!

– Тогда вот тебе моя рука.

Рукопожатие вышло необычное, но крепкое.

Кивнув, ничего не сказав, человек на деревянной ноге развернулся и запрыгал в конец вагона.

Стук-стук-стук!

В глазах у фронтовика стояли слезы.

…Поезд прибывал на станцию города Кемерово, в столицу Кузбасса.

Вот и новый вокзал, сданный несколько лет назад, в самый канун Нового года, – просторный, с высокими арочными окнами, строгий и лаконичный.

Народный судья Юрий Николаевич Пушкин возвращался с семьей домой.

Глава 1
«Наш Маресьев»

Город жаждал крови. Точнее – смертного приговора. За жестокое преступление: убийство женщиной другой женщины. Стало быть, требовал справедливости. Об этом судачили дома, в транспорте и на работе, в рядах Крытого рынка. Везде.

Всякое, конечно, бывало: и грабежи со смертельным исходом, и трагическая бытовуха по пьяной лавочке. Но такие испанские страсти в городе прежде не происходили.

Или, быть может, они просто не становились достоянием всех и каждого, проходя лишь в закрытых милицейских сводках, ложась на столы высоких начальников.

Вокруг убийства молотком, как его прозвали в городе, крутились разговоры в густой толпе, собравшейся неподалеку от областного суда. Стражи порядка оцепили подходы к зданию суда.

Будь на календаре Первомай или День Победы – другое дело, но чтобы стихийно собраться на улице, такого не было с весны шестьдесят первого. В тот будничный день стар и млад, услышав по радио о полете Юрия Гагарина в космос, высыпал на Центральную площадь столицы Кузбасса.

Ликованию не было предела.

Но тут жестокое преступление, ставшее достоянием самой широкой общественности. Первым о нем узнали в милиции, затем в больнице, куда доставили убийцу.

Как водится, сарафанное радио быстро оповестило весь город, и началось!

Чего только не говорили… «Слыхали, в городе завелись женщины-маньяки, – судачили на рынке, – они ходят по квартирам и бьют свои жертвы молотком по голове».

Чтобы не плодить дикие, невероятные слухи, в обкоме решили дать краткую, выверенную информацию о том, что же произошло на самом деле. Ее дозированно и точечно довели до общественности через партийные и профсоюзные организации в учреждениях и на предприятиях.

Показался светлый «Москвич»-412. Его тормознул сотрудник Госавтоинспекции. Взяв под козырек, он о чем-то коротко переговорил с водителем, после чего сделал разрешающий жест, и машину пропустили за оцепление.

Как-то давно старшина Нечаев первый раз остановил этот самый «Москвич». Автомобиль был необычный, с ручным управлением, за рулем – представительный мужчина.

– Сейчас, старшина, сейчас, – степенно ответил водитель на просьбу предъявить права. Он снял авиационную, с длинным раструбом, черную кожаную перчатку и двумя толстыми то ли пальцами, то ли обрубками извлек из кармана портмоне.

Взяв его, старшина цепко скользнул взглядом по служебному удостоверению народного судьи, партбилету, документу участника Великой Отечественной войны, а затем раскрыл корочку шофера-любителя.

– Не знал, извините, – старшина вытянулся, козырнул и возвратил документы.

Не удержавшись, спросил:

– Война?..

– Она самая.

– Добрых вам дорог, товарищ Пушкин.

Так фронтовик Нечаев, дошедший со своей стрелковой дивизией до Кёнигсберга, впервые увидел другого фронтовика – Юрия Николаевича Пушкина.

В глазах у старшины стояли слезы.

Он, конечно, не знал, как ночами, сидя в «Москвиче» с выключенным зажиганием, Пушкин поначалу просто привыкал к рулю, как за городом, подальше от чужих глаз, он тренировался ездить по проселочным дорогам.

И уж конечно, старшина не предполагал, что автомобиль был выдан по распоряжению не городских инстанций, а Совета Министров СССР.

Да и автоинспекция не сразу оформила водительское удостоверение. Конечно, трудно упрекнуть товарищей из ГАИ – случай-то необыкновенный!

Два часа ездили с Пушкиным работники квалификационной комиссии. И два часа водитель послушно выполнял все требуемое от него. Но теперь любой может убедиться, что владелец «Москвича» прекрасно им управляет.

Вскоре все без исключения сотрудники ГАИ в городе хорошо знали и автомобиль народного судьи, и его же трехколесную мотоколяску К1Б.

Сегодня Пушкин ехал на работу: вершить правосудие. И весь город, как и старшина Нечаев, ожидал одного только решения: высшей меры наказания.

Автомобиль проехал.

– Подскажите, а кто это? – осведомился пожилой мужчина в очках-пенсне, старомодной фетровой шляпе и костюме-тройке. Спросил не кого-то конкретно, а вокруг себя.

Откликнулся гражданин предпенсионного возраста, по виду – мастеровой:

– Да это же судья наш, Пушкин! Не узнали?

Пенсне блеснуло:

– Верно, верно… Не узнал. Вот пусть Пушкин рассудит. Но чтобы все по закону было.

В разговор встряла энергичная дама:

– Вышку! Непременно! Такие, как она, семьи разрушают. Любовница… с молотком наперевес.

Ей ответила миловидная особа в беретке:

– Ну, а что – любовница… В жизни, знаете ли, всякое бывает. Но вот если любовницы будут врываться к женам и убивать их, то это конец всему.

– Конец – всему делу венец, – заржал чисто конь мастеровой, скаля зубы.

– Вот вы, кобели, все о своем, – возмутилась дама, – а не мешало бы и вас спросить, как так получилось, что любовница жену убила.

– А я тут при чем?

– Да при том!

– А вы не горячитесь, гражданочка, – примирительно сказал мужчина в пенсне. – Кому надо, тот спросит. Видите – судья поехал, Пушкин. Уж он-то разберется.

– Да, мужик принципиальный, – подтвердил мастеровой. – Ему никто не указ. По закону судит, по совести. Фронтовик! Герой, как летчик Маресьев.

– Тот, уважаемый, без ног, а наш еще и без рук, – веско уточнил мужчина в пенсне.

– Страсть-то какая, – всплеснула руками миловидная женщина. – Если из ада вернулся, то и черти не страшны.

Черти промолчали. Старшим было сейчас не до того: они собрались вокруг судебного присутствия, ожидая обильной кормежки эмоциями, а тут, в толпе, шарилась всякая рогатая мелочевка.

На дворе ранняя осень.

В Кемерове, как и положено, она пахнет углем.

Но Рудничный бор, что высится на правом берегу реки Томь, в черте города, наполнен запахами заповедной тайги. Сосны, сосны… Кусочек полудикой природы.

Тяжелым выдался шестьдесят восьмой год в мире…

Бурная Пражская весна. Попытка Запада отколоть Чехословакию от Москвы, накал страстей и ввод войск Варшавского договора на территорию ЧССР.

«Красный май» в Париже против президента Шарля де Голля, взявшего курс на независимость страны от США и долларовой финансовой системы.

На поверхности – выступления левой молодежи с портретами Троцкого, Че Гевары и Мао Цзэдуна, баррикады, массовые беспорядки и всеобщая забастовка. Столкновения классических левых идей с новыми радикальными течениями.

По политике де Голля и его Третьему пути (между либеральным капитализмом и коммунизмом) нанесен смертельный удар.

Заговор ФБР и гибель проповедника Мартина Лютера Кинга – борца за права негров и организатора массовых протесов против войны США во Вьетнаме.

Убийство сенатора Роберта Кеннеди, кандидата на выборах от Демократической партии и без пяти минут президента США, – преступление, списанное ФБР на стрелка-одиночку, эмигранта из Палестины.

Победа на выборах республиканца Ричарда Никсона.

Год неспокойного солнца. И трагическая развилка всей мировой истории.

Глава 2
Разбитые окна

Народ до отказа заполнил зал областного суда: общественники, представители трудовых коллективов, партийные, комсомольцы, профсоюзные работники. Тихо переговариваясь, все с нетерпением ожидали начала заседания.

– Прошу встать! Суд идет! – подала команду секретарь суда Феоктистова.

Вот и судья Юрий Николаевич Пушкин. Крепкого телосложения, представительный, на костылях, с ним два народных заседателя, мужчина и женщина: Гончаров и Василец.

Пока судейские рассаживались, их равнодушно оглядела подсудимая Антонина Ларичева. Без косметики, посеревшая. Глаза большие, красивые, но отрешенно-пустые, словно разбитые окна в брошенном доме.

В подсудимую враждебно вглядывался зал. Но подсудимая не ощущала этой враждебности, не видела осуждающих взглядов, ей было абсолютно все равно.

Единственные, кто проявил к Ларичевой хоть какое-то сочувствие, были женщины в камере:

– Желаю тебе, Тоня, поскорее оказаться на зоне, – пожелала ей рыжая деваха Васька, в драке пырнувшая ножом сожителя. – Поверь мне: там какая-никакая, а все-таки жизнь, а тут, в камере, одна сплошная маета.

Но что это? Ларичева встрепенулась. У судьи нет кистей! Вместе них два больших пальца, которыми он ловко раскрыл папку и принялся перебирать листы.

Мельком она вспомнила про военного летчика Алексея Маресьева, который с раздолбленными ступнями, зимой, в лютый мороз, восемнадцать суток полз по лесам и болотам к своим! И как потом, освоив протезы, добился возвращения на фронт и снова сражался, сбивая фашистов.

О нем, Герое Советского Союза Маресьеве, Ларичева читала в романе Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», по которому писала школьное сочинение. В романе, правда, у героя фамилия чуть изменена, но это не имеет значения.

«Однажды Комиссар нашел статью об одном русском летчике, который смог летать без ступней ног, и подал прочитать ее Алексею.

“Здесь про тебя написано”, – пробасил он. Мересьев прочел заметку несколько раз и задумался над ней. “Прочел?” – хитро спросил Комиссар. “Но у него не было только ступней“, – возразил Алексей. “Но ты же советский человек!” – воскликнул Комиссар.

Алексей думал об этом всю ночь, а утром решил: “Буду! Буду летать! Ведь я советский человек!”

Комиссар умер неожиданно. С ним прощались со всеми воинскими почестями на артиллерийском лафете, играл военный оркестр. “Хлопцы, кого хоронят?” – спросил кто-то. “Настоящего человека…” Лучше и нельзя было сказать. И Алексею очень захотелось стать настоящим человеком, таким же, как и Комиссар.

Читая этот отрывок, хочется быть похожим на Комиссара. Обладать его огромной силой воли, выдержкой, любовью к людям, к Родине. Это был настоящий советский человек, который Мересьеву и многим другим людям помог поверить в себя».

Так написала Тоня Ларичева в своем сочинении. За него она получила оценку «отлично».

А теперь она – убийца, теперь она – на скамье подсудимых, под караулом. Хорошо, что не в наручниках. Впрочем, какое это теперь имеет значение?..

Ее оживление при виде странных, искалеченных рук судьи Пушкина длилось недолго, и вскоре подсудимая вновь погрузилась в себя. Казалось, происходящее Ларичеву интересует мало или не интересует вовсе.

…Одно из прежних громких дел, что довелось вести Пушкину, убийство офицера Национальной народной армии Германской Демократической Республики, учившегося в Советском Союзе на военных курсах.

Дело могло принять политический оборот, вызвав скандал между двумя союзниками, СССР и ГДР. Но Юрий Николаевич, досконально во всем разобравшись, установил: преступление совершено пьяным ублюдком, которого подбил на это подельник – спекулянт, вор и грабитель.

– Скажи мне на фронте, что я стану судьей и буду защищать убитого немца, не поверил бы, – сказал Пушкин жене, придя домой. – Но то были гитлеровцы, фашисты, а это наш немец, наши немцы, союзники.

– А если бы это был гражданин ФРГ?

– Да, ты права… – ответил Пушкин, – закон перед всеми один. Во всяком случае, так должно быть.

И вот новый громкий процесс.

Судья открыл судебное заседание.

– Слушается дело по обвинению гражданки Ларичевой Антонины Семеновны, тридцатого года рождения, проживающей в городе Кемерово, ранее несудимой.

Голос у Пушкина красивый. С такими данными на эстраде выступать. Хотя, конечно, одно другому не помеха: и суд вершить, и джаз любить.

Так начался этот процесс, за которым следила вся область. Возмущение было столь велико, что от судьи Пушкина ждали одного: вынесения смертного приговора.

То там, то тут разгорались огни народной инициативы: трудовые коллективы принимали обращения в суд, требуя суровой кары, и никто специально не направлял общественное мнение. Оно сформировалось само собой.

Страсти бушевали на улице, возле здания суда, где собирались толпы горожан.

Закончив с обвинением, выслушанным залом в густой тишине, судья закрыл папку и обратился к подсудимой:

– Гражданка Ларичева, обвинительное заключение вам понятно?

– Да, понятно.

– Вину свою признаете?

– Признаю.

– Имеются ли какие-нибудь ходатайства?

– Нет, не имеются.

– Садитесь, обвиняемая.

Словно в пинг-понг сыграли – шарик туда, шарик сюда.

Ларичева осела, опустив каштановую голову. Она, очевидно, хотела одного – чтобы все это поскорее завершилось.

В какой-то момент подсудимая перестала слышать сперва голос Пушкина, затем государственного обвинителя, а вернулась к реальности только после слов:

– Слово предоставляется защитнику – товарищу Падве Генриху Павловичу.

Со своего места, словно пружина, поднялся молодой мужчина – чернявый, с умными, проницательными глазами, небольшими усами и испанской бородкой.

Генрих Павлович – коренной москвич, выпускник Московского юридического института и исторического факультета Калининского педагогического вуза.

Свою адвокатскую практику Падва начал в год смерти Сталина, в пятьдесят третьем. Сначала стажировка в Ржеве, еще стоявшем после войны в руинах, потом самостоятельная работа единственным адвокатом в райцентре Погорелое Городище. Затем Лихославль, Торжок.

Теперь Падва уже работает в самом городе Калинине, по-старому – Тверь, но вот почему-то оказался на процессе в далекой для него Сибири.

Все ждут его выступления.

– Уважаемый судья! Товарищи народные заседатели! – начал Генрих Павлович, и в его глазах загорелся огонечек профессионального азарта. – Государственный обвинитель потребовал высшей меры наказания для моей подзащитной. Но это была обоюдная трагедия, и я постараюсь показать, в каком отчаянном положении находилась Ларичева.

Та, вздохнув, перевела взгляд на большие настенные часы: тик-так, тик-так!

Скорее бы в камеру, а там – в тюрьму.

– Хочу обратить внимание, – продолжал адвокат, – что на иждивении моей подзащитной находятся двое несовершеннолетних детей – сын Егор шестидесятого года рождения и дочь Дарья пятьдесят восьмого года рождения.

Муж – Ларичев Роман Егорович, горняк, погиб в 1962 году в результате взрыва метана на шахте.

Детей Ларичевой в настоящее время взяла на воспитание мать подсудимой – Брайцева Елена Ивановна. Пенсионерка. Тысяча девятьсот десятого города рождения.

В этот момент перед глазами Пушкина на мгновение возникло дорогое ему лицо, возникло и пропало.

Бабушка Оля давно уже дожидалась внука Юру за Ка́линовым мостом.

Глава 3
Свободный бур

Знаменитого живописца Коровина Пушкин считал родней по причине его фамилии.

Сам Юра был из приволжской деревни Коровино – то костромской, то нижегородской, в зависимости от решения советских властей.

Мать Юры, промучившись ночь, февральским утром двадцать третьего года разродилась первенцем, и здесь, в отцовской бане, богатыря приняла повитуха.

От умершего отца Юре осталась подшивка дореволюционного иллюстрированного журнала «Нива», не раз писавшего о первом русском импрессионисте.

О «буржуазном художнике» Коровине, бедовавшем в Париже, советская пресса хранила молчание, но Юра, зачитав подшивку до дыр, знал о нем с детства.

Знал и гордился «родством».

Небольшая деревня, укрытая хвойными лесами, с вековыми тополями, перелесками и речушкой Ворос, пересыхавшей жарким летом.

Недалеко город Мантурово, районный центр, и полноводная Унжа, приток Волги. В ее тихих заводях руками ловили щук. Помутишь воду ногами, высунется зубастая, а ты ее за жабры хвать! Прибыток для семьи.

Воспоминания детства… Уже зима. Но крепкие морозы пока что в пути. Просторная, чистая горница. Вокруг стола – девушки и женщины с прялками.

Запахи печки, сушеных трав.

Бабушка Оля поправляет керосиновую лампу, свисающую с потолка.

– Ну что, – усмехается Марья, одна из девушек, – ушли на паживу все наши мужики, так и лампу некому наладить. Вона как нещадно коптит.

– Ничего, вернутся с деньгой, – отвечает бабушка Оля. – И тебя, краса-девица, наладят, а пока что ходи в невестах. Потом будешь вспоминать, поймешь, какое у тебя сейчас времечко золотое. А керосинка коптит… Так что ж? Потому что без стекла: керосин надоть беречь.

Маленький Юра и его братик Колька лежат на печи и смотрят, как бабушка Оля регулирует пламя.

Закончив с керосинкой, она берется за деревянную миску с горкой аппетитной репки, достает одну, что поменьше, и аккуратно очищает ее ножиком.

– Бабушка Оля, – просит Марья, – расскажи нам сказку.

– Сказка от начала начинается, до конца читается, посередке – чур не перебивается. Про что вам?

– Про любовь! Про любовь! – с жаром просит Марья, блестя глазами.

Очистив репку, бабушка Оля разрезает ее пополам и неспешно солит.

– О как тебя, девонька, разбирает! Нет, я вам сегодня про битву на Ка́линовом мосту расскажу.

У Марьи делается недовольное личико.

– Погодь, еще налюбишься… Было это в стародавние времена. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицею. Детей у них не было. Горевали они, горевали… И стали Бога молить, чтоб детей Он им послал.

Колька на печи заснул, сладко посапывает, а Юра вострит ушки, слушает.

– Во сне им привиделось, – ведет сказ бабушка Оля, – что недалеко от дворца есть тихий пруд, в том пруду златоперый ерш плавает. Коли царица его скушает, то родит непременно.

– От ерша? – удивилась Марья. – Ну точно от ерша дети не родятся.

– А от чего, краса-девица? – насмешливо глянула на нее бабушка Оля. – Расскажи!

Та залилась краской.

– А ну цыц! – прикрикнула сказительница. – От кого надо, от того и родится, – она хрустнула репкой. – Ну так вот, проснулись царь с царицею, кликнули к себе мамок и нянек, рассказали им свой сон. Те рассудили: что во сне привиделось, то непременно сбудется. Царь-государь призвал рыбаков, больших и малых, и строго-настрого наказал поймать ерша златоперого.

…В детстве о Юре заботились главным образом бабушка Оля и дед Сергей. Отец Николай Сергеевич, работавший счетоводом на Мантуровском фанерном заводе, умер, когда мальчику было три года. А тут еще братик народился, Колька.

Мама Анна Ивановна спозаранку трудилась то в поле, то на огороде. А потом уехала в Мантурово, где устроилась на работу и наладила свою личную жизнь. Дома бывала редко, наездами. Но деньги присылала регулярно.

Внуками в Коровино занимались дед с бабкой.

Бабушке Оле, Ольге Сергеевне, шел седьмой десяток, но она была пушкинской породы: статная, сильная, выносливая, такая же кареглазая и курносая, как и Юра.

В трудные годы она воспитала сыновей, но одного не стало… Ушел за Ка́линов мост. И вот теперь всю свою любовь бабушка Оля перенесла на внучат.

Воспитать – это значило, по понятиям людей ее лет, «кормить и одевать до возраста», но она учила внуков и наставляла всему, что в жизни потом очень пригодилось.

В Юре бабушка Оля выискивала черты своего старшего сына и находила их с радостью.

– Хара2ктерный, – отзывалась она о маленьком Пушкине. Но также жаловала и младшего, Кольку.

Юра любил бывать у бабушки. Лежа в постели, она рассказывала ему сказки, растягивая надолго даже самые короткие. Устав за день от нелегкой работы, бабушка иногда вскоре засыпала.

Мальчик не капризничал, не тормошил бабушку – приподнявшись на локоток, он смотрел, точно ли она заснула, убедившись, что точно, вздыхал и поворачивался на бок. И пока сам не засыпал, додумывал свое окончание сказки, а назавтра узнавал, как было дело.

Если конец не нравился, Юра говорил:

– А мой лучше, вот как оно было, баба, послушай.

Любил Юра и деда Серегу, Сергея Федоровича, своего первейшего друга. Когда в деревне создали общее хозяйство, тот пошел в колхоз конюхом. Помимо ухода за лошадьми, чинил хомуты, упряжь, телеги и сани.

Дед Серега умел плести лапти: берестяники – из березы, коренники – из тонких корней, мастерил чуни из обветшалых пеньковых веревок.

На диво ладными получались волосянники – тут уже шли в дело конские хвосты и гривы.

– Правда, она, внучок, знай, в лаптях, – говорил он, – а вон кривда в сапожках щеголяет. Видал купца в Мантурове, в лавке-то? Тебя, огольца, еще на свете не было, а он за недоимки со двора корову Машку свел. Не в лаптях, в шевровых ботфортиках форсит, а нас молока лишил. Вот она правда-то.

Юра наблюдал за спорыми движениями дедовых рук – жилистых, натруженных.

Он же, дед Серега, научил Юру плавать. Причем с внуком не церемонился. Но так, впрочем, поступали повсеместно: от далеких окраин до самой Москвы.

Юре не забыть тот жаркий летний день, когда они пошли на Унжу купаться. Половина реки была в плотах – шел лесосплав.

Плоты располагались большими квадратами, образуя клетки – «окна», так что водная гладь перед берегом напоминала школьную тетрадку.

В одно из таких «окон» дед Серега неожиданно швырнул Юру. Хотя мальчик и опешил от неожиданности, но не закричал, не запаниковал. Отчаянно барахтаясь, самостоятельно добрался до края ближайшего плота.

– Ну что, парень, будет из тебя толк, – раздумчиво сказал дед Серега и подал крепкую, натруженную руку. – Ну, вылезай, оголец. И озоруй с умом.

Был он жилистый, выносливый. Забритый на царскую службу, воевал японца в Манчжурии. Имел медаль «В память русско-японской войны».

В восемь лет Пушкин уже проплыл триста метров от мельницы до изгиба Унжи – до деревни Большое Лисицино. Недалеко отсюда село Спас-Верховолостное, откуда была повитуха и где Юру, младенца Георгия, крестили в каменном храме.

…Бабушка Оля продолжала:

– На заре пришли рыбаки на тихий пруд, закинули сети, и попался им ерш златоперый. Принесли его во дворец. Кухарка ерша-то вычистила, вымыла и сварила, а помои на двор выставила. По двору корова ходила, те помои выпила. Рыбку царица съела, а посуду кухарка подлизала. И что же? У царицы родился Иван-царевич, у кухарки – Иван, кухаркин сын, у коровы – Иван Быкович.

Горит лампадка в Красном углу.

Девушки и женщины прядут. Слушают.

Вот уж и Юра закемарил. Стриженая головка опустилась на подушку… А когда проснулся, то услыхал:

– Тут и сказу моему конец, а кто слушал – молодец.

– Слушал я, бабушка, слушал!

– А вот и нет! – рассмеялась Марья и показала язык, дразнясь.

Но бабушка поддержала внучка:

– Кому неведомо, что Юра – удалец? И фамилии громкой, молодецкой – самого Ляксандра Сергеича носит. Сдюжишь?

– Сдюжу, бабушка…

– Ну, смотри, мо2лодец! Не опозорь фамилию нашу. Самого Пушкина не опозорь.

Сказки Пушкина Юра любил. Очень. А еще роман Майн Рида «Всадникъ безъ головы. Охотничiй рассказъ изъ жизни африканскихъ и американскихъ обитателей».

Но больше всего – роман «Питеръ Марицъ. Молодой буръ изъ Трансвааля» Августа Нимана. Так было написано на обложке. Книга была отцовская, потрепанная, тоже начала века, с дореволюционной орфографией.

Уже первые строчки завораживали: «В 1878 году, в январе, по долине Нильстрома, к северу от Претории, медленно ехал чернобородый всадник на сильной лошади буланой масти. Рядом, держась за стремя, шагал высокий, стройный юноша, не отрывая тревожного взгляда от всадника. Это был рослый человек в темной блузе, перехваченной поясом из буйволовой кожи. На нем висел охотничий нож, за спину было перекинуто ружье, через плечо шла перевязь с патронами на груди, на ногах – высокие сапоги со шпорами. Лицо всадника было наполовину закрыто широкополой шляпой, из-под которой виднелась окровавленная перевязка из обрывков грубого холста.

Вдруг всадник пошатнулся. Умная лошадь остановилась.

– Ты слабеешь, отец! – воскликнул юноша.

– Да, силы мои иссякают. Возьми Скакуна под уздцы и веди в Пещеру Смерти. До дому мне не доехать…»

Какие чудеса проделывал этот отважный мальчуган-разведчик в стане врагов-англичан, стремившихся поработить республику на юге Африки.

Юра, будучи под впечатлением от книги, придумал озорную игру в Питера, и галдящий народец штурмовал и оборонял дедов дом возле реки.

– Поднимай белый флаг, Питер! – кричали ему, ломясь в блокгауз. – Мы тебя окружаем!

– Свободный бур никогда не покорится! – отвечал Юра и доской закрывал входную дверь, не давая «англичанам» ворваться внутрь маленькой крепости.

Благо дед Серега и бабушка Оля отсутствовали во время яростных баталий, а то бы непременно разогнали хворостиной все это шустрое, галдящее воинство.

Но участники сражений не попадались. Но что вернее – старшие просто снисходительно относились к их забавам, потому что знали: на их будущий век, к сожалению, лиха тоже хватит, а потому закрывали глаза на детские военные шалости.

На рубеже двух веков весь мир следил за неравной схваткой, разыгравшейся между Вaaлем и Оранжевой рекой. В ней сошлись народ, потомки голландских колонистов, и мировой хищник; с одной стороны фермерское ополчение, с другой – регулярная армия Британской империи.

Здесь, в африканских далях черного континента, под палящим Солнцем и холодным сиянием Южного Креста, чудеса храбрости проявляли русские люди разной крови – кадровые военные, добровольцы, врачи, медсестры и санитары.

Если бы деревенский мальчуган знал, кто такой поэт и воин Николай Гумилев, читал его стихи, то вслед за ним непременно бы произнес…

 
Сердце Африки пенья полно и пыланья,
И я знаю, что, если мы видим порой
Сны, которым найти не умеем названья.
Это ветер приносит их, Африка, твой!
 

Глава 4
Оборванные струны

Уверенной рукой судья Пушкин ведет процесс – впрочем, как и всегда. Попытки давления он пресекает. Да и не было уж давно таких попыток. Понимают: пустое!

«Позвоночное» право никто, конечно, не отменял, но после всего, что пережил Пушкин, никогда на него не пытался давить. Беседовали приватно, советовались, но не более того.

Для тех, кто живет и руководит по закону, такие люди – опора, для тех, кто привык колебаться вместе с колебаниями генеральной линии партии, попутно решая свои дела, – обуза, раздражитель, вызывающий отторжение.

Нормальные клетки большую часть вырабатываемых веществ отдают организму и только малую тратят на себя. И наоборот: раковые клетки буквально пожирают все вокруг себя (глюкозу, аминокислоты, жиры) для своего быстрого роста.

Так и в государстве, в любой системе, где верх берут «раковые клетки», разложение и гибель неизбежны, но, пока не пройдена точка невозврата, всегда есть шанс на спасение.

Впрочем, отложим медицину в сторону.

По ходу Юрий Николаевич делает пометки в своем рабочем блокноте: карандаш держит в одной руке, а его придерживает другой. Выходит у него ловко.

– Подсудимая, встаньте.

Ларичева поднялась.

– Генрих Павлович, пожалуйста.

Падва приступил к допросу.

– Антонина Семеновна, вот вы вдова… Который год?

– Пятый пошел.

– С мужем что случилось?

– Погиб.

– Где, при каких обстоятельствах?

– Известно где: на шахте. Взрыв метана у них случился. Вот мой Рома и сгинул… в забое том проклятом. Он и двадцать пять его товарищей горняков.

Она облизнула пересохшие губы. Попросила воды. Жадно отпила из стакана.

Выдержав паузу, Падва перешел к другой теме, словно страницу перевернул. Ясное дело: продумал все заранее адвокат, просчитал. Может, даже речь написал, а не только тезисы.

– Как вы познакомились с гражданином Звонаревым?

Услышав свою фамилию, красивый, щеголевато одетый мужчина, сидевший в зале, вскинул голову, поправил на голове аккуратный пробор и уставился на подсудимую.

– Как познакомилась? По обмену. Пришел. «Ищу квартиру, – говорит, – сам из Новокузнецка, работаю на “Химмаше” и хочу в Кемерове осесть». А я как раз решила на “Запсиб” устроиться, в Сталинск.

– Куда? – уточнил Падва.

– Ну, в Новокузнецк. На металлургический комбинат, в отдел технического контроля. Там и зарплата выше, чем у нас в институте, а мне детей подымать нужно. Ведь каждая копейка на счету. Сами понимаете.

– Так, познакомились по обмену. Что дальше?

– А что дальше-то… Сошлись с Вадимом, стали жить вместе. Оказалось, оба два, да ни в одном добра.

– А вас, Антонина Семеновна, не смущал тот факт, что Звонарев женат?

Ларичева нахмурилась. Стояла и кусала губы.

– Подсудимая, отвечайте, – подключился Пушкин.

– Да чего говорить-то. Понимала, конечно. Не маленькая… – зло усмехнулась Ларичева. – Но так уж он красиво ухаживал… Обещал: «Тоня, я разведусь, но пока не могу…» Когда приходил к нам, всегда с цветами, подарки дарил – и мне, и детям. Старшему, Егорке, в математике помогал.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Ну, думаю, если детей так любит, значит, и мне не просто так о любви поет. Детей я пожалела, понимаете? Да и себя, дуру одинокую, – добавила она с сердцем.

По залу прошел легкий ропот. А чей-то мужской голос явственно произнес:

– Разжалобить хочет… Не выйдет…

– Тише, товарищи! – попросил Пушкин и кивнул адвокату: – Продолжайте.

Падва повел линию дальше.

– Вот вы сказали: «жить стали вместе». А где конкретно?

– Ну, сначала встречались у него, квартиру он тут снимал. Однушку. А потом ко мне перебрался. Жил с нами, друзей к нам своих водил. Ему общежитие на «Химмаше» предлагали. Но мы же семья, вот и должны жить вместе, так я считала.

– А вот дети… – Падва сделал паузу. – Они к Звонареву как относились?

– Хорошо. Даже привязались к нему, – Ларичева попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса, а не улыбка, – все «дядя Вадим» да «дядя Вадим». Всегда ждали его прихода с работы. Он их даже танцевать учил.

– Танцевать?

– Да.

– И каким танцам?

– Вальсу их научил – и дочку, и сына.

– Название не припомните?

– Кого?

– Вальса. Хотя бы одного.

– «Оборванные струны»…

Да, струны действительно оказались оборваны. Разом. С мясом и костями.

У судьи Пушкина с этим вальсом были свои воспоминания. Они давно не ранили его, но было время… Теперь в Союзе его называют предвоенным, хотя войны и военные конфликты шли для нас тогда нескончаемой чередой.

Глава 5
Нывка

Вечер. Фонарь. Беседка. Почти как по Александру Блоку в его «Плясках смерти».

Только у Грустного принца Серебряного века в поэзии все безысходно, фатально, а тут, в Кудымкаре, – танцевальная площадка, музыка, смех.

Но баянист Егорыч, расположившийся в беседке, вдруг загрустил светлой грустью «Оборванных струн» – заиграл виртуозно, вкладывая душу в этот дореволюционный вальс Петра Гапона.

Егорыч играл в той манере, как это слышал в годы своей юности, в канун Первой мировой войны. И плыл тогда этот вальс по всей стране медью духовых оркестров, звучал серебром гитарных струн.

То был любимый вальс отца, сгинувшего в Германскую где-то в Галиции. Каждый раз, играя «Оборванные струны», Егорыч воскрешал в памяти и образ отца, и то время, в котором еще живы родители и все те, кому предстоит умереть, погибнуть.

Однако Егорыч не живет прошлым. Отнюдь. Да и настоящее таково, что только держись! Работы в техникуме невпроворот. Лишь по воскресеньям удается отвести душу тут, в городском парке, играя на баяне.

Отдыхая от трудового дня, внимает вальсу Кудымкар: некогда древнее поселение, погост, затем село, рабочий поселок, а теперь вот иной коленкор: город в составе Коми-Пермяцкого национального округа, его столица.

Танцы устраиваются перед Никольским собором.

Был храм – теперь пролетарский клуб. Культурный отдых для всех желающих, досуг учащейся и трудовой молодежи.

Среди танцующих – Юра Пушкин.

Его девушка Любаша – стройная, зажигательная, бывшая сокурсница по техникуму, а теперь вот солистка Коми-Пермяцкого ансамбля песни и пляски, настоящая прима их молодого, недавно созданного коллектива.

Всегда, везде молодые люди в центре внимания: и когда танцуют, а танцуют они лучше других, и когда просто идут вместе. Юра – статный, красивый, Илья Муромец в косоворотке, Любаша – писаная красавица.

…Эх, хорошо играет Егорыч, за душу берет. Играет вслепую, не смотря на кнопки. Рядом с ним на венских стульях расположились двое мужчин с балалайками, но они пока что отдыхают, держа инструменты в руках.

Музыка отзвучала.

Юра и Любаша подошли к молчащему собору.

– Неужели не наплясалась в ансамбле? – Юра нежно провел рукой по темно-русой косе подруги.

– Нет, любимый! Я, кажется, всю жизнь готова танцевать.

– Эх, Нывка! Слава тебя манит. Сцена, аплодисменты. Из техникума вот ушла… Ты же комсомолка! Учиться нужно, делом реальным заниматься.

– А разве танцы не реальное дело? И танцам ведь тоже нужно учиться, само это не дается.

Пушкин любит называть Любашу по-зырянски нывкой, то есть девочкой, девушкой.

В ней столько жизни, столько страсти, и этот синеглазый огонь никогда не покидает ее, даже когда она грустит, серьезна или сосредоточена на чем-то, – огонь словно убавляется на время, как убавляется пламя в керосиновой лампе, но он не пропадает, а ждет момента, чтобы разгореться вновь.

– Нывка я, да! Девчонка, – задорно подтвердила Любаша. – Такая уж я у тебя. Ну, прости! Только не слава меня манит, нет. Радость я хочу доставлять – и людям, и себе. Всем. Понимаешь, любимый?

Юра покачал головой.

– Пока танцуется – танцуй, – обняла его Любаша и звонко чмокнула в щеку. – Ноги ведь есть? Значит, нужно танцевать с любимой. Ну-ка!

Крепко ухватив Юру за руку, Любаша под взгляды окружающих потащила его к музыкантам.

– Егорыч! – обратилась она к баянисту. – Для меня, ага? «Девочку Надю». – И с поклоном приложила ладонь к груди, обтянутой бело-красной полосатой футболкой.

После чего вывела любимого в центр площадки.

– Огонь! Спасу нету, – рассмеялся один из балалаечников. – Чтобы совладать с такой, нужно быть с ней вровень.

– Ничего, Юрка ее укоротит, – заверил Егорыч. – Хоть и танцор, но парень серьезный. Агрономом будет. У нас в техникуме его ценят, уважают.

Нывка, бросив взгляд на музыкантов, призывно и нетерпеливо махнула рукой.

Егорыч поймал ее взгляд:

– Ну что, вдарили! Раз-два-три!

Зазвучал тустеп. Первыми начинают танец Юра с Любашей, к ним присоединяются другие. Пары идут вкруговую чинно, с разворотами – то туда, то сюда.

Лица у парней и девушек серьезные. Никакого жеманства, шутовства. За это можно и схлопотать.

…Танцы еще не закончились, но Юра и Любаша, крепко взявшись за руки, сбежали гулять по ночному Кудымкару. Им не терпится побыть вдвоем.

Влюбленные спускаются к сонной Куве.

Ночью они купаются в лунной дорожке, а потом, найдя укромное место, согревают друг друга долгими поцелуями и страстными объятиями.

Здесь, на берегу, они встречают рассвет. И нет, кажется, силы, способной их разлучить, разрушить их любовь.

В какой-то момент, глядя на воду, Нывка тихонько запела свою любимую песню – «Окрасился месяц багрянцем». Голос у нее красивый, как и она сама.

 
Меня обманул ты однажды,
Сегодня тебя провела.
Смотри же: вот ножик булатный,
Недаром с собою взяла!
 
 
И это сказавши, вонзила
В грудь ножик булатный ему.
Сама с обессиленным сердцем
Нырнула в морскую волну.
 

…Запах реки, свежесть. Густой туман стелется по воде. Погода, значит, будет хорошей, солнечной.

Глава 6
Верочка

В Кудымкаре Юра оказался не сразу. Прежде два года отработал в районе Соликамска – старшим пионервожатым в неполной средней школе, в таежном селе.

Колхоз в родной деревне Коровино был не ахти, маломощный. Из образовательных заведений – средняя школа в соседнем селе, да и та неполная. А для дальнейшей учебы в райцентре Мантурово у семьи для Юры не хватало денег.

И Пушкин решил искать счастья на Урале. Подбил его на переезд Гейка Крутолапов, дружок по детским играм. Приехав в отпуск, он развернул свою личную агитацию и пропаганду.

– Я тебя в Соликамске устрою, – убеждал Гейка. – Ведь семь классов – далеко не предел, как полагаешь? Но для начала поработаешь в сельской школе. Там как раз освободилось место пионервожатого. Работать будешь, деньгу получать.

Мама, дед Серега и бабушка Оля, все хорошенько обсудив, одобрили Юрино намерение.

– Выходит, такова твоя планида, – подвела черту бабушка Оля. – Полетишь за своим счастьем на сером волке, как Иван-царевич. Что ж, тот с победой возвернулся. Чего и тебе, внучек, желаю. И чтоб встретилась тебе на путях Василиса Премудрая, супружница твоя верная.

Бабушка перекрестила внука, поцеловала в лоб.

«Ох уж эти пережитки», – поморщился Юра, но протестовать не стал. «Когда теперь свидимся? – подумал он с грустью. – Да и свидимся ли вообще?»

Последние минуты перед прощанием… Все присели на дорожку. Помолчали.

Пока что Пушкину дорога до райцентра Мантурово, а там путь не близкий. На перекладных. До самого Урала, до города Соликамска – бывшей столицы Великой Перми, а там верст тридцать до села Верхнее Мошево.

Два года пролетели быстро и весело. Работа в школе спорилась. То, что было родом из детства, когда Юра придумал игру в Питера – юного бура из Трансвааля, он привнес теперь в свою новую деятельность.

Детвора с радостью ходила в походы по лесам и древним урочищам, где под началом своего вожатого боролась с британскими колонизаторами, штурмовала вражеские цитадели, вела разведку и выискивала вражеских лазутчиков.

Когда позволяла погода, на двух лодках устраивали морской бой. Река Мошевица в этих местах красивая, спокойная, а по весне веселая, звонкая.

А звездными вечерами, собравшись у костра на Городище, где когда-то стоял русский острожек, Пушкин читал стихи Маяковского, Багрицкого и Светлова, и, конечно, все вместе пели песни, от которых на душе становилось тепло, радостно.

На груди вожатого, играя отблесками костра, пламенел зажим для пионерского галстука с броской надписью «Всегда готов!». В городах он не редкость, но тут, в таежном селе, для детей – почти что драгоценность.

В свободное время Пушкин много и охотно читал, совмещая с занятиями спортом. Во время летних каникул он ездил в новый город Березники, ставший гигантом химической промышленности. Там учился на курсах по подготовке инструкторов стрелкового дела.

– Молодец, Пушкин! Настоящий ворошиловский стрелок, – похвалил его инструктор Гринь. – Кругом враги, и нужно уметь использовать оружие по назначению. У нас тут разных смрадных гадов хватает: и недобитки из бывших, и кулаки, и политические. Стрелять их всех надо.

На ударном объекте еще с начала тридцатых было много заключенных. Оставались они и после запуска комбината. Новый Усольский исправительно-трудовой лагерь НКВД исправно поставлял кадры.

Газеты сообщали о все новых и новых врагах народа. Да еще каких! Еще вчера – кумиров, на которых равнялись. От этого голова шла кругом. Чтобы не спалить себя изнутри, оставалось одно: не вдаваться в размышления, а заниматься своим делом.

…Юра не ответил.

Не услышав одобрения, Гринь округлил глаза:

– Или ты так не согласен?

– Перевоспитание – дело важное, нужное. Тем более когда по закону, когда по приговору суда.

– А если не по приговору?

– Это так?

– Ну как в революцию, когда гражданская война диктовала свои законы.

Вопрос был явно с подвохом.

Гринь ждал ответ. И Юра Пушкин ответил – четко, раздельно:

– Товарищ Сталин говорит, что мы строим первое в мире социалистическое государство. А государство, тем более наше, рабоче-крестьянское, опирается на законность. Я правильно понимаю?

Хмыкнув, Гринь оценивающе глянул на Пушкина:

– А ты, парень, смотрю, далеко пойдешь. – А потом, приблизив к нему свое лицо, глядя прямо в глаза, сказал: – Но вот что запомни, мой тебе совет: бывают такие времена, когда нет времени сопли жевать, приходится действовать быстро, решительно и жестоко. Ради всеобщего блага. Вот так-то.

Довольный собой, Гринь удалился.

К тому времени Пушкину исполнилось шестнадцать лет. Мужчина. Не бестолочь, не маменькин сынок. Был он взрослым и по уму, и по своей стати.

За глаза ему давали лет двадцать, не меньше.

Вот такого мужчину и полюбила Вера Семеновна, Верочка. Была она совсем не крепкой уральской породы – худенькая, невысокая, с бездонными глазами. Да и не местная вовсе: уроженка Ленинграда, точнее, как она говорила Юре, – Петербурга.

Верочка заведовала сельской библиотекой, размещавшейся тут же, в здании школы. Работников было двое: она сама и старая кошка Анфиса, любившая дремать на подоконнике.

О том, как Верочка оказалась на Урале, она не распространялась, но, очевидно, убийство Кирова и последовавший затем «ленинградский поток», когда город на Неве очистили от всех «бывших», сыграли в ее судьбе определяющую роль.

Нет, Верочка не была «бывшей» – ни столбовой дворянкой, ни даже «политической», но что-то в ее биографии заставило бросить родной город и бежать на Урал.

Когда одна добрая душа подарила ей тушку зайца, она с ней провозилась столько, что за это время деревенская, верно, ободрала и разделала бы быка или корову.

Топить печи Верочка не умела, но зато теперь научилась это делать быстро, сноровисто.

Пушкина Верочка была старше лет на десять. Ее любовь не то чтобы прибавила Юре уверенности в себе – нет, он знал себе цену, хотя не кичился этим, – но облагородила его чувства, сделав более глубокими, а от того еще более притягательными.

Именно Верочка открыла Пушкину тот мир, частью которого являлась сама, мир русской литературы, и любимые ею поэты, от Пушкина и Лермонтова до Брюсова и Гумилева, теперь уже Юре поверяли свои мысли и чувства.

 
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
 

Новогоднюю елку для детей в школе устраивала тоже она – Верочка. Ну, допустим, не она была ее инициатором: все, что связано с «пережитками», запрещено.

Касалось это и новогодних елок.

Впрочем, в селах о них только слыхали, а праздновали, кто верующий, – Рождество. Елочки, игрушки, гирлянды – это все городские забавы.

Не знали этой традиции и в Коровине, где Юрины дед и бабка всегда отмечали только Рождество. А тут статья в газете «Правда»: «Давайте организуем к новому году детям хорошую елку».

По всей стране читали и не верили глазам: «Почему у нас школы, детские дома, ясли, детские клубы, дворцы пионеров лишают этого прекрасного удовольствия ребятишек трудящихся Советской страны? Какие-то, не иначе как “левые”, загибщики ославили это детское развлечение как буржуазную затею».

И вот тут, взгляните! «Следует этому неправильному осуждению елки, которая является прекрасным развлечением для детей, положить конец… В школах, детских домах, во Дворцах пионеров, в детских клубах, в детских кино и театрах – везде должна быть детская елка!..»

К следующему году в стране была уже целая «индустрия» елочных украшений, но то по большей части для городов, а село обходилось подручными средствами.

Никто лучше в таежном селе, кроме Веры Семеновны, не знал, как красивее, наряднее и изобретательнее украсить школьную елку. Теперь к ответственному заданию подключился Юра, и они вдвоем отвечали за этот праздник.

Вместе с активом они мастерили новогодние игрушки. Глянув на их приготовления, хмурый сторож Силантий принес серебряную бумагу от завертки чая и большой кусок воска, оставшийся у него от сапожного дела.

Верочка помнила и то время, когда вместо красной звезды, умело сделанной из крашеного картона, макушку елки венчала Вифлеемская звезда. Но то было в другой стране, в другую эпоху, в Петербурге, а сама она была совсем кроха.

Во время сбора пионерского отряда они по очереди читали детям «святочный рассказ» Гайдара – «Телеграмма». И дети, затаив дыхание, слушали про то, как братья Чук и Гек, приехав с мамой из Москвы к отцу, в шумной компании геологов встречали Новый год в тайге, в краю Синих гор.

Как-то в райкоме комсомола Юре сообщили, что в Кудымкаре действует сельскохозяйственный техникум, который готовит агрономов и зоотехников.

– Ну что, поедешь? – спросил его инструктор райкома Немченко. – Ты ж хотел учиться дальше. Вот и давай, паря, двигай! Ноги в руки, считай, что направление у тебя в кармане. Сам знаешь, как нужны стране молодые кадры.

Пушкин с радостью согласился. И только расставание с Верочкой не давало ему покоя.

– Я знала, что ты бросишь меня, – сказала она с легкой грустью, всматриваясь в его лицо. – Знала, знала это с самого начала.

– Я же не бросаю тебя…

– Конечно, нет, милый, но… «так сложились обстоятельства». Я же все понимаю: тебе нужно расти, идти вперед, а для этого учиться. А какая тут учеба?

– Прости меня, Верочка, – Юра склонил перед ней голову, и та, обняв его за шею, поцеловала в лоб:

– Ты даже не представляешь, сколько счастья ты мне принес здесь, в этом медвежьем углу. Тебя я никогда не забуду, милый.

Утром они простились.

Провожать Пушкина пришел все тот же Крутолапов.

– Ну что, я тебя привез сюда, я и отправляю.

– Выходит так, Гейка.

– Не жалко?

– Чего?

– Красоту такую оставлять.

– Ты о чем это?

– Сам знаешь, – Гейка нахально подмигнул: – «Взвейтесь кострами, синие ночи…»

Увидев, как изменилось выражение Юриного лица, Гейка рассмеялся, ткнул друга кулаком в грудь:

– Ладно, не обижайся. Все понимаю, брат! Божиться – божусь, а в попы не гожусь. Езжай в свой Кудымкар и учись, учись на полную катушку. Будет из тебя толк.

Обнявшись, они обещались не забывать друг друга.

Через несколько месяцев в ответ на письмо, посланное Юрой, пришло краткое сообщение: «Адресат выбыл». Из школы же отвечали, что сведениями о новом месте жительства Веры Семеновны они не располагают.

Уже после войны, думая о Верочке, Пушкин надеялся, что она перебралась куда угодно, но только не обратно в Ленинград, и тем самым избежала ужасов блокады.

И вспоминал ее любимое стихотворение Гумилева…

 
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
 

Глава 7
Столица Пармы

В один из первых осенних дней Пушкин сошел с поезда на станции Менделеево, расположенной на линии Киров – Пермь. Закинув в кузов полуторки холщовый вещмешок, он вместе с попутчиками, едущими в Кудымкар, помчался по грунтовой дороге.

Пять часов езды, более ста километров тряского пути, и вот он – Кудымкар, столица Пармы, старинный город при слиянии рек Кувы и Иньвы – бывшие владения Строгановых, некоронованных владык Урала.

Да, у нас своя Парма, не описанная Стендалем.

Вскоре, успешно выдержав вступительный экзамен, Пушкин стал студентом первого курса техникума. Началась новая, увлекательная жизнь.

Кудымкар, окруженный красивыми лесами, пришелся Пушкину по душе. Город почти весь деревянный. И даже тротуары, где они есть, из дерева. Диво дивное.

Сердце древней Пармы – городище Изъюр, взирающее на берег Кувы, – с крутыми склонами «красной горки», где под толщей земли и времени следы жизни и забот древних.

И тут же, в самом городе, красная новь: парашютная вышка, возвышающаяся над Кудымкаром, – и Юра к своей основательной стрелковой подготовке добавил опыт прыжков с парашютом.

Вокруг Кудымкара стояли спецпоселки, не отмеченные на картах, с могилами раскулаченных. На одной из них было написано: «Петечка. Пять лет».

Но кто знал об этом? Даже охотники обходили эти зачумленные места стороной.

Наступила зима, и Кудымкар еще больше похорошел.

По утрам, когда в домах затапливали печи, в морозном воздухе застывали перламутровые дымки. А морозы тут знатные, крепкие. И если бы не шерстяные рукавицы, связанные Любашей, Юре пришлось бы туго.

Вечерами на катке, расчищенном на реке, и в лыжных походах, куда по воскресеньям они отправлялись с Любашей, рукавицы были незаменимы: ладные, темно-синие, шерстяные, с причудливым узором по краям.

Теперь рукавицы отправятся с Юрой на фронт.

С ансамблем дело было так. По инициативе Пушкина в техникуме создали хоровой кружок.

С песней Пушкин дружил с детства. Кто не пел в Коровино? Не было таких. Бабка Оля и та подпевала девкам, собравшимся у нее в докучливые зимние вечера прясть.

Собственно, не будь хорового кружка, все, возможно, сложилось бы иначе…

Подобрали репертуар, много репетировали. А в конце года студенты выступили на городском вечере самодеятельности, где были встречены на ура.

Вскоре Юру и Любашу вызвали в окружной комитет комсомола. Сказали, что в Кудымкаре организуется национальный ансамбль песни и пляски. Для него в городе и районах округа отбирают способную молодежь.

В окружкоме считают, что Пушкин и Любаша, как обладатели свежих звонких голосов, должны стать артистами ансамбля.

Любаша, сверкнув глазами, согласилась сразу, а Юра попросил подумать до утра.

– Есть предложение, товарищ, рекомендовать тебя секретарем комсомольской организации ансамбля, – веско добавили в окружкоме. – Так что уж ты, Юрий Николаевич, не подкачай. Дело ответственное, сам видишь.

На улице Любаша взяла Юру под руку. Какое-то время они шли молча.

Неожиданно Любаша высвободила руку, ускорила шаг, а потом обернулась и с церемонным поклоном распевно произнесла пушкинские строки:

 
Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ж ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?
 

Юра рассмеялся, а его подруга, вновь взявши его за руку, сказала уже серьезно, без тени улыбки:

– Ты думаешь, Нывка – бабочка, стрекоза какая. Нет, дружочек. Давай договоримся так: если уж идем в ансамбль, то вместе. Или не идем вовсе. Без тебя мне там делать нечего.

На том и порешили.

После разговора в окружкоме Юре долго не спалось. «Впереди целое лето, – размышлял он, глядя в темный потолок. – Но осенью нужно сдать зачеты и перейти на второй курс, а там уж как-то совмещать учебу с танцами».

Опять же зарплата в ансамбле, ее не сравнить со скромной стипендией в техникуме. Часть денег можно будет отсылать родным в деревню.

…Первый концерт ансамбля решено было дать в Коми-Пермяцком окружном драматическом театре имени Горького – в новом, красивом здании, выстроенном в начале тридцатых годов.

В фойе духовой оркестр играл «Брызги шампанского», «Рио-Риту» и «Утомленное солнце».

В зале – аншлаг!

Художественный руководитель потрудился на славу: хор с задором исполнял шуточные национальные песни. Особенно зрителям понравились танцы.

…Томительные минуты перед первым выходом на сцену.

Ах, Любаша, Любаша… Как она ослепительно хороша – в палевом приталенном сарафане, в кокошнике, играющем блестками, и с алой лентой в тугой косе.

На Юре шелковая косоворотка с искусно вышитой грудью, малиновый кушак, брюки с напуском и хромовые сапоги, начищенные до блеска.

Нывка счастлива:

– Любимый, как тебе идет! А ведь не хотел, не соглашался стать артистом.

– Танцевать – не поле пахать.

– Вот-вот, это уже голос будущего агронома! – звонко рассмеялась Любаша и обняла Юру.

Дав концерты по районам, в июне ансамбль прибыл в Пермь, чтобы подготовить программу для выступления на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в самой Москве.

По утрам репетировали, днем были предоставлены сами себе, а вечерами выступали в клубе имени Профинтерна – старинном здании с колоннами, где раньше размещалось Благородное собрание, в заводских клубах.

Среди танцоров у них были парнишки-цыгане – Коля и Рома, «крестники» Пушкина.

Юра как-то присутствовал на вечере художественной самодеятельности в детской воспитательной колонии и был пленен пляской двух братьев. Настолько она была непринужденна и вместе с тем зажигательна.

В колонию Коля и Рома попали за мелкую кражу.

Пушкин посоветовал художественному руководителю ансамбля взять их к себе.

– А кто за них поручится? – озаботился худрук.

– Я поручусь, – без колебания сказал Юрий. – Неужели наш коллектив не сможет воспитать двух подростков?

И надо отдать справедливость Роме и Коле, «крестники» Пушкина не подвели.

На одной из репетиций, в редкие минуты отдыха, баянист Володя Изензе, пройдясь по рядам кнопок, вдруг запел что-то совсем незнакомое.

 
Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,
Развевайся, чубчик, по ветру.
Раньше, чубчик, я тебя любила.
О тебе забыть я не могу.
 

– Вот-вот, как о таком забыть, – рассмеялась Нывка, проведя по Юриным волосам.

Об их искренних, дружеских отношениях в ансамбле знали. Что тут сказать: красивая пара! Никто не завидовал, не сплетничал. Просто были за них рады.

 
Бывало, шапку оденешь на затылок,
Пойдешь гулять ты днем иль вечерком.
Из-под шапки чубчик так и вьется,
Эх, так и вьется, вьется по ветру.
 

Песня была явно не комсомольская, не советская – совсем другая, чуждая, но она будила в Юриной душе что-то потаенное, глубинное, о чем он не подозревал.

 
Пройдет зима, настанет лето,
В саду деревья пышно расцветут.
А мне бе-бе-бедному да мальчонке
Эх, цепями ручки-ножки закуют.
 

Вот это поворот? Все молчали, слушая.

 
Но я Сибири, Сибири не страшуся,
Сибирь ведь тоже Русская земля.
Эх, вейся, ве-ве-вейся, чубчик кучерявый,
Эх, развевайся, чубчик, по ветру.
 

Отзвучала песня, замолчал баян.

– Володя, что это за песня? – спросил Пушкин.

– Да вот такая песня… – уклончиво, как показалось Юре, ответил Изензе. А потом добавил, отсекая ненужные вопросы: – Старая песня. Каторжанская.

Пора было продолжать репетицию.

Был воскресный день. В Перми стояла солнечная погода. Горожане гуляли семьями, ели мороженое, торопились в гости. На улицах радовали глаз симпатичные девушки в босоножках и легких ситцевых платьицах. Кто-то собирался на танцы, кто-то в кино…

Известие о начале войны застало Юру в парикмахерской, где он вместе с Володей Изензе ждал своей очереди. Из уличной тарелки репродуктора они услышали взволнованный голос народного комиссара иностранных дел Молотова:

– Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города…

…Сломя голову они неслись в гостиницу.

В витрине книжного магазина Юра увидел большой календарь. В глаза бросилась красная цифра «22». Вспыхнула мысль: много, много крови принесет сегодняшнее число.

В тот же день ансамбль выехал в Кудымкар.

Глава 8
Туман в голове

Кемерово. Судья Пушкин допрашивает свидетельницу Горчакову. Та рассказывает, как складывались отношения между Ларичевой и Звонаревым.

– «…У тебя что, туман в голове? – спрашивала я Тоню. – Неужели ты не видишь, что Вадим тебя использует?» А она все твердит: «Люблю да люблю». Совсем рехнулась, дуреха. Я, конечно, понимала ее состояние, сочувствовала. Но Вадим этот мне никогда не нравился, хотя видела его я раз-другой.

Горчакова замолчала.

– Что было дальше?

– Неожиданно из Кузни приехала жена Вадима.

– Откуда?

– Из Новокузнецка. До этого вообще у нас не показывалась. Да и не жили они с Вадимом больше, как муж и жена живут, – Горчакова тряхнула головой: – Да, Тоня ему женой была! Звонарев не раз об этом говорил, что только ее и любит.

Горчакова перевела дух.

– Да и сами посудите: на праздники к ней, к Ларичевой, друзей своих в гости приводил. А тут на тебе – супруга законная пожаловала, условия поставила: или Тоньку побоку, или она заявление в партком накатает.

– Вы это все откуда узнали?

– Так Тоня и сказала. А она… Тоня уже в положении была. Этот крендель, – Горчакова обернулась и кивнула на Звонарева, – сразу в кусты, велел избавиться от ребенка. А потом, когда Тоня сделала аборт, – а уж как я ее отговаривала, но не смогла убедить, – так вот этот… пропал с горизонта. Стервец!

Звонарев нервно провел ладонью по своему красивому лицу. Всем своим видом он показывал, насколько ему неприятно все происходящее тут, в зале.

– Свидетельница, делаю вам предупреждение, – нахмурился Пушкин. Сказал бесстрастно, но веско, доходчиво. Ясно было: с ним не забалуешь.

Горчакова хмыкнула, передернула плечами, с недовольным видом крутанула модной головкой, но сдержалась: тут суд, а не кухня в коммуналке.

Антонину она знала давно. Дружили, вместе отмечали праздники. А когда к той пришло горе, Горчакова помогала с похоронами мужа и вообще была рядом.

Пушкин продолжил:

– После того как гражданин Звонарев съехал с квартиры Ларичевой, они виделись?

– Да.

– Где и когда? При каких обстоятельствах?

– На улице. Они случайно встретились, без уговору. «Вадим, ну куда же ты пропал? – спросила его Тоня. – Что случилось? Я ничего не понимаю».

– Так, дальше. Продолжайте.

– Ну что дальше… Этот грубо ответил: «Не надо за мной ходить. Не смей приставать ко мне на улице. И нигде не смей. Запомни: я женатый человек. Исчезни!» Развернулся и пошел себе.

В зале зашумели.

Горчакова резко обернулась и взглядом ожгла Звонарева. Тот потупился.

Пушкин обратился к сухопарому мужчине в форменном пиджаке и двумя звездами в петлицах.

– У государственного обвинителя имеются вопросы к свидетельнице Горчаковой?

– Да, имеются, – ответил прокурор Егурнов, и институтский «ромбик» на его пиджаке, словно в предвкушении чего-то, полыхнул красным.

– Задавайте.

– Свидетельница, – начал допрос прокурор, пристально глядя на Горчакову, – это вы предложили обвиняемой пойти на квартиру жены Звонарева?

– Какое это имеет значение?

– Если я задаю вам вопрос, значит, имеет.

– Ну я предложила, а что?

– С какой целью, поясните?

– А мне скрывать нечего! – с вызовом бросила Горчакова. – Да, Тоне это я сказала: «Пойди к жене Вадима, расскажи, что и как у вас было. Хотя она и знает, что муженек жил с другой. Но ты накажи подлеца! Он же боится тебя, разве не видишь? Если что, партбилет на стол положит за аморалку».

Наливаясь кровью, Звонарев вскочил:

– Вот кого еще нужно привлечь к суду! Ее, ее! За подстрекательство!

Вадим кипел от негодования.

Пушкин тут же пресек эту вспышку:

– Потерпевший Звонарев, призываю вас к порядку. – Тот уселся на свое место. После чего судья обратился к Егурнову: – Продолжайте, пожа-луйста.

– И что же Ларичева?

– Сказала, что не хочет войны. Да, так и сказала. Я, говорит, войну девочкой пережила. Не хочу, чтобы мои дети ее видели. Хотя бы в своем доме.

То была истинная правда. Однако далеко не всегда истина и правда сочетаются, а зачастую вступают друг с другом в непримиримый конфликт.

Ее правда вдовы, шахтерской вдовы, восставала против того, что с нею произошло со смертью мужа. Да, она далеко не одна такая, но душа бунтовала: почему это все со мной? разве я не создана для любви и счастья?

Если бы Антонина верила в Бога, то обратила свои претензии к иным сферам. Однако она твердо знала, что ничего такого нет, все это сказки для одурманенных людей – так объясняли в школе, так говорил товарищ Хрущев.

Ну а после художественного фильма «Тучи над Борском», где религиозные фанатики «распяли» на кресте молоденькую актрису, Антонина окончательно уверилась в лживости «чудес» и всего, что с ними связано.

Но если Бога нет, то, значит, роптать можно только на абстрактную судьбу. Ту, что отняла у нее любимого мужа, бывшего опорой всей ее жизни.

Когда же в жизни Антонины появился Вадим Звонарев, она решила, что это ее шанс, но ошиблась, ее обманули, и закончилось все нелепо и чудовищно.

В камере Антонина почти ни с кем общается.

Ночами, когда камера затихает, ее преследует песня из того же фильма – про изуверов-сек-тантов…

 
Зорька золотая
Светит за рекой.
Ивушка родная,
Сердце успокой.
 
 
Были с милым встречи
У твоих ветвей,
Пел нам каждый вечер
Песни соловей.
 
 
Но ушел любимый.
Не вернется вновь.
Песней соловьиной
Кончилась любовь.
 

Но можно ли корить себя за любовь?

Этим терзается Антонина. Она мучительно думает о том, что не смогла разобраться в человеке, которого безоглядно полюбила, обожествила, а когда распознала, то не смогла остановиться в желании ото-мстить.

Наказала, выходит, она себя, своих детей.

Глава 9
Анна из Ревеля

В то погожее утро семнадцатого июня сорок первого года Юра Пушкин, как и все граждане Советского Союза, не мог знать о событии, произошедшем в Германии, в столице Третьего Рейха.

По бульвару Unter Den Linden неспешно шла изящная дама лет сорока пяти в модной шляпке, клетчатом жакете и юбке-плиссе. У нее по-прежнему, как и в молодости, были темно-русые волосы и безупречная фигура.

Дама равнодушно скользила взглядом по громадным белым столбам с римскими орлами наверху, держащими в когтях свастику, и вспоминала вековые липы – тут, на бульваре, вырубленные после прихода к власти нацистов.

Чуть ускорив шаг, она направилась к зданию посольства СССР и через арку с массивными воротами вошла во внутренний дворик, вымощенный булыжником.

В приемной дама обратилась к дежурному по-немецки и попросила встречи с военно-морским атташе.

– Как вас представить?

– Скажите, что фрау Анна. Поскольку я родом из Ревеля, то, стало быть, – Анна Ревельская.

Ее принял капитан первого ранга Михаил Воронцов.

– Guthen Morgengen! Setzen Sie sich bitte, – он отодвинул стул возле стола, а сам сел напротив. – Hat der Diensthabende gesagt, dass Sie etwas mitteilen möchten? Etwas Wichtiges zu kommunizieren.

Действительно, дежурный сообщил по внутреннему телефону, что пришла немка, «Анна из Ревеля». Она желает сделать какое-то важное сообщение.

Солнечный лучик лег на зеленую ткань рабочего стола.

Посетительница неожиданно заговорила по-русски:

– В ночь на воскресенье, точнее, в три часа ночи двадцать второго июня, германские войска нападут на Россию.

– На Советский Союз, – машинально поправил ее Воронцов.

– Для меня ваша страна всегда была и останется Россией, – ответила Ревельская.

По-русски она говорила чисто, но с легким акцентом, точнее – выговором. Так произносят слова те, кто долгие годы проживает за границей.

Разведчик не сводил с нее глаз.

– Откуда у вас эти сведения?

– Господин атташе, вы можете мне верить или не верить, воля ваша. Но я не могу раскрыть свой источник.

Воронцов приподнял бровь:

– А разве кому-то можно верить?

– Согласна, – посетительница усмехнулась. – Но и не верить бывает хуже худшего.

– Мы не можем доверять слухам, – продолжал Воронцов. – Тем более когда решаются судьбы мира. Ошибка в таком деле чревата роковыми последствиями.

Анна откинула голову:

– Вы человек военный, а потому понимаете: если есть возможность подготовиться к удару врага, то это нужно непременно сделать.

– Да, я это понимаю. И все же… Вы можете указать источник ваших сведений?

– Нет, не могу. Я дала слово.

Лучик солнца погас, и зеленая ткань на рабочем столе стала прежней, отстраненной.

Воронцов задумался. Анна, перебирая ремешок сумочки, ожидала его дальнейшую реакцию.

– Хорошо, – наконец атташе нарушил молчание, – но вы можете хотя бы охарактеризовать источник вашей информации?

Теперь уже задумалась Ревельская.

– Могу, – коротко ответила она. – Это источник из ближайшего окружения фюрера. – Анна чуть помедлила и добавила: – Я сказала все, что могу вам сказать.

Стараясь не выдать нахлынувших эмоций, разведчик молчал, осмысливая то, что он только что услышал.

Можно потратить долгие годы в поисках драгоценного камня и не найти его, а можно получить его вот так вот, запросто, из дамской сумочки.

Если, конечно, это не подделка.

Сама посетительница Воронцову понравилась – и внешностью, и речью, и манерой держаться. Всем. Но это, конечно, ровным счетом ничего не значило.

Разговор, очевидно, был завершен, но разведчик медлил, понимая: другой встречи не будет.

– Вы, конечно, можете не отвечать, – Воронцов подался вперед, сомкнув у подбородка ладони в замок. – Но почему вы выбрали именно военно-морского атташе?

Анна улыбнулась:

– Потому что с флотом… с Балтийским флотом, – уточнила она, – связана вся моя молодость, лучшие дни моей жизни.

В ее зеленых глазах отразилась затаенная грусть. Так, во всяком случае, показалось Воронцову.

– Теперь разрешите мне идти, – дама поднялась. – Если вдруг спросят, зачем я приходила – а они наверняка это сделают, то вы можете сказать: «Фрау интересовалась возможностью получения визы в Ригу». Я, во всяком случае, отвечу им именно так.

В приемной дама протянула Воронцову руку в перчатке.

– Vielen Dank für Ihre Hilfe. Аuf Wiederschauen, – сказала она дежурные слова. А уходя, обернулась: – Lebe wohl.

«Прощайте и вы», – ответил про себя Воронцов, чуть наклонив голову.

Так Анна Ревельская в первый и последний раз в жизни ступила на советскую землю.

То была агент-нелегал Морского штаба Российской империи Клара Изельгоф, она же Катрин Изельман, она же… кто знает? Русская немка. Может, рижанка, может – москвичка.

Именно она, кельнерша из Либавы, осенью шестнадцатого сыграла ключевую роль в гибели на Балтике Десятой флотилии эскадренных миноносцев ВМС Германской империи. Мастерски реализованная через нее дезинформация отправила красу и гордость кайзеровского флота на русские мины.

Почти четверть века Анна Ревельская, проживая в Европе, не имела никаких дел с разведкой, к большевикам относилась враждебно, считая их виноватыми в том, что произошло с ее страной, Россiей.

Однако утром семнадцатого июня Анна Ревельская появилась на пороге посольства СССР, поскольку знала: над ее Родиной нависла смертельная опасность.

Теперь она знала наверняка: исполнение плана «Барбаросса» назначено на раннее утро двадцать второго, и больше дата вторжения переноситься не будет. И что решение об этом будет принято Гитлером именно сегодня.

Сведениям об этом она была обязана своей подруге, чьи часы все время шли иначе, – тоже русской немке, покинувшей Россию тремя годами позже нее.

Анна из Ревеля шла по бульвару без деревьев и вспоминала бульвары любимой ею Москвы, и думала, упорно думала о том, что сегодня состоится в резиденции фюрера германской нации, и у нее сжималось сердце.

Однако все планы Гитлера сокрушат простые русские, советские люди, а среди них будет студент из Кудымкара Юра Пушкин, мечтавший в детстве о бескозырке моряка, о Балтике, – он и миллионы других сделают все, чтобы очередной «натиск на Восток» потерпел крах.

…В кабинете военно-морского атташе остался легкий цветочный запах: аромат утренней свежести, весеннего сада. Здесь, в Берлине, Воронцов научился разбираться в духах, но такой аромат встретил впервые.

Атташе крепко задумался. Интуиция, опыт и все, что ему было известно к тому моменту, подсказывали: услышанное – правда, до войны считаные дни.

Разведчик тут же составил шифровку наркому Военно-Морского Флота СССР Кузнецову. Тот, однако, не поверил, но копия донесения, как было заведено, легла на стол Сталина.

Теряя доверие к оценкам и прогнозам Генштаба РККА относительно истинных намерений Берлина, Сталин затребовал Воронцова в Москву, чтобы услышать то, что осталось за рамками шифровки.

Ранним вечером двадцать первого июня Воронцов вместе с Кузнецовым входили в кремлевский кабинет Сталина.

До того времени высшее военное руководство убеждало Кремль в невозможности ведения Берлином войны на два фронта – с Англией и СССР. Однако Лондон дал Берлину твердые гарантии не открывать второй фронт – и не открыл его до сорок четвертого года, когда Красная Армия готова была победно идти до Ла-Манша.

Выслушав сообщение Воронцова, задав ему уточняющие вопросы, Сталин незамедлительно собрал тех, кого посчитал нужным вызвать на то последнее предвоенное совещание.

Вся разноречивая информация, стекавшаяся в Москву, сложилась в общую картину грозной и неотвратимой беды.

Нарком Кузнецов исполнил свой долг. Уже в 2 часа 40 минут все корабли и части Военно-Морского Флота СССР по факту находились в полной боевой готовности.

Не были застигнуты врасплох и оказали яростное сопротивление «зеленые фуражки» – пограничники, входившие в состав НКВД. Они задержали врага на дни, на недели.

Одесский военный округ так крепко встретил врага в укрепрайонах, что наступление немцев и румын было остановлено уже в первый день войны.

Почему четко и оперативно в канун гитлеровского вторжения не отработали Наркомат обороны и Генштаб, Тимошенко и Жуков, – вопрос, остающийся открытым по настоящий день.

В Минске тем же последним мирным вечером командующий Белорусским особым военным округом генерал армии Павлов наслаждался комедией Мольера «Тартюф, или Обманщик».

Благодаря где действию, а где бездействию командующего округ был разгромлен, Минск пал на пятый день войны, кратчайшая дорога на Москву через Смоленск была открыта.