Kitabı oxu: «Все думы – о вас. Письма семье из лагерей и тюрем 1933-1937 гг.»

Все проходит, но все остается. Это мое самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаем воспринимать ее. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. Вот поэтому-то, хоть жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности.

Из письма о. Павла Флоренского к матери.

Соловки. 1935 г.

По благословению архиепископа Бельгийского и Брюссельского СИМОНА

Составление и общая редакция: П.В. Флоренский и Н.А. Живолуп.

Примечания: П.В. Флоренский; Т.А. Шутова, В.П. Столяров, А.И. Олексенко, Н.А. Живолуп.

Подбор иллюстраций: П.В. Флоренский, В.П. Столяров, А.И. Олексенко.

Подготовка текстов к печати: П.В. Флоренский, В.П. Флоренский, Т.А. Шутова, Л.В. Милосердова, А.А. Санчес.

Письма Литвинова и Брянцева любезно предоставлены их семьями.

В оформлении обложки использована фотография о. Павла Флоренского, сделанная его сыном Василием во время пребывания о. Павла в ссылке в Нижнем Новгороде (1928 г.)

Издательство выражает благодарность за содействие по сбору материалов для книги Российскому научно-исследовательскому институту природного и культурного наследия им. Д.С. Лихачева, Министерству культуру РФ и РАН, заводу экологических технологий и экопитания «Диод».

© Архив семьи священника Павла Флоренского

© Составление, П.В. Флоренский; В.П. Флоренский.

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2004

Предисловие

П. А. Флоренского часто называют «русский Леонардо да Винчи». Трудно перечислить все отрасли деятельности, в развитие которых он внес свой вклад. Это математика, физика, философия, богословие, биология, геология, иконография, электроника, эстетика, археология, этнография, филология, агиография, музейное дело, не считая поэзии и прозы. Более того, Флоренский сделал многое, чтобы на основе постижения этих наук выработать всеобщее мировоззрение. В этой области он сделал такие открытия и получил такие результаты, важность которых была оценена только недавно (например, в кибернетике, семиотике, физике античастиц). Он сам писал, что его труды будут востребованы не ранее, чем через 50 лет.

Говорят, что поэт в России больше, чем поэт. Продолжая эту мысль можно сказать, что и ученый в России больше чем ученый, философ больше, чем философ, тем более живший во времена глубокого кризиса, который переживала его страна, весь мир. Отец Павел Флоренский пронес священническое служение на протяжении всего своего крестного пути, ведущего на Голгофу и далее в мир горний, откуда ныне и во все времена он ободряет и поддерживает своими молитвами нас, живущих в мире дольнем. Жизнь такой личности несомненно представляет огромный интерес не только для понимания его творчества и его времени, но также для того, чтобы понять время наше и самих себя.

Если умозрительно соединить места, где побывал П. А. Флоренский: Германия, куда ездил в детстве, Дальний Восток – начало крестного пути, Закавказье, где родился и обратился к Богу, и, наконец, Соловецкий лагерь особого назначения, то получится крест. И если мысленно поднять его, этот крест, опирая на основание – Дальний Восток, то обозначится место упокоения христианина: лицом к востоку, чтобы, встав в день Страшного Суда, увидеть крест как знак Воскресения и крест – отпечаток на Земле земной жизни. На пересечении линий, там, где сердце, окажется Сергиев Посад – место подвига.

Рассчитывая по закону «золотого сечения» годы жизни священника Павла Флоренского, получим пepвую «особую точку» (термин П. А. Флоренского) 1900 г. – рубеж веков. Накануне, во время летних каникул 1899 г., которые гимназист Флоренский проводил вместе с семьей в селении Квишехты на берегу Куры, произошло то, что он опишет в главе «Обвал» своих воспоминаний – крушение научного позитивистского мировоззрения, которое станет началом пути к вере. В 1904 г. Флоренский поступает в Московскую Духовную Академию, в 1910 г. – принимает священнический сан. Вторая особая точка 1918/1919 гг. – мученическая кончина Государя, конец России прежней. Итак, схождение главного узла во времени и главной точки в пространстве – это Сергиев Посад 1918/1919 гг. Что же произошло в эти годы и стало средостением жизни и началом пути на Голгофу о. Павла Флоренского?

«Флоренский Павел Александрович, профессор богословия, служитель культа (поп), выходец из знатной дворянской семьи, автор трудов по богословию, в которых откровенно выражены его монархические убеждения («Защита божества», (так! – ред.), «Столп и утверждение Истины» и т. д.). В 1928 г. арестовывался ОГПУ и осужден как активный участник церковно-монархической организации на З г. С 1928 г. научный работник ВЭИ. Идеолог и руководитель центра к.-р. организации, в прошлом состоял членом к.-р. «Платоновской организации».

В достаточно полной «объективке» ОГПУ правильно многое, кроме «знатного дворянства» и существования «к.-р. организации». В «церковно-монархическую организацию» ОГПУ включило людей, даже не знакомых друг с другом. Действительной же причиной ареста было подчеркнутое в приговоре к ВМН (высшей мере наказания) «неснятие с себя сана». Высшей Волей, как называл Флоренский в подцензурных письмах из заключения Бога, было вручено ему священство, и сана он не снял и от Господа не отрекся. Приговоренный в 1933 году к 10 годам лагерей, он был отправлен сначала в восточносибирский лагерь «Свободный», а затем в знаменитый СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения. 25 ноября 1937 года постановлением особой тройки УНКВД по Ленинградской области П. А. Флоренский был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян 8 декабря 1937 года в Ленинграде.

Узнав в Париже о гибели друга, о. Сергий Булгаков писал: «Жизнь ему как бы предлагала выбор между Соловками и Парижем, но он избрал родину, хотя то были Соловки, он восхотел до конца разделить судьбу со своим народом. И сам он, и судьба его есть слава и величие России, хотя вместе с тем и величайшее ее преступление». К этим трагическим и горьким словам, сказанным далеким другом и единомышленником, теперь можно добавить то, что если жизнь и давала выбор П. А. Флоренскому, уже известному ко времени его последнего ареста в 1933 году ученому и философу – ему предлагали убежище монархи и президенты многих стран, он мог бы уплыть к чужим берегам на «философском пароходе», как сделали это многие его соратники, – то Благая Воля предопределила его мученический путь на Голгофу, ибо Флоренский был заложником, заложником своей семьи, своего очага, своей Родины, подвижником и носителем особой священнической миссии, связанной с тем местом, откуда начался его крестный путь.

Арестованный Флоренский П.А.

Бутырская тюрьма. Февраль 1933 г.

Итак, контрреволюционного заговора не было. Но была тайна. Тайна, связавшая отца Павла Флоренского и его единоверцев. Эту тайну унесли с собой в мир иной все, к ней причастные. Говорят, что рукописи не горят. Не исчезают бесследно мысли, хранимые в сфере духа – пневматосфере, как называл ее П. А. Флоренский. Что же это за тайна, которую бережно хранил и за которую отдал жизнь священник Павел Флоренский?

Прежде чем назвать имя тайны и ее хранителей, несколько слов о таинстве – важнейшем понятии православия. Таинства сопровождают христианина всю жизнь.

Некогда Христос сказал апостолу Петру: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою». Все, сказанное Спасителем, имеет не только символический, но и конкретный смысл. Краеугольный камень, на котором стоит церковь Христова, – апостолы и святые. Главное таинство – Евхаристия, преосуществление вина и хлеба в кровь и тело Господни может произойти только тогда, когда чаша со святыми дарами покоится на камне – на мощах угодников Божиих. Известный петербургский ученый и этнолог Л. Н. Гумилев так объяснял необходимость преосуществления Святых Даров с точки зрения закона энтропии: «Энергия тратится, все разрушается. Если не будет на земле Причастия, мир развалится». Вот почему сохранение мощей праведников – не только дань уважения, но и залог будущего существования человечества, возможность Земле быть. Вот почему уничтожение мощей – это не только кощунство, но и акт саморазрушения.

Теперь же отправимся в удел одного из любимейших русских святых, в дом Преподобного Сергия Радонежского, хранителя России. Это и есть «сердце» тайны – точка пересечения линий креста, который возложила Благая Воля на плечи о. Павла Флоренского.

В первые годы русского лихолетья подмосковный Сергиев Посад стал поистине духовной столицей прежней России. Сюда, к Преподобному Сергию, в сердце Православия, собрался цвет нации, представители ее славных семей, писатели, художники, философы. Какие громкие имена – Голицыны, Дурново, Иловайские, Шаховские, Раевские, Нарышкины, Родзянко, Шереметевы! Тут работают Фаворский, Розанов, Нестеров. Одно время тут существовал даже «Первый колхоз Сергиева Посада», председателем которого был граф Олсуфьев, а колхозниками – графы да князья. Они жались друг другу, ища защиты, пытаясь примениться ко времени и укрыться за чуждой им лексикой и понятиями, чтобы сохранить семьи и уберечь негасимую свечу веры.

В 1918 году была создана Комиссия по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевской лавры во главе с П. А. Флоренским. В 1920 году, когда Лавру закрыли, иноки монастыря и прилегающих скитов пошли работать в посадские музеи. Именно благодаря их подвижничеству сокровища Лавры были убережены от разграбления и надругательства.

Накануне Пасхи 1919 года по Сергиеву Посаду пошли слухи о том, что в Москве принято решение вскрыть мощи Преподобного Сергия Радонежского прилюдно, дабы «разоблачить чудеса и положить конец церковному мракобесию». О том, что произошло дальше, стало известно лишь в наши дни, а сведения об этом годами, поколениями собирались по крупицам, по разрозненным воспоминаниям причастных к событиям и их близких.

Произошло же вот что. В одну из ночей Великого Поста члены Комиссии, вероятно, о. Павел Флоренский и Ю. А. Олсуфьев по благословению наместника монастыря архимандрита Кронида вошли в Троицкий собор и, сотворив молитву, вскрыли раку, изъяли честную главу Преподобного, а на ее место возложили главу погребенного в подклети Троицкого собора князя Трубецкого. Главу Преподобного схоронили в ризнице Лавры и дали обет молчания, не нарушенный ими во всех тяготах жизни.

Ходившие по Сергиеву Посаду слухи оправдались, и комиссары и безбожники устроили в Лавре шабаш. Рака с мощами Преподобного была выставлена на глумление толпы. Хулителям казалось, что подобное действо должно было навсегда убить в посадцах веру в святыни и чудеса. Но чудо все-таки произошло.

Глава Преподобного, убереженная от надругательства, тайно хранилась в ризнице вплоть до закрытия Лавры. В 1920 году Ю. А. Олсуфьев, поместив ее в дубовый ковчег, перенес в свой дом на улице Валовая в Посаде, ставшем Загорском. В 1928 году грянуло знаменитое «сергиево-посадское дело», пошли массовые аресты. Ковчег со святыней был закопан в саду дома Олсуфьевых и никто из причастных не выдал тайну на допросах. В начале 30-х годов накатилась новая волна репрессий, был арестован о. Павел Флоренский. В посадскую тайну посвятили П. А. Голубцова, ставшего позже архиепископом Новгородским и Старорусским Сергием. Голубцов перенес святыню из олсуфьевского сада и сокрыл его в окрестностях Николо-Угрешского монастыря под Люберцами. Вскоре П. А. Голубцов также был арестован, а из заключения попал на фронт, где был санитаром. После демобилизации он перенес дубовый ковчег в дом племянницы Олсуфьева Е. П. Васильчиковой. Некогда юная Катя Васильчикова проходила по «сергиево-посадскому делу», но с помощью Е. П. Пешковой ей удалось избежать лагерей. Е. П. Васильчикова была последней хранительницей святыни. Екатерина Павловна жила с семьей в полуподвальном помещении в комнате с земляным полом в одном коридоре с самыми разными людьми вплоть до уголовников. В эти страшные годы и Глава Преподобного была вместе с народом в таких же тяжелых условиях. На Пасху, 21 апреля 1946 года Лавра была вновь открыта, а глава Преподобного втайне заняла свое прежнее место в гробе Преподобного. Мы не оговорились. Мощи Преподобного были возвращены церкви. Возвращен был и Успенский собор Троице-Сергиевой Лавры. Троицкий же собор оставался в ведении музея. Там же оставалась и серебряная рака для мощей с сенью, возведенная в царствование императрицы Анны Иоановны. Раку передали церкви после того, как кто-то из заезжих чужеземцев выразил недоумение тем, что рака и мощи находятся в разных соборах. Троицкий собор вернули церкви позже. И только тогда мощи Преподобного заняли свое место.

Вот эту-то тайну и хранил все годы заключения и лагерей священник Павел Флоренский. Он как бы жил двойной жизнью. Одна – земная, с подъемами и перекличками, с работой и кратким отдыхом. Другая – непостижимая нам, причастная миру горнему, иной ипостаси. В этой тайной его жизни не было места страху, унынию, отчаянию. Из этой жизни он мог общаться с близкими тем способом, которым продолжает это делать сейчас – через молитву и Господне посредничество. «Я принимаю… удары за вас, так хотел и так просил Высшую Волю», – писал о. Павел жене и детям (18 марта 1934). Но он нес страдания и за сохранение Тайны. Он оберегал одну из немногих неоскверненных святынь России. Быть может, в этом и состояло церковное служение, возложенное на него в главном месте и в главный момент его земного пути. Возможно, это и давало силы переносить происходящее и внутреннее право внешне отойти от церковных дел в науку и технику, смириться, с одной стороны, с осуждавшими его за этот отход, а с другой – с приписывавшими ему участие в контрреволюционной организации: он действительно нарушал требования власти, оберегая святыню. В свете этого становятся более понятными поступки о. Павла, особенно в последние годы жизни.

З/к Флоренский П.А.

Сковородино ОМС. Фотография. 1934 г

Помимо этого особого, мистического общения о. Павел Флоренский обращался к близким в своих письмах, которые он писал из БАМЛАГа, а затем из Соловецкого лагеря особого назначения. В тюремно-лагерном зазеркалье священник Павел Флоренский провел 57 с половиной месяцев – с 26 февраля 1933 года по 8 декабря 1937 года. Эти сроки (срока по-лагерному) тоже делятся особыми точками «золотого сечения». Первая особая точка – самое счастливое и в то же время одно из самых тяжелых событий в лагерной биографии: приезд в Сковородино на Дальний Восток в июле-августе 1934 года жены Павла Александровича Анны Михайловны с тремя младшими детьми Олей, Миком и Тикой, их последняя встреча, по сути дела – прощание. Вторая главная особая точка на крестном пути – 7 июня 1936 года, рождение первого из двенадцати внуков, названного его именем, что явилось реальным знаком продолжения рода Флоренских. О его рождении отец Павел узнал из писем старшего сына Василия и его жены Наталии.

Письма-послания – один из древнейших жанров литературы. Из писем, найденных при раскопках древних государств, мы узнаем об ушедших цивилизациях и ее людях, послания апостолов составляют часть Священного писания. Письма к семье из лагерей 1933–1937 гг. можно рассматривать как последний этап творчества священника Павла Флоренского. В них он передает накопленное знание своим детям, а через них – всем людям, и главное направление их мысли – род, семья как носитель вечности, как главная единица человеческого общества. В этих посланиях средоточием всех переживаний становится семья, а точнее, триединство личности, семьи и рода. Личности оформленной, неповторимой, но в то же время тысячами нитей связанной со своим родом, а через него – с Вечностью, ибо «прошлое не прошло». В семье род обретает равновесие оформленных личностей, неслиянных и нераздельных, в семье происходит передача опыта рода от родителей к детям, дабы те «не выпали из пазов времени». Письма 1933–1937 гг. образуют цельное произведение, которое можно назвать генодицея – оправдание рода, семьи. Противостоять хаосу можно лишь утверждением личности, вбирающей в себя опыт своего рода, внимающей ему, и в этом важнейшее звено – получение опыта от родителей детьми.

При чтении этих писем может возникнуть вопрос, почему Флоренский, священник, ученый, выдающийся мыслитель, живущий «миром горним», еще и в своей земной ипостаси, в письмах семье ни разу не пишет заветных слов о мире горнем, не рассуждает о Господе. Несомненно, важное значение имеет то, что все его письма были подцензурны. Кроме того многие узники не хотели писать близким всю правду, чтобы не усилить их страдания. Отсюда – подробные описания природы, не имеющих отношения к тюрьме случаев, пересказы рассказов собеседников. Порой создается ложное впечатление о том, что не так уж «там» было плохо. Лишь в «Оро», в напряженной трудности стихов, помимо воли автора, проявляется его состояние. Но отец Павел владел языком иносказания, а его любимая жена Анна Михайловна Флоренская была его «вторым я» и могла прочитать между строк послание, которое из узилища отправлял потомкам, нам всем, ее необыкновенный супруг. В подцензурных письмах о. Павел не называл имена своих друзей, чтобы не подвергать их опасности, не писал слова «Бог», чтобы не писать его с маленькой буквы, а говоря «думаю», подразумевал «молюсь», – поэтому сокровенное название книги – «Все молитвы – о вас».

Да, он был несвободен. Но свобода в понимании православного человека – нечто иное, нежели то, что провозглашали «штурмовавшие небо» революционеры, отдававшие за это собственные и не щадящие чужие жизни. Это другое, нежели то, за что радуют нынешние борцы за всякие права и свободы, отметающие прочь обязанности перед Богом. Отец Павел был свободен внутренне, потому что творил своей жизнью «православный опыт», «православный подвиг», исполняя наложенные на него саном обязательства и неся свой крест на Голгофу. Такой опыт вербально передать невозможно ни соузникам, пока они этого не просят, ни родным, потому что они также – совершают своей жизнью христианский подвиг – подвиг мартиров-свидетелей и жен-мироносиц, что вздрагивают от удара копья, нанесенного стражником Распятому, кровоточат от стигматов веры и страдания. От веры он, бамлаговский и соловецкий страдалец, не отрекся. Самая прямая молитва, идущая к Господу, – это молитва сугубая, молчальная. Отец Павел творил ее все трагические годы своего подвижничества, когда он жил, будучи ежедневно, ежечасно, ежеминутно готовым предстать перед судом Всевышнего. Такая жизнь, преображенная в стояние пред Господом, растворенная любовью, является житием.

П. В. Флоренский,

От редакции

Письма священника Павла Флоренского из ссылок – с Дальнего Востока и Соловков – уже знакомы читателям по полному их изданию в 4-м томе «Сочинений в 4 томах» (М.: «Мысль», 1998) и публикациям в книгах и периодических изданиях. В данном издании обширная подборка писем распределена по разделам: «Письма семье» — сюда вошли письма к разным членам семьи, но большую их часть составляют письма жене, Анне Михайловне, и матери, Ольге Павловне Флоренской. Этот раздел должен как можно полнее представить жизнь о. Павла в лагерях. В письмо от 19–20 апреля 1936 г. вошло письмо Марии Вениаминовне Юдиной. Это одно из немногих лагерных писем, адресованное не членам семьи. Второй раздел – «Письма детям», которые распределены, в свою очередь, по разделам: «Письма младшим детям Мику и Тике», «Письма дочери Ольге» и «Письма старшим сыновьям Василию и Кириллу» – посвящен, соответственно, каждому из детей, по возрастам, от младших к старшим. И третий раздел – «Письма о внуке», как и первый, объединяет письма разным членам семьи – жене, маме, родителям внука – сыну Василию и его жене Наталии – и охватывает время ожидания рождения внука и первый год его жизни.

Такое «распределение» писем позволяет раскрыть одну из заветных тем писем из ссылки – рост, формирование личности человека в цельном контексте жизни семьи, рода, истории, культуры, что в полноте своей восходит к жизни в Боге – источнике всяческой жизни и подлинной гармонии.

Эти же идеи и темы – важнейшие и в поэме «Оро», написанной в лагерях. Фрагменты поэмы, по мере ее создания, посылались семье в письмах, она является их неотъемлемой частью. Поэма расположена в книге после писем, перед разделом «Священник, не снявший с себя сана». Открывает ее «Завещание» о. Павла, написанное в 1917–1923 гг. и являющееся, по сути, первым посланием семье в обстановке разразившейся в России катастрофы, гибельные последствия которой о. Павел пророчески почувствовал сразу – первая запись в «Завещании» датируется апрелем 1917 года. Арест, ссылка и мученическая смерть о. Павла явились неизбежным следствием этих событий.

Обстоятельства последних месяцев жизни и гибели о. Павла описаны в разделе «Священник, не снявший с себя сана», включающем сохранившийся в архивах КГБ, материал о том, кто привел в исполнение приговор о расстреле з/к Флоренского. Все эти разделы, вошедшие в книгу помимо писем, создают необходимый контекст для их восприятия.

Все письма из ссылки о. Павел посылал по двум адресам – жене и маме (Анне Михайловне: Загорск /б. Сергиев/ Московской обл., Пионерская, 19; Ольге Павловне – в Москву: Плющиха, угол Долгого пер. и Новоконюшенного, д. 12, кв 7). Но каждое письмо было обращено сразу к нескольким адресатам – письма располагались на листе полосами и по получении могли быть разрезаны на части. К периоду соловецкой ссылки о. Павел выработал систему нумерации писем – каждое «общее» письмо имело единый номер, дату. Это было необходимо для ориентации в обстоятельствах работы лагерной почты – письма могли пропадать, задерживаться. По просьбе о. Павла четко нумеровали ответные письма и члены семьи. Поскольку в данном издании части писем разошлись по разделам, то в подзаголовках указывается место его написания. Более полные и точные названия этих мест можно найти в «Приложении», где даны сведения о перемещениях з/к Флоренского П.А., а также карты-схемы Соловецкого лагеря, разработанные В.П. Столяровым.

Примечания к письмам даются в тексте, после каждого письма. В примечания включены также фрагменты писем Романа Николаевича Литвинова, солагерника о. Павла по Соловкам, жене Варваре Сергеевне, многие из которых публикуются впервые. Эти письма дополняют картину лагерного быта, водорослевого производства, которое Флоренский и Литвинов разрабатывали на Соловках. При подготовке книги использованы также письма другого соузника П.А.Флоренского Николая Яковлевича Брянцева.

Текст писем приводится с особенностями орфографии и пунктуации, имевшими для о. Павла принципиальный характер. Таковым было написание приставок типа без-, раз- без оглушения последней согласной, что позволяет сохранить их лексическое значение. Но в письмах встречается написание и по правилам современной орфографии. Из особенностей авторской пунктуации сохранено выборочное обособление вводных слов, в зависимости от их смысловой нагрузки в предложении.

Текст писем печатается по их полному изданию в 4-м томе «Сочинений в 4-х томах». М.1998; поэма «Оро» – по книге: П. Флоренский. «Оро». М., 1988. «Завещание», а также фрагменты воспоминаний о. Павла Флоренского, включенные в примечания, – по книге: Священник Павел Флоренский. Детям моим. Воспоминания прошлых дней. Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. М. 1992. В ссылках на книгу в примечаниях ее название дается сокращенно: «Детям моим» с указанием страницы. Из этих же книг почерпнуты справочные сведения, собранные А.С. Трубачевым (ныне игуменом Андроником). При составлении примечаний использовалась также книга В.И Оноприенко «Флоренские» (М. 2000). Карты-схемы и сведения о перемещениях з/к Флоренского П.А. взяты из публикации: Столяров В.П., Флоренский П.В., Шутова Т.А. Соловецкая география священника Павла Флоренского // Северный архив. Т.2. М., 2004. Ряд иллюстраций взят из книги Ю.А.Бродского «Соловки. Двадцать лет особого назначения» (М.: «Российская политическая энциклопедия» /РОССПЭН/, 2002).

В оформлении поэмы «Оро» использованы уникальные кадры документального фильма о БАМЛАГе 1930 г., снятого в местах пребывания в ссылке о. Павла Флоренского.

Для удобства читателей сведения об адресатах писем – членах семьи вошли не в примечания, но даны в конце книги, на стр.

Примечания А.И. Олексенко к блоку цветных иллюстраций – рисунков о. Павла Флоренского – помещены сразу после блока иллюстраций. Благодарим за помощь в уточнении названий растений и животных О.В. Максимову.

Завещание

Завещание

Моим детям: Анне, Василию и Кириллу и Олечке – на случай моей смерти

1917.IV.11.

Сергиев Посад

1. Прошу вас, мои милые, когда будете хоронить меня, – приобщиться Святых Таин в этот самый день, а если уж будет никак нельзя, то в ближайшие дни. И вообще прошу приобщаться вскоре после смерти моей чаще.

2. Обо мне не печальтесь и не скорбите по возможности. Если вы будете радостны и бодры, то мне этим доставите успокоение. Я всегда буду с вами душой, а если Господь позволит – буду часто приходить к вам и смотреть на вас. Но вы уповайте на Господа и на Его Пречистую Матерь и не печальтесь.

3. Самое главное, о чем я вообще прошу вас, – это чтобы вы помнили Господа и ходили пред Ним. Этим я говорю все, что я имею сказать. Остальное – либо подробности, либо второстепенное. Но этого не забывайте никогда.

4. Не забывайте рода своего, прошлого своего, изучайте своих дедов и прадедов, работайте над закреплением их памяти.

Священник Павел Флоренский с женой Анной Михайловной и сыном Василием.

Сергиев Посад. Фотография А.П. Платонова. 1914 г

1917.V.08.

Старайтесь записывать все, что можете, о прошлом рода, семьи, дома, обстановки, вещей, книг и т. д. Старайтесь собирать портреты, автографы, письма, сочинения печатные и рукописные всех тех, кто имел отношение к семье, к роду, знакомых, родных, друзей. Пусть вся история рода будет закреплена в вашем доме и пусть все около вас будет напитано воспоминаниями, так чтобы ничего не было мертвого, вещнаго, неодухотворенного.

5. Дома, библиотеки, вещей не продавайте, без самой крайней нужды. Главное же мне хотелось бы, чтобы дом оставался долго в нашем роде, чтобы под крылом Преподобного Сергия вы, и дети, и внуки ваши долгодолго имели крепость и твердую опору.

1917.07.06.Серг<иев> Пос<ад>

6. Мое убеждение – что роду нашему должно иметь предстоятелей у Престола Божия. Мое чувство – что тысячи вразумлений Божиих и тысячи подстерегающих враждебных глаз направляют наш род к одной цели – не изменять назначенному нам стоянию в олтаре Господнем. Отказ от этого стояния, бегство олтаря поведет к тяжелому року над нашим домом.

Мне думается, то тяжелое, что пережил наш род, начиная от деда, есть следствие уклонения от олтаря Господня. Пусть же в каждом поколении хоть один будет иерей, лучше всего – как я, т. е. иерей для себя, иерей ради службы Божией, имеющий ремеслом что-нибудь особое! Подумайте об этом, сыны мои!

7. Мне думается, что задачи нашего рода – не практические, не административные, а созерцательные, мыслительные, организационные в области духовной жизни, в области культуры и просвещения. Старайтесь вдуматься в эти задачи нашего рода и, не уклоняясь от прямого следования им, по возможности твердо держаться присущей нам деятельности.

8. Не ищите власти, богатства, влияния… Нам не свойственно все это; в малой же доле оно само придет, – в мере нужной. А иначе станет вам скучно и тягостно жить.

1919.VI.26. Серг<иев> Пос<ад>, ст. ст.

9. Дети мои милые. Это время революции было так тяжело, как только можно было себе представить; было – и есть, и Бог знает, сколько еще продлится. Эпидемические болезни, голод, невероятная дороговизна, бесправие, возможность всякого насилия – все, что только можно представить себе тяжелого, не отсутствовало кругом нас. Но Милосердие Божие, Покров Пречистой Девы и Помощь Преподобного Сергия, а также молитвы Иеромонаха Исидора¹ и Епископа Антония², а может быть – и Архимандрита Пимена – не оставляли нас, и великим чудом мы не терпели недостатка, хотя по человеческому разумению должны были бы тысячу раз умереть от голода, холода и болезней, а также претерпеть все виды насилий. Милые мои дети. Господь хранил нас, мы не оставались без Его Покрова. Не забывайте никогда, прошу вас и завещаю вам, этого времени вашего детства и всегда обращайтесь за помощью к Господу, Божией Матери, угоднику Божию Сергию, а еще святым Николаю Чудотворцу, преподобному Серафиму и своим Ангелам. Обращайтесь с горячею просьбою и мольбою о помощи к друзьям и покровителям нашего дома Иеромонаху Исидору и Епископу Антонию и Архимандриту Пимену.

Не забывайте этого, помните, опытами многими убедился я, убедились мы в действенности молитв и просьб к ним. И еще раз скажу, не забывайте их, милые мои, обращайтесь к ним с каждою нуждою, помните, что в лице их вы имеете домашних покровителей, знавших нас, и любивших нас, и заботившихся о нас при жизни своей.

Троице-Сергиева Лавра.

Фотография П.А. Флоренского. На обороте надпись «1926,V3 с. с.»

1920.VI.03.

10. Мои милые, в это тяжелое время друзья и знакомые много помогали нам, и без помощи их нам не выжить бы. Многие проявляли доброту и внимание, нами не заслуженные. И вы, мои хорошие, будьте всегда в жизни добры к людям и внимательны. Не надо раздавать, разбрасывать имущество, ласку, совет; не надо благотворительности. Но старайтесь чутко прислушиваться и уметь вовремя придти с действительной помощью к тем, кого вам Бог пошлет как нуждающихся в помощи. Будьте добры и щедродательны.

Когда же вам самим будет плохо, то воззовите к Богу, обратитесь к святым угодникам – к Николаю Чудотворцу, к преподобным Сергию и Серафиму, обратитесь к покровителям нашего дома, о которых я говорил вам уже. Верьте, мои милые, что я говорю по многому опыту, – они не оставят вас без помощи.

Много-много раз я убеждался в действительности молитв к ним и не бывал не услышан, когда просил их. И вот, мои родные, мои родимые, никогда не забывайте молиться и обращаться за помощью к небесным покровителям. Из друзей же, помогавших нам, в особенности назову: Наталию Александровну Киселеву, Софию Сергеевну Тучкову, Софию Ивановну Огневу³, некоторых моих учеников по Академии.

11. Мои милые, грех, который особенно тяжело было бы мне видеть в вас, это зависть. Не завидуйте, мои дорогие, никому. Не завидуйте, это измельчает дух и опошляет его. Если уж очень захочется что иметь, то добывайте и просите Бога, чтобы было желаемое у вас. Но только не завидуйте. Мещанство душевное, мелочность, дерзкие сплетни, злоба, интриги – все это от зависти. Вы же не завидуйте, утешьте меня, а я буду с вами, и сколько можно мне будет, буду молить Господа о помощи вам.

И еще – не осуждайте, не судите старших себя, не пересуживайте, старайтесь покрывать грех и не замечать его. Говорите себе: «Кто я, чтобы судить, и знаю ли я внутренние побуждения, чтобы осуждать?» Осуждение рождается по большей части из зависти и есть мерзость. Воздавайте каждому должное почтение, не заискивайте, не унижайтесь, но и не судите дел, которые вам не вручены Богом. Смотрите на свое собственное дело, старайтесь сделать его возможно лучше, и делайте все, что делаете, не для других, а для себя самих, для своей души, стараясь из всего извлечь себе пользу, назидание, питание души, чтобы ни одна минута вашей жизни не утекала мимо вас без значения и содержания.

Москва.1921.III.19–20. Ночь у В.И.Лисева.

Суббота под воскресенье

12. Милые мои детки, тоскует мое сердце по вас. Когда вы вырастете, то узнаете, как тоскует отцовское и материнское сердце по детям. И тоскует оно по моей бедной маме, которая сидит одинокая и к которой нет сил приблизиться внутренно. Много-много хочется написать мне вам. Приходят вереницы мыслей и чувств, но нет ни времени, ни сил записывать. Вот одно, что особенно настойчиво просится к записи:

Привыкайте, приучайте себя все, чтобы ни делали вы, делать отчетливо, с изяществом, расчлененно; не смазывайте своей деятельности, не делайте ничего безвкусно, кое-как. Помните, в «кое-как» можно потерять всю жизнь, и напротив, в отчетливом, ритмическом делании даже вещей и дел не первой важности можно открыть для себя многое, что послужит вам впоследствии самым глубоким, м<ожет> б<ыть>, источником нового творчества. Почему-то в этом отношении я спокоен за Олечку и отчасти за Киру и более всего опасаюсь, что мой первенчик Васенька оплошает и будет жить спустя рукава. Дай Господи, чтобы это было не так. Но опасаюсь, что Вася выйдет в своего дядю Шуру.

И еще.

Кто делает кое-как, тот и говорить научается кое-как, а неряшливое слово, смазанное, не прочеканенное, вовлекает в эту неотчетливость и мысль. Детки мои милые, не дозволяйте себе мыслить небрежно. Мысль – Божий дар и требует ухода за собою. Быть отчетливым и отчетным в своей мысли – это залог духовной свободы и радости мысли.

1922.VIII.14.

Давно хочется мне записать: почаще смотрите на звезды. Когда будет на душе плохо, смотрите на звезды или лазурь днем. Когда грустно, когда вас обидят, когда что не будет удаваться, когда придет на вас душевная буря – выйдите на воздух и останьтесь наедине с небом. Тогда душа успокоится.

1923.III.19 с.с. Перед отъездом в Москву.

Великий Понедельник.

Милое мое дитятко Мик, ты все болеешь, не выходя из болезней и страданий. Не вини свою маму, мое родное; она страдала и страдает больше твоего – время твое мучит тебя. Да будет вовеки над тобою, мой ясный ангел, Покров Матери Божией! Знай, что мы любим тебя всею душою и плачем над тобою, мой сыночек родной. Живи на радость себе и всем. Господь да хранит тебя, дитятко.

1. Со старцем Гефсиманского скита Троице-Сергиевой Лавры иеромонахом Исидором (Грузинским) Флоренский познакомился в 1904 г., окормлялся у него во время обучения в МДА. Скончался 4 (17 н. ст.) февраля 1908 г. Ему посвящен очерк «Соль земли» (см.: Священник Павел Флоренский. Сочинения в 4-х томах. Т.1.с.571–637).

2. Епископ Антоний (Флоренсов) (1847–1918) – духовник П. А. Флоренского в 1904–1918 гг., благословил его на семейную жизнь.

3. Киселева Наталия Александровна — настоятельница Приюта сестер милосердия Красного Креста. Отец Павел был священником в домовом храме Приюта во имя равноапостольной Марии Магдалины.

Тучкова Софья Сергеевна — сестра милосердия Красного Креста в Сергиевом Посаде. Эмигрировала в Чехословакию в 1934 г.

Огнева (Киреевская) София Ивановна (1846–1940) – жена профессора Московского университета, гистолога Ивана Флоровича Огнева. Записала под диктовку Павла Александровича ряд его работ, в т. ч. «Иконостас», «Детям моим».

Письма семье

13–14 октября 1933 г., ст. Ксениевская

1933.X.13–14. Дорогая мама, я наконец приехал ночью 1-го октября на место, хотя, быть может, и не окончательное¹. Тут очень красивая местность – на берегу реки, быстрой и прозрачной, среди невысоких, но многочисленных гор или точнее высоких холмов, покрытых лиственницей. Климат очень здоровый – сухой, солнечный, с хорошим горным воздухом, почва песчаная. Словом, здесь вполне можно было бы устроить курорт. Пейзаж напоминает кавказский, по Куре. А т. к. живу я около железной дороги и вдобавок интересами дороги, то все вместе мне приводит на мысль ту обстановку, которая была при моем рождении.² Как и быть должно, конец совпадает с началом. – Безпокоюсь о вас, как-то вы живете и как устраиваются мои дома.³ Писал тебе я с дороги несколько раз, но не знаю, дошли ли письма. Радуюсь, что повидал тебя. Скажи Кире, чтобы Мих<аил> Владимирович печатал Словарь изоляцион<ных> материалов без меня, мне же можно будет прислать корректуру для просмотра, или как-ниб<удь> пусть устроит иначе; статью о «Жизни изделий» пусть Мих<аил> Влад<имирович> приведет в порядок, как может, а копию пришлет мне на исправление – я постараюсь добавить кое-какие общие соображения. Впрочем, если хочет, пусть сдает в печать (в «Сорена») сам.⁴ Затем пусть он собирает материалы по биологическим факторам, вредящим сети (насекомые, грызуны и т. д.) и, обработав как сумеет, пришлет мне, но это еще, надеюсь, будет не скоро. – Только что посмотрел на адрес и увидел, что письмо это предназначалось, собственно, не тебе, а Оле. Поэтому напишу и ей здесь же. Целую тебя и всех.

Твой П.Флоренский

1. З/к ПА. Флоренский сообщает о прибытии на станцию «Ксениевская» Уссурийской ж. д. (у о. Павла – Забайкальской – это ошибка), где располагалось 7-е отделение БАМЛАГа ОГПУ.

2. П. А. Флоренский родился 9 (22 н. ст.) января 1882 г. около местечка Евлах Елисаветпольской губернии (ныне Азербайджан). Вот как он пишет об этом в своей «Автобиографии»: «Отец мой, инженер путей сообщения, сын врача, строил участок З<а-кавказской> ж<елезной> д<ороги>, и вся семья жила в товарных вагонах железной дороги на месте будущей станции».

3. О состоянии семьи в это время напишет в ноябре 1933 о. Павлу сестра Юлия Александровна: «Дорогой Павля! Наконец, имею возможность написать тебе несколько слов о всем семействе. Ты, конечно, понимаешь, что мое молчание до сих пор вызвано заботами о маме и страхом оставить ея без достаточных забот. Много мы пережили, и среди всего горя этих дней твой отъезд был, как мне кажется, наиболее чувствительным ударом. Она пережила это событие очень болезненно и перенесла свою любовь к тебе на детей, особенно на Васю, о котором старается заботиться по мере своих сил. Мама, конечно, постарела и сделалась меньше, но гораздо приветливее, чем была раньше. В противоположность своей прежней малоподвижности, теперь она все время что-то делает, то готовит изобретенные новые блюда, то убирает, штопает, шьет, вяжет – одним словом, ни одной минуты не остается без дела, говорит, что так ей легче и тоскливость делается меньше. Ея посещают знакомые, главным же образом Вася; если он не бывает раза 2 в неделю, то мама начинает волноваться; готовит особо кушанья и не хочет кушать без Васи. К сожалению, Васюшка никак не может понять, что его посещения поддерживают в бабушке бодрость, он явно стесняется приходить часто, то есть каждый день, и питаться у бабушки. Между тем, Аня говорит, что кроме бабушки он нигде и ничего не ест, т. к. столовых избегает. Наши уговоры помогают не всегда, и на днях, например, вышла целая драма. Вася хотел отлить из тарелки суп, бабушка нарочно убрала кастрюлю; тогда Вася рассердился, отказался кушать и убежал. После этого инцидента оба были в депрессии и по-видимому оба считали свои отношения непоправимо испорченными. Шуре пришлось взять на себя успокоение Васи, а мне – мамы. Через день Вася все-таки заглянул к нам, и инцидент был исчерпан. Не удивляйся, что пишу тебе эти мелочи – они позволят тебе подойти ближе к нашей жизни. Олечка созрела не по возрасту – все это время она поражает нас своей выдержкой и энергией. Помогала матери и была ей настоящим другом, успокаивала братьев, таскала на себе вещи, продукты; период тяжелой тоски разрешился у нее деятельностью, она очень стойка, но боюсь, что иногда слишком прямолинейна – может быть по-детски и это может произвести впечатление вызывающего поведения, для тех, кто не задумывается над ея душевным состоянием. Думаю, что встреча с тобой внесет мир в ея душу. Учится она серьезно и настойчиво, свою работу не приостанавливает, несмотря на все переживания и вопреки советам. К сожалению, мы видимся мало, т. к. в Москве она бывает, хоть и довольно часто, но все время в бегах, все по делам. Кира бодр, он поражает всех своим большим умом, своей неожиданной одаренностью; работает очень много, но успевает и забежать к нам, и погулять с товарищами, и съездить домой. Конечно, как и прежде, на него, как на более устойчивого, стараются свалить все ответственные и неприятные дела, и он безропотно несет их. И Васю, и Киру, как тебе известно, должно быть, из писем Ани, пропечатали за отличия в стенгазету, а Киру даже с портретом. На службе с ними, видимо, считаются и уважают. Работают они, правда, слишком много, иногда даже кажется, что Васе это не под силу – он старается возможно больше денег принести в семью и набирает всякие добавочные работы. Аня борется с этим, но ведь Вася упрям и упорен в своих решениях. Тика первое время была очень бледна и растеряна, но последнее время ее щечки порозовели; она упорно учит счет, решает задачи и старается с честью нести свое звание школьницы. Свой авторитет поддерживает некоторой внешней резкостью в отношении окружения – покрикивает и требует; Аня огорчается, называя эти проявления грубостью, но мне кажется, что она просто концентрирует свои переживания и в отношении тебя и в отношении счета. – Одним словом, маскирует сложности, которые не хочет выявлять. Мика очень нежен со всеми, он поражает своей добротой, отзывчивостью и благородством. Даже когда мы играли в блошки, он старается защитить свою старую тетку и поддавать свои блошки. Все дети держатся за семью и полны любви друг к другу, все поддерживают мать, кто как умеет. Больше всего нервничает, конечно, Вася – он болезненно переживает каждые шероховатости жизни; такому состоянию нервной системы способствует, конечно, и малярия, которая треплет и отравляет его довольно жестоко.

Семья Флоренских на крыльце дома в Загорске.

Слева направо: О.П. Флоренская, Н.П. Гиацинтова, Михаил (Мик) Ю.А. Флоренская, А.М. Флоренская.

В центре: о. Павел Флоренский с дочерью Марией-Тинатин (Тикой). Фотография В.П. Флоренского. 8 сентебря 1932 г

…Не приходится писать тебе, что мы все живем постоянной мыслью о тебе. Сейчас напряженнее, чем раньше, чувствуется близость всей семьи и взаимное желание помочь друг другу. Аня стала нам особенно дорога. Между прочим – она похудела – и так похорошела и помолодела, что кажется сестрой своих сыновей. Ея кротость и любовь к окружающим кажется безграничной – на всех хватает сердца. Она очень энергична и не опускает рук в борьбе за своих детей. Домик твой стоит так же, и вообще Аня старается все поддерживать в полном порядке. Целую тебя, дорогой мой Павля. Если бы ты знал, как все мы любим тебя и готовы испить общее горе. О материальном положении семьи не беспокойся. Все естъ.т. Люся».

4. Статья о «Жизни изделий» не издана. Михаил Владимирович – лицо неустановленное. «СОРЕНА» – журнал «Социалистическая Революция и Наука», в котором публиковались статьи ПА. Флоренского.

23 ноября 1933 г., ст. Ксениевская

1933.XI.23. Дорогая мамочка, со дня на день я жду своего отъезда в г. Свободный, но пока все нахожусь в Ксениевской. Насколько мне известно из различных разсказов, в Свободном могут быть известные условия для научной работы, но я не вполне уверен в их достаточности. Это побуждает меня желать скорейшего переселения, хотя и не люблю перемен обстановки. Здесь, в Ксениевской, живется не плохо: вполне достаточная еда, комната не слишком тесная, в которой живут со мною еще пятеро, электрическое освещение, тепло – мы топим себе железную печку, – более менее удобные условия служебной работы. Работа эта вообще не по мне, т. к. она чисто инженерная или статистико-экономическая; но зато у меня культурный и воспитанный начальник, хорошо относящийся ко мне¹. Одежду теплую я получил – все ватное и валенки, так что, несмотря на здешние холода, не ощущаю их. Впрочем, мне не приходится бывать много на воздухе, больше сижу в рабочей комнате у нас в штабе. Выходы на улицу – 4 раза в день, в лагерь и из лагеря. Иногда немного пройдусь подышать воздухом и прогреться солнцем. Замечательно, тут даже в сильные морозы солнце греет, как в Москве весною. Солнца вообще очень много, почти всегда солнечно с раннего утра до позднего вечера. Но морозы уже и сейчас большие, до 40°.

1. Начальник – В. Утц, историк и этнограф, он снабдил о. Павла Флоренского при переезде в г. Свободный рекомендательным письмом, с просьбой предоставить ему возможно лучшие условия для работы и жизни.

27 ноября 1933 г., ст. Ксениевская

1933.XI.27. Дорогая Аннуля, я получил твои письма от 8 и 15 ноября, а также письма Тики, Мика и Оли, последнее от 14 октября (если только Оля не ошиблась, письмо с вокзала из Москвы). Письмо от 15 ноября получено 27, письмо от 8-го – ноября 23-го. Как видишь, письма доходят чрез все инстанции через 7–8 дней, и следовательно я вовсе не так далеко от вас, как кажется. Зато мои письма, по-видимому, до тебя не доходят. Ведь я много раз уже писал по поводу твоих сомнений и безпокойства, но ты в каждом письме повторяешь все то же. Пишу еще раз.

Обо мне следует безпокоиться менее всего. Живу я в теплой, даже пожалуй иногда чересчур теплой, комнате, работаю – также в хороших условиях и в тепле. Освещение электрическое. Еда – трижды в день: завтрак, обед и ужин, причем чай можно устраивать, когда дома, когда хочешь. Хлеб у меня остается, несмотря на то, что он вкусный (полупшеничный), и несмотря на то, что я хлеба всегда ем много. Получаем дважды в месяц немного печенья и конфет. Одет я весьма тепло, в валенках, ватных брюках и ватной телогрейке, поверх которой надеваю еще ватное полупальто, называемое бушлатом. Еда здесь во всяком случае гораздо более сытная и питательная, чем в Москве и тем более – у вас. Мой начальник относится ко мне вполне хорошо и ласково, так что мне из-за этого не хотелось бы уезжать из Ксениевской. Что касается до работы, то она не по моей квалификации, так как сводится к разного рода статистико-экономическим подсчетам, таблицам, графикам и т. д. Но вышло так, что я начал с мелких единиц организации БАМЛАГа и постепенно перехожу к более крупным, чтобы попасть в центр. Таким образом за короткое время я ознакомился по всему разрезу с новым для меня делом железнодорожного строительства за короткое время, и притом во всех его отраслях, включая и хозяйство, так что составил себе представление в целом о государственном предприятии огромного размера и значения. Доставляет, кажется, удовлетворение видеть большое и историческое дело в его процессе, а это дается не так-то часто и не столь многим. Вспоминаю своего отца, который работал над подобными же вопросами, но в масштабе гораздо меньшем и не столь разнообразного строения, как здесь, при комплексной организации всего дела.¹ Подробности, сами по себе не интересные, вроде валенок или рыбы, ликбеза или процентов использования лошадей и т. п., получают в общей картине свое значение и смысл, как необходимые слагающие целого. Предо мною вырисовываются большие задачи по экономике местного края, по изучению и может быть использованию вечной мерзлоты и т. д., и я надеюсь, что в дальнейшем и моим специальным знаниям найдется применение, полезное для государства. Предварительное знакомство с подробностями хозяйства, быта и техники конечно будет хорошей школой, без которой более тонкие научные вопросы висели бы в воздухе. Если бы не безпокойство за вас и мысль, что вы страдаете во всех отношениях, то я был бы просто доволен дальностью от Москвы и участию в самой гуще исторического строительства. Единственная действительная неприятность у меня, кроме вас, это отсутствие очков. Без них работать мне трудно, приходится гнуться, и вообще чувствуется какая-то низверженность. Но надеюсь, со временем и это устроится. Посылок и денег от вас я не получал. Решительно прошу мне ничего не посылать, тем более, что посылки обычно весьма запаздывают – иногда на 6 месяцев, денег же мне, скорее всего, не выдадут. Но деньги я получаю здесь в виде так называемых премиальных. Уплатил в столовую ИТР, часть осталась, и я ношу ее без пользы, так как покупать здесь нечего, да и не для чего – все есть готовое.

Чтобы тебе была более ясна картина жизни, скажу еще о лагерниках. Подавляющее число их, как из интеллигентского состава, так и более серых, – рослые, осанистые, большинство довольно полных, все с великолепным цветом лица, которому горожане могли бы позавидовать. Не знаю, зависит ли этот прекрасный наружный вид от здешнего замечательного климата или от правильного распорядка жизни, а может быть от того и другого вместе, но наших лагерников стоило бы показать какому-нибудь иностранцу, или хотя бы Горькому¹. Тут не увидишь московской, а тем более ленинградской, бледности и испитости.

Доверенности я выслал тебе 1¹/₂ месяца тому назад, но, как обнаружилось, и притом случайно, они застряли в Ксениевской, а теперь пересланы в Свободный. Когда я буду там, то постараюсь выполнить твою просьбу, отсюда же не стоит высылать, т. к. боюсь, опять будут задержки. Относительно писем. Вы можете писать, сколько хотите, но число моих писем ограничено. Правда, из любезности может быть и позволят нарушить норму (1 письмо в месяц), но нельзя этим снисхождением злоупотреблять. Поэтому не безпокойся, получая мои письма сравнительно редко.

Хорошо, что ты завела себе очки, но плохо, что не лечишь себе руку. Между прочим, растирай ее камфарною мазью, а кроме того непременно посоветуйся с врачом. Больная рука не только помеха в работе, но и причина тяжелого настроения. Постарайся устроиться как-нибудь со светом или в крайнем случае заправляй хорошую керосиновую лампу. Крепко целую тебя, моя дорогая. Будь добра и заботься о здоровьи. Порадуй чем-нибудь маленьких и особенно Тику.

Твой П.Флоренский

1. Отец П. А. Флоренского, Александр Иванович Флоренский (1850–1908), – инженер-путеец, строил военную Батумо-Ахалцыхскую дорогу.

2. А. М. Горький в 1933 году побывал на Соловках и опубликовал восторженное описание этого лагеря: очерки «Правда социализма» и «Первый опыт» в книге: «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства». М., 1934 г.

28 ноября 1933 г., ст. Ксениевская

1933.XI.28. [Маме] Только что узнал о своем назначении в г. Свободный, еду завтра, – конечно, если удастся сесть на поезд, а это при здешней загруженности поездов не так-то просто. С сожалением разстаюсь с Ксениевской, т. к. успел уже привыкнуть к людям и до известной степени к работе. Но все говорят, что там, в Свободном, будут более благоприятные условия для научной работы. Вероятно там меня ждут ваши первые письма. Климат в Свободном мягче, чем здесь, – сказывается более низкое местоположение и близость, конечно относительная, к морю. По здешним разстояниям 1000 км считается «близко», а т. к. до Свободного мне ехать 1200, то и это близко. Мальчики, мне пишут, бывают у тебя часто. Я очень рад этому, и за них, и за тебя. Может быть помогут тебе в чем-нибудь по хозяйству. Ты ничего не сообщаешь мне, как живут Андрей, Шура и Лиля¹, впрочем об Андрее написала, о рождении у него сына ².Поздравь его от моего имени, когда будешь писать.

Тут я наслаждаюсь солнцем. Каждый день, с раннего утра до позднего вечера небо безоблачно, солнце сияет так, что даже в самый сильный мороз делается тепло под его лучами, все залито светом. Мне все время вспоминается Гомеровское описание Олимпа, где, по переводу Жуковского, кстати сказать очень тонкому,

 
«воздух лазурью разлит
И повсюду тончайшим сияньем»³.
 

Поэтому и сам я чувствую себя вознесенным к небожителям.

Но говорят, и в Свободном солнечности тоже не менее. Как уверял меня один свободожанин, проживший там три года, из 365 дней в году 360 бывают солнечными.

А это уже настоящая стратосфера! Здесь можно провести хорошую работу по вечной мерзлоте почв и грунтов, до сих пор почти не изученных, несмотря на чрезвычайную важность этого явления для всех областей народного хозяйства и для общего миропонимания.

Почти половина Союза находится в состоянии вечной мерзлоты (47 % территории), и до сих пор мы не знаем точно даже границу распространения мерзлоты, не говоря уж об ее причинах, динамике, значении, способах борьбы с нею и об использовании ее.

Пишу тебе обо всех этих вещах, чтобы ты видела богатые возможности работы в здешнем крае. Уже и в настоящий момент, хотя я работать и не начинал, мне мерещатся некоторые практические последствия этой работы, применение мерзлоты в области электропромышленности, что м.б. весьма важно <в связи> с предстоящей электрификацией края. Поэтому не безпокойся обо мне и, главное, позаботься о своем здоровье.

Крепко целую тебя, дорогая мамочка. Поцелуй Люсю⁴ и скажи, чтобы она не набирала себе слишком много работы.

Между прочим, здесь я встречаю иногда кавказцев и вспоминаю о местностях, где я бывал, о море и о горах. Вместе с видом, напоминающим Кавказ, это дает особенно яркое воспоминание о детстве.

Спешу кончить письмо, чтобы сдать его.

Еще раз целую тебя.

П.Флоренский

1. Флоренский Андрей Александрович (1899–1961) – младший брат П.А. Флоренского, специалист по корабельным и береговым орудиям, лауреат Сталинских премий. Флоренский Александр Александрович (1888–1938) – средний брат ПА. Флоренского. Геолог, археолог, этнограф. Скончался в концлагере в пос. Сусуман Магаданской обл. Кониева (Флоренская) Елизавета Александровна (1886–1959) – сестра ПА. Флоренского, художник, педагог. В письмах – Лиля.

2. Флоренский Леонид Андреевич (род. 18.08.1933) – племянник ПА. Флоренского, сын Андрея Александровича Флоренского.

3. Флоренский неточно цитирует строки 6-й песни «Одиссеи»: «.. где не подъемлет мятелей зима, где безоблачный воздух / Легкой лазурью разлит и сладчайшим сияньем проникнут.» – в переводе В.А.Жуковского.

4. Флоренская Юлия Александровна (1884–1947) – старшая сестра ПА. Флоренского, врач, психиатр-логопед. В письмах – Люся.

Адресная и оборотная сторона почтовой карточки, отправленной о. Павлом Флоренским из сылки. 1933 г.

11 декабря 1933 г., г. Свободный

1933.XII.11. г. Свободный. Дорогая Аннуля, уже давно не получал от вас писем. Может быть, они застряли в Ксениевской и будут привезены с какой-нибудь оказией, но во всяком случае я не знаю, что делается у вас. Письма, посланные сюда, то есть в Свободный, здесь были, их видели, но к моему приезду куда-то исчезли и найти их я не могу. Получил здесь твою посылку с маслинами, сухарями, консервами, сахаром и чаем. Все дошло в целости. Другой посылки я не получал. Денег (50 р.) я не получал, но вчера получилась повестка на 15 р., которые постараюсь получить завтра. Зачем посылаете все это, дорогая Аннуля? Ведь у меня все есть, я сыт, одет, в тепле, деньги ношу без употребления, а вы лишаете себя последнего. Ведь мне больно получать от вас, когда я знаю, что вы не пользовались необходимым даже при мне, не то что теперь. Дума о вас все время сверлит мне сердце, особенно при наличии всего необходимого.

Может быть, летом удастся устроить ваш приезд сюда или туда, где я буду к тому времени. Если бы это было на станции мерзлоты, то – самое лучшее. Вы погуляли бы в тайге, пособирали бы еще и грибов. Но надо устроиться так, чтобы приехали и дети, хотя бы трое младших, т. к. старшие будут вероятно в экспедиции. Может быть соберется с вами и бывшая Леночка, теперь Елена Сергеевна¹, так что ехать вам будет удобнее и веселее.

По послеобедам я пью чай с вашими маслинами и сухарями и вспоминаю снова вас. Впрочем, вспоминаю я непрестанно.

Сейчас сижу и пишу, а снизу доносятся звуки музыки – какие-то танцы: завтра выходной день и большинство не работает. Но нам в нашей комнате делать нечего, и мы приходим работать и в выходные дни. Веселие и оживление утомляют и не приятны, хочется жить посерьезнее и делать побольше. У меня столько разных мыслей и тем для исследования во всех областях, что досадно, когда они пролетают мимо, не оставляя следа и не воплощаясь в жизни.

Ты просишь писать о себе. Но ведь я только о себе и пишу. Но жизнь моя идет внешне очень размеренно, особенно здесь, в Свободном, и потому писать приходится все одно и то же. Я здоров, работаю. Тут встречаю разных более или менее знакомых по Москве и Ленинграду. Сижу и работаю вместе с Павлом Николаевичем², сплю также рядом, даже в уборную ходим вместе. Был здесь Михаил Тимофеевич³, но временно уехал в командировку, живет он также с нами. По вечерам, то есть уже около 12 часов ночи, немного беседуем. Читаю французские стихи, латинские – Горация, а больше ничего из поэзии пока не попадается. На это чтение трачу минут по 10 в день, т к. нет больше времени, да и спать хочется. По техническим вопросам тут порядочная библиотека, но случайная, и потому постоянно нет именно той книги, которая в данный момент нужна. Есть кое-что и по другим отраслям знания, но подбор книг случайный. По физике особенно мало. Еда три раза в день: утром какой-нибудь завтрак, обед из трех блюд, вечером ужин из одного блюда. Как видишь всего вполне достаточно. Мяса тут, на мое счастье и к неудовлетворению других, весьма мало – больше все каши или что-нибудь из них, отчасти рыба, винегрет, картофель, тесто, кисель. Пока здесь я наладился со стиркой белья, которая вообще затруднительна из-за недостатка воды, – это зимой, а летом воды сколько угодно. Река Зея, очень полноводная и большая, находится в 3 километрах от нас.

Крепко целую тебя, моя дорогая. Целую Тику, Мика, Олю и старших, которым пишу отдельно. Кланяйся бабушке⁴. Бываешь ли у мамы? Как идут занятия у детей? Не скучай, а живи веселее, храни детей и себя. Еще раз целую тебя.

П. Флоренский

1. Каптерева Елена Сергеевна — жена Павла Николаевича Каптерева.

2. Каптерев Павел Николаевич (1889–1955) – сын профессора Московской Духовной Академии Николая Федоровича Каптерева (1847–1917), вместе с о. Павлом Флоренским – один из организаторов Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры (1918–1922). Арестован вместе с о. Павлом в 1933 году. Сослан на Дальний Восток, где они будут работать на Опытной Мерзлотной Станции в Сковородине. Соавтор, вместе с НИ. Быковым, работы «Вечная мерзлота и работа на ней» (М., 1940). В письмах – П.Н.

3. Михаил Тимофеевич — лицо неустановленное, по-видимому, знакомый о. Павла по Москве.

4. Гиацинтова Надежда Петровна (1862–1940) – теща П. А. Флоренского, жила в его семье в Загорске.

З/к Флоренский П. А. Каптерев П. Н. ОМС.

Сковородино. Фотография. 1934 г.

18 февраля 1934 г., г. Свободный

1934.II.18. Дорогая Аннуля, после длительных и канительных сборов, мы с П<авлом> Н<николаевичем> наконец-то в Сковородине. Адрес: ст. Сковородино Уссурийской ж.д., Опытная Мерзлотная Станция¹ (я ошибся, когда писал «Забайкальской ж.д.»). Вопреки ожиданиям и страхам доехали очень хорошо, совсем по-барски: в особом вагоне, свободно, без опасения за вещи, одним словом так, как теперь не ездят. Своим перемещением (уже не временным, а постоянным) очень довольны. Тут приятный пейзаж – волнистый горизонт, холмы кругом, кажется есть и речка. Сковородино – маленький провинциальный городок, тысяч на 10. Мерзлотная станция – уютное тихое учреждение, вполне соответствующее сосредоточенной научной работе. Людей здесь мало – всего навсего, с рабочими, 25 человек. Начальство культурное, добропорядочное и благожелательное, так что с ним можно будет хорошо работать. Станция на отлете, за нею поле, так что чувствуешь себя как в деревне или на даче. Живем мы вчетвером, причем комната наша отделена лишь перегородкой от лаборатории. Лаборатория организуется. При станции опытный участок – словом все удобно. С сотрудниками мы пока не познакомились, кажется больше все молодежь. Здоров. Письма теперь пишите по новому адресу. Давно ничего от вас не получаю и безпокоюсь, особенно когда сам живу так благополучно. Когда вам можно будет приехать ко мне, то тут будет, где походить по окрестностям. Книг здесь немного, но есть хорошие и трудно доставаемые. Надеюсь, что с книгами как-нибудь устроимся. Солнца тут больше, чем в Свободном – местность выше и воздух чище. Небо безоблачное, и солнце, попадая на лицо, греет. Вот сейчас сижу в комнате, и лицу от солнечных лучей даже жарко. Ветров здесь, кажется, не бывает, так что несмотря на более северное положение (53° 58» с.ш. 123° 57» вост. долготы) чувствуется легче, чем в Свободном. До сих пор не знаю, получены ли вами те деньги, которые были высланы из Ксениевской и из Свободного, – последние через сберкассу. Сообщи мне. Завтра я высылаю еще, теперь уже переводом, и надеюсь на более скорую доставку. Крепко целую тебя, дорогая, и всех деток, кланяюсь бабушке. Получил письмо от Ал<ексея> Ив<ановича>², которое весьма досадило моему спутнику. Не забывайте своего папу, живите бодро. Пусть Олечка не огорчается своими неудачами, а воспользуется этим временем, чтобы поработать самостоятельно над книгой.

П.Флоренский

1. Сковородинская Опытная Мерзлотная Станция (ОМС) стала местом работы о. Павла в течение полугода (с 10 февраля по 10 августа 1934 г.). Здесь он целиком посвятит себя исследованию вечной мерзлоты, сделает ряд открытий в этой области. ОМС станет последним местом, где о. Павлу были предоставлены нормальные условия для научной работы по интересующей его проблеме, в дальнейшем, на Соловках он не раз будет вспоминать Сковородино и сожалеть о незавершенном труде, который обещал интереснейшие научные перспективы.

2. Архангельский Алексей Иванович — ученик о. Павла по Московской Духовной Академии, писал ему в годы ссылки. А.М. Флоренская пишет о нем мужу: «Ал. Ив. все время беспокоится о тебе и о нас – это единственный, а твои сослуживцы все о нас забыли…» (письмо от 1934.III.04). В письмах – А.И. или А.Ив.

Лаборатория ОМС.

Сковородино. Фотография. 1950-е гг.

1 марта 1934 г., Сковородино

1934.III.1. Сковородино, ОМС. Дорогой Кирилл, в прошлый раз я не успел написать тебе и потому пишу тебе первому сейчас, с утра. Вот уже десять дней прошло, как мы приехали на ОМС, т. е. Опытную Мерзлотную Станцию, но время это пролетело так, что его и не заметили. С утра, т. е. с 8 часов и до 12, 12¹/₂ 1 ч. ночи нахожусь в лаборатории, выходя из нее только чтобы пообедать и изредка – на ¹/₂ часа заснуть после обеда. Изредка выходим наружу, посмотреть на великолепную, развивающуюся рядом со станцией, наледь. Станция – небольшое учреждение, из нескольких домов, каждый из которых раза в 2 больше нашего, или вроде нашего. От лаборатории до столовой шагов 30, шагах в 30 – дом, где живет директор. Только до бани подальше, минут 10 ходу, если не менее. Комната, в которой живем, отделена перегородкой от помещений лабораторных. Как видишь, здесь все близко и под рукою. Всегда я мечтал жить непосредственно рядом с лабораторией, в тишине и подальше от города. Но исполнение желаний приходит, можно сказать, всегда с неожиданной стороны; так и в настоящем случае. Правда, лаборатория только организуется, ни приборов, ни реактивов нет. Но пока что мы пользуемся местными ресурсами – морозом. В холодильном шкафу, пространстве между двумя оконными рамами, но специально устроенными, морозим воду и грунты во всевозможных комбинациях. Наблюдаю процессы кристаллизации, делаю зарисовки, многое уясняется и этими примитивными опытами. Малость и скудость лаборатории, пожалуй, приятны, по крайней мере в моем вкусе. Очень интересны образующиеся здесь наледи, растущие изо дня в день. Столярную мастерскую заделало льдом уже более чем на половину высоты. Вспухают большие и малые ледяные бугры. Лед постепенно завоевывает территорию и быстро растет вширь и ввысь, словно пухнет. Из трещин, образующихся на нем, выбрасываются газы, выступает вода. При вскрытии ледяного покрова на особенно приподнятых местах из отверстия бьет фонтан, например на 70 см. Местами выступает какой-то минеральный раствор, покрывающий пушистым налетом лед, какой-то карбонат, но, вопреки ожиданию, – не кальция. Образуются сложные системы мощных трещин в ледяной толще. Наледь угрожает полотну железной дороги и подбирается к столовой для рабочих. Как видишь, происходит много интересного. Разрез наледных бугров, правда, подслеповатый и черезчур мелкий, можешь посмотреть в «Физической Геологии» Мушкетова, изд. 3-е¹.

Во главе ОМС стоит НИ.Быков², физико-математик и инженер, ранее работавший на Севере, в Игарке. Он много видел в области мерзлоты и разсказывает поучительные вещи. К тому же он недурно рисует, так что его разсказы сопровождаются показыванием зарисовок, очень интересных, например, северного сияния. Н.И. человек культурный, приятный в обращении, и с ним можно работать. Живет тут с семьей³. Старший сын где-то работает, 2-й Кирилл похож на Васю, 3-й Игорь – вроде тебя, далее идет девочка Ира – вроде Оли и наконец мальчик Коля, похожий на Мика. Но все они немного моложе вас, года на 3, кроме самого старшего, которого я не видел. К нам Н<иколай> И<ванович> и его жена относятся очень ласково, балуют угощениями и всем, чем могут: Н<иколай> И<ванович> дает мне свои книги, краски, нарисовал мне ледяные холмики и наледи, получившиеся из обледенелых маревых кочек, даже принес цветные карандаши Коли.

Жизнь тут, по крайней мере пока, тихая, но напряженная. Ничего не поспеваешь сделать; отчасти это происходит от неналаженности лаборатории, отчасти же – от того, что слишком сложны задачи. Целую тебя, дорогой; не забывай, пиши. Ведь я все время скучаю без вас и о вас безпокоюсь.

П.Флоренский

1. Мушкетов Иван Васильевич (1850–1902) – русский геолог, исследователь Средней Азии, Урала, Кавказа. Автор «Физической геологии» (ч.1–2, 1888–1891).

2. Быков Николай Иванович (1855–1939) – заведующий Сковородинской Опытной Мерзлотной Станцией на БАМЛАГе, между о. Павлом и Н.И. Быковым сложились дружеские отношения, а также плодотворное сотрудничество по изучению вечной мерзлоты. Для о. Павла особый интерес представляла его генеалогия, в его роду были представители родов Пушкиных и Гоголей.

3. Флоренский сблизился со всей семьей Н. И. Быкова. На ОМС с ним жили: жена Ольга Христофоровна, дети: Кирилл, Игорь, Ирина и Николай. Старший сын жил отдельно, о. Павел его не упоминает в письмах.

2 марта 1934 г., Сковородино

1934.III.2. Сковородино. Дорогая Аннуля, когда же я получу от вас весть, как вы живете и благополучны ли. С переездом в Сковородино связь прервалась, но я надеюсь, что она здесь будет впоследствии более надежной. О том, как я живу здесь, ты уже знаешь из письма Кире. Добавлю только, что нас закармливают, как на убой; за последнее время я так растолстел, что самому противно. Живем хотя и напряженно в смысле работы, но очень тихо и мирно. Пока что я сижу почти исключительно в лаборатории, делаю опыты, зарисовываю, как умею, полученные результаты различных промораживаний, пишу, вычисляю, часто беседую на разные научные темы с НИ.Быковым и с другими, обсуждаю постановку опытов с П<авлом> Н<иколаевичем>, участвую в заседаниях – научных, технических («производственных») и прочих, делаю указания нашему помощнику. Таковым оказался волею судеб ПК.Старикович¹ из Посада, учившийся в женской гимназии и на несколько лет (по возрасту – на 4) старше Васи. Он, Старикович, припоминает фамилию Васи, но лично его не может вспомнить, Вася скажет, не учился ли этот мальчик при нем, в одном из старших классов. Недалеко от Сковородина оказался проф. Сузин², от которого я получил недавно поклон. Кира, наверно, помнит Сузина по Москве. Вообще, здесь на БАМе знакомых легче встретить, чем в Москве, и кроме того все оказываются более приветливы, чем в Москве.

По приезде в Сковородино я послал тебе несколько денег; сообщи мне, получила ли ты их. Теперь я переслал переводом, так что надеюсь на более быструю и более верную доставку. Было бы неприятно, если бы то немногое, чем я могу помочь вам, не доходило бы до вас.

Ничего не знаю я и о судьбе доверенностей, послал их уже давно, из Нанагр³. Судя по твоему письму, заключаю, что ты наконец-то получила эти доверенности, но удалось ли их привести в действие – не знаю.

Если бы не безпокойство за вас, меня не оставляющее никогда, и не печаль по разлуке с вами, я бы сказал, что очень рад избавлению от Москвы и доволен своею жизнью здесь. Работа при отсутствии необходимой литературы и приборов, конечно, не может идти достаточно успешно, но я предпочитаю менее успешную работу, лишь бы не было толчеи и дергания, от которых в Москве за последнее время не было житья.

В здешних краях, кроме москвичей, встречаю немало кавказцев или живших на Кавказе и вспоминаю с ними места, знакомые им и мне. С одним полугрузином думаю освежить в памяти то, что я когда-то выучил из грузинского, но сейчас начисто забыл. Зато сильно опасаюсь за свой русский язык. Тут везде столько слышишь не то украинской, не то полуукраинской речи, или полубелорусской, что неправильные обороты и нерусское произношение перестают резать ухо.

Н.И. Быков

Фотография. Кон. 1930-х гг.

Предметом моих занятий и интересов служит действие мороза на почву и воду. Получаются при замораживании красивые ледяные кристаллы, своеобразное строение льда; наблюдать эти тонкие явления и убеждаться, что в них никто ничего не понимает, радостно. Хотелось бы показать детям и тебе все это, хотя вы и сами достаточно снабжены холодом, чтобы проделать такие же опыты. Мои старые работы в родственных направлениях пригодились; однако досадно, что нет материалов, уже наработанных, которые можно было бы доработать и привести в порядок.

Очень скучаю по тебе, моя дорогая, особенно вечером, когда работа кончается или когда я остаюсь, уже часов в 12 ночи, один в лаборатории. Мне тяжело, помимо всего прочего, думать, как тебе трудно справляться со всеми делами и людьми. Правда, я всегда был плохой помощник тебе в хозяйстве и устройстве домашних дел, но все же иногда немного отвлекал тебя от дум об них. Вот потому-то и прошу тебя стараться быть бодрее, зная, что я все-таки с тобою, и заботиться о своем здоровье.

Из положительных сторон Сковородина еще надо упомянуть баню. В Свободном, при множестве людей и недостатке воды, попасть в баню то же, что выиграть в лотерее. Тут же баня на каждую 7-дневку, и притом уютная деревенская банька, на 2–3 человека. Припоминается с ней деревня – какое-нибудь Толпыгино или Кутловы Борки⁴.– Крепко целую свою дорогую.

1. Старикович П.К. – житель Сергиева Посада, учившийся в одной из школ, бывшей женской гимназии.

2. Сузин Александр Владимирович — преподаватель палеонтологии в МГРИ, московский знакомый о. Павла. Имяславец, репрессирован по делу «Истинно Православной Церкви» вместе с Д.Ф. Егоровым, А.Ф. Лосевым, ВН. Щелкачевым.

3. Нанагры – населенный пункт на этапе в лагерь.

4. Село Толпыгино связано с памятью близкого друга ПА. Флоренского Сергея Семеновича Троицкого (1881–1910), сокурсника по Московской Духовной Академии, с которым Флоренский жил в одной комнате с 1905 г.; он является прототипом «друга», которому адресованы письма, составляющие книгу «Столп и утверждение истины». Он был сыном священника церкви Воскресения Словущего в с. Толпыгино Нерехтского уезда Костромской губернии, где Флоренский побывал в сентябре 1905 года, собирал фольклорный материал, на основе которого напишет книгу «Собрание частушек Костромской губернии Нерехтского уезда» (вышла в 1905 г. в Костроме). Село Кутловы Борки Рязанской губ. памятно о. Павлу, поскольку там, 25.08.1910 г., состоялось его венчание с Анной Михайловной Гиацинтовой.

О. Павел Флоренский с женой Анной Михайловной и сыном Миком.

Загорск. Фотография. 1930-е гг.

12 марта 1934 г., Сковородино

Дорогая мамочка, уже, кажется, два месяца, как я не получаю ни от кого из вас известий и безпокоюсь о твоем здоровье и о том, как вы живете. Надеюсь, что вы все-таки пишете, но перебой произошел из-за перемены моего адреса. Писал я вам неоднократно, но не знаю, дошли ли мои письма до вас. Просил сообщить адрес мальчиков, и тоже не получил ответа. Слухи ходят, что в Москве эпидемия гриппа, и потому безпокоюсь вдвойне. Мне живется здесь хорошо во всех отношениях, и одно только меня тревожит – это мысль о вас всех. Целый день я работаю в лаборатории, изредка выхожу в поле кое-что посмотреть. В дальнейшем полевые наблюдения думаю усилить, а пока к ним готовлюсь. На станции очень приятная администрация, жизнь тихая, можно внимательно работать, только книг и приборов почти нет. Много рисую в связи с опытами, пишу заметки по работе. Имеется научный кружок, где делаем доклады и обсуждаем их. В общем ощущение, как в глухой деревне или в имении, где-то безконечно далеко от столиц. Посылал я несколько раз денег понемногу, но так и не знаю, получены ли они. Я совершенно здоров и сыт, чересчур, так что стал очень толстеть и испугался. Тут были холода, но последние дни небо покрыто облаками (чего ранее не бывало), и в связи с этим потеплело: 8° мороза, а в здешнем климате это кажется оттепелью. Целую тебя, дорогая мамочка, и всех вас. Адрес мой – на обороте. Скажи мальчикам, чтобы они порадовали меня письмом, а младшим, что я собираю для них сахар.

1934.III.12.Сковородино, О.М.С.

Сковородино. ОМС.

Фотография. Кон. 1950-х гг.

18 марта 1934 г., Сковородино

1934.III.18. 2 часа ночи. Сковородино, ОМС. Дорогая Аннуля, если бы вы могли чувствовать и понимать, как я люблю всех вас и как страдаю за вас, то вам было бы легче. Но я не знаю, чем помочь вам и не знаю даже, чем выразить свою любовь. Знайте только, что вы для меня дороже жизни, и я всем бы пожертвовал для вас, лишь бы вам было легко и хорошо. Но я не умею и не привык говорить об этом, и потому не находится слов, чтобы высказать свое чувство. Каждого из вас я мысленно по многу раз в день представляю себе и ласкаю, как могу, и по каждому сердце болит по-своему. Скажи об этом детям, как умеешь. Писать им не могу, да они еще малы, все, начиная с Васюшки, и не поймут моих слов, – может быть поймут когда-нибудь потом, когда вырастут. Крепко-крепко целую каждого из вас, но не знаю, чем мог бы порадовать. Да и писать не о чем, так <как> живу без событий, если не считать событиями явления в кристаллах и различные новые явления при замерзании воды и грунтов. Мне тяжело, что живется спокойно и мирно, когда вы, мои дорогие, страдаете. Я принимал за это время удары за вас, так хотел и так просил Высшую Волю. Но вот опять вам тяжело, и я не могу облегчить ваше положение. Те пустяки денежные, которые я посылаю вам, конечно, мало принесут вам пользы, но мне хочется, чтобы вы знали о моей заботе, поскольку она возможна. Беречь деньги мне негде, тратить – не на что, питаюсь я не только достаточно, но и чрезмерно, так что часть своей еды каждый день отдаю кому-нибудь. И на Лубянке было так же, я раздавал пищу. Особенно приятно мне было давать мальчишкам, которые были голодны и которые напоминали мне о моих собственных. Что касается сбережений на лето, то не стоит думать о сбережениях и урезывать себя. Пожалуйста не скупитесь, деньги тратьте и по возможности не голодайте. Придет лето, и что-нибудь с денежными делами сделаете помимо того, что получаете сейчас.

Относительно книг я принял кое-какие меры, посмотрим, что из этого выйдет¹. Во всяком случае, не унывайте. Скажи деткам, что как-нибудь устроятся наши дела, пусть живут бодрее и радостнее настоящим.

1. Библиотека о. Павла – и в Москве, и в Загорске – была конфискована, и никакие хлопоты и попытки вернуть хотя бы часть книг не увенчались успехом. Семья очень тяжело пережила утрату книгАМ.Флоренская писала мужу: «Книги у нас отняли твои и наши любимые. Очень тяжело смотреть, как чужие люди возятся в любимых вещах, но что делать, приходится претерпеть все. Мика сегодня целый день, бедняга, проплакал о книгах. Все время получаем ранения в самые больные места» (письмо от 4.III.1934). На просьбу оставить Пушкина «на проработку в школе» – был получен ответ: «Ну вот еще, Пушкина прорабатывать в школе – он запрещен – я сам был исключен из института за Пушкина».

Сковородино. ОМС.

Фотография. 1950-е гг.

23–24 марта 1934 г., Сковородино

1934.III.23–24, ночь. Дорогая Аннуля, Ольга Христофоровна Быкова, жена директора Опытной Мерзлотной Станции, Николая Ивановича, доставит тебе это письмо, если сумеет – лично¹. Она и Ник<олай> Ив<анович> проявили к нам, т. е. к П<авлу> Н<иколаевичу> и ко мне, много внимания и участия, все время стараются сделать нашу жизнь такою, как если бы мы были их гостями. От О<льги> Х<ристофоровны> ты узнаешь обо мне, о жизни и работе. Я бы хотел, чтобы она повидала детей и поговорила с ними, особенно с мальчиками. Ее собственные дети – вроде наших и по возрасту, и по воспитанию, – немного моложе. Старший, Кирилл, болезненностью и неровностью напоминает Васю, второй, Игорь, – нашего Киру, девочка Ира – Олю, а мальчик Коля – Мика. Мне бывает приятно видеть этих детей, но и грустно, потому что особенно живо вспоминаются собственные малыши, начиная с Васюшки. К тому же Кирилл склонен к легочному заболеванию, нервный, на него жаль смотреть.

Справка А.М. Флоренской о разрешении на свидание с мужем, з/к Флоренским П.А. 1934 г

Из собрания музея П.А. Флоренского в Москве.

Кроме разспросов обо мне, спроси у О<льги> Х<ристофоровны> также об условиях жизни здесь и попроси помощи как в отношении устройства свидания, так как и в отношении книг и рукописей. Ник<олай> Ив<анович> уже предпринял некоторые шаги, но там, в Москве, это будет сделать гораздо легче. Сам Ник<олай> Ив<анович> – очень культурный, воспитанный и благожелательный человек, так что работать с ним не только легко, но и весьма приятно; надеюсь, будет и плодотворно. Скажи мальчикам, чтобы они не дичились О<льги> Х<ристофоровны>, тем более, что она будет у вас недолго. Покажите ей музей², если она попадет в Загорск.

О<льга> Х<ристофоровна> предлагает мне привезти от вас посылку.

Я объяснил ей, что мне надо, если она найдет удобным. Кроме того, пришли мне мои ременные пояски, гребешок (около 14 см длиною, частый и редкий – с одной стороны) и хорошо бы черную рубашку на лето, но только не шерстяную и не длинную, т. к. длинная будет высовываться из теплой куртки, и свою длинную я из-за этого не ношу. Пришлите, если есть, какие-нибудь старые акварельные краски и рисовальные перья.

Скажи деткам и маме, что я их очень, очень люблю, но не умею выразить свою любовь. И раньше и теперь я все готов был отдать для вас, но со мною вам жилось невесело и нехорошо. Хотелось бы, чтобы хоть теперь, когда я только мыслями с вами, было радостно и легче. Но сделать ничего не могу. Все это время я страдал за вас и хотел, и просил, чтобы мне было тяжелее, лишь бы вы были избавлены от огорчений, чтобы тяжесть жизни выпала на меня взамен вас. И тем более мне плохо от того, что я ни в чем не нуждаюсь, тогда как вы нуждаетесь, и твоим уверениям я не верю, будто вы живете сносно. Если бы вы могли почувствовать, как я вас люблю, вам было бы легче. С<офье> И<вановне> кланяюсь и желаю ей здоровья. Всех вас целую крепко. Сейчас уже утро, я просидел всю ночь за срочной работой, пишу наскоро и безсвязно. Уже светает, а вы вероятно только легли спать. Напиши мне числа всех домашних памятей (рождения, именины, кончины), у меня память ослабла, и я не все могу вспомнить, хоть и стараюсь. Бываете ли вы у Госи?³ Пойдите к ней за меня. За этот год я был много раз утешен мыслию об ее уходе, но не в том смысле, каком ты пишешь об А. Белом⁴. Кстати, то что ты пишешь о нем, – несправедливо, я знал его с лучшей стороны и память о нем остается во мне светлой и белой, хотя мы и разошлись впоследствии.

Заботься о себе и сохрани мне себя и деток, это единственное, о чем я прошу тебя. Старайся не переутомляться и лечиться. У всех свое горе и свой крест. Поэтому не ропщи на свой. За это время я видел кругом себя столько горя во всех видах и по всяким причинам, что этим собственное отвлекалось. А<лексею> И<вановичу> кланяйся, поблагодари от меня за внимание к вам и за память обо мне. П<авел> Н<иколаевич> в претензии на него за разговоры о дядюшках и проч., ему весьма неприятные.

Если остался свободный экземпляр «Мнимостей в геометрии», то дай О<льге> Х<ристофоровне> для ее мужа⁵.

1. Письмо, действительно, было доставлено Ольгой Христофоровной Быковой семье о. Павла, и другое – его маме. О получении письма напишет Кирилл (апрель 1934): «Позавчера, 7 апреля, в субботу, должен был я идти заниматься химией своей, но очень не хотелось. С полпути я повернулся и пошел к бабушке. Около Зубовской площади встретил тетю Лилю, которая шла с телеграммой в руке, с тем, чтобы отправить ее к нам для вызова мамы к О<льге> X <ристофоровне>. Кроме того, оказалось, что в этот день рождения бабушки, там была баба Соня и все очень веселые, от полученных известий о тебе. Поехал я в этот вечер домой, вскоре приехал Вася и мы встретили Пасху дома, да еще с таким подарком, как известие о тебе и о том, что получено разрешение на свидание с тобой.

Видел твою фотографию, папочка, не мог насмотреться!

Мики-Тики у нас здоровы, Тинка совсем отчаянная девчонка и балует вовсю. Оля очень много занимается, но сердитая.

Мама расцветает при мысли о встрече с тобой. Вася и Мик по-прежнему путаются в ее понятиях.

Целую тебя крепко, дорогой папочка, милый. Твой Кира.

P.S. Вчера был на субботнике метростроя, работал. Сегодня от этого хочется спать».

2. Музей в Загорске – Государственный Сергиевский историко-художественный музей. Директор музея – В. Д. Дервиз, научный руководитель – ЮА. Олсуфьев. Семьи Дервизов и Олсуфьевых были близки семье Флоренских. Непосредственно с деятельностью музея была связана и Комиссия по охране памятников старины и искусства Троице – Сергиевой Лавры, в которой работал о. Павел. Благодаря музею и Комиссии удалось сохранить многие бесценные сокровища Лавры.

3. Флоренский говорит о посещении могилы его младшей сестры, Раисы Александровны, скончавшейся 5.09.1932 г. от туберкулезного менингита в Загорске, похоронена на Кокуевском кладбище. Р.А. Флоренская (р. в 1894 г.) – художник, училась во ВХУТЕМАСе, где Флоренский читал лекции по икусствоведению, участник литературно-художественного объединения «Маковец», в которое входил и Флоренский. См.: Раиса Александровна Флоренская, Павел Александрович Флоренский во ВХУТЕМАСе и «Маковце»: Каталог выставки. М., 1989.

4. Андрей Белый (литературный псевдоним Бориса Николаевича Бугаева, 1880–1934) – поэт-символист, дружил с ПА. Флоренским в студенческие годы, напишет о нем в своих воспоминаниях (глава III. Разнобой. «Аяксы»: Белый Андрей. Начало века. М., 1990, с. 298–304). ПА. Флоренский считал А. Белого значительной фигурой русской культуры эпохи рубежа веков, внимательно следил за его творчеством и литературными исследованиями, в письмах из ссылки неоднократно говорит о нем. Отец БН. Бугаева – Николай Васильевич Бугаев (1837–1903), математик, профессор Московского Университета, был одним из любимых учителей Флоренского в бытность его студентом Московского Университета.

5. Речь идет о книге: Флоренский П.А. Мнимости в геометрии: Расширение в области двухмерных образов геометрии (опыт истолкования мнимостей). М., 1922. Отец Павел просит передать книгу Ольге Христофоровне Быковой, которая должна была побывать в Загорске, для ее мужа – НН.Быкова. Книга была передана, этот экземпляр находится в фондах Областной библиотеки им. НН. Муравьева-Амурского г. Благовещенска.

2 июля 1934 г., Сковородино

Дорогая мамочка, сообщаю тебе о благополучном приезде вчера, то есть 1-го утром, Анны с детьми¹.

Доехали сравнительно легко, кажется не очень устали, понемногу устраиваются. Местностью довольны. Живут в домике на горе, среди кустарников и деревьев, почти в лесу. К сожалению попали в дождливый период, порядочная грязь на наших дорогах. Вспоминаем о тебе и о всех наших. Дети не выглядят уставшими. Кажется никаких приключений по дороге не было. Из рассказов Анны узнал, что в Москве ходят басни о всяких эпидемиях и проч. у нас, все это совершенный вздор. Тут много красивых цветов. Целую тебя, дорогая мамочка, благодарю тебя и всех за посылки и заботу обо мне и о детях.

Тороплюсь закончить письмо, чтобы оно попало к экстренному поезду. Будь здорова, пиши, кланяйся Соне тете², поцелуй Лилю и Люсю. Как здоровье Саши³? Непременно сообщи мне. Еще раз целую тебя.

1934.VII.2.П.Флоренский

1. Отец Павел сообщает о приезде в Сковородино жены с младшими детьми – Ольгой, Михаилом и Марией-Тинатин, где они проживут до 16 августа. Это будет последняя встреча с семьей. А.М. Флоренская так описывает пребывание в Сковородине: «Приходит он (о. Павел. – Ред.) к нам обедать, а потом часов в 10–10 1/2 ночевать. Уходит в 7 утра. Говорить приходится мало, т. к. тут он так же занят, как был в Москве. Но сделано у них очень много и интересно. Жалею, что мало взяла консервов. Все пресное ему приелось Папа все такой же умеренный и ест очень мало. После обеда он занимается с Игорем и Олей (Игорь – сын НИ. Быкова, начальника сковородинской ОМС. – Ред.). Оля устроилась играть на пианино и уходит с утра, а потом дома почти целый день за уроками. Они сошлись с Игорем и вместе занимаются физикой, немецким и математикой. Тиночка тоже занимается. Один Мик гуляет и наслаждается ничегонеделанием. С ужасом думаю о возвращении» (письмо НП.Гиацинтовой от 01.VII.1934).

В это время появились надежды на улучшение положения о. Павла, предполагалась даже возможность его освобождения и возвращения в Москву. Именно так воспринималась семьей его отправка в г. Свободный 10 августа. Но за этим последовал перевод в Соловецкий лагерь, в гораздо более тяжелые условия. Для о. Павла это обернулось еще и полным прекращением работ по изучению мерзлоты, несмотря на достигнутые в этой области успехи и открывшиеся в период работы на ОМС интереснейшие перспективы дальнейших исследований в этом направлении.

2. Карамян (Сапарова) София Павловна (1866–1938) – тетя ПА. Флоренского по матери, жила в Москве.

3. Александр Андреевич Флоренский (1926–1957) – племянник П.А. Флоренского, старший сын Андрея Александровича Флоренского.

Кемперпункт, г. Кемь.

Кадр из фильма «Соловки» из фондов СГИАПМЗ 1928 г.

13 октября 1934 г., г. Кемь¹

1934.Х.13. Кемь. Дорогая Аннуля, весьма безпокоюсь о вас, так как 2 месяца не знаю ничего, а к тому же вы были в дороге. Писать мне было нельзя, да и нечего, так как я ничего не знал определенного. 16 авг<уста> выехал в Рухлово, с 17 по 1 сент<ября> сидел в изоляторе в Свободном, с 1 по 12 ехал со спец<иальным> конвоем на Медвежью гору, с 12 сентября по 12 октября сидел в изоляторе на Медв<ежьей> горе, а 13 приехал в Кемь, где нахожусь сейчас. По приезде был ограблен в лагере при вооруж<енном> нападении и сидел под тремя топорами, но как видишь, спасся, хотя лишился вещей и денег; впрочем часть вещей найдена. Все это время голодал и холодал. Вообще было гораздо тяжелее и хуже, чем мог себе представить, уезжая со станции Сковородинской. Должен был ехать в Соловки, что было бы неплохо, но задержан в Кеми и занимаюсь надписыванием и заполнением учетных карточек.

Попов остров. Причал.

Фотография П.В. Флоренского. 1978 г.

Все складывается безнадежно тяжело, но не стоит писать. Никаких особых причин к моему переводу не было, и сейчас довольно многих переводят на север. Крепко целую вас всех, особенно мальчиков, которых я не видел. Мои вещи – белье и проч. – попроси Павла Никол<аевича> прислать тебе, но не мне, т. к. мне невозможно с ними возиться. Живу я сейчас в колоссальном бараке и притом в огромной комнате с нацменами, так что слышу разговор на всех восточных языках. Послать телеграмму не могу, так как нет денег, хорошо продались 2 открытки. Здоров, но конечно очень отощал и ослаб. Кемь город отвратительный – сплошная грязь, серо, тускло, безрадостно, хуже не придумаешь. Рассчитывать на научную работу здесь совершенно невозможно, не только на серьезную, но даже на какую-нибудь, – Постоянно вижу всех вас пред собою, несмотря на сильное ослабление памяти и общее отупение,

Пишите мне по адресу: г, Кемь, 1-й лагпункт 9-го отделения ББК, мне. Жду вашего письма, пишите скорее, Крепко целую,

П.Флоренский

1. Первое письмо после большого перерыва – после отправки з/к Флоренского из Сковородина, В Кеми располагалось Управление Беломоро-Балтийского исправительно-трудового лагеря ОГПУ,

Соловки. Причал.

Кадр из фильма «Соловки» из фондов СГИАПМЗ 1928 г.

Соловки. Прибытие этапа заключенных.

Кадр из фильма «Соловки» из фондов СГИАПМЗ 1928 г.

24 октября 1934 г., Кремль, быв. Троицкий собор

1934,X,24, Дорогая Аннуля, вот история моей поездки. С 17 авг<уста> по 1 сент<ября> в Свободном, с 1 по 12 дорога до Медвежьей горы, с 12 сент. по 12 окт. на Медвежьей горе, 12-го окт<ября> переезд до Кеми, с 12 окт<ября> по 20 окт<ября> в Кеми, с 20 по 23 на Морсплаве (бЛопова гора)¹, 23-го переезд по Белому морю и приезд на Соловки. По дороге морем сильно укачало, несмотря на краткость времени переезда. Сегодня, после различных проволочек, наконец, попал в Соловецкий кремль². Не знаю, что писать тебе. Первые впечатления очень тяжелые, отчасти вероятно от дорожной усталости, качки, неопределенности и неустройства. Местность тут красивая довольно, но ее, пожалуй, и не увижу. Кремль сложен из огромных необтесанных валунов, так что снаружи живописен. Небо серое, воздух влажный, сравнительно теплый, особенно при северном ветре. Тут 243 пруда или, точнее, озера, но я видел один пруд. Все время думаю о вас, безпокоюсь, не зная, как вы доехали, как живете, как ваше здоровье и в особенности мамы. Письмо очень спешу писать, т. к. иначе пропущу срок и будет нельзя, надо сейчас сдать его. Имей в виду, что писать отсюда можно лишь один раз в месяц, и потому не безпокойтесь, не получая от меня писем. Адрес мой:

Мурманская ж. д., ст. Кемь, почтовое отделение Попов остров, 8-е Соловецкое отделение ББК, мне.

Очень жалею о работах, оставленных на БАМе: там я мог бы сделать что-нибудь полезное. А также о лазурном небе ДВК и сухом воздухе. Так обрывается всякая полезная деятельность, и все приходится начинать сначала; да и придется ли? Мне сюда вещей не присылайте, т. к. их некуда класть; денег прислать можно не более рублей 10. Но необходимо, чтобы вы написали скорее, тем более, что с прекращением навигации (вероятно в начале или половине декабря) письма доходят, весьма задерживаясь. Как живет моя Тикулька? Как Мик? Что делает Оля? Приехали ли мальчики и как они себя чувствуют? Хоть бы вы все были веселы и радостны, только этого хочу. Сейчас я не успею написать каждому, но скажи им всем, как я их люблю и как страдаю, что ничем не могу помочь им в жизни. Поцелуй от меня маму и непременно сообщи об ее здоровье. Кланяйся твоей маме. как ее здоровье? – За время переезда у меня так ослабла память, что мне трудно написать это письмо и пишу наудачу, что придется. Мои вещи выпиши от П<авла> Н<иколаевича>³ – белье и прочее хозяйственное оборудование, а то боюсь, оно пропадет. – С декабря по середину мая навигация на Соловки прекращается, сообщения нет, только почтовое, но неаккуратное. Остались ли у детей какие-либо впечатления от Сковородина и дороги? Довезли ли вы корни княженики? Сделали ли что-нибудь мальчики за лето?

Соловки. Вид с моря.

Почтовая карточка изделия УСЛОН. 1926 г.

Хорошо бы, чтобы Кира немного исследовал минералы, о которых я говорил тебе, может быть найдет для себя что-нибудь интересное. Как здоровье Васи? Хочется, чтобы хоть мальчикам удалось поработать и сделать что-нибудь полезное и интересное. Играет ли Олечка? Если она увидит Игоря⁴, то пусть кланяется ему от меня. – Что касается меня, то я за это время ничего не делал и почти ничего не читал, если не считать 3–4 романов – было нечего читать, да и вся обстановка не дала бы возможности заняться чем-нибудь. Впрочем, на Морсплаве мне удалось прочесть трагедию Расина, это единственное хорошее впечатление за два месяца. Больше всего думаю о тебе, моя дорогая, боюсь, что ты унываешь, и безпокоюсь о твоем здоровье. Будь радостна и добра, заботься о наших детях. Старайся, чтобы вы питались получше – продавайте, что можно. Крепко целую тебя и всех вас, не забывайте своего папу.

1934.X.24. Соловки. П.Флоренский

Постановление о создании Соловецкого лагеря особого назначения – СЛОН.

Октябрь 1923 г.

1. На окраине Кеми, на берегу Белого моря, находился поселок Попова гора (Попов остров), где располагалась пересыльная тюрьма – Кемский пересыльный пункт. До революции здесь было подворье Соловецкого монастыря.

2. Вот как обстоятельства переезда в Соловецкий лагерь в августе 1934 г. описывает РН.Литвинов: «…За время, прошедшее со времени попадания в лагерь, со мной произошло столько изменений, что даже трудно описать. Первые дни в Кеми было тяжело, потом было совсем хорошо, почти уютно, и хотелось побыть там. Но случилось, что перебросили на морсплав, а через 3 дня я очутился в Соловках. Конечно, меня опять обокрали – это почти неизбежно при здешней лагерной системе, когда, уходя на работу, оставляешь вещи на месте, около своей койки, охраны нет, или почти нет, а известный (слово пропущено. – Ред.) населения лагеря состоит из уголовников».

Литвинов Роман Николаевич — з/к, сотрудник о. Павла Флоренского, соавтор патентов. С Литвиновым о. Павел познакомился еще в ссылке в Нижнем Новгороде, в 1928 г. На Соловках о. Павел постоянно оказывался рядом с Литвиновым, несмотря на постоянные переводы. «Литвинов Роман Николаевич, 1890 г.р., русский, гр. СССР, ур. г. Варшава (Польша), из дворян, служащий, обр. высшее, химик-технолог. Работал завкафедрой в г. Горьком. Осужден КОГПУ 01.06.34 по ст. 58-8-10 и 11 УК на 10 лет ИТЛ». Приговорен к ВМН 10.11 и расстрелян в одну ночь с о. Павлом Флоренским 8.12.1934 г.

3. Речь идет о вещах о. Павла Флоренского, оставшихся в Сковородино, которые он просит выписать через П. Н. Каптерева. Вещи, в том числе рукописи и письма, были возвращены и стараниями АМ.Флоренской сохранились.

4. Быков Игорь Николаевич — сын Н. И. Быкова.

30 ноября 1934 г., Кремль, быв. Наместнический корпус

1934.XI.30. Дорогая Аннуля, вчера получил твое письмо от 18-го ноября. Напрасно ты опасаешься писать часто: ты можешь писать сколько угодно, а также и дети; это мне можно писать лишь раз в месяц, да и то я надеюсь на изменение условий и на большее число писем. Итак пишите почаще, ваши письма – единственное утешение. – Посылку твою получил, а всего – три, в том числе посланную на Кемь. Деньги, 20р. и 10р., пришли, но на руки я их не получил, т. к. выдача будет производиться постепенно, частями. Отсюда ты видишь безцельность посылки денег. Да к тому же здесь деньги не на что тратить, ведь здесь же нет магазинов, а в ларьке можно получить по карточкам, которых у меня пока нет. – Из практических дел, чтобы кончить о них: свое кожаное пальто я продал, чтобы купить себе полушубок и сапоги, взамен украденных у меня. Теперь устроилось и с тем и с другим. Вещи – постельные и белье – у меня тоже есть, казенные. Следовательно ты можешь ни о чем не безпокоиться. Для подушки я получил чехол и наволочку, могу набить их соломой, а пока набил разными мягкими вещами и такой подушкой можно удовлетвориться. Пишу так подробно об этих скучных вопросах, т. к. ты все безпокоишься, – чтобы знала обо всем. Жизнь моя сейчас значительно налаженнее, чем раньше, а первоначально была очень тяжка. Во-первых, с 15 ноября я попал на постоянную работу, в Иодпром, т. е. на производство иода из морских водорослей. В связи с этим я переведен в другую колонну и потому в другую камеру. Теперь я живу с вполне приличными сожителями, а не с бандитами и урками, и нас немного: было шесть, стало пять. Работа моя тоже стала гораздо удовлетворительнее: все-таки при производстве, хотя и ничтожном по объему и пока требующем рационализации, но однако химическом, и чем-то вроде лаборатории и маленькими анализами. Вероятно в дальнейшем удастся поставить кое-какие исследования по водорослям. 1934.XII.3. Мастерская, в которой я работаю, стоит на берегу гавани Благополучия. Это маленькая и убогая мастерская снабжена горделивой вывескою на двери «ЛАБОРАТОРИЯ»¹. Но хоть это и вывеска только, но все же приятно мне ее читать, входя в дверь. Но бываю я иногда и в настоящей лаборатории, небольшой, но по Соловкам – приличной. Она расположена в 2 км от Кремля, в лесу, на берегу озера (впрочем Соловки – сплошное озеро и тут все – при каком-нибудь озере)². Хожу туда снежной дорогой, в лесу полная тишина, снег глубокий, пушистый, нетронутый; разве что где-нибудь дорожка из следов горностая. Иду дорогой и думаю о вас.³ Зимой здешний пейзаж стал похож на сергиевский. Дорогие мои, как мне жаль вас, как хотелось бы доставить радость. Думаю: если когда-нибудь буду с вами, то теперь уж все силы отдам только вам. На своем веку я много работал, стараясь выполнить свой долг. Но все распалось, заново я уже не могу и, главное, не хочу начинать свою научную работу большого размера, буду жить только для вас, считая, что ради долга я сделал все, что мог.

Солнце здесь восходит поздно и целый свой короткий день держится у горизонта. Только в 11 часов осветились сегодня строения и верхушки деревьев. Знаю, что очень красиво, но душа почти глуха к этой красоте. Вода в море и в озерах черная и черно-свинцовая, снег белый-пребелый, небо в облаках, темно-серых или черных и кое-что тронуто розовым от низкого солнца. Из окна лаборатории-мастерской видно черное Белое море, ставшее черным зимой, окаймленное белыми заберегами, а во второй половине дня над ним пестрые закатные облака, и заря держится необыкновенно долго, непривычно для нас.

1934.XII.6. Чтобы не забыть: в связи с прекращением навигации письма будут задерживаться (перо не пишет), и потому не безпокойся, если от меня может не быть письма месяца полтора.

1934.XII.7. Меня безпокоят головные боли Оли. Не происходят ли они от малокровия или от нервного истощения. Во всяком случае ей следовало бы давать фитин или другой какой-нибудь препарат фосфора. Мне писал Павел Николаевич. К сожалению, я не могу ответить ему по ограниченности числа писем. Объясни ему, что молчание мое – не от невнимания, и попроси писать мне, не дожидаясь моего ответа. – Да, я забыл написать, что мне приходится ограничить объем писем, так что не могу писать всем вам сразу, – Больно, что Мик просит «вкусненького», и ты не можешь удовлетворить его, а мне посылаешь; это нехорошо, Все – в вас, в тебе и в моих детях; больше всего мне хочется, чтобы вы жили бодро и спокойно, Крепко целую тебя, моя дорогая Аннуля.

1. Лаборатория на берегу бухты Благополучия — небольшое кирпичное строение, Сохранились его старые изображения, сейчас на его месте – лишь остатки фундамента,

2. Центральная лаборатория Иодпрома располагалась в бывшей Филипповой пустыни, называвшейся так по имени свт. Филиппа,

3. Эту же дорогу описал и Р,Н, Литвинов: «Идешь по сказочной еловой роще, по снежной дороге, снег совершенно не тронут (отойдя в сторону от дороги) – ни следа ни птицы, ни зверя, ни человека, Ходишь уже в темноте, но темнота такая, что все видно, Почему – не знаю точно» (письмо от 1934,XII,8).

З/к Браз О. Гавань Благополучия. Акварель. 1925 г. Небольшая избушка на берегу – будущая «маленькая» лаборатория Иодпрома.

13 декабря 1934 г., Кремль, быв. Наместнический корпус

Дорогая Аннуля, пишу тебе несколько слов, хочу непременно завтра отправить письмо, а то может выйти большая задержка, Постараюсь вскоре написать еще, Посылки я получил, но мне больно думать, что ты из-за них лишаешь нужного детей и себя,

Пожалуйста, не присылай мне дорогих угощений, Мама пишет о плодах хурмы, которые она (или ты?) посылает, но их я не получал, Вероятно это еще какая-нибудь посылка, Жду зимовки и отчасти радуюсь, что посылки станут невозможны, Я как-нибудь ведь проживу, да к тому же мое устройство понемногу улучшается, Между прочим, тут выдали нам селедки, совсем не такие, как в Москве, вероятно Мурманские, замечательного качества – таких я никогда не видывал еще. Старайся быть бодрой и веселой, ведь я вас всех очень люблю и душой всегда с вами и живу вами. Детям не отвечаю – и некогда и негде, но скажи, что напишу в ближайшем письме. Конечно, пусть Олечка пользуется выписками по теории искусства, я рад, что они кажутся ей полезными. Скажи Мику и Тике, чтобы они нашли на карте все места, где я проезжал и где нахожусь теперь и постараются что-нибудь узнать о географии этих мест. Я нарочно стараюсь писать разные подробности о природе, чтобы они понемногу знакомились с географией, возможно наглядно и жизненно; мне хочется наполнить географические названия живым содержанием, чтобы появилось представление о том, что же такое наш Север, что такое Белое море и другие места. М.б. от моего заключения будет хоть та польза детям, что они приобретут таким образом кое-какие сведения и впечатления о своей родине. Заботься о своем здоровьи для меня и детей. Кланяйся С<офье> И<вановне> и скажи, что я всегда вспоминаю о ней с теплотою, но не могу написать вследствие ограниченности числа писем. Крепко целую, дорогая Аннуля, будь здорова и весела. Надеюсь, с приездом Васи вам станет жить несколько легче. 1934.XII.15.

Наместнический келейный корпус Соловецкого монастыря.

Фотография С.В. Веретенникова. 2002 г.

24–25 января 1935 г., Кремль, быв. Наместнический корпус

1935.I.24–25. № 8. Дорогая Аннуля. Написал было я письмо, но заложил его куда-то и не могу найти. Поэтому спешно пишу другое, т. к. завтра (или точнее сегодня) утром последний срок январских писем. Там было также письмо Олечке, начал и детям. Пришлю потом. Собственно писать мне нечего: жизнь однообразна, работа тоже. Понемногу делаю кое-что в лаборатории, но именно кое-что, т. к. нет ни книг, ни условий для исследовательской работы. Здоров. В общем усталость, как у всех, вероятно от невозможности остаться с самим собою хотя бы на короткое время, от отсутствия углубленной работы, от быстрого, однообразно проходящего и разбитого времени. От вас давно не имею никаких сведений, безпокоюсь, как вы живете. Постоянно думаю о вас; как хотелось бы помочь вам. Мои мальчики предоставлены самим себе, а им надо было бы сейчас оказывать помощь. Наверное они меня, если не забыли, то скоро забудут; ведь жизнь идет своим чередом и несет их изо дня в день. Мне жалко тебя, мою дорогую: тебе со мной досталась тяжелая доля и никаких радостей ни в прошлом, ни в настоящем. Ты не заботишься о своем здоровье, унываешь, меня это особенно безпокоит. Но что я могу сделать со своего отрезанного от мира острова?

Верчусь я целый день, с утра до поздней ночи, но не знаю, много ли из этого проку. То аналитические испытания, то лекции, то уроки, то статьи для стенгазет, то работа по библиотеке, то безсмысленные совещания и заседания, то хождения за обедом или по другим делам. Но все какое-то здесь пустое, как будто во сне и даже не вполне уверен, что это действительно есть, а не видится как сновидение. Позавчера мне минуло 54 года¹. Конечно, этот день не был ничем отмечен, зачем мне отмечать его без вас? Пора подводить итоги жизни. Не знаю, каков будет суд, признает ли он что-ниб<удь> хорошее за мною, но сам скажу, что старался не делать плохого и злого, – и сознательно не делал. Просматривая свое сердце, могу сказать, что никакого нет у меня гнева и злобы, пусть каждый радуется, как может. А тебя, моя дорогая, милая Аннуля, крепко целую, кончая это письмо, т. к. уже очень поздно.

Поцелуй за меня моих деток всех. Кланяйся Микиной Кате².

П.Флоренский

1. П. А. Флоренский родился 9/22 января 1882 года.

2. Микина Катя – так звали в семье СИ.Огневу.

24–25 января 1935 г., Кремль, быв. Наместнический корпус

Дорогой Кирилл, часто вспоминаю тебя, особенно когда поздно вечером ложусь спать. Вспоминаю с болью, что огорчал тебя, не входя в твой возраст и требуя того, что ты не понимал. Дорогой мальчик, как бы мне хотелось – не исправить прошлое, которое уже прошло и неисправимо, – а сколько-нибудь возместить тебе его. Мне хотелось дать вам в наследство честное имя и сознание, что ваш отец всю жизнь проработал безкорыстно, не думая о последствиях своей работы для себя лично. Но именно из-за этого безкорыстия я должен был лишать вас удобств, которыми пользуются другие, удовольствий, естественных в вашем возрасте, и даже общения с вами. Теперь мне грустно, что вместо какой-либо пользы для себя в настоящем за все мое старание вы не получаете и того, что получает большинство, несмотря на жизнь их родителей ради самих себя. Моя единственная надежда на сохранение всего, что делается: каким-либо, хотя и неизвестным мне путем, надеюсь, все же вы получите компенсацию за все то, чего лишал я вас, моих дорогих. Если бы не вы, я молчал бы: самое скверное в моей судьбе – разрыв работы и фактическое уничтожение опыта всей жизни, который теперь только созрел и мог бы дать подлинные плоды, – на это я не стал бы жаловаться, если бы не вы. Если обществу не нужны плоды моей жизненной работы, то пусть и остается без них, это еще вопрос, кто больше наказан, я или общество, тем, что я не проявлю того, что мог бы проявить. Но мне жаль, что я вам не могу передать своего опыта, и, главное, не могу вас приласкать, как хотелось бы и как мысленно всегда ласкаю. – В январе я писал тебе, но не знаю, дошло ли мое письмо. О том, как я живу, узнаешь из письма к бабушке. Крепко целую тебя, дорогой. Надо кончать письмо, очень поздно и я валюсь от усталости.

22 января 1935 г., Кремль, быв. Наместнический корпус

1935.1.22.Соловки № 8 <а. – Ред.>.Дорогая Аннуля, несмотря на ожидание, до сих пор не получил от тебя письма; впрочем еще не теряю надежды, т. к. первые аэропланы привезли, говорят, много почты и с раздачей ее вероятно здесь не справляются в короткий срок. Но давно уже не знаю, что делается у вас. В настоящее время я живу в большой комнате, со всеми рабочими и служащими Иодпрома. Комната устроена нарядно, но при таком скоплении людей заниматься невозможно. Работаю по-прежнему над добычею иода, размышляю и понемногу готовлюсь к постановке работы по использованию водорослей. Не знаю, состоится ли эта работа, но, если бы и состоялась, она не заменит исследования мерзлоты и льдов, начатого на БАМе. 1935.II.4. Получил сегодня твое письмо и отвечаю на вопросы. Посылок я получал много, но не знаю сколько – уже забыл. Открытки А<лексея> И<вановича> получаю, вероятно, аккуратно, т. к. получил их много. – Не безпокойся, что Мик делает ошибки, это пройдет; но при случае отмечай ему, что написал он неправильно и почему. Его грубиянство тоже пройдет, я в Мике уверен, поэтому потерпи, не раздражайся и не огорчайся. Старайся приучать их играть побольше, пусть играют в 2, в 3, в 4 руки, пусть фантазирует, пусть прислушивается к чужой игре, все это разовьет его и вызовет интерес. При случае кланяйся В<асилию> И<вановичу>¹ и вырази мое сожаление о кончине Ек<атерины> Ив<ановны>². Никаких посылок мне пока не присылай, у меня еще хранятся запасы присланного и их негде хранить. Брюк мне тоже не надо, есть. Одеяло есть; вообще все нужное, кроме вас, у меня есть, и пожалуйста <нрзб.> обо мне. Очень жалею о болезни мамы, кланяйся ей от меня, пожелай скорого и полного выздоровления. Я был бы очень рад, если бы ты, хоть изредка, бывала в театре на пиесах, которые тебе интересны. Дети пишут с ошибками от разсеянности, которая происходит вследствие напора мыслей. Но это естественное явление возраста и роста и безпокоиться о нем нечего. – Вещей Баха, которые слушали мальчики на концерте, я не знаю, но, думаю, они должны быть величественны, как все у Баха³.– На Олино письмо уже не отвечаю, негде. Надо Олю беречь, она находится в таком возрасте, когда бывают особенно чувствительны ко всяким толчкам жизни, поэтому старайся не сердиться на нее, когда она делает что не так, как надо. – Все время думаю <o> вас, моя дорогая Аннуля, и живу вашими письмами. Но писать о себе мне нечего. Мелочи сообщаю детям, более важного ничего нет, живу изо дня в день, с утра до ночи и часть ночи в какой-нибудь работе. Ложусь не ранее 2 часов, днем сплю иногда, но не каждый день. – Тут хорошая баня и бывает часто. Меня безпокоит, что мальчики наверно бывают в бане редко; это во всех отношениях не хорошо и надо устроиться им с этим делом, особенно Васюшке. – Ты пишешь о пушистых деревьях в саду. Тут тоже они покрыты белым пухом, хотя и нет московских морозов. Все время тепло, трудно поверить, что находишься под 67° широты. – Письма приходится писать так отрывочно, что они вероятно лишены смысла. Но писать иначе сейчас невозможно, перечитывать написанное – тоже нет времени, а главное – охоты, т. к. самому противна такая безсвязность. Крепко целую тебя, моя дорогая Аннуля. Будь здорова, старайся не переутомлять себя, распределяй работу между всеми.

Поблагодари А<лексея> И<вановича> за память обо мне. – Сегодня мне сделали замки на чемодане, а неск<олько> дней тому назад починили его – после Кеми он был совершенно разбит.

1. Лисев Василий Иванович – сотрудник о. Павла Флоренского по Всесоюзному Электротехническому Институту (ВЭИ). В 1920 году пригласил о. Павла на работу на московский завод «Карболит». Отец Павел жил у В. И. Лисева, на Спасской улице в Москве в 20-е годы.

2. Лисева Екатерина Ивановна — мать В. И. Лисева.

3. Бах Иоганн Себастьян (1685–1750) – великий немецкий композитор и органист. В своих «Воспоминаниях», говоря о той роли, которую играла для него музыка в детстве, о. Павел пишет и о своем первом впечатлении от музыки Баха: «Я всегда был полон звуков и разыгрывал в воображении сложные оркестровые вещи в симфоническом роде, причем потоки звуков просились в мою душу непрестанно, днем и ночью, и стоило мне остаться без очень ярко выраженного интереса в другой области, как мои оркестры начинали услаждать меня, а я ими дирижировал… Когда много лет спустя, уже окончив Университет и Академию, я прикоснулся к Баху, я понял, чего искал я в детстве и в какую сторону представлялся мне необходимым еще один шаг музыкального развития. В Бахе я узнал приблизительно то, что звучало в моем существе все детство, – приблизительно то, но все-таки не совсем. Может быть, той, экстатической музыки вообще не выразить звуками инструментов и слишком рационализированными ритмами нашей культуры» («Детям моим», с.80–81).

Центральная лаборатория Иодпрома (быв. Филиппова пустынь).

Рисунок из письма Н. Я. Брянцева, подпись:«Соловецкий архипелаг. Наша лаборатория. 8 апреля 1934 г.»

22 января 1935 г., быв. Филиппова пустынь

1935.11.22.Соловки. № 9. Дорогая Аннуля. Вот уже 6-й день, как я живу на новом месте¹. Все было бы хорошо, если бы я тут не захворал, правда не сильно, гриппом, так что сейчас раскис и временами непреодолимо засыпаю. Впрочем я уже значительно поправился. Работаю над разными вопросами химии, отдельными подготовительными участками общей работы по водорослям, а также доделываю некоторые работы для мастерской Иодпрома. Здесь опять совсем тепло, вчера было даже нечто вроде дождя. Часто метет метелица. Как-то на днях я открыл наружную дверь на стук, и пришедший не вошел, а спрыгнул в прихожую: столько намело снега снаружи.

Рисунок из письма Н.Я. Брянцева от 18 февраля 1934 г, внутренние помещения лаборатории.

Что-то давно не получал от вас писем. Кстати, я прошу тебя, сообщать № моего письма, полученного тобою, т. к. я совсем не знаю, все ли письма мои доходят. II.24. Опишу тебе место, где я живу теперь. Оно находится в 2 км от Кремля, в лесу, на берегу озера. Лаборатория стоит на холме и летом, вероятно, отсюда открывается хороший вид. Сейчас все занесено снегом. Кроме лаборатории имеется еще одно строение. В лабораторном помещении 6 комнат. 3 под лаборатории, 2 жилые, а 1 – кухня и зверинец одновременно, звери живут также в биологической лаборатории и на чердаке – кролики. Весь дом – каменный, еще монашеской стройки; вероятно, здесь было что-ниб<удь> вроде дачи. Все место называется Филипповским скитом, т. е. называлось, а теперь зовется Биосадом². В XVI в. здесь жил Филипп Колычев, впоследствии митрополит Московский³, которого удушил Малюта Скуратов. Находясь на Соловках, Филипп проявил большую энергию и хозяйственность: соорудил систему каналов между бесчисленными здешними озерами, механизировал разные предприятия – мельницы, возку, подъем тяжестей, вообще занимался строительной и инженерной деятельностью. Недалеко от лаборатории сохраняется избушка, в которой жил Филипп, и даже древняя уборная. Была здесь также и церковь, но она сгорела дотла. Как помнишь, день моего рождения, 9 января, попал на ряд революционных событий: смерть Ленина, история с рабочими, убийство митр. Филиппа⁴. Т. о. я попал, можно сказать, в свое место – начало деятельности этого последнего⁵. Здесь я усердно работаю, и хотя для работы правильной очень много не хватает, а главное – литературы, но все же надеюсь кое-что сделать. Сейчас сижу за анализами, налаживаю методику анализов или неизвестных, или мне неизвестных из-за отсутствия справочников. Все это подготовка к работе по использованию водорослей. В отношении питания теперь я обставлен гораздо лучше прежнего и вполне сыт, так что пожалуйста не безпокойся обо мне. Все время думаю о вас, как вы живете и как справляетесь с трудностями. Как хотелось бы помочь тебе, моей дорогой, но ничего не могу сделать отсюда. Кланяюсь маме; надеюсь, она теперь несколько поправилась.

Каждый раз дотягиваю письмо до последнего срока, все не могу кончить. Вот сейчас, надо идти на лекции по математике и сдать письмо, сегодня последний срок.

А письма я не окончил и второпях даже не знаю, о чем писать. Хотелось бы написать тебе что-нибудь такое, что тебя утешило бы и взбодрило, но не умею, моя милая, я этого. Моя же жизнь проходит в работе и хлопотах по работе, так что я ничего, кроме лаборатории, не вижу. Безпокоюсь⁶ о тебе, о детях, о маме. Но что сказать вам, кроме того, что вас люблю, о вас думаю, для вас живу. Крепко целую тебя, моя хорошая.

Филиппова пустынь. Гравюра. XIX г.

1. Это Центральная лаборатория Иодпрома, куда з/к Флоренского поселили 16 февраля 1935 г.

2. Место, где располагалась Центральная лаборатория Иодпрома, бывшая Филлипова пустынь, с 1925 г. называлось Биосад, а в 1927 он преобразован в «Питомник пушных зверей» и Биостанцию, но прежнее название осталось в употреблении.

3. Святитель Филипп, митрополит Московский (1507–1569, в миру Феодор Степанович Колычев) – происходил из древнего боярского рода Колычевых, в царствование Иоанна Грозного, отказавшись от придворной карьеры, удалился в Соловецкий монастырь, где в 1538 г. был пострижен в монашество с именем Филипп, через 10 лет стал игуменом обители, в 1566 г., уже в разгул опричнины, был поставлен в митрополиты, отстояв перед царем «право печалования» (возможность заступаться за несправедливо обижаемых). Обличал Иоанна Грозного в несправедливости, гонениях и убийстве невинных людей, чем и вызвал гнев царя – был извержен волею Иоанна Грозного из святительского сана, заточен, сослан в Тверской Отроч монастырь, где содержался в тяжелейших условиях. Был задушен Малютой Скуратовым по приказу Иоанна Грозного 9 января (с.с.) 1569 г. В 1652 г. причислен к лику святых.

4. Действительно, эти события: «история с рабочими» – расстрел демонстрации рабочих в Петербурге, т. н. «кровавое воскресенье», положившее начало первой русской революции 1905–1907 гг., убийство свт. Филиппа пришлись на 9 января с.с. – день рождения о. Павла Флоренского. Неточно названа только дата смерти В. И. Ленина (1924), который скончался вечером 21 января – 8 января по старому стилю, но объявлено об этом было также 22 января.

5. Начало деятельности митрополита Филиппа — его пребывание на Соловках сначала простым монахом, затем игуменом.

6. Примерно в это время поступил донос на работников лаборатории, автор которого, с/с с псевдонимом «Карелин», – один из жителей Филипповой пустыни. Приводим этот документ с сохранением особенностей орфографии подлинника.

Разное.

с/с «Карелин»

Пр. Уп. Алдошин

7/II – 35 г. Р/с

№ 19, 8 отд. ББК

<?> 17

Завод Йодпром имел до марта м-ца <нрзб.> отделение на 400 литров емкости и план выполнялся на 70 клгрм в месяц. В настоящее время осадительное отделение имеет емкость на 3500 литров но администрация йодпрома раскачивается плохо и выработку иода в м-ц поставило всего 70 клгр., что, конечно, мало.

Большая емкость осадительного чана дает возможность вести осаждение иода из слабых рассолов без концентрации. Кроме того, сокращается работа по концентрированию рассолов, но руководитель Йодпрома по-видимому не ставит себе задачи увеличение продукции по той причине, чтобы иметь меньше забот.

Так например, по сублимериванию (так! – Ред.) иода, т. е. получение кристаллического иода, можно работать сразу на 4-х аппаратах и давать продукцию кристаллического иода не 70 клгрм, а 150–200 клгрм, тем более, что для переработки под сырец имеется в достаточном количестве старая выработка. Для сублимации нужно быстро изготовить чаны, что в условиях Соловков вполне возможно, но этого не делается и на сублимации дошли до того, что в настоящее время работают всего на одном аппарате.

Административные лица по утрам встают очень поздно и когда рабочие приходят на работу, они еще спят. На последнем производственном совещании рабочие задали техноруку з/к ЛИТВИНОВУ Роману Николаевичу (ст. 58-8-10-11 ср. 10 л.) вопрос, что он может сказать по этому поводу и получили ответ, что ему говорить на этот счет нечего, а з/к Флоренский Павел Александрович (ст. 58–10—11 ср. 10 л.) совершенно не посещает производственных совещаний. Оба они относятся к работе весьма пассивно. Раньше потери не превышали 5 %, а теперь они должны 32 %.

Семья Флоренских.

Слева направо сидят: Ю.И. Флоренская, Юлия Флоренская, А.И. Флоренский, Павел Флоренский; стоит: О.П. Флоренская. Батум. Фотография. 1885 г

6–7 апреля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

1935.IV.6–7. Соловки. № 15. Дорогая мамочка, только что вернулся с заседания, на котором наша «водорослевая бригада» делала отчетный доклад по работе за истекший месяц. За чаем сообразил о наступающем, точнее уже наступившем, т. к. сейчас 2-й час ночи, дне твоего рождения¹. Поздравляю тебя, хотя и с опозданием. Давно думал об этом дне, но мне казалось, что он еще далек, и наступил неожиданно. Время за работой идет так быстро, что неделя мелькает за неделей и, когда наступает выходной день, кажется, будто прошлый выходной был только вчера². Все дни похожи один на другой и различаются лишь содержанием проделанной работы да получением писем от вас. IV.12. Не дописывал это письмо, т. к. не было списка с разрешением на дополнительные письма, а с другой стороны, все ждал известий от вас. Но теперь список уже объявлен, а ждать с письмом не приходится, т. к. при задержке оно может совсем застрять. Безпокоюсь о том, как ты живешь и как твое здоровье. Сегодня мы угорели, болит голова, и я вспоминаю детство – у меня всегда болела голова, когда мы жили в Батуме, и я не знал, что делать от головной боли. Потом это совсем прошло и я вообще не знал, что такое головная боль, кроме случаев угара. При случае спроси у Оли страницу, написанною мною на БАМе с описанием Батума – там изображены мои детские впечатления, навсегда закрепившиеся в памяти. Ни одно место не оставило во мне столько теплых воспоминаний, как Батум, старый Батум 80-х годов, когда он был еще неустроенным и жалким. Теперешний Батум, под Ниццу, уже потерял свой аромат и своеобразие, да и море далеко ушло от бульвара. Хорошо помню, как старик Ахмед переносил меня через речку, как собирал я ягоды салсапарели. Ясно помню, до полной отчетливости, как папа насаждал сад в Аджарисхали при инженерной сторожке. Помню ковры фиалок и цикламенов, которые я собирал до изнеможения. Помню запах папортников, мне всегда очень нравившийся. Помню громадные букеты азалий и рододендронов, которые мы вставляли вместо фонарей в фонарные гнезда фаэтона. Помню болотные незабудки, которые брались с корнями, а потом раскладывались дома на блюдах с водою. Лет 6 тому назад я был в Аджарисхали и почти не узнал его. Это обстроенный поселок, в котором очень мало поэзии. От сторожки остались одни развалины. Сад заглох и попросту не существует. Мальчики, кажется, не получили от Аджарисхали никакого впечатления, а Васюшку я едва уговорил сняться на приступках сторожки, бывшей когда-то предметом моих мечтаний³. Все проходит, но все остается. Это мое самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаем воспринимать ее. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. Вот поэтому-то, хоть и жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности. С ним не навеки распрощался, а лишь временно. Мне кажется, все люди, каких бы они ни были убеждений, на самом деле, в глубине души, ощущают также. Без этого жизнь стала бы безсмысленной и пустою. – Тифлис совсем не оставил во мне радостных впечатлений. После батумской природы он казался мне безжизненным, жара меня угнетала и обезсиливала. Когда я, несколько лет тому назад, снова попал в Тифлис, и притом в самое пекло, я был крайне удивлен, насколько он приятнее того, что я думал о нем в детстве, а картины природы, например к Черепашьему озеру, показались величественными и очень живописными. Мы ходили тогда на Черепашье озеро с Георгием⁴. Кстати, напиши, как живет Лиля со всем потомством и что делает Георгий. Ботанический сад, правда совсем переустроенный, увеличенный и разросшийся, стал очень интересным и живописным. Но, пожалуй, особенно живо вспоминается мне наша квартира на склоне Давидовской горы. Ясно вижу столбы деревянные, источенные червями, вспоминается точильщик ножей, меня очень напугавший, вспоминается, как прививали оспу Люсе и мне, как тете Соне делали операцию ноги и выносили таз с окровавленной водою. Впрочем, оспу прививали тогда, очевидно, весьма основательно, т. к. следы прививки до сих пор сохраняются у меня на левой руке. Помню и то, как родилась Люся и как папа показывал ее мне в первый раз. Гимназия, в целом, не оставила во мне никаких радостных воспоминаний, она мне казалась чистою потерею драгоценного времени, элементарною и скучною, хотя конечно я многим ей обязан. Но, оглядываясь назад, скажу, что не хотел бы снова пережить ее: единственное содержание за это время было, когда я оставался сам с собою, в природе или за физическими приборами. Целую тебя крепко, моя дорогая мамочка, береги себя и будь здорова.

1. О. П. Флоренская родилась 25.03/7.04.1859 г.

2. О быстротечности времени пишет и PH. Литвинов в письме от 1935.III.13: «…Работа наша понемногу движется. Уже работает электрохимическая установка, собранная по частям со всего острова. Результаты пока что не окончательные, но обещающие. Работы так много, что даже страдает самым решительным образом чтение английских романов, а это, как ты понимаешь, признак сериозный. Дня и вечера как будто не хватает. В Кремле почти не бываю. Нужно было бы по существу сходить в библиотеку, потом по общественной работе зайти в колонну (это наша административная единица) потому что я цех-уполномоченный. Но некогда. Даже письмо тебе сел писать в такое неприличное время, что не хочется смотреть на часы. Действительно, стрелки указывают на третий час, а публика не спит. Кто пишет, кто возится с химическими реактивами. Нужно укладываться спать, все равно списков на дополнительные письма нет и завтра письма все равно не отправить…»

3. Описание поездок в Аджарис-Цхали занимает особое место в воспоминаниях («Детям моим», сс. 95—114). Процитируем несколько фрагментов воспоминаний Флоренского, касающихся тех реалий поездок, которые он вспоминает в письме: «Мы (дети. – Ред.) прочно считаем Аджарис-Цхали своим поместьем, гораздо более своим, нежели батумскую квартиру. на пригорке стояла каменная двухэтажная инженерная сторожка для остановки проезжающих. В нижнем этаже жил чрезвычайно преданный папе, как и все папины подчиненные, сторож Ахмет, а в верхнем – было две или три комнаты, разделенных коридором. Мы считали эту сторожку собственным нашим домом, т. е. не отца своего, а нашим, детским, и одна комната была моя, другая – Люсина. Приехав, располагались в этих комнатах гораздо свободнее, чем дома: ведь дома нужно было соблюдать порядок, не разводить грязи, а тут, в почти пустых комнатах, можно было делать почти все, что угодно. я ясно чувствовал себя владетельным князьком Аджарских гор.». Флоренский описывает те редкие, экзотические растения, которые насаждал его отец, и говорит о своей любви к растениям и цветам: «Во мне жило убеждение, убеждение моего сердца, что цветы – мои цветы, любимые мною, – любят меня, цветут именно для меня, и что мое невнимание к их красоте было бы оскорблением, скорее раною, их горячему ко мне чувству. Своим долгом, долгом ответной любви, считал я оборвать все цветы, а тем более – фиалки. Но предо мною расстилались густо поросшие цветами, теми же фиалками, поляны, за полянами – другие, и все, как в лучшем цветнике, сплошь покрытые цветами. Как ни старался я, а моей работы, даже на ближайших местах, не было нисколько видно: ведь ворох цветов можно было набрать там не сходя с места. День клонится к вечеру, папа зовет нас собираться домой. Я говорю: «сейчас» – и продолжаю рвать; потом снова зовут: «Папочка, подожди немного», – и опять рву, уже судорожно, а сам плачу от жалости, целую цветы, обливая их слезами, испрашивая прощения, обещаю очень скоро приехать и тогда уж наверное сорвать их.

Все эти букеты, веники, ветви, венки, куски дерна, целыми растениями, наконец, просто охапки цветов с большим трудом и совокупными усилиями всех, начиная от папы и кончая Ахметом, размещаются в фаэтонах буквально со всех сторон, так что нам самим еле можно втиснуться. По шоссе катится цветочная корзина.»

Флоренский, вероятно, вспоминает о поездке на Кавказ в 1925 г.

4. Кониев (Кониашвили) Георгий Георгиевич (1883–1967) – муж сестры П. А. Флоренского – Елизаветы Александровны.

Кавказ. Духан по пути в Ахалцих через Аджарию.

Фотография П.А. Флоренского. 1899 г.

12 апреля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

Дорогая Аннуля, давно не получаю от тебя известий. Вероятно на ближайших днях сообщение прекратится и неизвестно, когда возстановится. Очень безпокоюсь, вижу тяжелые сны, которые еще больше настраивают на грустное состояние. Весна идет тут толчками, сегодня например снова пошел снег, но в общем на дворе тепло, недалеко от таяния снега. Иногда выпадают и дожди. Мне говорили, что в Кремль начали прилетать чайки, пока их прилетело, дня 2–3 тому назад, 15. Я сижу почти сплошь в лаборатории, лишь раз в 7-мидневку хожу на лекции. Сейчас дороги стали неважные, т. к. снег рыхлый и сырой. Если бы было суше, то ходил бы дышать на воздух, а при такой сырости, в соединении с обилием работы, не хочется. Кроме текущей работы¹ по водорослям и по иоду приходится подготовлять материал к выставке, на 1-е мая. Сочиняю диаграммы плакатного характера, стараюсь насытить их возможно большим содержанием, но сохронить при этом их удобочитаемость и художественную композицию. Рисует эти диаграммы один художник, а я, сочинив диаграмму, стою над его душою и указываю, как и куда что поместить. Так вычертили диаграмму круговорота иода. Теперь рисуется диаграмма круговоротов азота, главн<ым> образом с точки зрения агрономической. Тут изображены разные виды почвенных разрезов, в связи с содержанием в этих почвах азота, растения – в соответствии с количеством азота, поглощаемым ими из почвы, бактерии, участвующие в связывании атмосферного азота и в той или другой переработке азотных соединений в другие виды (обращение атмосферн<ого> азота в аммиак, разложение белков до аммиака, окисление аммиака в азотистую, а затем в азотную кислоту, разложение азотной кислоты до свободного азота).3атем изображены виды азотных удобрений, получаемых от различных естественных процессов (навоз, компосты, селитра и т. д.) и искуственно – химич<еским> синтезом. Далее составил диаграмму использования местного сфагнового торфа, пускаю в ход свои прежние работы по гальванич<еским> элементам, пластич<ескими> массам, синтетическим смолам, воскам и т. д. На днях будем изображать все это на большой таблице. Далее предстоит такая же диаграмма по использованию водорослей. Но, несмотря на постоянную занятость, не оставляет тревожная мысль о вас, моих дорогих, и даже работа не отвлекает от нее. С водорослями дело, как будто, налаживается неплохо. Сегодня делал подсчеты, в первом приближении, сколько места и энергии надо для добычи иода, оказывается, что результаты подсчета вполне приемлемы. – Кажется, писал тебе, но напишу еще раз относительно Тикульки. Постарайся успокоить ее насчет ее учения. Во-первых, она несомненно делает большие успехи в письме, что видно из ее писем. Во-вторых, я не сомневаюсь, она выровняется в свое время. А в-третьих, и это главное, постарайся, чтобы ее детство было хоть сколько-нибудь радостным и ясным. Понимаю, что это сделать очень трудно тебе, но все-таки постарайся, пусть у нее останется, чем вспомнить детские годы. Рассказывай ей, что придется. Это даст ей и развитие и интерес. Радость жизни дают не большие дела, т. е. кажущиеся большими большим, а удачно найденные пустяки – бумажка часто радует более драгоценностей и неудобство, но поэтичное, приятнее больших удобств. Пусть же девочка пользуется, чем можно, если только можно. Скажи ей, что папа очень любит ее, и все время думает о ней, и что ему очень тяжело видеть свое безсилие и неспособность дать ей маленькую радость.1935.IV.13. Надеялся, что сегодня, после выходного дня, получу от тебя письмо, но мне ничего не принесли. Сегодня, как и вчера, утром шел снег. Сейчас сижу с художником – даю ему указания, как расцвечивать диаграммы, и вспоминаю Анну Семеновну Голубкину². Скольких уж на своем веку я потерял – родных, близких, знакомых. Мне жаль, и было и есть, что дети мало восприняли крупных людей, с которыми я был связан, и не научились от них тому, что обогатило бы лучше книг. Вот почему я писал, чтобы Вася и Кира постарались научиться чему-нибудь от Вл<адимира> Ив<ановича>³, т. к. такой опыт в жизни едва ли повторится. Но нужно уметь брать от людей то, что в них есть и что они могут дать, и уметь не требовать от них того, чего в них нет и чего дать они не могут. Боюсь, что дети часто подходят к людям как раз наоборот и поэтому получают мало, или ничего не остается от общения. Это особенно у Васюшки. При случае постарайся узнать, напечатан ли перевод книги об изоляционных материалах, который я в свое время редактировал. Писем от П<авла> Н<иколаевича> я не получал, хотя и писал ему как-то, уже давно. Если будет возможность, узнай, как он живет и как работает. Очень хочется мне узнать о вас, жду каждый день известий, хотя и сознаю, что они мало имеют цены, так как приходят с опозданием. Скажи Оле, Мике и Тике, что напишу им в следующий раз. Но я не знаю даже, интересно ли то, что я пишу им, действительно же интересного писать не приходится. Все ли в письмах разбираешь? Только вы, мои дорогие, представляетесь мне близкими отсюда, а все остается бесконечно далеким и, признаться, совсем умершим, каким-то почти ненужным. В частности, о ВЭИ я вспоминаю так смутно, словно видел его во сне, и притом вовсе не весело. Замечательно, что даже фамилии большинства сотрудников, ловлю себя на этом, никак не могу припомнить, а о многих и просто не помню, что они существовали. Крепко целую тебя, дорогая, и всех вас, кланяюсь бабушке и всем. Пишите, если есть малейшая возможность. Еще раз целую тебя. Поцелуй Тику, Мика и Олю. Уходят, надо сдавать письма, да и места уже нет.

Въезд в Филиппову пустынь.

Рисунок из письма Н.Я. Брянцева. Подпись: «Биосад. Соловки. 23.04.1934 г.»

1. Обстановку жизни работников лаборатории подробно описывает в своем письме от 1935. III. 23 PH. Литвинов, там же он впервые подробно говорит об о. Павле: «В нашей лаборатории мы взяли большую проблемную тему о комплексном использовании водорослей и занимаемся ею с утра до поздней ночи. Я занимаюсь в основном конструированием и постройкой лабораторной аппаратуры и электрохимическими процессами. Приходится все делать из ничего, что неприятно, но зато, когда это удается, то становится хорошо. Общество. Я уже тебе писал, что я очень подружился с одним московским ученым. Помнишь, может быть, как много лет тому назад, в Нижнем, я говорил тебе о том, что я не прочь был бы устроить его у себя на квартире, а ты сказала, что вряд ли он в этом нуждается, и что некоторым вещам и психологическим состояниям нельзя научить. Ну, относительно квартиры дело удалось, правда не так комфортабельно, как это можно было бы сделать в Нижнем, и живем мы с ним в одной комнате, но это делает разговоры более частыми и интересными. Действительно, это хорошая компенсация многих неприятностей. Он очень близко знал тех литературных светил, которыми мы в свое время увлекались, и рассказывает про них очень интересные подробности. Кроме того, он часто говорит со мной на темы научные из области точной науки, в которой он глубоко разбирается, а иногда касается и не точной науки. Вобщем, это дает мне в отношении научного общения во много раз больше, чем я получил за все время работы в университете от своих товарищей. Когда-нибудь я тебе напишу самое интересное из того, что он рассказывал о московской группе писателей. В отношении поэзии наши вкусы совпадают абсолютно, хотя в отношении Фета мы не сторговались. Он чувствует в нем струи, родственные по крови Гейне, чего я никогда не ощущал. Он крупный математик, и это я использую, посещая его лекции в кружке И.Т.Р. Таким образом, ты видишь, что и в отношении компании тут не плохо. С едой, одеждой, квартирой, отоплением, освещением (электричество) все благополучно. Во всяком случае, не будь семейства и Тары, я бы чувствовал себя отлично в этом уютном и спокойном месте. Нужно сказать, что после всех приключений в Горьком, сумасшедшего этапного петляния Нижний – Бологое – Полоцк – Витебск – Кемь – Морсплав – Соловки, самое приятное, это, конечно, Соловки. Не знаю, можно ли питать надежды на близкое изменение состояния, но пока что из всех зол – Соловки являются, пожалуй, добром».

2. Голубкина Анна Семеновна (1864–1927) – скульптор, знакомая о. Павла Флоренского по ВХУТЕМАСу.

3. Вернадский Владимир Иванович (1863–1945) – ученый-естествоиспытатель, академик, переписывался с о. Павлом во время ссылки, о. Павел очень ценил его как ученого, учеником Вернадского был сын Флоренского, Кирилл.

22–23 апреля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

Дорогая Олечка, последнее время я был в очень тревожном состоянии; думаю, это объясняется твоею болезнью, о которой впрочем не сообщалось мне вами. Вот видишь, дорогая, предупреждал я тебя против ночных сидений, а эта болезнь, несомненно, последствие их. Смотри же, береги себя впредь и не переутомляйся, а главное, непременно бывай на воздухе. Ты спрашиваешь о «Разговорах Гете с Эккерманом»¹. Конечно, я знаю эту книгу и не только читал ее, но и изучал в свое время, впрочем давно, кажется в 1900-м или в 1901 году, когда тебя не было на свете. Она очень содержательна и важна еще потому, что просмотрена самим Гете². О Гете есть еще интересная книга – Метнера³, а также Лихтенбергера⁴. У Лихтенбергера дан перевод естественнонаучных и натурфилософских сочинений Гете, и в этом отношении она интересна, т. к. других переводов пока не выходило (если только не вышла книга о цвете, давно обещанная одним из издательств). – Меня давно интересуют вопросы генеалогические, и в частности о родственных связях писателей, как наглядном доказательстве наследственности и подбора. Я собирал материалы в этом направлении. А сейчас в «Правде» от 5 апр. 1935 г. № 94 (6340), стр.4, попались данные о родстве Пушкиных с Гоголями и о связи их с Быковыми. Думаю, тебе интересно будет посмотреть на сделанную на основании этой заметки генеалогическую схему<…>.

По поводу этой схемы мне вспоминается: когда Васюшка был совсем маленький, он приходил смотреть, как я чертил подобные же, смотрит, смотрит, а потом заявит: «Ты, папа, неправильно пишешь». – Почему? – «Потому что изображаешь девочек квадратиками, а мальчиков кружочками, а надо наоборот, потому что девочки нежные, и их надо изображать кружочками». – Советую тебе собирать генеалогические сведения; когда прочтешь где-нибудь или услышишь, то записывай отрывочные сведения. Лучше всего записывать на лоскутках, но чернилом, а не карандашом, и складывать их сперва по алфавиту. А более связные сведения следует сразу же переводить в схемы и потом постепенно достраивать эти схемы и дополнять подробностями. Это очень обогащает понимание жизни, а кроме того постепенно накопляется материал весьма ценный, который всегда пригодится. На всякий случай сообщаю тебе, т. к. не уверен в сохранении моих записей, что моего отца звали Александр Иванович, деда – Иван Андреевич, прадеда – Андрей Матвеевич, прапрадеда – Матвей Иванович⁵. Жену деда, мою бабушку, звали Анфиса Уаровна Соловьева, а вторую жену его – Елизавета Владимировна Ушакова, у нее была сестра Александра Владимировна, замужем за Готлибом Федоровичем Пекоком⁶. Александра Владимировна хорошо относилась к моему отцу и его сестрам – Екатерине и Юлии. Дочь Александры Владимировны – Александра Готлибовна Пекок была известная певица, выступавшая в Милане под театральным псевдонимом Алина Марини⁷. У моего отца был сводный брат Владимир Иванович и сестры Зинаида, Варвара, Людмила и сейчас не могу вспомнить имени четвертой (у меня очень ослабла память) ⁸.Деда со стороны матери звали Павел Герасимович, а бабушку – София и опять сейчас не могу вспомнить далее⁹. Все они умерли до моего рождения, и ни бабушек, ни дедушек я в жизни никогда не видел, только мечтал о них в детстве. Суррогатом бабушки была для нас Александра Владимировна, но и ее я увидел, лишь поступив в Университет; но она вскоре же умерла, к моему огорчению. Зато были у меня тетки, Юлия – со стороны отца, которая меня воспитывала¹⁰, и мамины сестры – Елизавета, Варвара, Репсимия и София; из них осталась в живых только последняя. Был еще дядя – Аршак¹¹, но в отличие от теток, которых я очень любил, всех, а особенно тетю Юлю, как я называл ее, он был для меня совсем чужим человеком и я видел его очень немного. Дети тети Лизы умерли, они были близки мне, особенно Маргарита¹², хотя и гораздо старше меня. Дети тети Вари куда-то исчезли. У Ремсо тети детей не было. Детей тети Сони ты знаешь¹³. Тетя Юля не была замужем. Детей дяди Аршака я знал в детстве. Но потом они все исчезли из моего поля зрения, осталась одна Тамара¹⁴, дочь «Аршак-дяди». Ее сестра Нина обладала замечательным голосом, но умерла вскоре после окончания консерватории (или филармонии скорее). У нее был красивый серебристый тембр, очень редкий¹⁵. Дочери Сони тети умерли. Умерли и мои сестры Валя (Оля)¹⁶ и Гося (Раиса). Наши фамилии в XVIII в. писались Флоринские и только в XIX в., неправильно, стали писаться Флоренские, а еще раньше ее писали Флиоринские, так что некоторые ветви стали писаться Флёринские. Крепко целую тебя, дорогая Оля, поправляйся скорее, слушайся советов. Кланяйся своим товарищам. Еще раз целую тебя.

Сестры П.А. Флоренского: Юлия, Елизавета, Раиса, Ольга.

1. «Разговоры Гете с Эккерманом» — мемуары Иоганна Петера Эккермана (1792–1854), личного секретаря ИВ. Гете.

2. Гете Иоганн Вольфганг (1749–1832) – великий немецкий поэт, писатель, мыслитель и естествоиспытатель. Его мироощущение с детства было близко о. Павлу Флоренскому, это любимый писатель и мыслитель его отца: «…с детства, с тех пор почти, как научился я читать, у меня был в руках «Гете и Гете без конца» – т. е., конечно, не брошюра Дюбуа Реймона, а самый Гете. Он был моей умственной пищей. Рассудочно я мало его понимал, но определенно чувтвовал – это и есть то самое, что сродно мне» («Детям моим», с. 158).

3. Речь идет о книге: Метнер Э. К. Размышления о Гете. М., 1914.

4. Правильно – Лихтенштадт: Лихтенштадт Владимир Осипович (1882–1919) – народоволец, переводчик ИВ. Гете. В 1920 году вышел составленый им сборник трудов Гете по естествознанию, в его переводе – Гете И. В. Борьба за реалистическое мировоззрение: искания и достижения в области изучения природы и теории познания. Пг.,1920. Перевод был сделан во время заключения в Шлиссельбургской крепости.

5. Флоренский Иван Андреевич (1815–1866) – дед о. Павла Флоренского по отцовской линии, врач, главный лекарь лазарета в Грозном во время Кавказской войны, погиб от холеры, похоронен в Моздоке.

Прадед Андрей Матвеевич Флоренский — о нем о. Павел пишет: «Прадед мой Андрей Матвеевич Флоренский состоял при Христорождественской церкви села Борисоглебского Костромской губернии Макарьевского уезда, недалеко от Юрьевца, в 10-ти верстах, дьячком, в 20-х гг. прошлого, XIX столетия» («Детям моим», с. 286). Предположительные годы его жизни – 1790–1829. Прапрадед Матвей Афанасьевич (Иванович – описка о. Павла) – также служил дьяконом в церкви Рождества Богородицы в Костромской губернии. Сведения об этой «костромской ветви» своей семьи о. Павел нашел в клировой ведомости 1795 г. «Родословие священно-церковнослужителей церкви в честь Рождества Богородицы с. Пречистенского погоста Костромской епархии».

6. Соловьева Анфиса Уаровна (18?—1850) – первая жена ИА. Флоренского, бабушка ПА. Флоренского. О ней о. Павел пишет: «…в отцовском роде музыкальная наследственность, несомненно, тянулась от матери отца, Анфисы Уаровны Соловьевой, которая была хорошей музыкантшей. И с отцовской, и с материнской стороны она должна была быть музыкальной и вращалась в музыкальных кругах; между прочим, к дому ее родителей были очень близки оба Гурилева, и отец, и сын» («Детям моим», с.81., см. примеч.3 к следующему письму). Флоренский также пишет, что роды сына Александра – его отца – «стоили ей жизни».

Флоренская (урожд. Ушакова) Елизавета Владимировна (1830–1911) – вторая жена ИА. Флоренского. С семьей Пекоков Павел Флоренский постоянно общался в Москве, в бытность свою студентом Университета.

7. Александра Готлибовна Пекок — оперная певица, выступавшая под псевдонимом Алина Марини. О ней Флоренский пишет: «.тетя Алина, как мы ее называли, была для нас полумифическим существом, известным нам по рассказам тети Юли. Имя этой тети протягивало от нас нити в Москву, в Милан, и вообще в Италию, и даже на оперную сцену. К тому же личность тети Алины была повита загадочностью, о ней таинственно не могли ничего толком узнать, и чувствовалось – это неспроста» («Детям моим», с.79).

8. Четвертая сводная сестра А.И. Флоренского – Лидия Ивановна. Одной из сестер – Людмиле Ивановне, в замужестве Струковской, Флоренский посвящает несколько страниц в своих заметках по истории семьи, она была фельдшером, общественной деятельницей, служила в переселенческой организации («Детям моим», с.349–354).

9. Сапаров Павел Герасимович (1820–1878) – дед о. Павла Флоренского по материнской линии. О древнем армянском роде Сапаровых Флоренский собрал обширный материал. Он отмечает «чувство превосходства, свойственное роду», его богатство, высокую культуру. О самом Павле Герасимовиче пишет: «Один из первых богачей на Кавказе, щеголь и законодатель мод, любитель красивых вещей, дед мой Павел Герасимович Сапаров вовсе не был противник иных культур, чем патриархальная армянская.

Павел Герасимович Сапаров.

Портрет работы мастера из рода патриарших иконописцев. Холст, масло. 1870-е гг.

В его доме восточные обычаи сочетались с симпатиями к русской государственности и европейской роскоши» («Детям моим» с. 25–26), – по делам он постоянно бывал во Франции (откуда вместе с лионским шелком привез в дом туберкулез, который стал бичом рода Сапаровых – многие члены семьи скончались от этой болезни). Тем не менее именно то, что его дочь – мать Флоренского – собиралась выйти замуж за русского, стало причиной семейного конфликта, отец так и не дал благословения на этот брак. В езультате этого конфликта мать не любила рассказывать о своей семье, это было запретной темой. «Мать сознавала себя оторвавшейся от своего рода…» – пишет в своих воспоминаниях Флоренский. Из деликатности, чтобы не задеть чувства жены, отец Флоренского тоже мало говорил о своей семье. Поэтому семья жила в отрыве от корней – даже ближайших предков: «И в пространстве и во времени были мы «новым родом», новым поколением – сами по себе. Мы, дети, почти не знали прошлого своей семьи, не говоря уже о нашем роде. Я рос без прошлого». Флоренский очень сокрушался по этому поводу и всю сознательную жизнь заполнял этот разрыв поколений, собирая все до мельчайших подробностей о своем роде. Сапарова (Паатова) София Григорьевна (? —1866) – бабушка о. Павла Флоренского по материнской линии, жена ПГ. Сапарова. В «родословных росписях» семьи есть сведения и о более дальних предках Флоренского по этой линии – Герасиме Сапарове, Григории Паатове и его жене Калинке и др. («Детям моим», с. 471, раздел «Родословные росписи»).

10. Юлия Ивановна Флоренская (1848–1894) – младшая сестра АИ. Флоренского, любимая тетушка Павла Флоренского, о ней он пишет в воспоминаниях: «Она была мне и другом, и товарищем, и учителем; с ней я делился своими горестями и радостями, от нее получал выговоры и наказания (хотя таковых бывало очень мало), вообще все человеческое было у нее. Она не подавляла меня своей отрешенностью от мелочей жизни; с нею можно было поболтать о нарядных платьях, кружевах, бантиках и шляпах, до чего я был большой охотник; с нею можно было собирать цветы и делать букеты; вообще с нею можно было жить» («Детям моим», с. 38).

11. Тетки Павла Флоренского со стороны матери: Елизавета Павловна Мелик-Беглярова (1854–1919), Варвара Павловна Чрелаева (1861–1891), Репсимия Павловна Коновалова (1865–1930 (?)), София Павловна Карамян (1866–1939). Дядя – Аркадий Павлович (1859—до 1921).

12. Дети тети Лизы – Мелик-Бегляров Давид Сергеевич (1875–1913) и Оганесян (Мелик-Беглярова) Маргарита Сергеевна (1872–1920 (?)). Рядом с местом рождения о. Павла – Евлахом, находилось имение Мелик-Бегляровых «Карачинар», одним из хозяев которого был Сергей Теймуразович Мелик-Бегляров – муж Елизаветы Павловны, Флоренские часто бывали в этом имении.

13. Дети тети Вари – София Степановна Чрелаева, Александр Степанович Чрелаев, Василий Шиоевич. Дети тети Сони: Карамян Хамаяк Николаевич (1891–1939) – репрессирован, погиб в лагере. Дочери – Грета Николаевна Карамян (1896–1916) и Элъза Николаевна Карамян (1894–1920) – умерли от туберкулеза.

14. Арманд Тамара Аркадъевна (1880–1960) – двоюродная сестра Павла Флоренского, была замужем за Львом Армандом, братом мужа Инессы Арманд. Другие дети – Елена, Нина, Павел, Екатерина и Мария.

15. Алиханова (Сапарова) Нина Аркадъевна — Флоренский упоминает «…двоюродную сестру Нину Сапарову, учившуюся в Москве, которая поражала всех совершенно исключительной, какой-то неземной хрустальностью своего голоса и умерла после первого или второго выступления» («Детям моим», с.81). Умерла она от семейной болезни Сапаровых – туберкулеза.

16. Олъга Александровна (Флоренская) Троицкая (1892–1914) – третья сестра Флоренского, художник-миниатюрист, поэтесса. В 1909 г. вступила в брак с С.С. Троицким, другом Флоренского, была близка кругу Д.С. Мережковского и З.Н. Гиппиус, состояла в переписке с ними. Отошла от них под влиянием Павла Флоренского.