Kitabı oxu: «Быль казачья»

"От автора"

Здравствуйте, мои дорогие друзья! Я — поэт и писатель детских сказок, Старостин Павел Михайлович. Вы держите в руках сборник «Быль казачья». Что же в нём интересного? В нём я в стихотворной форме постарался рассказать, кто такие казаки — не просто воины, а хранители рубежей, люди чести и долга. Я стремился воспроизвести один из самых древних и тяжёлых поэтических стилей — былинный стиль повествования. Это нечто среднее между стихотворением и песней-балладой: строки звучат, будто их поют под гусли, и в каждом слове слышится гул далёких походов и скрип сёдел.

В этих стихах я не искал лёгкости — напротив, хотел, чтобы слог был плотным, как кольчуга, чтобы каждая строка держала удар, как щит. Потому и ритм у меня нарочно тяжёлый, мерный — словно конский шаг по степи. В нём слышится поступь веков: не просто рассказ о подвигах, а живая память, которую нельзя расплескать.

А в самих сюжетах я старался показать не только битвы и сабельные взмахи, но и тихий быт станицы: как казак перед походом прощается с домом, как мать крестит сына в дорогу, как старики передают молодым заветы, что крепче любого закона. Ведь казачья быль — это не только гром и пламя, но и тихие, твёрдые слова, на которых держится земля.

И пусть эти строки звучат сегодня чуть непривычно, пусть слог кажется громоздким — я сделал это намеренно. В этой тяжести — уважение к прошлому. Пусть читатель почувствует вес истории, словно берёт в руки старинную саблю: она тяжела, но в этой тяжести — сила, проверенная временем.

«Здравствуй люд чесной»

Ой вы гой еси, братья-казаки,

Снимем шапки, вольные браты!

Не с торговлей я, не с тугой мошной,

А с поклоном к вам, с думою большой.

Я скакал три дня на коне лихом,

Оседал его да не лопухом.

Пил я воду с Дона, с тихого раздолья,

Пел я ветру в степи вдоволь, вволю.

Не гусиным я выводил пером,

А калёным, что горит огнем.

Окунал его не в чернила сини,

А в казачью кровь на степной равнине.

Собирал я быль по родным углам,

По седым боям, по святым гробам.

Как стоял казак за Святую Правду,

Не жалея сил, живота не кряду.

Как сверкала сталь, как свистела плеть,

Как учила смерть в чистом поле петь.

Как за волю-мать, за курень родимый,

Шёл казак на штык, Господом хранимый.

Не для славы той, что пуста, как дым,

Не для барина с носом ледяным.

А для вас пишу, для родного края,

Чтоб жила в веках слава боевая!

Примет пусть «Быль» ваш широкий стол,

Чтоб огонь в груди по векам расцвёл.

Коль по нраву вам слово это, други,

Подниму, свой тост за дела, заслуги!

«Былина Кубани»

Как у быстрой у Кубани, где ковыль седой шумит,

Красна девица Алена по заре одна стоит.

Не туман с реки поднялся, не орел кружит в выси

То из дальнего похода едут братцы-казаки.

А на вороном аргамаке, чуб на сторону волной,

Едет бравый есаул с перемотаной главой.

Сабля вострая в серебре, грудь широкая в крестах,

А в его суровых синих — вся станица, на глазах.

Увидала — руки вскинула, алой кровью налилась:

«Я три года, сокол ясный, по тебе молилась всласть.

Износила черевики, дожидалась у ворот,

Не глядела на другого, берегла казачий род.

Ты воюй, мой муж законный, стереги родной курень,

Мне твоя стальная шашка — слаще меда в майский день.

Коль в бою неравном пуля оборвет твой путь земной,

Я сама возьму берданку и пойду вперед стеной!»

Усмехнулся есаул тут, мягко тронул скакуна:

«Не реви, моя Алена, ты в Кубани не одна.

Коль пришла к тебе невзгода, коли встал в степи туман,

За тебя, моя зазноба, постоит любой курган!»

Обнял крепкую казачку, к стремени ее прижал,

И туман за их спиною легкой дымкою пропал.

«Лето над станицей»

Над Кубанью-рекой, где курганы седые,

Солнце плавит в полуденный зной ковыли,

Спят станицы в садах, а ветра золотые

Пыль курганную гонят от края земли.

Где раскинулся Дон, где шумит Придонье,

А Кубань свои воды несет в синеву,

Казаки вспоминают былое приволье

И во славу земли до сих пор я живу.

Лето дышит жарой, небосвод беспредельный,

Словно выгнутый купол, над степью повис.

Терпкий дух чабреца и полынь с повителью

Оплетают плетень, где краснеет редис.

Виноградник в цвету, тяжелеют наливы,

Сладкий сок перезрелая лоза наберёт.

Над станицей плывут ароматы и нивы,

Где пшеница тугим золатым колосом бьет.

А за Тереком даль, за седыми горами,

Там орел в синеве свою жертву сыскал.

И гуляет ковыль, управляя ветрами,

Словно море, что предок в пути повидал.

Выйдет старый казак на резное крылечко,

Осенит лоб крестом, глянет в синюю даль.

Где-то песня плывет, где-то ржут у крылечка,

И уходит из сердца глухая печаль.

А в станичной тиши, у плетня под вербою,

Где кувшин с холодцом и густой самогон,

Дед ведет разговор со своим старшиною,

Вспоминая поход и турецкий полон.

«Ой, Кубань, ты река, наша мати родная,

Ты поила коней, ты поила бойцов.

Ширь твоя, как душа, нараспашку, степная,

Сберегла ты нас для отцов и дедов.

Пусть гудит над жнивьем раскаленное лето,

Пусть в амбарах лежит золотой урожай.

От заката багрец до слепого рассвета

Ты, родная земля, нас в обиду не дай.

Будет жатва легка, будут полны сусеки,

Будет в бочках играть молодое вино.

И останутся в памяти вольные реки,

Что нам видеть в былинах и песнях дано».

Солнце клонит к воде, тень ложится на кручи,

Замолкает в левадах дневной перепев.

И сзывает станичный священник певучий

Православных на службу, красивый напев.

Ночь спускается в сад, зажигаются звезды,

Соловей в терновом затихает кусту.

И встают над курганом видения-грезы,

Освящая казачью во всем правоту.

«Казак герой»

Как во славном в городе Черкасске,

На крутом берегу, Тереке-реке,

Собирался казак в путь-дороженьку дальнюю,

Да коня вороного седлал, на службу печальную.

Он надел на себя доспехи булатные,

Шашку вострую, вострую, полосатую,

А на голову папаху из овчины надел,

На врага басурмана он зорко глядел.

Говорил ему батюшка слово прощальное,

Мать родимая плакала, горе печальное:

«Ты поедь, добрый молодец, Терек наш стеречь,

Сбереги нашу волю, да родимую речь!»

Брал он в руки поводья шелковыя,

Поклонился три раза до самой земли,

Шпорил в бока коня вороного, буланого,

Чтоб летел его конь выше облака злого.

Как приехал казак в поле чистое,

А навстречу ему вражье полчище,

Тьма-тьмущая нехристей, сила поганая,

Сабля вражья сверкает, сталь окаянная.

Усмехнулся казак, ус крутой закрутил он,

На гнедых скакунов поглядел, похвалил он:

«Не впервые мне, братцы, с ордою рубиться,

Не впервой мне за Терек реку, Богу молиться!»

Налетел он на ворога ясным соколом,

Засвистела его шашка звонко над боком,

Где махнет — там широкая улица,

Где отмахнет — переулочек чудится.

Бил он силу поганую трое суточек,

Не жалея плеча, не жалея ребер и ручек,

Порубил басурман он до самого малого,

Отстоял казак волю нашу удалую.

И вернулся в Черкасск да с победою славною,

С вестью правою, вестью православною.

Слава вольному Тереку, слава бурному,

А казаку удалому — славу вечную!

«Казачка святой Руси»

Над степью дремлет месяц золотой,

Ковыль седой целует ветер вольный.

Я, вольный сын станицы удалой,

Влюблен в казачки образ своевольный.

Она, как эта южная заря,

Что над рекой встает неторопливо.

Идет, шелками тихими горя,

Так горделиво, трепетно, красиво.

На косы льется шелковый атлас,

Сияет платье синевой небесной.

В нем каждый склад, изгиб и каждый раз

Напоминает край наш поднебесный.

Волос ее густая, смоль-волна

Спускается на бархатные плечи,

Как эта темень непроглядная, без дна,

В ночи казачьей догорают свечи.

А брови — словно сокола крыло,

Изгиб их строг, высок и безупречен.

В них степь, где ветром травы обожгло,

И дикий нрав, что так для сердца вечен.

В глазах ее бездонный синий Дон,

Где тонет взгляд, как в омуте глубоком.

В них солнца ослепительного звон

И грусть по дням далеким и жестоким.

А губы — словно дикий виноград,

Что вьется по плетню у старой хаты.

Их сладкий, терпкий, пряный аромат

Сводил с ума любого здесь когда-то.

И лебедем изогнутая шея,

Как белый ствол березы у криницы.

И перед ней в степи немеют соловьи,

Стыдясь своей нехитрой песни-птицы.

Под вышивкой, где маки расцвели,

Вздымает грудь, как волны на разливе.

Там дышит жар проснувшейся земли

В ее прекрасном, трепетном порыве.

Все тело словно тонкая лоза,

Гибка, упруга, солнцем наливая.

В ней грозной бури зреет бирюза,

И тишь, и гладь, и удаль молодая.

А ноги два точеных стебелька,

Что по росе ступают осторожно.

Идет походкой легкой, как река,

Остановить которую не можно.

Когда в ночи сливаются уста,

И время вдруг теряет счет и меру,

С небес на степь слетает красота,

Внушая нам в любовь святую веру.

И в те минуты сладостных услад,

Когда весь мир становится нам тесен,

Цветет в аду неистребимый сад

Из наших обоюдных нежных песен.

Я обниму ее, как этот лес

В объятья принимает свет рассвета.

Во мне звучит сто тысяч голосов,

И я пою, что в ней вся песня спета.

Она мой дом, мой ветер, мой ковыль,

Моя судьба, и радость, и отрада.

В ней вся моя бескрайняя степная быль,

И мне другой казачки в жизни и не надо.

«Сказ о любви»

Не ветром буйным, не волной морскою,

А девой красной, чудом-искушеньем

Приходит в сердце чувство роковое,

Сменяя гнев на кроткое смиренье.

У ней сто лиц, сто образов незримых,

Сто языков, что сладко, больно жалят.

То в жемчугах, в шелках неисчислимых,

То в нищенке, что корку хлеба хвалит.

Бывает, встанет в образе девицы,

Коса до пят, а очи два тумана.

И сокол ясный, вольной в небе-птице,

Слетает с длани, рушась от обмана.

А то змеёй подкОлодной завьётся,

Шипом-клыком до крови прикоснётся.

И верный друг в изменника прервётся,

И брат на брата с яростью сорвётся.

То матушкой-природой обернётся,

Укроет лесом, напоит водою.

То вихрем злым в окошко к нам ворвётся,

Сломает древо гордое собою.

Она и щит надёжный в ратном деле,

Когда стоишь один на ратном поле.

И яд в златом, отравленном похмелье,

Что выпил ты по собственной по воле.

Так пой, гусляр, про чувство то былинно,

Что и царю, и смерду господинно.

Любовь, она и кара, и судьбина,

Свята, грешна, едина и вседлинна