Kitabı oxu: «Третья корона императора. Наполеон на острове Святой Елены»

Name: Третья корона императора. Наполеон на острове Святой Елены
Author: Павел Николаев
ISBN: 978-5-00246-129-5

Павел Николаев

Şrift:

Наедине с гением

В книге, предлагаемой читателям, рассказывается о жизни ссыльного полководца и государственного деятеля, лишённого всех прав. В экстремальных условиях Наполеон проявил мужество и высокие человеческие качества. Поверженный титан поражал своё окружение спокойствием, хладнокровием и чувством полного презрения по отношению к своим тюремщикам, которые, окружив остров эскадрой боевых кораблей, продолжали испытывать страх перед заключённым.

Никто из отправившихся в ссылку с императором не разочаровался в нём, а напротив, их почитание Наполеона только возросло. И сегодня имя этого человека во всяких рейтингах популярности неизменно занимает второе место. И это неудивительно: Наполеон выстроил такое отношение потомков к своей персоне. А потому, как говорил академик Е.В. Тарле, «о нём писали, пишутся и будут писаться многие тома».

О Наполеоне написаны сотни тысяч книг и статей. По своей популярности он уступает только Иисусу Христу («Рейтинг исторических персон», «Московский комсомолец», 17 декабря 2013 г., с. 2). Однако у нас не выходило ни одной книги, посвящённой жизни императора в период его пребывания в ссылке (а фактически в заключении) на острове Святой Елены. А это была уже другая жизнь.

Великий полководец, незаурядный государственный деятель после интенсивнейшей повседневной деятельности оказался в ситуации, когда не знал, как убить время, хотя три генерала и секретари не успевали записывать его диктовки, а по вечерам – рассказы о жизни и деятельности.

В климатических условиях Лонгвуда (место поселения на острове), обрекавших на смерть, больной и истощённый всякого рода кознями представителей местной власти, узник Европы не смирился со своим положением, проявляя черты характера человека высокой духовности, человека, достойного (по мнению его почитателей) третьей короны – тернового венца мученика.

Пленник Европы

История жизни Наполеона произвела на меня впечатление, подобное тому, что я испытал, прочитав Откровение святого Иоанна. Чувствуется, что во всём этом есть ещё какой-то скрытый от нас смысл, который, однако, трудно разгадать.
И.В. Гёте

От имени английского народа. Изгнанный из Франции Наполеон 5 июля 1815 года прибыл в Рошфор, 8-го проследовал в Фурас, а 9-го – на остров Экс. Выход из Бискайского залива в Атлантический океан был заблокирован английскими кораблями. После тяжёлых раздумий император воззвал к принцу-регенту Великобритании:

«Ваше Королевское Высочество!

Являясь жертвой борьбы партий, раздирающей мою страну, и жертвой вражды ко мне великих держав Европы, я завершил свою политическую карьеру. Я, подобно Фемистоклу¹, пришёл к очагу английского народа. Отдаю себя под защиту его законов и Вашего Королевского Высочества как наиболее могущественного, наиболее непоколебимого и наиболее великодушного из всех моих противников.

Наполеон».

До английского народа это послание, конечно, не дошло, а «джентльмены» от власти с внутренним торжеством использовали промах великого полководца и государственного деятеля. Наполеона водворили на корабль «Беллерофон» как пленника. 28 июня до него было доведено решение кабинета министров Великобритании. «Так как представляется целесообразным, чтобы генерал Бонапарт узнал незамедлительно о намерениях британского правительства относительно его личности, то его светлость (адмирал Кейт) сообщает ему следующую информацию»:

«Нашему долгу по отношению к нашей стране и к нашим союзникам не соответствовало бы такое положение вещей, при котором генерал Бонапарте сохранит средства или возможность вновь нарушить мир в Европе. Именно поэтому абсолютно необходимо, чтобы он был ограничен в своей личной свободе.

В качестве его будущей резиденции выбран остров Святой Елены; климат острова здоровый, а его местоположение позволяет общаться с генералом с большими привилегиями, чем это было бы возможно где-либо ещё, принимая во внимание обязательные меры предосторожности, которые будут приняты для обеспечения его личной безопасности.

Контр-адмиралу сэру Джорджу Кокберну, назначенному главнокомандующим военно-морскими силами на мысе Доброй Надежды, поручено доставить генерала Буонапарте и его свиту на остров Святой Елены».

Наполеону разрешалось взять с собой трёх офицеров, врача и двенадцать слуг. Никто из них не волен будет покинуть остров без разрешения британского правительства.

По воспоминаниям графа Лас-Каза, окружение императора ожидало именно этого исхода от его обращения к «английскому народу». Но когда было объявлено решение министров Великобритании, оно на всех произвело удручающее впечатление, повергло всех в состояние оцепенения. Лишь Наполеон расхаживал по палубе «Беллерофона», сохраняя полное хладнокровие.

Фредерик Мэтленд, капитан «Беллерофона»

Наполеон на борту корабля «Беллерофон»

7 августа около 11 часов утра на корабль прибыл лорд Кейт, чтобы перевести Наполеона с «Беллерофона» на «Нортумберленд». Император передал государственному секретарю свой протест против действий правительства Великобритании:

«Пред лицом Бога и людей торжественно протестую против совершаемого надо мной насилия, против нарушения моих священнейших прав путём употребления силы против моей личности и свободы.

Я добровольно прибыл на “Беллерофон”, я не пленник, я гость Англии. Я явился по приглашению самого капитана, заявившего, что у него есть распоряжение правительства принять меня на борт и доставить с моими спутниками в Англию. Договорившись, я прибыл на корабль, передавая себя под защиту английских законов. Вступив на борт, я оказался под покровительством английского народа…

Обращаюсь к истории, она подтвердит, что противник, двадцать лет воевавший с английским народом, добровольно обратился, оказавшись в беде, к покровительству его законов. Чем мог он более наглядно доказать своё уважение и доверие? Но как ответила Англия на такое великодушие? Сделала вид, что предоставляет гостеприимство этому противнику, а когда он доверился ей, принесла его в жертву».

8 августа «Нортумберленд» отплыл из Портсмута к острову Святой Елены. Плавание продолжалось 70 дней. Оно было крайне тяжёлым из-за тесноты (на корабле находилось около тысячи человек), но император работал: читал и диктовал секретарю Лас-Казу первую из задуманных работ – воспоминания об итальянском походе 1796–1797 годов. Для отдыха прогуливался по палубе корабля. Иногда к нему присоединялся адмирал Джордж Кокберн, уже четверть века бороздивший океанские просторы. Интересен разговор, произошедший между ним и Наполеоном 17 августа за обедом. Адмирал спросил, читал ли его величество доставленные на корабль газеты?

– Да, спасибо. Как я узнал, король Людовик назначил новых глав провинций и городских регионов. Думаю, я бы согласился с большинством из них.

– У вас была удивительная карьера, ваше величество.

– Я сделал одну большую ошибку. Мне надо было погибнуть в Москве (под Бородино), где я потерял так много из моих генералов. Моя карьера тогда была бы самой исключительной в мировой истории, и никто бы не осмелился возражать против моего сына как наследника трона… Мне было только тридцать лет, когда я стал главой Франции. Затем у меня была самая долгая серия военных побед.

– Но мы ещё не видели завершения вашей карьеры, ваше величество. Возможно, однажды Англия сочтёт нужным вернуть вас со Святой Елены.

– Франция никогда не простит Бурбонам их возвращения к власти на иностранных штыках, – произнёс Наполеон. – Сейчас Франция хочет мира. Но пройдёт время, и те, кому расскажут обо всём, что было после революции, вернут империю. Бурбоны могут надеяться только на десять, пятнадцать от силы, лет.

– Было бы очень интересно, ваше величество, узнать ваше мнение о ваших противниках – короле Пруссии и царе России.

– Король Пруссии – малозначительная личность. Его королева намного его умнее. Она умоляла меня сохранить ему Магдебург, но я уже принял решение. Она была очень элегантна и невероятно красива… как только может быть красива женщина тридцати пяти лет. Но её было невероятно трудно прервать. Она всегда подавляет в разговоре и всё время возвращается к нужному ей предмету, но очень деликатно. На неё нельзя сердиться – то, чего она хочет, для неё чрезвычайно важно. Я мог отложить её дело, но вместо этого попросил Талейрана и князя Куракина урегулировать проблему Магдебурга с ней самой и проследить, чтобы на этот счёт был подписан соответствующий договор с царём. Я знаю, она говорила царю, что я не выполняю своих обещаний, хотя он и пытался это отрицать. Нет, она никогда не простит мне Магдебург. Именно эта королева в действительности правила Пруссией. Царю Александру она очень понравилась. Он спрашивал меня, могут ли они встретиться без короля. Я это организовал.

– А что вы думаете о царе, ваше величество?

– Характеры Александра и Фридриха Вильгельма сильно различаются. Он умнее и много активнее, чем любой европейский правитель, но невероятно неискренен. Он остроумен, обворожителен, но всегда приходится помнить, что он настоящий византиец.

– А что вы скажете о других своих противниках, ваше величество?

– Ну, я считаю, что Людовик был прав, когда сказал, что должен благодарить вашего принца-регента за свою корону. Но и принц-регент также должен поблагодарить графа д’Артуа, брата короля. Он подарил вам лучший флот, которым Франция когда-либо располагала, и этим дал вам превосходство на морях. Я знаю одну историю о д’Артуа, которая хорошо говорит о нём самом и о том, чего он добивается. И ясно показывает разницу между домом Бурбонов и тем, что я представляю. Один англичанин, имевший дела с графом, когда тот был в ссылке в Англии, посетил Париж и готовился вернуться обратно. Перед этим он навестил д’Артуа и сказал, что граф и его королевское величество будут помнить его как друга, хоть он и относится к другой национальности. «О чём вы говорите? – удивился д’Артуа. – Я знаю только две национальности – аристократы и толпа. Милорд, я думаю, мы оба принадлежим к одной и той же национальности, не так ли?»

Граф д’Артуа – умный политик в отличие от короля. Вскоре после того, как я стал первым консулом, король написал мне письмо. Его вручил мне третий консул Лебрен, который, в свою очередь, получил его от аббата де Монтескью, секретного агента короля в Париже. В своём письме он заявил, что я слишком долго занимаю его трон. Он похвалил мою политику, но сказал, что со мной Франция никогда не будет счастлива. Письмо кончалось словами – я не помню их точно: «Вы всегда будете необходимы государству, и я предоставлю вам высокий пост вовсе не в знак благодарности со стороны своей семьи».

– По-видимому, он хотел, чтобы вы стали вторым генералом Монкон, ваше величество, – именно он подготовил вступление на престол Карла II.

– Граф д’Артуа пытался уладить это дело намного дипломатичней, – продолжал Наполеон. – Он попросил мадам де Гиш, очень красивую даму, нанести визит Жозефине – она всегда принимала людей из высших аристократических кругов. Жозефина пригласила её в Мальмезон, и за столом мадам де Гиш поделилась новостью: что несколько дней назад она случайно услышала разговор между д’Артуа и его фаворитом. Тот спрашивал графа, как может быть вознаграждён Бонапарт, если подготовит путь для возвращения на трон дома Бурбонов. Граф ответил: «Мы сразу сделаем его коннетаблем со всем, что из этого следует, и затем воздвигнем на Плас дю Каррусел величественный монумент Наполеона, коронующего Людовика XVIII».

– А что вы ответили королю, ваше превосходительство?

– Кажется, я написал что-то вроде: «Я всегда с сочувствием относился к вам и постигшим вашу семью несчастьям. Вашему королевскому величеству не стоит думать о возвращении во Францию, поскольку это возможно только через смерть 100 000 французов. Хочу добавить, что я всегда буду делать всё от меня зависящее для того, чтобы смягчить вашу судьбу и помочь вам забыть ваши несчастья».

…К острову Святой Елены «Нортумберленд» подошёл 14 октября, на якорь встал 15-го. Наполеон вышел на палубу. Перед ним вздымалась из моря косматая стена воздвигнутых вулканом скал – остров Святой Елены. Стена поднималась почти вертикально – восемнадцать сотен футов. И нигде не было ни дерева, ни признака какого-либо другого растения. Коричневые и красные цвета вулкана казались единственными красками этого острова. Наполеон, быстро схвативший топографию местности, опустил подзорную трубу и пробормотал:

– Это ужасное место. Мне лучше было остаться в Египте; в этом случае я был бы сейчас императором всего Востока.

Адмирал Джордж Кокберн

С прибытием на Святую Елену «Нортумберленда» и двух кораблей из его сопровождения на острове была получена пресса двухмесячной давности. Из неё обитатели Святой Елены узнали о поражении Наполеона при Ватерлоо, его отречении от престола и ссылке. Это крайне обострило интерес к поверженному императору. Три дня на набережной Джеймстауна, единственного городка на острове, собиралось почти всё его население, жаждавшее лицезреть Бони.

Высадка Наполеона на берег состоялась 17 октября в семь часов вечера. Император и его тюремщики специально выбрали это время: на острове была уже почти ночь. Тем не менее его обитатели были на месте своего дежурства. Наполеон шёл к отведённому ему жилищу между двумя лентами людей, теснившихся на дороге. Бетси Балькомб вспоминала об этом эпизоде в её тринадцать лет:

– Сгорая от нетерпеливого желания увидеть знаменитого пленника, мы² решили спуститься в долину, чтобы присутствовать при высадке. Уже почти совсем стемнело, когда мы добрались до порта: и почти в тот же момент от «Нортумберленда» отчалила шлюпка, и когда она подошла к причалу, мы увидели, как из неё вышел человек, который, как нам сказали, и был императором, но темнота не позволила нам рассмотреть его черты. Вместе с адмиралом и генералом Бертраном он прошёл между выстроенных в два ряда солдат, но так как он был закутан в плащ, я сумела разглядеть лишь блеснувшую на его груди бриллиантовую звезду.

Толпа собралась столь многочисленная, что сквозь неё едва можно было пройти, и, чтобы сдерживать её напор, пришлось вдоль всего пути следования кортежа, вплоть до города, расставить часовых с примкнутыми к ружьям штыками…

Наполеона и его свиту разместили в невзрачной таверне, именовавшейся «Портес-Хаус». Довольный концом корабельных мучений, император бросился на постель. И тут земные терзания: помещение кишело клопами, с улицы доносились крики и ругань пьяных матросов и мяуканье диких котов, спустившихся с гор. Сон пришёл уже на рассвете, и тут явился генерал Джордж Кокберн, назначенный лондонскими властителями губернатором острова.

Император начал одеваться. Эта задержка вывела Кокберна из равновесия, и он произнёс несколько грубых слов.

– Господин адмирал не слишком-то учтив, – заметил его «подопечный».

Этот блестящий офицер служил под началом Нельсона и стяжал известность, спалив в 1813 году Вашингтон (после чего и стал адмиралом). Суровый и высокомерный, он не питал ни малейшей симпатии к Бонапарту и его свите. Однако за время плавания от Плимута до Святой Елены изменил своё отношение к пленным, поддавшись влиянию Наполеона. Чтобы доставить ему удовольствие, он стал говорить сам и потребовал, чтобы прочие также говорили за столом по-французски. Он позволял императору сидеть во главе стола, вставал, когда тот выходил из-за стола, прогуливался вместе с ним по палубе. Но если долг не возбранял этих уступок, то он не допускал никаких послаблений, особенно после того, как 15 октября познакомился с инструкцией индийской компании:

«Так как Наполеон Буонапарте сдался правительству этой страны³, министры его величества, сознающие важность должного содержания в заключении человека, чьи действия оказались гибельными для мира, сочли остров Святой Елены в высшей степени подходящим для организации его заточения и предложили поселить его там, создав соответствующую обстоятельствам систему управления и надзора.

Министры короля сочли необходимым поручить сию миссию генералу на службе Его Величества, им известному и ими выбранному, предоставлять в его распоряжение военные части, дабы он мог исполнять возложенные на него обязанности, и предлагать ему управление островом на время исполнения им этой миссии».

Исполнение тюремных обязанностей Кокберн начал с поиска «хорошего» местечка для размещения императора и сопровождавших его лиц.

На острове императору была отведена резиденция в Лонгвуде, на плато, возвышавшемся на 1750 футов над уровнем моря и расположенном в пяти милях от побережья. Но пока там шли ремонтные работы, Наполеон более полутора месяцев (с 17 октября по 9 декабря) прожил в доме семьи торговца, представителя Ост-Индской компании В. Балькомба. Вильям был женат. Имел двух дочерей – Джейн и Бетси, семнадцати и четырнадцати лет, а также двух сыновей, пяти и девяти лет. Младшая дочь единственная из семьи немного говорила по-французски. С ней больше всего и общался скучавший император.

Интересен разговор, который произошёл между Наполеоном и Бетси в день знакомства императора с семьёй В. Балькомба.

– Ну, мисс Бетси, какой город является столицей Франции? Италии? России? – начал император экзаменовать подростка.

Конечно, зная французский, Бетси знала и столицу народа, говорящего на этом языке. Оторванная чуть ли не на десять тысяч километров от столицы своей страны, она тем не менее знала и о столице Италии, и о столице России.

– Санкт-Петербург, но была Москва, – ответила девочка на последнюю часть вопроса.

Это удивило Наполеона. Услышав ответ, он с напором спросил:

– Кто сжёг Москву?

От неожиданности Бетси вздрогнула и ничего не сказала. Император повторил вопрос в более мягкой форме.

– Не знаю, – вымолвила бедняжка.

Наполеон рассмеялся и пошутил:

– Ну ты же прекрасно знаешь, что это я поджёг Москву

Смех императора ободрил девочку, и ей захотелось польстить знаменитому гостю:

– Я думаю, что русские сами подожгли город, чтобы избавиться от вашего величества.

Довольный император в знак поощрения за находчивый ответ похлопал Бетси по щеке и потянул за ухо.

…В этой короткой беседе знаменательны два момента. Первый. Как говорится, устами младенца глаголет истина. То, что совсем недавно признали наши отечественные историки, всегда было ясно любому здравомыслящему человеку – Наполеону не было никакого резона сжигать Москву. И это понимал даже четырнадцатилетний ребёнок, живший за многие тысячи километров от центров цивилизации.

Второй. Своей детской непосредственностью Бетси невольно затронула больную струну в душе поверженного титана. Наполеон не случайно так болезненно отреагировал на слово «Москва» – разговор на зелёной поляне дома Балькомба происходил буквально накануне (18 октября) третьей годовщины оставления французской армией старой столицы Российской империи. Это слово напомнило надменному завоевателю, где и когда начался тот тернистый путь, который привёл его на скалы одинокого острова в Атлантическом океане. Не случайно наш великий поэт рассматривал этот остров как памятник русскому оружию, русской славе.

Бетси была очень подвижной и энергичной девочкой; её шалости не знали границ. То она сунет под нос Наполеона английскую карикатуру, изображающую тощего француза, глотающего лягушку, то игрушку, представляющую собой человека, который карабкается по лестнице, на ступеньках которой написаны названия завоёванных стран. С последней ступени человек падает головой вниз на скалы Святой Елены. А когда Наполеон работал с горячим воском, Бетси старалась толкнуть его под руку, и он обжигался, но не пресекал озорство девочки, став для неё как бы старым добрым дядюшкой.

Вилла Балькомбов

При всей лёгкости характера Бетси оказалась наблюдательной девочкой и оставила нам словесный портрет императора конца 1815 года:

«Вблизи Наполеон казался ниже ростом. Он утратил тот величественный вид, что так поразил меня в первый раз. Он был смертельно бледен, однако черты его, несмотря на их холодность, бесстрастность и суровость, показались мне удивительно красивыми. Едва он заговорил, его чарующая улыбка и мягкость манер тотчас рассеяли наполнявший меня до того страх».

«Бриары». Дом Балькомба был окружён парком, в стороне от него находилось лёгкое строение, которое использовалось для танцев и детских игр. Тень от деревьев, бассейн и щебетанье птиц создавали уют и покой. Наполеон с удовольствием поселился в неказистом строении, давшем ему душевное равновесие, хотя первые дни его жизни в «Бриарах» были весьма сомнительными в бытовом плане. Граф Лас-Каз, секретарь императора и его постоянный собеседник, писал о них в своём знаменитом «Мемориале Святой Елены» (1823):

«Наполеон живёт в жалкой лачуге размером в несколько квадратных метров, расположенной на скале, без мебели, без занавесок и ставней на окнах. Эта лачуга должна служить ему спальней, гардеробной, столовой, кабинетом и гостиной. Он вынужден выходить из неё, когда возникает необходимость её убрать. Его еда, состоящая из нескольких скудных блюд, доставляется ему из дальнего места, словно он преступник, заключённый в тюрьму.

Император полностью лишён предметов первой необходимости; хлеб и вино такого качества, к которому мы не привыкли, и они настолько плохи, что противно дотрагиваться до них; кофе, сливочное масло, растительное масло и другие продукты питания или не доставляются вообще, или почти негодны к употреблению. Невозможно добиться, чтобы императору доставляли ванну, которая так необходима для его здоровья, к тому же он лишён возможности ездить верхом, что крайне важно для поддержания его физического состояния».

Наполеон вставал очень рано. День начинался у него с продолжительной прогулки. Около десяти утра он завтракал и опять прогуливался. После утренних прогулок начиналась работа: Лас-Каз читал императору надиктованное им накануне и вносил в рукопись поправки, которые делал Наполеон. Затем начиналось главное: продолжение записи воспоминаний императора об Итальянской кампании 1796–1797 годов (к работе над воспоминаниями о военных успехах императора были привлечены и другие лица из его окружения, так как его диктовки было невозможно долго выдержать).

Поработав с Лас-Казом, Наполеон вновь уходил на прогулку, прихватывая его с собой. Лас-Каз это ценил и гордился расположением великого человека. В шесть часов обедали и шли уже на ночную прогулку (ночь в тропиках начиналась, по европейским меркам, вечером).

– Под покровом погожей и безмятежной ночи, – рассказывает Лас-Каз, – мы забываем о дневной жаре. Император никогда не был столь разговорчив и, казалось, никогда до такой степени не забывал о своих невзгодах, как во время этих прогулок при лунном свете. Поэтому я имею возможность беседовать с ним в очень доверительном ключе, и император с удовольствием рассказывает о своём детстве, описывает те чувства и несбыточные мечты, которые придают такое очарование ранним годам его юности, и приводит разные подробности своей личной жизни. Во время наших бесед я стараюсь больше молчать: слишком боюсь потерять то из услышанного, что так сильно интересует меня.

Сближение императора с Лас-Казом породило нехорошие чувства в его окружении. «Те, чья преданность императору была доказана на полях сражений и чья любовь к нему была не меньшей, чем у графа, опасались, что могут лишиться части его привязанности к ним, которая стала единственным утешением на этой жалкой скале. Здесь они не стремились ни к получению титулов, ни к достижению собственного величия, но к укреплению дружбы с императором, чью ценность они ощущали на этой земле, предназначенной им для изгнания» (Маршан).

Близость к великому изгнаннику позволила Лас-Казу выявить слабые стороны его натуры. Вопреки общему мнению, Наполеон по своему телосложению оказался отнюдь не крепким человеком. «С его расширенной грудной клеткой он постоянно страдал от воздействия холода. Его тело было подвержено влиянию самых незначительных раздражителей. Запах краски достаточен для того, чтобы он чувствовал себя нездоровым. Некоторые блюда и даже еле уловимые признаки нечистой тарелки сразу же оказывают на него резко отрицательное воздействие.

Император обладает далеко не железным здоровьем, как повсеместно считают; вся его сила заключается в мощи интеллекта. Его удивительная выносливость за границей и беспрестанный труд дома известны каждому. Ни один монарх никогда не выдерживал столь огромных физических нагрузок».

Супруги Балькомбы (Балькумы)

На Святой Елене впервые были отмечены разные колебания в самочувствии и поведении Наполеона. 23 ноября вся его свита, жившая в Джеймстауне, была приглашена на обед в дом Балькомбов. Бертран отправился туда первым, но вскоре вернулся с вестью об отмене обеда. На следующий день Гурго пришёл к императору для записи его диктовок. Он нашёл его не таким, как обычно, – очень усталым, не способным пройтись по двору Императора мучил кашель, ему был неприятен дневной свет. Бен Вейдер писал по поводу этого случая: «Нестабильность поведения Наполеона является одним из указаний на регулярное поступление в его организм мышьяка». То есть кто-то из окружения императора начал травить его.

Наполеон любил бывать у Балькомбов. Приходил с наступлением темноты. Хозяин дома обычно лежал на кушетке, положив больную ногу на табурет, жена и дети сидели вокруг него. Говорили обычно о прочитанных романах, девочки задавали наивные вопросы и заливались смехом, когда их гость отпускал острое словечко. Иногда играли в вист или пели знаменитую шотландскую Ye Banks And Braes, а развеселившийся император напевал «Да здравствует Генрих IV».

А снаружи – неподвижный жар тропической ночи; рабы ходят взад и вперёд по веранде, разнося угощения и напитки; лишь звон цикад нарушает тишину ночи да небольшие ночные бабочки вьются вокруг факелов, освещающих подход к дому.

Сорок один день с высадки на остров Наполеон ходил в форме конных стрелков императорской гвардии: белая рубашка, белый муслиновый галстук с чёрным шёлковым воротником поверх него, скреплённый сзади пряжкой, белые шёлковые чулки, белые брюки, жилетка того же материала, зелёный мундир с красной отделкой.

28 ноября император стал ходить в зелёном фраке, его единственным украшением была эмблема (лента) Почётного легиона, да и ту он скрывал между жилетом и костюмом. Пара форменных брюк из белой материи, шёлковые чулки, туфли, скреплённые пряжкой, и небольшая шляпа, ставшая знаменитой, – одежда, которой Наполеон пользовался на Святой Елене.

Император по-прежнему много работал – диктовал свои воспоминания: Лас-Казу об итальянских кампаниях, гофмаршалу Бертрану – о египетском походе, мемуары о днях Консулата, острове Эльба и периоде «Ста дней» – генералу Гурго. Графу Монтолону – о днях Империи. И ещё оставалось время на чтение и беседы. Тогда Наполеон принялся за изучение английского языка. До нас дошла одна запись, сделанная его рукой:

«Когда вы станете благоразумны?

– Пока я на этом острове, никогда. Когда я ступлю на французскую землю, я буду спокоен. Моя жена приедет ко мне. Мой сын будет большим и сильным. Мы сможем вместе с ним выпить за ужином бутылку вина. Матушка будет старой, а сёстры станут уродливыми».

Мечты узника. Франции Наполеон больше не увидел, жена его тешилась с австрийским генералом Адамом Нейппергом; сын был болезненным и слабым, умер в 21 год. Летиция пережила своего самого любимого сына на 15 лет. За все годы терзаний на острове Святой Елены до императора дошло только одно письмо матери: «Я уже очень стара и не знаю, вынесу ли путешествие в две тысячи миль. Но что с того. Если умру там, то, по крайней мере, умру у тебя». Летиция рвалась к сыну – не пустили.

Наполеона и его свиту стремились полностью оградить от внешнего мира. В первые же дни пребывания на острове императору вручили «Портовые правила»; вот некоторые из них:

«Если капитан, один из его пассажиров или кто-либо на борту корабля имеет при себе какое-либо письмо, пакет и тому подобное, адресованное одному из иностранцев на острове, то им предлагается информировать об этом самого губернатора, вручив ему записку или письмо в конверте с корреспонденцией иностранцу, или ждать указаний губернатора, если посылка иностранцу имеет значительные размеры.

Ни одно лицо, имеющее разрешение сойти на берег, не может посетить коттедж “Брайер”, или Лонгвуд, или места, пограничные с ним, и иметь любой устный или письменный контакт с иностранцами, удерживаемыми на острове, без того, чтобы непосредственно информировать губернатора о своих намерениях, и без получения его согласия на подобные действия. Если некто должен получить письмо или пакет от вышеупомянутых иностранцев, то он обязан немедленно принести эту корреспонденцию губернатору, прежде чем ответить на это письмо.

Самым настоятельным образом запрещается всем капитанам кораблей или торговых судов позволять любой рыболовецкой лодке с острова приближаться к его кораблю без разрешения, подписанного губернатором, или позволять любой лодке, принадлежащей его кораблю, приближаться к пронумерованным судам островных рыбаков или общаться с ними».

Вокруг острова круглогодично курсировала флотилия военных кораблей. На самом острове охрана была увеличена с 200 до 3000 человек. Под стражей были все объекты, где пребывали Наполеон и члены его свиты. А жаждущих увидеть великого человека было с избытком.

Как-то император принял в саду капитана корабля «Минден». Капитан попросил Наполеона представить ему одного из своих лейтенантов. Молодой воин родился в Болонье в период пребывания там французов. На его крещении случайно оказался Бонапарт, который вручил родителям для их сына трёхцветную кокарду. Оказавшись почти рядом с военным гением, одарившим его символом Великой революции, молодой лейтенант жаждал увидеть его.

Погода испортилась. В начале декабря погода испортилась. Лас-Каз отмечал в дневнике: «Часто идёт дождь, воздух насыщен сыростью, и с каждым днём становится всё холоднее. Император больше не может выходить гулять вечером; он постоянно простужается и плохо спит ночью. Он вынужден был прекратить приём пищи в палатке. Теперь еду ему сервируют в его комнате. Наша беседа продолжается после того, как со стола убирается обеденная посуда. Сегодня император с пристрастием расспрашивал генерала Гурго об основных элементах и базовых приёмах артиллерийской стрельбы. Затем беседа плавно перешла к обсуждению проблемы ведения войны в целом и деятельности великих полководцев».

Вот некоторые из высказываний Наполеона по этой теме, записанные Лас-Казом 4–5 декабря:

«Судьба сражения зависит от одной минуты, от одной блестящей мысли: враждующие армии продвигаются вперёд навстречу друг другу с разнообразными планами сражения, они атакуют друг друга и какое-то время сражаются; потом наступает критическая минута, вспышка блестящей мысли решает дело, и сражение завершают находившиеся в резерве самые незначительные силы».

«Император, – продолжал Лас-Каз, – говорил о сражениях при Лютцене, при Баутцене и о других. Затем, оценивая сражение при Ватерлоо, он заявил, что если бы он последовал плану обхода сил противника на его правом фланге, то легко добился бы успеха.

Маршал Ней

Он, однако, отдал предпочтение плану прорыва по центру, чтобы расколоть армию союзников на две части. Но в ходе выполнения этого плана всё становилось роковым, события порой принимали, казалось, просто нелепый характер. Тем не менее Наполеон всё же должен был одержать победу. Он, как никогда, был совершенно уверен в благоприятном исходе этого сражения и до сих пор не может объяснить себе, что же случилось.

– Мы редко, – продолжал император, – обнаруживаем сочетание в одной личности качеств, необходимых для того, чтобы быть великим полководцем. Наиболее желательно, чтобы в человеке сохранялось равновесие между его здравым смыслом и личной храбростью. Такое сочетание качеств у полководца сразу же ставит его выше общего уровня.

Что касается физического мужества, то невозможно представить себе более храбрых маршалов, чем Мюрат и Ней, но при этом они всегда отличались отсутствием здравого смысла, особенно Мюрат. Что же касается нравственной храбрости, то я редко встречал человека, обладавшего так называемой нравственной храбростью в два часа после полуночи. Я имею в виду ту храбрость, которая проявляется без всякой подготовки и которая необходима при непредвиденных обстоятельствах, в ту минуту, когда происходят неожиданные события и следует здраво принимать самые верные решения».

Затем Наполеон высказал своё мнение о некоторых генералах:

«Клебер был наделён природой огромными способностями, но был всего лишь человеком момента: он добивался славы как единственного средства получить радость в жизни, но у него не было чувства национальной привязанности, и он мог, не испытывая угрызений совести, перейти на службу любого другого государства».

Дезэ, по мнению императора, обладал равновесием качеств характера. Моро едва ли заслуживал того, чтобы быть поставленным в один ряд с лучшими генералами: природа закончила свою работу над ним значительно раньше, чем следовало; он больше обладал инстинктом, чем даром гения. В характере Ланна храбрость сначала превалировала над здравым смыслом, но и то и другое постепенно уравновесилось. Накануне своей смерти он уже был очень способным командующим армией. «Я нашёл его карликом, – заявил император, – но потерял великаном».

Все названные Наполеоном военачальники были его сослуживцами, и не всегда отношения с ними были безупречными. Иоахим Мюрат считался любимчиком императора, который возвёл сына владельца постоялого двора в маршалы, одарил Неаполитанским королевством и выдал за него одну из своих сестёр, сделав своим родственником. Чем же этот отчаянный кавалерист отблагодарил своего патрона? После провала кампании 1812 года перешёл на сторону противников Наполеона при условии сохранения за ним Неаполитанского королевства. Так что император не очень был опечален, когда до острова Святой Елены дошла весть о гибели «храбрейшего из храбрых».

Мишель Ней был сыном бочара. Великая революция подняла его до дивизионного генерала, а Наполеон до маршала. Ней прославился кавалерийскими атаками на превосходящие силы противника. Ней был абсолютно не подготовлен к роли полководца и не был способен к принятию стратегических решений. 4 апреля 1814 года он подтолкнул Наполеона к принятию решения об отречении от престола, уверив его в том, что армия отказывается подчиняться его приказам. В марте 1815 года Ней, осыпанный королевскими милостями, обещал Людовику XVIII привезти императора в Париж в железной клетке (Наполеон сбежал с острова Эльба и шёл на столицу).

Жак Луи Давид.

«Наполеон на перевале Сен-Бернар»

С Жаном Клебером судьба свела Наполеона в 1898 году в Египте. Французский писатель Эркман-Шатриан писал о нём:

«Он требовал дисциплины, зато никто так не заботился о солдатах в походе, как он, никто так не старался добыть им провиант и подлечить раненых. Когда мэры или муниципальные чиновники принимались торговаться или спорить, достаточно было появиться Клеберу, – а внешностью он напоминал весёлого льва, – достаточно было ему заговорить, как его громоподобный голос, его возмущённый и презрительный вид тотчас заставляли их умолкнуть. Он лишь посмотрит на них через плечо, прищурит свои серые глаза, – и они уже на всё согласны и раздают направо и налево билеты на постой. Пять или шесть молодых офицеров на конях всегда гарцевали вокруг него, готовые подхватить и передать любой его приказ».

В период Восточной экспедиции Клебер взял Александрию, организовал экспедицию в Сирию, взял Эль-Ариш, Газу, Яффу и Сен-Жан-д’Акр. Покидая Египет, Бонапарт наказывал Клеберу:

«Армия, которую вверяю вам, составлена вся из детей моих. Во всякое время, даже в величайших бедствиях, доказывала она любовь свою ко мне. Поддержите в ней такие чувства: вы исполните всё это из уважения и особенной дружбы, которую питаю к вам, и истинной моей привязанности к войску».

Вопреки надеждам, возлагавшимся на него, Клебер не смог удержать Египет и 24 января 1800 года заключил с англичанами и турками конвенцию, по которой обязался оставить Египет в обмен на гарантии свободного возвращения армии во Францию.

Генерал Дезе происходил из старинного дворянского рода, но революцию принял с энтузиазмом. Отличился в Восточной кампании, завоевав большую часть Верхнего Египта. В сражении при Маренго (14.06.1800), уже почти проигранном, под шквальным артиллерийским огнём повёл полки в атаку и был насмерть сражён ядром. Но его неожиданное появление сломило австрийскую армию, а кавалерийская атака генерала Келлермана завершила её разгром.

Наполеон всегда выделял Дезе среди своих сподвижников и ценил его как одного из лучших и самых перспективных полководцев Франции. Через 43 дня после его гибели последовал приказ:

«Бренные останки генерала Дезе перевезти в монастырь на гору Сен-Бернар и воздвигнуть там ему монумент.

Воздвигнуть монумент генералам Дезе и Клеберу, скончавшимся от ран в один и тот же день и час: первый – после сражения при Маренго, доставившего нам обладание всей Италией; второй – после сражения при Гелиополисе, которое снова подчинило Египет французам».

Жан Виктор Моро был сыном богатого адвоката. Он – один из активных деятелей переворота 18-го брюмера, приведшего Бонапарта к власти. Тем не менее Наполеона он не любил и был замешан в заговоре против него. Отсидев два месяца в тюрьме, получил разрешение на визу в Америку. В 1813 году по приглашению Александра I вернулся в Европу.

Моро считался главным соперником Наполеона на ратном поприще, поэтому был назначен советником при Главной квартире союзных армий. Но служил он врагам своего Отечества недолго: в сражении под Дрезденом пушечным ядром ему оторвало обе ноги, и через две недели он скончался.

В сражении под Дрезденом Наполеон взял на себя руководство артиллерийским огнём. На одной из возвышенностей он заметил группу всадников, на которую приказал направить огонь. В центре этой группы оказался Александр I, рядом – Моро; его и поразило ядро императора. Но один из лучших генералов Наполеона не остался в долгу перед ним: умирая, он посоветовал союзникам избегать прямых столкновений с гением войны, а бить поодиночке его маршалов. Совет-завещание Моро был принят к исполнению и принёс союзникам ряд побед.

Жан Ланн был пятым сыном крестьянина. Его выдвижению в военной среде способствовала революция. Он был умён, осторожен, смел и хладнокровен перед неприятелем. Наполеона изумляла быстрота развития его способностей. Ланн превосходил всех генералов французской армии в искусстве управлять на поле боя 25-тысячным корпусом. Ланн участвовал в 15 сражениях и 300 мелких схватках.

Ланн был горяч и опрометчив в своих выражениях. Даже к Наполеону обращался на «ты». Когда тот сделал ему замечание, Ланн заявил:

– Бонапарт пренебрегает дружбой. Он предаёт её. Бывший друг стремится стать господином.

До конца жизни генерала (несмотря на его успехи на военном поприще) отношения с консулом, а затем императором оставались прохладными. Тем не менее Ланн умер (15.06.1808) на руках Наполеона, и очевидцы этого говорили, что впервые видели слёзы в глазах императора.

…Собеседники поинтересовались, когда император сам находился в наибольшей опасности. Наполеон назвал сражение при Арколе (15–17.11.1796):

– Под Арколе лошадь моя была ранена выстрелом. Взбешённая раной, закусила она поводья и понеслась прямо к неприятелю. Потом бросилась в болото, где и издохла, оставив меня по уши в грязи. Я уже думал, что австрийцы снимут мне голову, которая находилась под водой и грязью. Им это легко было сделать, потому что я не мог сопротивляться. Но затруднение приблизиться ко мне и прибытие войск моих помешали им, и я спасся.

Наполеон любил войну как искусство, требующее от полководца максимального напряжения, но так и остающееся неподвластным разуму; научиться ему нельзя. «Вы думаете, что умеете воевать, раз вы прочли Жомини? – говорил он своим генералам, сотоварищам по ссылке. – Я провёл шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую».

Меттерниху, министру иностранных дел Австрийской империи, Наполеон как-то заявил:

– Миллион жизней – это пустяк для такого человека, как я!

Это была всего лишь политика, попытка устрашить своего противника. На самом деле, будучи ещё только генералом, он писал жене: «Земля покрыта мёртвыми и окровавленными людьми. Это оборотная сторона войны; душе моей больно видеть такое множество жертв». А вот его заявление, сделанное прямо на поле битвы:

– Если бы короли всего мира увидели такое зрелище, они бы меньше жаждали войн и завоеваний.

Сам Наполеон берёг солдатские жизни; они знали об этом и любили своего «маленького капрала», который не раз повторял:

– Кто не может смотреть на поле боя без слёз, тот бессмысленно потеряет убитыми много людей.

После одного крупного сражения в Италии Бонапарт проезжал по полю битвы в сопровождении трёх офицеров. Тела убитых ещё не были погребены. «В глубоком безмолвии прекрасного лунного вечера, – вспоминал император, – вдруг из-под шинели своего убитого хозяина выскочила собака. Она бросилась к нам и тут же с жалобным воем вернулась назад. Собака то лизала лицо своего хозяина, то бросалась к нам, словно моля о помощи и требуя мести. Я не знаю, в чём причина этого – то ли моё особое настроение в тот момент, а может быть, вечернее время, своеобразие места и самого сражения, – но, несомненно, ни один случай на полях сражений не произвёл на меня более глубокого впечатления. Я невольно остановился, чтобы созерцать всю эту сцену. У этого убитого, подумал я, вероятно, есть друзья в лагере или в его отряде, а он лежит здесь, покинутый всеми, за исключением своей собаки! Какой урок преподаёт нам природа через посредство этого животного! Каким странным существом является человек! И как непостижимы его восприятия: ранее, без всяких эмоций, я отдавал приказания, которые должны были решить судьбу армии, я предвидел, не роняя ни слезинки, результат исполнения данных мною приказов, из-за которых будет принесено в жертву множество моих соотечественников, а здесь я был весь взбудоражен жалобным воем собаки! Несомненно, в ту минуту моё сердце могло быть тронуто мольбой противника».

За обликом сурового воина и жёсткого политика скрывался глубоко сентиментальный человек, который в юности зачитывался романами Руссо. Кстати, один из последних дней пребывания в «Бриарах» был посвящён «Новой Элоизе» великого женевца.

– Император вызвал меня к себе в ранний час, – вспоминал Лас-Каз, – и стал читать «Новую Элоизу» Жан-Жака Руссо, часто обращая внимание на искренность, силу аргументации писателя и на элегантность стиля и выражений романа. Чтение книги продолжалось примерно два часа. Это чтение произвело на меня сильное впечатление, вызвав глубокую меланхолию – смешанное чувство нежности и печали.

«Новая Элоиза» была темой беседы и во время завтрака.

– Жан-Жак перестарался в нагнетании чувств, – заявил император. – Он нарисовал картину сумасшествия, тогда как любовь должна быть источником удовольствия, а не страдания.

После завтрака император возобновил чтение. Затем вышел в сад, где продолжил разговор:

– Действительно это произведение никого не оставляет равнодушным, оно волнует и вызывает чувство.

После обеда чтение возобновилось, и день завершился тем же, чем был начат, – чтением «Новой Элоизы». А Лас-Каз подвёл итоги этого чтения следующей тирадой:

– Мы были весьма многословны в наших высказываниях и наконец согласились с тем, что абсолютная любовь подобна идеальному счастью: оба эти состояния в равной степени нереальны, мимолётны, таинственны и необъяснимы, и что, в конце концов, любовь – это просто временное занятие для праздного человека, развлечение для воина и крах для монарха.

…Во время плавания на «Нортумберленде» Наполеону исполнилось 46 лет. Это период расцвета мужских сил, и император не был в этом исключением. Во время прогулки с Лас-Казом по владению Балькомба он не раз затрагивал щекотливую тему: любовь и женщина. Лас-Каз вспоминал:

– Во время одной из наших ночных прогулок император сказал мне, что в своей жизни он был привязан к двум женщинам, обладавшим совершенно разными характерами. Одна была страстной почитательницей искусства и олицетворением изящества, другая была сама простота и наивность, и каждая, заметил император, заслуживает самой высокой степени уважения.

Сделав это вступление, Наполеон красочно описал свои «привязанности»:

«Первая никогда, ни в одну минуту своей жизни, не переставала быть приятной и обаятельной; было невозможно обнаружить в ней что-либо неприятное. Она прибегала к любой возможности, чтобы усилить своё очарование и обаяние, присущие ей от природы, и это делалось с такой изобретательностью и умением, что следы этих действий были совершенно незаметны. Другую, наоборот, никогда нельзя было даже заподозрить в том, что она способна что-либо выиграть, прибегая к хитрости, и её хитрость была простодушной. Первая всегда избегала говорить правду, её первый ответ всегда был отрицательным; вторая была предельно откровенной и открытой, и такие приёмы, как увиливание или уловки, были ей незнакомы. Первая никогда ни о чём не просила мужа, но была кругом в долгах; вторая не стеснялась просить у мужа денег на то, чего ей хотелось, что, однако, случалось очень редко: и он всегда сразу же оплачивал покупку. Характер у обеих был мягкий и нежный, и обе были очень привязаны к своему мужу. Но уже пора догадаться, кто эти две женщины, и те, кто когда-либо видел их, безошибочно узнают в них двух императриц».

К этой характеристике своих жён Наполеон добавил, что они проявляли к нему сдержанность характера и безусловную покорность⁴.

…В воскресенье, 10 декабря, император со свитой перебрался в Лонгвуд. Перед отъездом попрощался с хозяином «Бриар» и вручил ему подарок – золотую шкатулку со своим вензелем. Бетси расплакалась. Наполеон утешил её:

– Вы будете навещать меня в Лонгвуде, мисс Бетси.

Стоя у окна, девочка печально смотрела, как удаляется маленький кортеж императора.

Лонгвуд-Хаус

Дорога в постоянную резиденцию. Доктор О’Мира, высланный с острова, писал 28 ноября 1818 года лордам адмиралтейства Великобритании: «Жизнь Наполеона Бонапарта будет находиться в опасности в случае дальнейшего проживания в условиях такого климата, который свойственен острову Святой Елены…»

Яркое представление о климате острова дают записки одной из постоянных жительниц острова, совершившей поездку в Лонгвуд 6 ноября 1815 года:

«Остров Святой Елены – это далеко не то место, где поездка доставит вам удовольствие. Такие ужасные дороги, такие ужасные горы, такие ужасные пропасти. Меня уверяли, что проехать придётся каких-то миль пять, но я уверена, что мне пришлось проехать все пятнадцать. За одной горой тут же следовала другая, но только ещё выше. Скалы громоздились одна на другую: я поистине верила, что оказалась в объятиях облаков. Но вот уж в чём я была абсолютно уверена, так это в том, что мне пришлось побывать один за другим в трёх различных климатах. После того как я выехала из города и всё то время, пока я добиралась до коттеджа “Браейрс”, палящий зной солнца буквально сжёг кожу на моём лице и покрыл волдырями мои губы. Воздух был настолько удушлив, что я была на грани обморока.

Затем, когда я добралась до “Дома тревоги”, проехав от коттеджа “Брайере” всего лишь полторы мили, штормовой порыв холодного ветра сорвал с моей головы шляпу куда-то в глубь “Дьявольской Чашеобразной Впадины”. Я вся сжалась от ожидания, что и я и моя лошадь последуют за шляпой, так как бедное животное едва стояло на ногах. Кое-как доехав до “Ворот Хата”, одолев примерно три четверти мили от места потери шляпы, я обнаружила, что климат снова изменился, когда густой туман, стремительно опустившийся с пика Дианы, окутал меня с ног до головы и поверг на какое-то время в кромешную тьму Неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, этот плотный туман рассеялся, и моим глазам предстал очаровательный вид гряды зелёных гор, нависших над цветущей долиной. Я едва успела порадоваться прекрасной картине, созданной природой, как на меня хлынул проливной дождь, и пока я добиралась до ворот Лонгвуда, я успела промокнуть до нитки. Сначала я подумала, что мне несколько не повезло с погодой, но когда я спросила помогавшего мне слугу (коренного жителя острова), обычны ли здесь такие странные изменения погоды, он с удивлением посмотрел на меня и ответил, что “он ничего странного в погоде не видит, так как в этих местах погода всегда такая”.

Как только я выехала из Джеймстауна, так сразу же стала подниматься в гору и продолжала делать это почти три мили, пока не добралась до вершины первой горы. Дорога была настолько крутой, неровной и узкой, что двум лошадям едва хватало места идти рядом. Вскоре я забралась так высоко, что у меня закружилась голова, когда я взглянула вниз на окрестности города, который протянулся на некоторое расстояние вдоль узкой долины между двумя высокими чёрными скалами, лишёнными какой-либо растительности. Более того, на этих скалах нельзя было даже проследить возможность произрастания чего-либо, а в некоторых местах они выглядели так, словно вот-вот от них отвалятся огромные куски, которые попадут прямо на головы жителей города. Эта убийственно безотрадная дорога зовётся “длинной тропой”.

Я была поражена огромным количеством мышей, которые постоянно выскакивали из расщелин скал и пробегали между ног моего животного. Их поведение заставило меня опасаться, что моя лошадь начнёт спотыкаться, но она не обращала на них никакого внимания. Когда я доехала до вершины холма, под которым находился коттедж “Брайере” (временная резиденция Бонапарта), я остановилась и, обуреваемая неописуемым волнением, взглянула вниз на небольшой коттедж, в котором он проживал. Вскоре мне посчастливилось увидеть экс-императора, совершавшего прогулку в сопровождении своего секретаря графа Лас-Каза.

Коттедж “Брайере” расположен в местности, напоминающей долину, ограниченную амфитеатром скал. Это яркое пятно красоты природы и возделанного участка земли среди бескрайнего опустошения. Когда я добралась до вершины холма, возвышавшегося над коттеджем “Брайере”, то решила, что просто невозможно, чтобы я поднялась ещё выше, но, к моему величайшему изумлению, завернув за угол вершины холма, я обнаружила перед собой почти перпендикулярно возвышающийся подъём, гораздо более крутой, чем тот, который я только что осилила. Как мне объяснили, мне предстояло преодолеть ещё три горных подъёма, прежде чем я доберусь до лагеря пехотного полка в Дедвуде. Забравшись на вершину второй горы, я обернулась, чтобы бросить взгляд вниз на Джеймстаун, который с места моей остановки напомнил мне колоду карточных домиков, рассыпанных вдоль узкого ущелья. Дорога теперь стала более открытой для обозрения, но ничего похожего на деревья или на участки земли, возделанные для овощей, увидеть было нельзя. С каждой стороны дороги в глаза бросались или угрюмого вида глубокие ущелья, или, на смену им, возвышающиеся фантастически уродливые скалы.

Доехав до “Дома тревоги” (пост, с которого можно увидеть корабли, находящиеся на большом расстоянии от берега острова), я получила возможность обозревать дороги острова, прекрасную панораму океана, многие корабли, стоявшие на якоре, и сторожевые бриги, крейсировавшие вокруг острова с наветренной и с подветренной стороны. Впервые я получила возможность ясно увидеть Лонгвуд, находившийся на другой стороне “Дьявольской Чашеобразной Впадины”. Эта чаша достойна своего имени, ибо эта впадина действительно представляет собой вогнутое пустотелое пространство, загромождённое ужасными вулканическими выбросами. Вид у этой впадины в самом деле дьявольский. Ничто в этой впадине не радует глаз, за исключением маленького возделанного участка земли с одной стороны впадины, почти у самого её дна, который создаёт странный контраст с окружающей этот участок абсолютной пустошью. Вам представляется возможность созерцать два уютных коттеджа с фруктовыми садами и цветниками, которые, казалось, были словно сброшены в эту дьявольскую чашу с территории какого-то сказочного счастливого царства.

Подъехав к “Воротам Хата”, я обнаружила, что картина природных условий острова вновь изменилась. С окутанного различной зелёной растительностью пика Дианы, вершина которого почти касалась облаков, открывался великолепный вид на “Долину рыбака”, которая, извиваясь внизу, представляла вашему взору самые разнообразные красоты природы, да к тому же была украшена изящно построенным большим домом и аллеями, обсаженными с обеих сторон деревьями. Вид всего этого приносит сладостное облегчение душе, особенно после тягостного зрелища полнейшего опустошения и бесплодия местности, которую я только что проехала».

Примечание: «Дом тревоги», упомянутый выше, находился в трёх километрах от Лонгвуда. В этом доме жил полковник Виньярд, секретарь губернатора. Поблизости был выставлен пост охраны и была установлена пушка, выстрелом которой оповещались восход и заход солнца, а также приближение кораблей к острову. «Ворота Хата» представляли собой скромный дом на дороге в Джеймстаун. Он находился в полутора километрах от Лонгвуда.

Обретение жилья. Наполеон и его маленькая свита подъехали к определённому месту постоянного обитания к четырём часам дня. Лас-Каз писал: «У въезда в Лонгвуд мы увидели часовых под ружьём, которые оказали предписанные почести августейшему пленнику. Адмирал приложил максимум усилий, чтобы подробнейшим образом ознакомить нас с Лонгвудом. Он непосредственно руководил всеми работами по ремонту дома и даже делал некоторые вещи своими руками».

Жильбер Мартини⁵, сорок лет взиравший на творение адмирала Кокберна, писал о нём: «Странное здание, построенное без определённого плана, которое нельзя назвать ни красивым, ни откровенно уродливым, одним словом, дом, наилучшим образом подходящий для тюрьмы, который, однако, не осмеливаются назвать этим именем».

Внешне император выражал полное удовлетворение предоставленной ему резиденцией, дважды поблагодарил адмирала за его старание, но Маршан отметил некий холодок в отношениях главы острова и его пленного; это обеспокоило его:

– По тому, как они общались друг с другом, можно было легко понять, что между ними установились прохладные отношения, и есть веские основания для опасений, что наблюдение за императором в Лонгвуде станет более строгим.

Дом, предоставленный Наполеону и его свите, состоял из двух частей: основной и пристройки к нему. Император занимал первую из них. В свои апартаменты он попадал с трёхступенчатого крыльца. Первое помещение при входе (холл) использовалось как комната ожидания для гостей. Следующая комната – гостиная (около 10 м²), в ней был красивый камин из чёрного камня. Принимая гостей, Наполеон обычно стоял у камина со шляпой под мышкой. Третья комната служила столовой. В центре её стоял стол на шесть персон.

Слева от столовой была бильярдная или комната для географических карт, справа – две комнатушки и ванная хозяина дома. В каждой из этих комнат была поставлена небольшая походная кровать. Стены обеих комнат были оклеены «китайкой», хлопчатобумажной тканью. Комнаты имели по одному окну, обращённому в сторону караульных цепей британцев. На ночь эти караулы приближались чуть ли не вплотную к дому.

Одна из комнат Наполеона служила ему кабинетом, другая спальней. В спальне был небольшой камин, целиком сделанный из дерева. Маленькая железная решётка внутри камина означала, что уголь следовало сжечь именно на ней. Маршан украсил каменную доску светильниками и маленьким зеркалом. По обеим сторонам зеркала он повесил два маленьких портрета римского короля, сына императора, над зеркалом – будильник Фридриха II.

Наполеон преклонялся перед Фридрихом Великим. После разгрома Пруссии осенью 1806 года император некоторое время пребывал в замке Сан-Суси в Потсдаме. Там он посетил комнаты великого короля, подержал в руках его подзорную трубу, перелистал несколько книг с его пометками и, не удержавшись от соблазна, завладел некоторыми из личных вещей Фридриха: шпагой, орденскими лентами, портупеей и будильником.

– Для меня эти трофеи, – воскликнул Наполеон, – дороже всех сокровищ. Я пошлю их моим старым ганноверским солдатам, я передам их коменданту Дома инвалидов, который сохранит их как свидетельства побед великой армии (Costelat А. Napoleon. Paris, 1968, р. 134).

Справа от камина император распорядился поставить канапе. Около канапе поставили стол из красного дерева. Между двумя окнами поместили стол с зелёной скатертью: он использовался в качестве письменного. Над канапе висел портрет императрицы Марии-Луизы, державшей на руках маленького римского короля.

8 марта 1815 года Луиза перед лицом монархов Европы заявила о разрыве с супругом и попросила защиты у участников Венского конгресса. Это развязало руки коронованным особам, и они объявили Наполеона вне закона. В обстановке политической неопределённости весной 1815 года этот демарш ненавистников вчерашнего гегемона сыграл им на руку, подняв Европу против Наполеона.

Что касается четырёхлетнего римского короля, его переименовали в герцога Рейхштадтского и воспитывали как австрийца при дворе «дедушки Франца».

13 марта представители восьми государств издали декларацию, в которой заявили:

«Появившись вновь во Франции с планами возрождения беспорядков и разрушений, Наполеон лишил себя защиты законов и ясно показал перед лицом всего света, что с ним не может быть ни мира, ни перемирия. Вследствие этого державы объявляют, что Наполеон Бонапарт поставил себя вне гражданских и социальных отношений; и что, в качестве врага и нарушителя спокойствия в мире, он подлежит общественному возмездию!»

* * *

До переезда в Лонгвуд члены свиты императора находились в Джеймстауне, предоставленные самим себе (правда, не без надзора англичан). Это способствовало их отчуждённости друг от друга. Лас-Каз говорил:

– Наша связь друг с другом была чисто случайной. Все мы были друг для друга почти чужими, и, к сожалению, наше различное общественное положение, разница в возрасте и в характерах только усугубляли взаимную отчуждённость. Мы не были готовы вести себя так, как нам диктовала необходимость.

Поэтому пребывание в Лонгвуде император начал с наведения порядка среди своих сострадальцев, рискнувших на жизнь, ограниченную солдатским штыком и произволом местной власти. За гофмаршалом Бертраном было закреплено общее руководство и контроль за ведением всех дел в Лонгвуде. Графу Монтолону поручено руководить всеми хозяйственными делами. Генерал Гурго был поставлен во главе конюшни императора. На Лас-Каза была возложена забота об имуществе и доставке продовольствия.

Обслуживать императора надлежало Маршану (первый камердинер), Сен-Дени, он же Али (камердинер), Наверрозу (камердинер) и Сантини (швейцар).

Ливрейные лакеи: Аршамбо-старший и Аршамбо-младший (конюхи), Жентлини (посыльный).

Обслуга стола императора: Киприани – метрдотель, Пьеррон – виночерпий, Лепаж – повар, Руссо – стюард.

Кроме французского окружения в Лонгвуде работали и подданные Великобритании: шесть матросов в конюшне, двое занимались уходом за столовым серебром (под присмотром Руссо), трое трудились на кухне и один в кладовой.

…Режим дня императора во многом зависел от сна. Ложился он за час до исхода суток и часто часа через три-четыре просыпался. В этом случае он читал или писал до шести-семи часов. Если была хорошая погода, Наполеон вставал и отправлялся на верховую прогулку или вновь ложился на пару часов.

Около десяти утра император завтракал в своей комнате с кем-либо из членов свиты. «Поскольку для завтрака нужно было одеваться, – пишет Маршан, – то император решил завтракать в своей спальной комнате, и таким образом своё утро, облачившись в халат, он продлил до двух часов дня. Затем он направлялся в гостиную и, если позволяла погода, обычно вызывал карету и отправлялся в поездку по плато Лонгвуда или ехал к “Воротам Хатта”, чтобы повидаться с супругой гофмаршала. Во время этих поездок с ним в карете ездили графиня де Монтолон и граф де Лас-Каз, а карету при этом сопровождал на коне генерал Гурго».

Лонгвуд. Резиденция Наполеона

Маршан приводит расстояния, на которых находилась «резиденция» Наполеона от основных объектов острова: Джеймстаун – 5 миль (8 км), «Колониальный дом» – 4 мили (6,4 км), лагерь в Деввуде – половина мили (800 м), дом Бертрана и «Новый дом» – 200 ярдов (182 м). «Новый дом» был построен для Наполеона в Лондоне, был разобран и привезён на остров, где собирался пять лет (!) до смерти императора.

Плато, на котором раскинулись постройки Лонгвуда, возвышалось над уровнем океана на 1700 футов (510 м). Его можно было увидеть, отойдя на километр от «резиденции». Со всех сторон плато было окружено склонами гор, с которых было хорошо наблюдать за пленными французами. Именно поэтому Наполеона и поселили в Лонгвуде.

Ветер почти не стихал над плато. От ветра и солнца всё гибло, не помогали даже постоянные дожди. Люди ходили по высохшей траве. В упомянутом выше Деввуде в декабре находилась некая дама, которая оставила красочное описание лонгвудского «рая»:

«Всю ночь я едва могла закрыть глаза из-за этих отвратительных мух. Всё моё тело покрыто их укусами, и как раз в эту минуту семь или восемь мух резвятся на моей подушке. Всю ночь крысы бегали стаями. Когда я устала отгонять их прочь и наконец заснула, они прогрызли дыры в покрывале на кровати. Дождь продолжал лить в течение всей ночи с такой силой, что, пробиваясь сквозь щели в креплениях всех сторон шатра, образовал лужу на дне шатра поверх лодыжек моих ног.

Крысы прогрызли насквозь бочонок, в котором мы держали наше засоленное масло, которое купили на мысе Доброй Надежды, а вот свежего сливочного масла здесь на острове достать невозможно. Дождевая вода проникла в наши книжные шкафы, и все мои книги испорчены. Послав эти книги на кухню, чтобы их высушили, я обнаружила, что дождь проник сквозь дёрн, покрывавший крышу кухни, и слуги стоят по колено в воде, вычерпывая её полными вёдрами. Сырость в шатре сделала моё пианино глухим, и я не могу извлечь из него ни одного звука».

Напоминаем читателям: Деввуд находился в 182 метрах от «резиденции» Наполеона. То есть природные катаклизмы, описанные выше, были характерны для всего Лонгвуда. «Хорошее» местечко выбрали англичане для своей жертвы.

Но вернёмся к режиму дня Наполеона. Обедал он в восемь часов вечера. Стол сервировался серебряной посудой и фарфором, обслуживался он дворецким, главой буфетной. Справа и слева от императора стояли Сен-Дени и Наверроз, они обслуживали Наполеона. Сантини и Жантлини обслуживали тех, кто удостаивался чести быть приглашённым на обед.

Император ел с аппетитом и быстро, не проявляя пристрастия к острой и жирной пище. Одним из его любимых блюд была жареная баранья нога, неравнодушен он был и к бараньим отбивным. За обедом Наполеон выпивал полпинты* бордо, сильно разбавленного водой.

После обеда, когда слуги уходили и не было гостей, император играл в шахматы или в вист, но чаще посылал за томом Корнеля, Бомарше или Мольера. Специалисты подсчитали, что комедию последнего «Тартюф» Наполеон посмотрел не менее десяти раз. Император ценил её, хотя однажды и выразился в том смысле, что, будь она написана современником, он не поколебался бы запретить её. И добавил:

– Мир – это великая комедия, где на одного Мольера приходится десять Тартюфов.

В 1815 году в английской печати не уставали порочить имя Наполеона. Его врач О’Мира иногда переводил императору наиболее одиозные статьи. «Клеветы Дона Базилио», – обычно реагировал император. Этот персонаж комедии Бомарше

Пинта – мера жидкостей. Французская пинта – 0,9 литра, английская – 0,5 литра.

«Севильский цирюльник» советовал одному из героев пьесы не пренебрегать клеветой:

– Клевета! Поверьте, что нет такой пошлой сплетни, нет такой пакости, нет такой нелепой выдумки, на которую в большом городе не набросились бы бездельники, если только за это приняться с умом, а ведь у нас по этой части есть такие ловкачи! Сперва чуть слышный шум, едва касающийся земли, будто ласточка перед грозой, pianissimo, шелестящий, быстролётный, сеющий ядовитые семена. Чей-нибудь рот подхватит семя и, piano, piano, ловким образом сунет вам в ухо. Зло сделано – оно прорастает, ползёт вверх… И пошла гулять по свету чертовщина!

Наполеон любил подшутить над своими сподвижниками, но знал меру. Как-то за обедом спросил Лас-Каза:

– Как вы думаете, где в этот момент находится госпожа Лас-Каз?

– Увы, сир, – ответил я, – об этом известно только Богу!

– Она находится в Париже, – продолжал император, – сегодня вторник, сейчас девять часов вечера, – она в оперном театре.

– Нет, сир, она слишком хорошая жена, чтобы ходить в театр, пока я нахожусь здесь.

– Это сказано верным мужем, – рассмеявшись, заявил император, – всегда самоуверенным и доверчивым!

С Гурго вышла осечка – шутку императора он не принял. Наполеон резюмировал:

– Каким же я должен быть злым, диким и тираном, чтобы подшучивать над нежными чувствами!

Завтрак и обед, диктовка воспоминаний Лас-Казу, генералам Бертрану, Монтолону и Гурго, прогулки пешком или конные, беседы с лицами своего окружения – так монотонно проходил каждый день бывшего властелина Европы. Правда, изредка к нему допускались любопытствующие путешественники, побывавшие в Китае или Индии и возвращавшиеся в Европу. Несколько раз были приглашения от адмирала, но на имя… генерала Бонапарта. Наполеон проигнорировал их, тем более что в переписке с графом Монтолоном он заявил: «Такого понятия, как император, на острове Святой Елены не существует. Справедливость и сдержанность английского правительства по отношению к своим пленникам будет предметом восхищения в грядущих веках».

С переводом узника в Лонгвуд охрана ужесточилась. Мало того, что он был окружён по всему периметру, кабинет министров Великобритании потребовал:

1. За столом императора должен постоянно сидеть английский офицер.

2. Английский офицер должен сопровождать императора во время его верховых прогулок.

3. Под окнами комнаты императора и перед входной дверью в дом поставить часовых.

4. Всем пленным запретить общаться с местными жителями.

Абсурдность требований кабинета министров Англии по охране Наполеона смутила даже губернатора острова, и Кокберн приехал в Лонгвуд, чтобы переговорить с императором. Наполеон, как говорится, был на взводе, тем не менее принял адмирала.

– Возможно, вы очень хороший моряк, – заявил император, – но вы ничего не знаете о нашем положении. Мы ничего не просим у вас. Мы можем переносить наши страдания и лишения молча и в уединении. Мы можем найти дополнительные силы в нас самих, но всё же мы заслуживаем того, чтобы нас уважали.

Кокберн сослался на инструкции, которыми обязан руководствоваться.

– Но, – ответил Наполеон, – вы не принимаете во внимание громадную дистанцию между сочинением этих инструкций и их исполнением! Тот же самый человек, который даёт распоряжение о них на другом конце земного шара, будет возражать против них, если увидит, как они исполняются. Кроме того, нет сомнений, что при малейшем возражении со стороны общественного мнения, при его малейшей оппозиции и тем более при его открытом несогласии с этими инструкциями ваши министры отрекутся от них и резко осудят тех, кто не дал им положительной интерпретации.

Эти назидания губернатору Лас-Каз назвал беседой, во время которой Кокберн вёл себя прилично. Шероховатости в отношениях императора и адмирала были сглажены, и по каждому вопросу было достигнуто взаимопонимание. По обоюдному согласию было решено, что отныне император будет свободно разъезжать верхом по всему острову, что офицер, которому поручено сопровождать его во время этих прогулок, будет лишь издали наблюдать за ним, с тем чтобы императора не раздражало присутствие надзирающего за ним. Посетители будут приниматься императором с разрешения не адмирала, а гофмаршала Бертрана, который отвечает за протокол императора.

Кстати о посетителях. В конце года Наполеон принимал вице-губернатора острова Д. Скелтона и капитана британского корабля «Леверет» Джона Тледа. Бертран подарил Тледу сувенир – медальон, в котором были волосы Наполеона.

Через полтора столетия подарок императора оказался у леди Мэбэл Бэлкомб-Брукс. В 1962 году она послала волосы императора в отдел судебной медицины в Глазго. Там знаменитый химик Гамильтон Смит провёл их анализ. Исследования показали значительное содержание в них мышьяка. Бен Вейдер⁶, исследователь последних лет жизни Наполеона, пишет о результатах анализа волос императора, проведённого Г. Смитом: «Нормальная концентрация мышьяка в человеческих волосах в наши дни считается 0,8 микрограмма на грамм. В начале 1800-х годов она должна была составлять около 0,6 микрограмма». В волосах императора этот показатель колебался от 23,8 до 76,6 микрограмма на грамм. «А отсюда можно сделать вывод, что отравление наверняка имело место в период “Ста дней” и, по всей вероятности, началось ещё раньше».

Отравление Наполеона продолжалось и на острове, отсюда периодичность его недомоганий. Но к концу 1815 года в состоянии здоровья императора произошло существенное улучшение, как в физическом, так и в психологическом плане. Он снова был способен ездить верхом и даже пускал лошадь в галоп.

«Победа над временем». В десять часов утра 1 января генералы и их жёны из окружения Наполеона собрались в гостиной, чтобы поздравить его с Новым годом.

Приняв поздравления, император сказал, что единственным утешением узников должно быть взаимное внимание друг к другу.

В этот день Наполеон изумил всех своим спокойствием и примирительным тоном. Он кратко описал прошедший год, полный великих событий, и выразил надежду, что наступивший 1816 год будет отмечен согласием и единством его маленького коллектива, чтобы все французы Лонгвуда жили одной семьёй.

С переездом в Лонгвуд император прекратил диктовку мемуаров. Большую часть времени он проводил за чтением, много гулял. «Каждое утро, – вспоминал Лас-Каз, – прогулка становилась всё продолжительней, и это хорошо для его здоровья. Мы обычно направляемся в сторону ближней долины. Мы проезжаем её снизу вверх и въезжаем к дому гофмаршала. Один или два раза мы ездили по другим долинам. Таким образом, мы изучили окрестность Лонгвуда и навестили некоторых жителей в этих долинах; почти все их дома бедные и жалкие».

Как-то путешественники подверглись реальной возможности получить пулю от часового. Наполеон, Лас-Каз и Гурго взобрались по склону горы, противоположной Лонгвуду, когда часовой с вершины одной из возвышенностей стал что-то кричать им, а потом побежал навстречу, на ходу заряжая ружьё.

Генерал Гурго остановился, поджидая, а когда тот приблизился, заставил пойти с ним на ближайший английский пост. Как выяснил Гурго, часовым оказался пьяный капрал, который неправильно понял данный ему приказ. Император расценил этот случай как очередное оскорбление и новое препятствие для верховой езды.

4 января в Лонгвуде обедал Кокберн, который «порадовал» Наполеона новостью: для усиления 53-го пехотного полка на остров прибывает 66-й пехотный полк. Услышав это, император расстроился и спросил: «Разве адмирал не думает, что он уже достаточно силён?»

Затем, размышляя вслух, Наполеон заявил, что для укрепления острова корабль с семьюдесятью четырьмя пушками будет полезней, чем дополнительный пехотный полк, что безопасность острова обеспечивают не пехотные полки, а военные корабли, что береговое укрепление только оттягивает время захвата острова, что полный успех в захвате острова обеспечивается высадкой с моря превосходящих сил.

Кокберн спросил императора, какая, по его мнению, крепость во всём мире наиболее мощная. «Назвать такую крепость невозможно, – ответил Наполеон, – так как её мощь зависит и от средств её обороны, и от непредвиденных обстоятельств». Но всё же назвал ряд цитаделей: Страсбург, Лилль, Мец, Мантую, Антверпен, Гибралтар.

При упоминании последнего адмирал сказал, что одно время подозревал, что Наполеон намерен отнять эту крепость у англичан.

– В этом вопросе мы пошли дальше, чем вы, – заявил император. – В наших интересах было, чтобы вы продолжали владеть Гибралтаром: он не приносит никакой пользы вам и ничего не защищает. Это только объект национальной гордости, который обходится Англии очень дорого и является предметом большой обиды Испании. С нашей стороны было бы весьма неблагоразумно разрушать такую выгодную нам во всех отношениях крепость.

Чтению Наполеон посвящал послеобеденное время, то есть вечер. Император сам читал вслух, когда уставал, передавал книгу кому-нибудь из свиты. Но чужого чтения долго вынести не мог. Читали в основном романы, которые никогда не дочитывали до конца. Лас-Каз в своём «Мемориале Святой Елены» оставил названия некоторых из них: «Мы отвергли “Манон Леско”, так как эта книга больше отвечает вкусам горничных. Затем последовали “Мемуары Граммона”, которые весьма остроумны, но не делают чести нравам общества того времени, “Шевалье де Фаблос” можно терпеть только в двадцатилетием возрасте.

Всякий раз, когда эти чтения можно продлить до одиннадцати или двенадцати часов вечера, император искренне радуется. Он называет это победой над временем и считает, что такие победы даются с трудом».

Чтение газет Наполеон сравнивал с ударом хлыстом, но иногда это вызывало и противоречивые чувства – порывы страсти и вдохновения. «Бедная Франция, – восклицал он. – Какова будет твоя участь! И прежде всего, что станет с твоей славой!»

Газеты делали намёки, что Англия вынашивает план раздела Франции на части, но Россия противится. На эти намёки император заявил:

– Вполне естественно, что Россия недовольна идеей расчленения Франции, потому что России придётся опасаться, что государства и княжества Германии объединятся против неё. С другой стороны, английская аристократия хочет довести Францию до состояния слабости и на её развалинах установить деспотизм.

Наполеон завершил разговор на весьма пессимистической ноте, заявив, что не может предсказать в будущем ничего, кроме катастроф, массовых убийств и кровопролития.

Император говорил долго и вдохновенно, прозревая восстание Греции против турецкого ига и революционные движения в Испании, Италии и России в начале 1820-х годов. Лас-Каз при публикации своего «Мемориала» даже не решился полностью привести в книге вдохновенную речь императора, ограничившись пометкой: «остальную часть его продолжительной речи я опускаю, я должен это сделать».

И мёртвый Наполеон был страшен монархам Европы.

Один из политических вечеров Лонгвуда Наполеон посвятил обсуждению романа Жермены де Сталь «Дельфина» (1802). В этом романе и других своих произведениях писательница отстаивала свободу женщины, ненавидевшей лицемерие буржуазно-аристократической среды. Император был сторонником крепкой семьи, а главным назначением женщины считал рождение детей: чем больше, тем лучше.

Прочитав роман, Наполеон заявил, что в нём прослеживаются те же недостатки характера автора, которые заставляли его держать госпожу де Сталь на расстоянии, несмотря на самые недвусмысленные заигрывания и непрестанную лесть в его адрес с её стороны. Как только военные победы обессмертили имя молодого генерала, так де Сталь сразу же, незнакомая с ним, во всеуслышание заявила о своём восторженном отношении к нему. Она принялась писать Бонапарту многочисленные длинные послания, отмеченные остроумием, творческим воображением и глубокой эрудицией.

Соединение генерала со смиренной госпожой Бонапарт, полагала де Сталь, это ошибка и лишь следствие физического влечения. Только госпожа де Сталь с её пламенной душой природой предназначена стать верной спутницей героя Наполеона.

Настойчивостью и пылом, который невозможно было охладить, ей удалось завязать знакомство с Бонапартом; ей даже было разрешено нанести ему визит. И, как рассказывал император, де Сталь пользовалась этой привилегией без стеснения и меры. Однажды Бонапарт, желая заставить де Сталь понять её бесцеремонность и надоедливость, во время её очередного визита передал ей через слугу, что он извиняется, но принять её не может, так как практически полностью раздет. В ответ де Сталь попросила передать Бонапарту, что это не имеет никакого значения, так как у гениев нет пола.

Де Сталь оказалась замешанной в каких-то интригах и была выслана из Франции. Это сделало её яростной противницей Наполеона. Но когда он вернулся из первой ссылки (на остров Эльба), она направила ему письмо, в котором сообщала об энтузиазме, охватившем её в связи со столь выдающимся событием. Де Сталь заявила, что этот подвиг не мог быть совершён простым смертным, что этот поступок причислил императора к небожителям.

Словоблудие писательницы подпортила просьба о выплате ей двух миллионов франков, так как приказ об этом уже подписал бежавший король. В благодарность за это де Сталь обещала служить отныне только интересам императора. Наполеон велел сообщить своей неверной поклоннице, что он польщён её одобрением его последнего подвига, поскольку высоко ценит её таланты, но он не настолько богат, чтобы купить её одобрение за такую цену.

Императора как читателя раздражало многословие французских писателей; о большинстве произведений современной ему литературы Наполеон говорил, что писались они краснобаями, и полагал, что книги, затрагивающие извечные темы об основных познаниях жизни, обязаны исходить из-под пера государственных деятелей и людей, умудрённых жизненным опытом.

Чтением романов узник Европы удерживал коллег от раннего ухода по своим комнатам. Самого императора интересовали только политика и история; иногда, правда, он просматривал литературу о себе. В первые годы его заточения это были издания сплошь негативного и издевательски-карикатурного плана. Выходили они на английском языке. Получив информацию о книге от доктора О’Миры или от Лас-Каза, император с презрением отбрасывал её. Исключение сделал только для Голдсмита, автора «Секретной истории кабинета Бонапарта». Лас-Каз говорил о ней:

– Трудно нагородить больше ужасных и оскорбительных мерзостей, чем те, которыми угощают читателя уже на первых страницах этого сочинения: изнасилования, отравления ядом, кровосмешение, убийство, и всё это приписано автором герою, причём начиная с его раннего детства.

Автор не затрудняет себя заботой придать всей этой лжи хотя бы подобие достоверности и в одних случаях демонстрирует полную неспособность привести доказательства своих утверждений, а в других – опровергает их с помощью анахронизмов, алиби и противоречий всякого рода; ошибок в именах, в описании личностей и в изложении самых простых и неопровержимых фактов.

И Лас-Каз назвал наиболее вопиющие несуразности книги:

изнасилование в возрасте 10 лет;

ограбление Италии во главе 8000 каторжников;

Голдсмит заставляет Наполеона просить руки дочери короля в качестве платы за свою измену.

Книга перенасыщена «фактами», порочащими первого консула. Лас-Каз писал об их источниках: «Очевидно, что свои безответственные и нелепые истории автор собрал, доверяя смехотворным слухам. Истории, рассказанные в книге, явно попали из гостиницы на улицу, затем прошли через сточные трубы – и только оттуда извлёк их автор».

Вопреки опасениям Лас-Каза, император спокойно воспринял непотребную книгу:

– По мере того как мы продолжали пролистывать книгу, император давал оценки некоторым фактам и корректировал описания событий. Иногда, из чувства сострадания, он пожимал плечами, в других случаях смеялся от всего сердца, но не проявлял ни малейшего признака гнева. Когда мы перешли к страницам, на которых его мать изображена как женщина, игравшая самую презренную и омерзительную роль в Марселе, император стал повторять с оттенком возмущения и скорби: «Ах, мадам Мер! Бедная мадам Мер! С её возвышенной натурой! Не приведи Бог ей читать это! Боже мой!»

Выше уже говорилось об отношении Наполеона к клевете; вот и в данном случае он заявил:

– Справедливо говорится, что только правда способна оскорбить. Разве с этим можно что-либо поделать? Ведь если кому придёт в голову напечатать, что я оброс шерстью и хожу на четвереньках, то найдутся люди, которые поверят этому и скажут, что Бог наказал меня, как он уже сделал это с Навуходоносором. И что тогда мне остаётся? Для подобных случаев лекарства не существует.

Спрашивается: зачем было напрягаться со всякой дрянью. Ответ один – убить время. Наполеон говорил по этому поводу:

– Время – это единственное, чего у нас слишком много.

Кстати, над английским языком император поработал; его успехи на этом поприще радовали Лас-Каза:

– Дни проходят чрезвычайно однообразно. Наши грозные враги – скука, воспоминания и меланхолическое настроение, единственное и главное спасение – наши регулярные занятия. С упорным постоянством император продолжает занятия английским языком, это стало для него делом немалой важности. Прошло уже почти две недели с тех пор, как он приступил к первому уроку.

Мы находимся, можно сказать, в тюремном заключении, среди носителей этого языка и имеем дело с публикациями только на этом языке. Следует добавить, что в нашем распоряжении очень мало книг на французском языке⁷; император все эти книги уже прочитал. В то же время мы можем без всякого труда получать множество английских книг. Как бы то ни было, но я уже вижу конец наших трудностей.

…20 января Наполеон принимал губернатора Марка Уилкса. Беседа шла об армии, науках, правительстве и Индии. Наполеон выразил удивление, что в Англии, в стране равенства прав, солдаты редко становятся офицерами. Уилкс признал, что английских солдат не готовят к этому, и в свою очередь выразил удивление большой разницей между английской и французской армиями.

– Это обстоятельство, – ответил император, – является одним из главных результатов системы воинской повинности: она сделала французскую армию самой конструктивной и организованной из всех тех, которые когда-либо существовали. Армия Франции в высшей степени национальна, её отличают сильнейшая привязанность к обычаям своей страны, она перестала быть источником огорчения, особенно для матерей, и не за горами то время, когда девушка не станет интересоваться молодым человеком, если он не выполнил своего долга перед страной. И только тогда, когда настанет это время, воинская повинность в полной мере проявит все свои преимущества. Когда служба в армии более не будет считаться одним из видов наказания или принудительной обязанности, но станет делом чести и предметом всеобщей зависти, только тогда и страна станет великой, знаменитой и могущественной, только тогда она стойко выдержит любые неудачи и вторжение врага – одним словом, все безжалостные испытания времени!

– Кроме того, – продолжал император, – можно уверенно сказать, что нельзя чего-либо добиться от французов, прибегая к угрозе; эту черту характера они унаследовали от своих галльских предков. Храбрость, любовь к славе у французов становятся инстинктом, неким шестым чувством. Как часто в самый разгар сражения моё внимание невольно привлекали молодые новобранцы, которые, впервые в жизни участвуя в нём, бросались безоглядно в самую гущу схватки с противником, проявляя безграничное честолюбие и безоглядное мужество…

Марк Уилкс был знатоком химии. Зная это, Наполеон перевёл разговор на достижения в этой сфере науки. Он говорил об огромных достижениях отечественной промышленности, связанной с химией. Император обратил внимание гостя на то, что недавно во Франции получили сахар из корнеплода свёклы; он так же хорош по своим вкусовым качествам и так же дёшев, как сахар, получаемый после переработки сахарного тростника.

Беседу о достижениях в химии Наполеон завершил мыслью о том, что если изобретение компаса вызвало революцию в торговле, то прогресс в области химии, вероятно, приведёт к революции в производстве.

Бывший губернатор жил много лет в Индии, в стране, которая манила императора к себе с 1799 года, с похода в Египет. Поэтому с жадностью внимал он рассказу Марка Уилкса о жемчужине британской короны. Гость с охотой отвечал на многочисленные вопросы Наполеона: о нравах и обычаях индусов, о характере правления англичан этой страной, о природе Индии и существующих в ней законах…

Ровно через три недели после Уилкса император принимал капитана фрегата, отплывающего в Европу, и полковника Маккоя, командира цейлонского полка. Лас-Каз писал о последнем: «Этот храбрый солдат выглядел как изуродованный памятник: он потерял одну ногу, а его лицо было обезображено шрамами, в том числе шрамом, оставшимся после удара сабли. Он был ранен в сражении в Калабрии и взят в плен генералом Партуно. Император принял его с особым вниманием; легко можно было заметить, что они испытывали друг к другу взаимную симпатию».

Наполеон любил отвагу и храбрость, ценил их даже в противнике, относился к солдатам⁸ с пониманием и уважением. В своё время Маккой служил в корсиканском полку под командованием Хадсона Лоу, назначенного новым губернатором острова Святой Елены. Его прибытия ждали со дня на день. На это полковник сказал, что, по его мнению, сэр Хадсон Лоу отнюдь не либерал и стараться улучшить плачевное положение императора и его свиты не будет.

После ухода посетителей Лас-Каз познакомил императора с одной газетной заметкой. В ней сообщалось о казни испанского генерала Порлиера, пытавшегося поднять восстание против тирании короля Фердинанда. В связи с этим известием Наполеон рассказал о своих отношениях с испанцами.

– Я нисколько не удивлён, что такая попытка была предпринята именно в Испании. Как раз те испанцы, которые оказались моими самыми непримиримыми врагами после вторжения французских войск в их страну и покрыли себя беспримерной славой, оказывая им стойкое сопротивление, эти же испанцы сразу обратились ко мне, когда я вернулся с Эльбы. Они заявили, что сражались против меня, считая меня их тираном; теперь же они пришли, чтобы умолять меня стать их освободителем.

Заговор генерала Порлиера стал первым звонком в народных волнениях начала 1820-х годов. Русский генерал М.Ф. Орлов говорил о них:

– Революция в Испании, революция в Италии, революция в Португалии, конституция тут, конституция там. Господа государи, вы сделали глупость, свергнув Наполеона.

Европейские неурядицы интересовали Наполеона в основном в связи с Францией: как они отражаются на её положении? «Сейчас у Бурбонов, – говорил он, – в запасе нет никаких ресурсов, кроме ужесточения режима. Прошло уже четыре месяца; войска союзников собираются покинуть страну, а для улучшения положения Франции приняты только полумеры. Страна управляется скверно. Правительство может существовать, только определив для себя основной принцип своей деятельности. Основной принцип деятельности нынешнего французского правительства состоит, очевидно, в том, чтобы вернуться к старым правилам поведения; и оно должно будет делать это открыто.

При сегодняшних обстоятельствах роль Палаты депутатов окажется роковой: депутаты внушат королю ложную уверенность, никакого веса у нации они не будут иметь. Король вскоре будет лишён всех средств связи с ними. Они более не будут придерживаться одной и той же религии, не будут говорить на одном и том же языке. Никто впредь не будет иметь права открыть народу глаза на всякие распространяющиеся глупости, даже если будет признано желательным заставить народ поверить, что все источники воды отравлены ядом и что под поверхностью земли закопаны обозы с порохом». Император закончил свой анализ положения во Франции тем, что сказал, что в стране следует ожидать ужесточения судебных законов, которое заставит проявить ответную реакцию, достаточно сильную для того, чтобы вызвать у народа раздражение, но не более того.

Что касается Европы, то, как считал император, по ней прокатится волна мощных, как никогда, потрясений. Европейские державы разгромили Францию, но она может в один прекрасный день возродиться благодаря волнениям среди народов различных стран, на отчуждение которых друг от друга направлена политика европейских монархов; слава Франции также может быть восстановлена из-за разногласий между самими союзными державами, которые, возможно, вскоре появятся.

Император работал интенсивно каждый день. Темы его размышлений поражают своим разнообразием. В своём окружении Наполеон говорил, что способен переносить умственное напряжение так же, как и всегда: он ни в малейшей степени не чувствует себя изнурённым или истощённым. Император сам удивлялся тому что все события 1815 года так мало сказались на нём, и говорил по этому поводу, что никто в мире не знает лучше него, как примириться с необходимостью, а «в этом заключается истинная победа здравого смысла и сила разума».

Добровольные узники поддерживали друг друга и, конечно, своего властелина. Лас-Каз старался найти что-нибудь ободряющее в английской прессе. Это «что-нибудь» иногда проскальзывало в анекдотах⁹. Императору нравился следующий. Рисунок, изображающий короля Георга III на берегу пролива Ла-Манш с огромной свёклой, который метит в голову Наполеона и кричит ему: «Проваливай и занимайся своим сахаром!»

Императора тешила мысль, что британцы боятся конкуренции Франции в производстве искусственного сахара и вообще развития химии в ней.

Широко распространялись карикатуры. На одной из них изображалась княгиня Ацфильд, бросающая в камин письмо. Под рисунком подпись: «Деспотичный поступок похитителя престола».

Эта «карикатура» напомнила Наполеону следующий случай из его деятельности. Князь Ацфильд был уличён в измене и приговорён к расстрелу. Его жена пришла к императору умолять о помиловании супруга. «Деспот» вручил ей письмо, которым доказывалась виновность Ацфильда, и сказал:

– Что ж, мадам, бросьте это письмо в огонь.

Прирождённые монархи, сославшие Наполеона на остров Святой Елены, на такие поступки были не способны, хотя и не являлись деспотами (по их мнению, конечно).

В ожидании худшего. Правительство Англии определило расходы на стол Наполеона как высшему генералу с его штабом – 8000 гиней в год. При необходимости эту сумму можно было доводить до 12 000. Деньги выдавались помесячно В. Балькомбу, который поставлял продовольствие на остров. О продуктах, завозимых им, Лас-Каз писал: «Только ничтожное количество поставляемых нам продуктов полностью пригодно для употребления. Вино просто отвратительно, растительное масло непригодно для использования, поставка кофе и сахара почти прекращена, и вообще оказывается, что мы практически вызвали голод на острове».

1 февраля невольных узников уведомили о том, что в целях экономии будут приняты меры по сокращению поставок. На это белые невольники заявили, что они могут вынести все лишения и будут существовать при любых ограничениях, но протестуют против утверждения местной власти об их комфортной жизни. «Чтобы наше молчание не давало повода думать, что мы счастливы, пусть будет ясно, что лишь моральные силы могут помочь нам вынести все те страдания, которые невозможно выразить словами».

14 февраля Кокберн приказал после захода солнца поставить у всех зданий Лонгвуда посты, чтобы можно было наблюдать за всеми окнами и дверями. Наполеон расценил это распоряжение адмирала как демонстрацию своего содержания в качестве узника.

Император попросил убрать посты. Кокберн удивился: посты появились у здания Лонгвуда по его же просьбе! Стали разбираться. Выяснилось, что перестарался Монтолон, который опасался покушения на императора. Наполеон вспылил:

– Похоже, вы настолько подлый человек, что решили стать моим тюремщиком. Почему вы решили, что я в опасности?

– Кто-нибудь из местных или моряков может вас убить, ваше величество.

– Это смешно! Если бы было необходимо, один из моих офицеров мог спать в соседней комнате, для этого не нужно никаких постов.

– Ваше величество, ваши слуги по ночам заняты шлюхами.

– Ну и что? Если это и так, то это можно прекратить, не призывая на помощь англичан, – резюмировал Наполеон и пригрозил: – Первый, кто обратится к англичанам, будет немедленно уволен, даже если это будет мой камердинер или Пьеррон¹⁰. Скажите англичанам, чтобы они отменили свой приказ.

Конечно, не отменили: так удобно держать стражу под окнами и дверьми поднадзорных французов.

Английские солдаты подглядывают за Наполеоном

Очередное огорчение принесла императору почта: он узнал, что его двоюродный брат граф д’Орнано, один из самых блестящих и храбрых офицеров великой армии, женился на графине Валевской. «Император, – свидетельствует современник, – всегда сохранял чрезвычайно нежные чувства к госпоже Валевской, и не в его характере было позволить тем, кого он любил, любить кого-нибудь, кроме него».

19 февраля, в самый разгар кризиса с английскими постами, Наполеон почувствовал себя плохо и перестал выходить из своей комнаты. Но 21 февраля он уже смог пойти в парк, хотя ещё и не твёрдыми шагами. После этой даты стал совершать верховые прогулки, которые хорошо влияли на восстановление его здоровья. После возвращения император завтракал в саду. Как-то увидел вдали Пионтковского и велел позвать его.

Это был поляк, представленный Наполеону на Эльбе. Никто его не знал. После освобождения из первой ссылки и возвращения в Париж император дал ему звание лейтенанта. На Святую Елену Пионтковского не взяли. Неведомыми путями он добился своего и 30 декабря прибыл на остров. Встречали его без восторга. Это дошло до Лондона и отразилось в следующей карикатуре.

Наполеон вцепился в польского офицера когтями. Лас-Каз пытается сожрать беднягу, и только палка, втиснутая ему в зубы, помешала летописцу императора загрызть несчастного. «Таковы были изысканные оценки, данные нам», – писал об этом жизненном эпизоде Лас-Каз.

Англичанам упорно и систематически внушалось, что Наполеон – дикое животное в человеческом образе, что остров Святой Елены самое подходящее для него место, которого, впрочем, он не стоит. Его надо держать не в прекрасных условиях умеренных тропиков, а… Этот кровопийца недостоин тех благ, которые созданы для него добрым правительством Великобритании.

Император с презрением отвергал газетные утки, поклёпы и наговоры, внушал своему окружению:

– Внимание всего мира приковано к нам! Мы – мученики за бессмертное дело! Миллионы людей оплакивают нас, наша страна тоскует о нас, и слава скорбит о нашей судьбе! Мы здесь боремся против угнетения богов, и народы молятся за нас! Несчастия не лишены своего героизма и своей славы!

Слава Франции неотделима от признания моих достижений! И несмотря на всё коварство, на все уловки и на всю ложь, которые могут быть использованы, чтобы доказать обратное, моя личность будет по-прежнему справедливо оцениваться французской нацией.

Только те, кто хочет обманывать народ и править им ради собственной выгоды, стремятся держать его в состоянии невежества, ибо чем больше народ просвещается, тем больше он убеждается в полезности законов и в необходимости защищать эти законы. И тогда общество становится более стабильным, счастливым и процветающим. Знание оказывается опасным только тогда, когда правительство, вопреки интересам народа, создаёт противоестественные условия жизни и обрекает низшие слои общества на гибель вследствие бедности. В таком случае знание вдохновляет народ на собственную защиту или на то, чтобы он становился преступным…

Внезапно заболел генерал Гурго, обладатель самого крепкого здоровья из всех обитателей маленькой французской колонии. Доктора приписали его недомогание дизентерии (при этом никто другой ею не заболел). Гурго находился в крайне тяжёлом состоянии. О’Мира отметил, что он никогда раньше не наблюдал, чтобы от этой болезни пациент был так близок к смерти. Сегодняшние специалисты в области здравоохранения полагают, что это было отравление:

«Все записанные симптомы болезни Гурго – поражение печени, умственные расстройства, чувство подавленности, слезящиеся глаза, спазмы мускулов и понос – являются типичными при остром отравлении мышьяком» (Бен Вейдер).

Наполеону немало досаждало соперничество за близость к нему между Гурго и Монтолоном. Но если первый из них действовал открыто и всячески третировал Монтолона, то последний, как говорится, пошёл по-другому пути: «Независимо от того, было ли это отравление мышьяком или нет, – полагал Вейдер, – болезнь свалила Гурго в очень неудобный для Монтолона момент. Теперь он смог стать ближе к Наполеону. Самым приятным в болезни Гурго была длительность расстройства его умственных способностей».

Из газет, полученных 7 февраля, в Лонгвуде узнали о расстреле Иоахима Мюрата. Больших переживаний по этому поводу у императора не было. Мюрат не раз изменял ему.

…5 декабря 1812 года Наполеон покинул армию, вверив её Мюрату. 17 января маршал самовольно передал командование Е. Богарне и удалился в свои владения (Неаполитанское королевство).

Мюрат подписал с противником Наполеона конвенцию, по которой обязался начать вооружённую борьбу против своего благодетеля (Наполеон много сделал для Мюрата; женил его на одной из своих сестёр, возвёл в чин неаполитанского короля).

Выполняя взятые на себя обязательства, Мюрат у реки По остановил войска вице-короля Италии Евгения Богарне, хотя они могли объединить свои силы, преодолеть тирольский перевал, спуститься в Германию, выйти к берегам Рейна и разгромить передовые войска противника.

Наполеон вскоре оказался на Эльбе, но, покидая её, связался с Мюратом, которому всё простил и рекомендовал не ввязываться ни в какие авантюры с австрийцами, а только наблюдать за ними. Но не тут-то было. Неаполитанский король двинул свою маломощную армию, был разбит и бежал, бросив своё королевство, после чего оказался никому не нужным.

Нападением на австрийцев Мюрат сорвал переговоры, которые вёл с ними Наполеон.

– Мюрат, – говорил император, – был обречён стать причиной нашей гибели. Он погубил нас тем, что бросил нас, и тем, что слишком горячо отдался нашему делу. Мюрат не проявил никакого чувства благоразумия. Он бросился на австрийцев, не имея разумного плана и достаточных сил, и в результате был побеждён ими.

Перед последним сражением, которое дал и проиграл Наполеон, Мюрат появился в Тулоне и предложил императору свои услуги.

– Я должен был взять его с собой на поле Ватерлоо, – говорил император, – но патриотический и моральный настрой французской армии был таков, что сомнительно, чтобы войска преодолели своё отвращение и омерзение к человеку, предавшему и потерявшему Францию. Я не считал себя достаточно сильным, чтобы защитить его. И всё же он мог помочь нам одержать победу. Каким бы он был полезным в некоторые моменты битвы при Ватерлоо! Ведь что требовалось для того, чтобы обеспечить наш успех? Прорвать оборону трёх или четырёх английских каре. И Мюрат был незаменим для решения такой задачи, – он был именно тем человеком, который способен сделать это. Во главе кавалерийской атаки не было офицера более решительного, более храброго и более блистательного, чем Мюрат.

То есть неаполитанский король мог переломить ход сражения при Ватерлоо в пользу Франции и тем кардинально изменить дальнейший ход событий. Это – высшая оценка из всех, которые когда-либо Наполеон давал своим маршалам. Узнав о смерти Мюрата, император сказал:

– Он был обречён стать причиной нашей гибели. Он погубил нас тем, что бросил нас, и тем, что слишком горячо отдался нашему делу. Мюрат не проявил никакого чувства благоразумия.

15 марта в Лонгвуде узнали о казни Мишеля Нея. «Новость» дошла до французской колонии из газет за 31 декабря 1815 года, то есть через 75 дней. Этот маршал тоже основательно подгадил Наполеону. 5 апреля 1814 года он подтолкнул императора к его первому отречению, заявив, что армия отказывается повиноваться. В марте следующего года Ней, перешедший к этому времени на сторону Людовика XVIII, заявил королю, что привезёт ему в железной клетке Наполеона, бежавшего с Эльбы и высадившегося на южном берегу Франции. Но войска, находившиеся в его подчинении, отказались посягать на священную для них фигуру «маленького капрала», и Ней перешёл на сторону Наполеона.

Представ перед императором, маршал заявил, что после всего, что случилось в Фонтенбло (обман Наполеона), он понимает, что возникли сомнения в его преданности; поэтому он просит чести быть всего лишь рядовым гренадёром императорской гвардии. Ней дважды изменил своему повелителю: солгал в самый трудный момент в его жизни и повёл войска против него. За такие «шалости» расстреливали. Вместо этого Наполеон протянул ему руку примирения.

Император понимал, что союзники (Англия, Россия, Пруссия и германские княжества) не простят ему возвращение во Францию, что предстоит тяжёлая борьба. Нужны были командные кадры, а почти весь генералитет перешёл на сторону Людовика XVIII. Наш замечательный поэт М.Ю. Лермонтов вложил в уста Наполеона по этому поводу следующую фразу: «И маршалы мне изменили, и продали шпагу свою».

Находясь на острове Святой Елены, император следил за судебным процессом над ним.

– План защиты Нея легко прослеживается, – говорил Наполеон. – Он был увлечён всеобщим народным порывом, который, как он считал, обеспечит благоденствие его стране. Он подчинился этому порыву, не раздумывая и не следуя какому-либо замыслу предательства. Однако фортуна переменчива, и он предстал перед трибуналом. В защиту его жизни ничего нельзя было сказать, за исключением, правда, того, что он был защищён актом официальной капитуляции, который гарантировал каждому индивидууму право на молчание и забвение всех его политических поступков и мнений.

Казнь Нея император считал ошибкой Бурбонов, которые, по словам Талейрана¹¹, ничего не забыли, но и ничему не научились. По мнению Наполеона, «Ней сделался в глазах общества мучеником».

Такими же мучениками, по мнению императора, были Шарль Лабедуайер и Антуан Лаволетт. Во время «Ста дней» (20 марта – 22 июня 1815 года) генерал Лабедуайер перешёл на сторону Наполеона вместе с 7-м линейным полком. Этим он подал пример всей армии, что позволило императору без единого выстрела дойти до Парижа с тысячью гвардейцев, вывезенных с острова Эльба.

Граф Лаволетт был одним из министров Наполеона и членом Государственного совета. Во время «Ста дней» он поддержал императора. После вторичного отречения императора его по приказу Людовика XVIII арестовали и заключили в тюрьму Консьержери. 24 декабря должна была состояться казнь. Но накануне в тюрьму пришла супруга заключённого, чтобы проститься с ним. Мадам Лаволетт обменялась с мужем одеждой, и он благополучно покинул узилище.

Английские газеты писали: «Госпожа Ней проявила самую мужественную и безграничную преданность своему мужу. Госпожа Лаволетт является настоящей героиней Европы».

Таким образом, во второй половине 1815 года во Франции шла малая гражданская война с жестокой расправой со сторонниками Наполеона. Удерживались Бурбоны у власти благодаря оккупационным войскам Англии, Австрии, России и Пруссии. Ненависть большинства французов к власти вернувшихся из эмиграции аристократов зашкаливала.

До обитателей Святой Елены европейские новости доходили через три месяца. То есть в первом квартале 1815 года они «питались» событиями, уже канувшими в Лету, реку забвения древних.

16 марта Наполеон принимал капитана фрегата «Спей» и капитана корабля «Цейлон», готового к отплытию в Европу. Первый из них не задержался у императора, второй заинтересовал тем, что выразил готовность отвезти его письма (если они есть) во Францию или Испанию. В ответ Наполеон спросил, встретится ли капитан с принцем-регентом, которому он хотел написать письмо, но губернатор сказал, что должен будет прочитать его. Император счёл это оскорблением не только его достоинства, но и принца, и напомнил капитану об английских законах.

После этого инцидента, заявил Наполеон, он не удивится прибытию на остров палача, и он не только ожидает, но и желает этого. Пытка, которой он подвергается здесь, просто бесчеловечна и свойственна дикарям. Гораздо человечнее было бы сразу лишить его жизни, не тратя зря времени.

Это филиппика императора не исчерпывает его отношение к врагам. Характерен следующий случай. Как-то, играя в шахматы, Наполеон уронил фигуру короля и с горечью воскликнул:

– Ужасно! Я, конечно, не верю в предзнаменования и далёк от того, чтобы желать чего-либо подобного: моя враждебность не заходит столь далеко.

Упавшая шахматная фигура склонила мысль императора к больному королю Англии Георгу III (правил за него сын – принц-регент). То есть в сознании узника его главные враги присутствовали даже во время игры, которая требовала полной сосредоточенности, враги, которые устроили ему «красивую» жизнь, но к которым он ненависти не испытывал.

Свидетели этой вроде бы незначительной сцены по достоинству восприняли невольное восклицание императора:

– Какая бодрость, какая свобода мышления в подобных ужасных обстоятельствах! Какое душевное спокойствие! Ни злобы, ни раздражения, ни ненависти! Кто мог бы обнаружить в нём человека, которого враждебность и клевета изображают чудовищем!

Говорилось это в один из обычных вечеров, красочно описанных Лас-Казом:

– Император никогда не остаётся за обедом более тридцати минут. Когда он возвращается в гостиную, если он нездоров или не склонен поддерживать разговор, то самым трудным делом на свете для нас оказывается необходимость оставаться в гостиной до половины десятого или до десяти часов вечера. Мы можем выдержать этот тягостный отрезок времени только читая. Но когда он в хорошем расположении духа и с живостью вступает в общий разговор, то время, проведённое нами в гостиной, пролетает незаметно, и мы с удивлением узнаём, что уже одиннадцать часов вечера или даже позже, – для нас это приятные вечера. В таких случаях император покидает нас с заметным чувством удовлетворения и говорит, что на сей раз ему удалось одержать победу над временем. И именно в такие дни он, обычно довольно грустным тоном, заявляет, что мы должны призвать всё наше мужество, чтобы выдержать подобную жизнь.

Эти вечерние «посиделки» во многом были вынужденными: с наступлением темноты дом окружали часовые, выйти из него можно было только в сопровождении дежурного офицера. Не радовали отверженных ни погода, ни дом – их узилище. Лас-Каз почти каждый день отмечал:

«29 марта. Погода по-прежнему плохая; невозможно ступить ногой за порог дома. Дождевая влага и сырой воздух без помех проникают к нам в комнаты, стены которых оклеены картоном. В результате наносится ущерб здоровью каждого из нас. Конечно, температура воздуха на острове умеренная, но климат – на редкость отвратительный. Установлено, что на острове мало кто доживает до пятидесяти лет¹².

30-31 марта. Погода продолжает оставаться плохой, и это сильно огорчает нас. Кроме того, нам не дают покоя крысы, блохи и клопы. Они нарушают наш сон, так что ночные неприятности ничуть не меньше, чем дневные. Добавьте к этому нашу полнейшую обособленность от всего остального мира, физические лишения, бестактное обращение с нами, и тогда будет ясно, что тюрьмы в Европе намного предпочтительнее, чем свобода на острове Святой Елены».

Жили в основном чтением книг (только в библиотеке Наполеона было 400 томов) и воспоминаниями о былом. 20 марта отметили сразу два события: вступление в Париж – начало знаменитых «Ста дней» его вторичного правления – и рождение (1811) римского короля.

Рождение сына Наполеона было трудным. Всю ночь император помогал императрице ходить по комнате. Под утро он отлучился, чтобы принять ванну. И тут прибежал потерявший самообладание акушер со словами: «Я самый несчастный в Париже, поскольку ни одни из родов не были столь трудными, как эти». Император быстро оделся и постарался ободрить растерявшегося эскулапа:

– Человек, опытный в своей профессии, никогда не должен терять голову, и в данном случае нет ничего, что могло бы поставить опытного акушера в тупик. Пусть акушер лишь представит себе, что он принимает роды у жены обычного горожанина с улицы Сен-Дени. У природы один для всех закон, и он, император, уверен, что акушер всё будет делать наилучшим образом; прежде всего он не должен опасаться каких-либо упрёков.

Ситуация между тем становилась всё более угрожающей. Наполеону сказали, что существует большая опасность для жизни матери или ребёнка. Император без малейшего колебания заявил:

– Если мать будет жить, то у меня будет другой ребёнок. В данном случае поступайте так, словно вы присутствуете при рождении сына простого сапожника.

К счастью, всё обошлось благополучно. На сорок втором году Наполеон стал отцом и зачинателем (что для него было главным) новой монархической династии – Бонапартов.

В Лонгвуде с затаённой надеждой ждали прибытия на остров нового губернатора. В преддверии этого события Лас-Каз подвёл итоги пребывания Наполеона и его свиты на положении заключённых:

«Вокруг себя император очерчивает нравственную границу, внутри которой он определённым образом защищает себя от унижений и оскорблений. Он более ни в чём не уступает своим гонителям; для него становится привычным открыто проявлять бдительность и враждебность при любом посягательстве на его честь. Ничего другого англичане и не ожидали. С первого же дня император дал им понять, что будет твёрдо отстаивать свои позиции, и англичане теперь проявляют глубокое уважение к императору.

Мы с большим удовлетворением и с немалым удивлением отмечаем очевидную перемену: мнение англичан об императоре и их уважение к нему заметно повысились.

В беседах с нами император возобновил обсуждение европейских дел. Он анализирует планы и поведение монархов, сравнивает их с собственными планами и поведением, оценивает и говорит о своём правлении и о своих деяниях, – одним словом, мы вновь видим в нём императора, перед нами истинный Наполеон во всём своём величии.

Никогда ранее нам не приходилось наблюдать более ровного настроения, более постоянной доброты и привязанности к нам. Именно с нами, словно в кругу собственной семьи, он договаривается о своих выпадах против общего врага. Однако те выпады, которые представляются наиболее резкими и кажутся продиктованными приступами гнева, при их обсуждении всегда сопровождаются смехом и шутками».

Всем своим видом демонстрирует величие, угнетаемое грубой силой

Смена власти. 14 апреля оптический телеграф Святой Елены принёс весть, что к острову подходит британский корабль «Фаэтон», на котором должен прибыть новый губернатор, только что получивший чин генерал-лейтенанта, Гудсон Лоу

На следующий день сэр Гудсон сошёл на берег со своей свитой и сразу уведомил Лонгвуд, что прибудет туда в девять часов, чтобы встретиться с генералом Бонапартом.

Наполеон никого не принимал в это время и был оскорблён непристойной манерой, к которой прибегнул новый губернатор. Графу Монтолону император заявил:

– Он может приехать ко мне, когда хочет, я приму его только тогда, когда он попросит об этом должным образом.

При этом разговоре присутствовал доктор О’Мира, и Наполеон выложил ему всю подоплёку с визитом Лоу:

– Бесспорно, адмиралу хорошо известно, что я никогда не принимаю гостей в девять часов утра, и, если бы он хотел поговорить с лордом Сен-Венсоном или с лордом Кейсом, он бы обязательно выяснил время, когда эти господа смогут принять его. Я надеюсь, – добавил, смеясь, император, – что я не менее достойная личность, чем они. Всё дело состоит в отсутствии благородства, когда оскорбление наносится тому, кто претерпевает невзгоды.

О’Мира попытался заверить Наполеона, что губернатор принял решение о визите в Лонгвуд, не советуясь с адмиралом.

– Если это утверждаете вы, – ответил император, – то я готов признать, что адмиралу свойственен сильный и лояльный характер, но тем не менее он – настоящая акула. Я искал в вашей стране прибежище, но ничего не нашёл, кроме плохого обращения и оскорблений. Если губернатор желает нанести мне визит, то пусть он обратится с соответствующей просьбой к Бертрану.

Конечно, спорить с императором О’Мира не стал, но, покидая его покои, заявил Маршану:

– Я бы очень хотел, чтобы «акула» смогла остаться с нами; могу вас заверить, что мы будем сожалеть о его отъезде.

Ровно в девять часов утра Хадсон Лоу был со своей свитой в Лонгвуде. Погода выдалась ужасная: поднялся сильный ветер; и губернатор на собственном опыте смог оценить климат территории, на которой поселили бывшего владыку Европы.

Спешившись, Лоу направился к дому пленников. У входной двери его встретил Сен-Дени и заявил: император болен и ещё не вставал с постели. Губернатор несколько раз обошёл дом и, недовольный, отбыл, предварительно договорившись с гофмаршалом Бертраном о следующем визите.

На следующий день Наполеон провёл душеспасительную беседу с Лас-Казом по поводу своего ближайшего окружения.

– Вы должны стараться создать здесь одну семью, – заявил он. – Вы последовали за мной для того, чтобы смягчить моё горе. Разве это желание не должно подчинить себе все остальные соображения? Разве оно не достаточно сильно, чтобы благоразумие стало направлять ваши поступки? Вы должны научиться вести подсчёт вашим бедам, вашим жертвам и вашим удовольствиям, чтобы получать искомый результат, – точно так же, как мы складываем и вычитаем во всякого рода расчётах. Все обстоятельства нашей жизни должны подчиняться этому правилу… Мы должны научиться побеждать дурной нрав. Вполне естественно, что между вами возникают мелкие недоразумения, но вы должны объясняться друг с другом, а не поддаваться дурному настроению; первое должно дать положительный результат, последнее только усложнит дело. Благоразумие и логика должны стать нашей постоянной путеводной звездой в этом мире.

И вдруг, совершенно неожиданно для Лас-Каза, Наполеон перешёл от местных неурядиц к собственному опыту главы государства.

– Что стало бы со мной, – спрашивал император, – если бы я не следовал этим принципам? Часто говорилось, что я был слишком добрым и доверчивым, но для меня было бы намного хуже, если бы мой характер оказался прямой противоположностью этому. Верно и то, что меня дважды предавали; меня могли предать и в третий раз. Но моё знание человеческой природы и дух разумной снисходительности, которому я следовал, помогли мне править Францией; всё это по-прежнему делает меня, возможно, наиболее подходящей кандидатурой для того, чтобы при существующих обстоятельствах править этой страной.

И тут Наполеон «выдал» факт, который буквально ошеломил Лас-Каза, безмолвно внимавшего своему идолу:

– Когда я покидал Фонтенбло¹³, разве я не сказал всем тем, кто просил меня указать им линию поведения, которой они должны следовать: «Идите и служите королю»? Я хотел предоставить им возможность воспользоваться законными полномочиями и делать то, что другие совершили бы без колебаний. Я не позволил, чтобы преданность мне некоторых лиц стала причиной их гибели; наконец, и это главное, я не хотел порицать кого-либо по возвращении во Францию.

– Как, сир?! Покидая Фонтенбло, вы, ваше величество, уже вынашивали идею возвращения во Францию? – осмелился Лас-Каз перебить Наполеона.

– Да, конечно, в силу самых простых соображений. Если Бурбоны, подумал я, намерены приступить к созданию пятой династии, тогда мне нечего делать во Франции. Но если они упрямо будут пытаться вновь удерживать у власти третью династию, то я вскоре опять появлюсь здесь. Но люди, которые были в окружении Бурбонов, и ошибочная политическая линия, которой они придерживались, сделали моё присутствие желательным: они восстановили мою популярность и предопределили моё возвращение.

Эта интереснейшая беседа (а скорее исповедь) была прервана появлением гофмаршала, который сообщил о прибытии губернатора, его штаба и адмирала. Приём нового хозяина острова был краток: официальные знакомства и передача императору правительственного распоряжения от 10 января 1816 года, подписанного Батхерстом, министром колоний Великобритании.

«Настоящим я информирую вас* о желании его королевского величества, принца-регента, чтобы вы по прибытии на остров Святой Елены сообщили лицам из окружения Наполеона Бонапарта, что они свободны в своём решении немедленно покинуть остров, чтобы вернуться в Европу, добавив, что никому не будет разрешено оставаться на острове Святой Елены, за исключением тех лиц, которые делают в письменной форме заявления, переданные в ваши руки, что они желают остаться на острове и готовы подчиняться всем ограничениям, которым по необходимости будет лично подвергнут Наполеон».

Совершенно бесчеловечный документ! Почему свободные люди, ни в чём не провинившиеся перед Англией, должны подвергаться тем же репрессивным мерам, что и Наполеон? Конечно, все были возмущены произволом британских властей, и все понимали, что их пытаются принудительно оторвать от человека, которому они обязались служить по долгу чести. Пытались протестовать. Всё тщетно. Подчинились, испытывая в душе удовлетворение в том, что выдержали это неожиданное испытание.

Для Хадсона Лоу это стало полной неожиданностью, и он направил в Лонгвуд начальника штаба Томаса Рида, который опросил каждого из подписавших документ позора британских властей. Камердинер Маршан заявил посланцу губернатора:

– Полковник, мы все прибыли сюда, чтобы разделить невзгоды с императором, чтобы служить ему и, по возможности, облегчить тяжесть его оков. Какое значение могут иметь для нас эти ограничения?

Во время приёма губернатора произошёл неприятный инцидент с адмиралом. Кокберн хотел войти вместе с Лоу, но Новерраз, следивший за соблюдением этикета, захлопнул перед ним дверь, так как в отношении адмирала распоряжения императора не было. Кокберн, возмущённый «наглостью» прислугу.

ги, тут же покинул Лонгвуд. Когда Наполеон узнал о происшествии, он воскликнул:

– Ах, мой добрый Новерраз! Ему удалось хотя бы раз в жизни сделать что-то умное. Он же слышал, как я однажды сказал, что не хочу видеть адмирала никогда, и он подумал, что ему следует захлопнуть двери перед самым его лицом. Но этот честный швейцарец, возможно, в своей шутке зашёл слишком далеко.

В конце концов, – продолжил император, принимая более серьёзный тон, – во всём полностью виноват губернатор. Он должен был обратиться ко мне с просьбой принять одновременно с ним и адмирала, тем более что ранее он информировал меня, что его может представить мне только адмирал. Почему же тогда он не попросил, чтобы адмирал был принят мною, когда он представлял мне членов своего штаба? Он единственный, кто виноват во всём. Но адмирал ничего не потерял из-за этой ошибки.

И Наполеон рассказал, чем он хотел попотчевать Кокберна в присутствии Лоу:

– Я бы без колебаний высказал ему всё, что думаю о нём, в присутствии его соотечественников. Я бы сказал ему, что, поскольку мы оба в течение сорока лет носили мундир чести, я обвиняю его в том, что он в глазах всего мира унизил свою страну и своего монарха, не проявив уважения к одному из старейших солдат Европы; это бесцельно и глупо. Я бы упрекнул его в том, что он высадил меня на берег острова Святой Елены, будто преступника на место каторги. Я бы убедил его в том, что человек истинной чести проявил бы ко мне больше уважения здесь, на этой скале, чем если бы я по-прежнему находился на троне в окружении моих армий.

Конечно, французы не могли питать тёплых чувств к главному надзирателю острова, и Лас-Каз дал объяснение этому в перечне претензий к бывшему губернатору:

«Мы не можем извинить показную фамильярность, с которой адмирал обращался с нами, хотя мы не давали повода и никак не поощряли её. Ещё менее мы можем простить его за попытку фамильярно относиться к императору. Мы никогда не сможем забыть тот высокомерный и самодовольный тон, с которым он обращался к императору, используя титул генерал.

Когда мы прибыли на остров Святой Елены, он разместил императора в маленькой комнате размером всего лишь в несколько квадратных метров и содержал его там в течение двух месяцев, хотя мог предоставить императору другие резиденции. Адмирал косвенно запретил императору совершать верховые прогулки даже по территории, окружавшей “Бриары”, и когда члены императорской свиты наносили ежедневные визиты императору в его маленькой клетушке, они подвергались унижению и им чинили всяческие помехи.

Когда мы переехали в Лонгвуд, адмирал поставил часовых под самыми окнами комнаты императора. Он никому не позволял появляться вблизи нас без специального пропуска, подписанного им, и тем самым поместил нас под строгий арест. Он объявил, что все эти меры приняты единственно для того, чтобы защитить императора от докучливых посетителей, и что он (адмирал) всего лишь выполняет обязанности гофмаршала. Он давал бал и направил письменное приглашение генералу Бонапарту в той же форме, что и всем членам свиты императора. С самыми неподобающими колкостями он ответил на послание гофмаршала Бертрана, который называл Наполеона императором. В своём ответе адмирал заявил, что не знает никакого императора на острове Святой Елены. Адмирал отказался направить письмо императора принцу-регенту, если оно будет запечатано и ему не будет разрешено прочитать его. Он даже подавлял чувство уважения, которое другие лица проявляли по отношению к Наполеону. Нам говорили, что он отдавал под арест лиц, ниже его по званию и положению, только за то, что они в разговоре называли Наполеона императором, хотя это было вполне обычным для офицеров 53-го пехотного полка, которые, как отметил император, испытывали по отношению к нему непреодолимое чувство уважения.

Адмирал по собственной прихоти ограничил протяжённость наших верховых поездок и пеших прогулок. По этому вопросу он даже нарушил своё слово, данное императору. Император отказался от дальнейших встреч с адмиралом. Последний, следует добавить, пренебрегал самыми обычными формами приличия. Нет никаких сомнений, что всё это делалось с той целью, чтобы помешать людям встречаться с Наполеоном, который постоянно отказывался принимать кого-либо в подобных обстоятельствах. Адмирал действовал таким же образом, когда губернатор впервые посетил Лонгвуд. И то удовлетворение, которое адмирал не мог скрыть, когда губернатор не был принят Наполеоном, слишком явно выдавало его замысел».

1.Фемистокл – афинский полководец, в 471 году до и. э. подвергся остракизму и изгнанию из города.

2.Бетси была со старшей сестрой Элизабет.

3.Великобритании.

4.О Жозефине Богарне, первой жене Наполеона, и о других женщинах см. «Приложение».

5.Мартини был хранителем французских владений на острове Святой Елены.

6.Бен Вейдер – доктор философии. Совместно со Стеном Форсхувудом написал книгу «Убийство на Святой Елене» (1994).

7.Около 400!

8.Наполеон обращался к армии только «Солдаты!». Он никогда не упоминал особо офицеров, генералов и маршалов. Для него они все, независимо от чинов, были солдатами. Солдатом называл он и себя.

9.По понятиям XVIII – начала XIX столетия, анекдот – короткий рассказ на историческую тему.

10.Пьеррон был поваром, то есть фигурой трудно заменимой.

11.Талейран – бывший министр иностранных дел в правительстве Наполеона.

12.Наполеону шёл 47-й год.

13.20 апреля 1814 года, прощание с гвардией перед отплытием на остров Эльба.

Pulsuz fraqment bitdi.