Kitabı oxu: «Искусственный слог»

ПАВЕЛ ПЕПЕЛ

ИСКУССТВЕННЫЙ СЛОГ

«Вещь важнее человека — ей не нужно сострадать.»

Литературный эксперимент: стихи, созданные с участием искусственного интеллекта.

I. Вещи помнят

В квадрат окна

За переплётом крашеных дверей, где мебель пахнет пылью и рассудком, пространство уменьшается за сутки на площадь неприехавших гостей.

И маятник, качаясь взад-вперед, чеканит шаг невиданной пехоты. Смеркается. И в эту пору года никто взаймы бессмертья не берёт.

Окраина глядит в квадрат окна, как выцветший растрепанный анапест. На кухонном столе застыла накипь, и лампа, как безумная луна,

очерчивает скудный бледный круг на скатерти, исчерканной весною. И то, что прежде звалось «мы с тобою», теперь посуды лишней праздный стук.

Вещь побеждает. В профиль и анфас комод надёжней памяти и взгляда. И времени, по сути, так и надо, чтоб вычесть географию из нас.

Так календарь листает тишина, и сумерки сгущаются над пашней. И человек становится вчерашним, когда его не помнит ни одна

из этих стен. На сером полотне застыл пейзаж, оборванный до срока. И только мгла, пришедшая с востока, крупицы соли множит на окне.

Натюрморт

В сыром углу — немое торжество, разбитых люстр колючая корона. Здесь не осталось больше ничего, кроме сухого, выцветшего звона.

Смотри, как свет впивается в карниз, как облетает позолота с меди. Мы медленно спускаемся не вниз, а в те края, где нас не ждут соседи.

Там, в глубине — тяжелый, липкий шёлк, и запах яблок, тронутых морозом.

Я в эту тьму, как в комнату, вошёл, чтоб стать её единственным наркозом.

Не трогай пыль. В ней — чьи-то голоса, ошмётки слов, забытых на паркете. У пустоты — прозрачные глаза, и мы — одни у пустоты на свете.

Всё — инверсия. Воздух как стекло.

Застыл в окне испуганный и зыбкий. Нам было здесь мучительно светло, как от чужой натянутой улыбки.

Ильич

Ну вот, опять перегорел «ильич».

И в коридоре — мрак, как в пасти зверя. Я издаю свой тонкий, глупый клич, но тишина стучит в мои же двери.

Я чищу лук. Я плачу. Это жизнь.

Она течёт по локтю — липко, пресно. Себе шепчу: «Ну, миленький, держись», хотя в своей же коже — слишком тесно.

Все эти тряпки, чеки, суета, какой-то счет за воду, всё неточно… А в зеркале — чужая пустота и взгляд какой-то — выцветший и склочный.

Я был сапфир! Я был почти огонь!

А стал — заложник выстиранных маек. И Бог кладет тяжёлую ладонь на мой уют из крошек и из спаек.

Но ты не верь. Я всё равно живой. Даже когда варю себе сосиски. Из этих стен, пробитых головой, растет мой рай — пронзительный и близкий.

Дуня

Вот мы сидим: собака и поэт.

Два одиноких, странных существа. В окне дрожит невыносимый свет, и кружится от пыли голова.

Она глядит — в её глазах печаль, такая древняя, как этот старый дом.

Ей, кажется, меня немного жаль: за этот кашель и за этот ком.

Я говорю ей: «Дуня, посмотри, я всё-таки красивый, правда? Да?» А у неё там — что-то там внутри — молчит опять, как стылая вода. Я лезу в холодильник за едой,

я достаю обветренный паштет. Я — твой хозяин, глупый и седой, я — твой смешной и выцветший атлет.

Мы делим этот ужин пополам, в углу ворчит бессмысленный мафон. А за стеной, по швам и по углам, разносится небесный перезвон.

И я кладу ладонь ей на хребет — на этот тёплый, кожаный уют.

Пока мы есть — конца у мира нет. Пусть нас хотя бы звери узнают.

Копейка

Положи на ладонь копейку. Я похож на пустую лейку, из которой ушла вода.

Это, кажется, навсегда.

Это шёпотом, без натуги замерзают в районе юга все, кого я когда-то грел. Я ведь тоже туда смотрел, я ведь думал, что я хрусталь.

А внутри — жестяная даль да оборванный провод связи. Сколько было дурацкой грязи, сколько пафоса на разрыв! Я сижу, до костей остыв, в этой комнате без ключа.

И горит соляная свеча, и какая-то муха бьётся. Ничего уже не вернётся: ни корона из медной фольги, ни долги, ни мои враги.

Все растаяли в сизом дыме. Я забыл своё прошлое имя, потому что его никто не окликнет в пустом пальто.

Ну и ладно. Пускай горит. У меня ничего не болит, просто кошка скребёт паркет. Передай мне, пожалуйста, плед,

потуши этот глупый свет.

Нас ведь не было.

Правда? Нет.

Занавеска

Наступает зима. Начинается долгий ужин в полутёмной квартире, где пахнет сухим холстом.

Этот мир никому совершенно уже не нужен, с его глупым навесом и серым большим котом.

Потому что предметы живут одиноко, грозно, сохраняя тепло от когда-то чужих шагов. И на скатерти пятна цветут, как дурные звёзды, посреди тишины и неявных её врагов.

Вот ложится тарелка, за ней остывает ложка, занавеска колышется, словно пришёл мертвец.

Это просто сквозняк на убогом твоём окошке.

Это просто начало, которому есть конец.

Ничего не осталось от прежнего шума, блеска.

Только лампа горит, разъедая сухую тьму. Только бьётся о раму безумная занавеска, и никто не ответит — зачем это и кому.

Плоть

Я же сам тебя выдумал — кость, сухожилья, спесь, эту родинку возле ключицы, вот эту взвесь придорожной пыли в твоих волосах сырых. Я рожал эти буквы, пока весь мир не затих.

Ты стоишь у дверей, поправляя подол плаща, и изнанка подкладки шуршит, как сухой камыш.

Я люблю тебя — господи, слышишь ли? — сообща

с этим злым октябрём, в котором ты так молчишь.

Это я тебя вылепил — платье, фарфор, испуг, эту линию шеи, касанье холодных рук. А теперь ты глядишь на меня, как чужой конвой.

Моя бедная девочка. Чудо моё. Постой.

Погляди, как стареет за окнами этот свет, как ложится на плечи твои темноты сукно. Никакого спасенья от этих придумок нет, если мы — это просто забытое кем-то кино.

Я сдираю тебя, как присохший к запястью бинт.

Этот город — дурной, бесконечный, пустой лабиринт.

Только родинка бьётся впотьмах, где ключица суха.

Так кончается женщина. И рождается плоть стиха.

II. Любовь и её остатки