Kitabı oxu: «Год акации»
1. Заброшенный дом
На границе нашего угодья и северных земель стояло пугало, неизвестно когда и кем сооруженное из старого пальто, тыквы и сухой травы, призванное отгонять вредителей, которых у нас не водилось никогда, и оно пугало меня до чертиков. Особенно, когда свет единственной звезды заливал его высохшее лицо с провалами глаз, из которых торчала солома. Тогда тень от амбара отползала в сторону, открывая его раздувшееся тело, нанизанное на шест, и я смотрел в единственное окно как пустые рукава треплет ветер. Смотреть на него было страшно, но еще страшнее – отвернуться к стене. Я был почти уверен в том, что однажды увижу там его тень на стене, а ободранные лоскуты его рукавов коснутся моего лица.
Конечно, все дело было не в фантазиях, приходивших в мою голову ближе к полуночи, а в странном повторяющемся сне, в котором я бреду один по пустым фермам, заглядывая в окна заброшенных домов, сжимая в руках ружье. Бреду, пока не натыкаюсь на чучело, безмолвное и отбрасывающее свою тень через весь наш маленький мир, неподвижное в свете оранжевого солнца. И вдруг я понимаю, что после многих лет одиночества здесь, я однажды займу его место.
«Зачем он нам?», – иногда спрашивал я, указывая рукой в неопределенном направлении. Мне казалось неправильным и страшным тыкать пальцем в причину моих кошмаров.
«Это от птиц», – коротко отвечал отец.
Из птиц я знал только кур и ворон, и не совсем понимал, какую опасность они могут представлять.
Но время шло, солнце и ветер делали свое дело. И однажды у него отвалилась голова. В ту ночь я не совсем понимал куда бегу, ослепленный светом звезды и страхом, и налетел на вкопанный в землю шест. Сухая тыква отлетела с громким хрустом и упала мне под ноги, уставившись на меня травяными глазами. Я зажал рот, чтобы не закричать. Тут на границе с северными землями не лают даже собаки, боятся.
Я перешагнул пустую голову и побежал дальше, шурша сандалиями по мокрой траве. Нужно только пересечь поле и сараи за ним. Там, на границе ферм меня будут ждать – я надеялся на это. Я всматривался в ночь, силясь увидеть отблески факелов, но видел только контуры крыш на фоне темного неба. Ничего, просто за сараями их не видно…
На углу, там, где земля клином вдается в территорию чужой фермы, я обернулся. И взглянул зачем-то в сторону северных земель. И увидел его – чучело. Оно было выше и тоньше, и, казалось, следило за мной, поворачивая огромную голову. Я не мог оторвать от него взгляда, но скоро облако наползло на сверкающий диск звезды, и на поля опустилась угольная темнота. Поднялся ветер. Нырнув под скат крыши, я выбежал на дорогу.
Однажды учитель Гримм говорил, что все события взаимосвязаны в нашем маленьком мирке и ничего не происходит просто так и внезапно. Я не сомневался в его правоте, как и в том, что он частенько просто спит, говоря, что обдумывает наши работы и те глупости, что мы успели наговорить за недолгий урок. Наверное, мне следовало лучше его слушать и меньше потешаться над ним. Тогда три недели назад я не был бы наказан и оставлен после урока в классе. И не нашел ту странную карту. И не оказался бы здесь на границе северных земель в поле зрения живого пугала.
***
Жаркое декабрьское солнце светило в оба окна класса начальной школы, играя бликами на некогда лакированных, но уже изрядно потертых столах, покрытых сеткой мелких трещин, и одноглазых очках учителя Гримма, в спешке забытых им на дубовом столе. Я смотрел на прозрачное стеклышко, положив голову на край стола и склонив ее. Через очки класс казался мутным и каким-то выпуклым. По краю стола лениво полз жук, иногда замирая в солнечном блике, будто чуя опасность. В отличие от меня, жук не боялся учителя, и смело потрогал очки тонкой лапкой. Мне даже показалось, что он наступил на них.
– Дурацкий жук, – тихо сказал я. – Сейчас придет учитель и накажет тебя.
Но Гримм все не шел, и жук безнаказанно устроился на дужке его очков. Зато я был наказан уже час и сидел в пустом, залитом солнцем классе, поглядывая на неспешно тикающие часы. Похоже было, что учитель просто забыл про меня. Он был уже немолод, да и в прежние годы не отличался хорошей памятью, как рассказывал отец.
В классе было восемь столов, и девятый, учительский, стоял напротив. Я успел изучить тут всё, даже маленьких головастиков в банке на подоконнике. В этом классе учились те, кому было уже за десять лет, но еще не исполнилось четырнадцати, как и мне самому. На стенах были развешаны выцветшие плакаты, в двух шкафах у двери стояли несколько книг и баночки с замурованными зверьками, из которых я знал только пупырчатую жабу. Книги блестели новыми кожаными корешками (учитель Гримм лично обновлял переплеты каждый год): «Почвоведение», «Замеры и межевание», «Посев злаковых», «История и география Мира». Особенно скучной была тоненькая книжка над самым потолком – «Грамматика и числа». Некоторые хранили следы от пальцев и хлебные крошки между страниц после недавнего урока, кроме ненавистной «Грамматики», которой отводился не менее ненавистный четверг. Жаба безучастно смотрела на эту скромную библиотеку мутным глазом, а вторым уставилась на меня, внимательно, словно осуждающе.
Над доской, как символ послеобеденного наказания, висела карта мира – почти ровный овал с отсутствующим, словно откушенным, куском в правой верхней части. В центре, занимая почти десятую часть карты, темнели кубики Ферм и раздвоенное у центра и сильно вытянутое с востока на запад озеро без названия, закругляющееся к югу и превращающееся в тонкую нитку на северо-восточных границах ферм и теряющееся в сплошном белом пятне на западе, а ниже жирнел чернильный потек, оставленный мной около трех часов назад на пожелтевшей от времени шершавой бумаге. Теперь я сидел и искренне сожалел об этом, следя за стрелками медлительных часов.
Тук!
Мелкий камешек ударил в стекло, не оставив следа.
– Марк! Эй, Марк!
Громкий шепот раздавался из ближайших кустов.
Через мгновение оттуда показалась косматая голова.
Я перегнулся через подоконник и забрал из худых пальцев протянутое ему яблоко.
– Ты что тут делаешь?
– Я за тобой. Гримм должно быть уснул у себя в каморке. Пошли домой. Но по пути заглянем кое-куда, конечно.
Я окинул взглядом унылый класс.
– Нет. Надо подождать. Сегодня учитель ужинает у моих родителей…
– Да перестань, он и не вспомнит. Идем!
В настолько плохой памяти учителя я уже сомневался. Карта предательски зияла своей кляксой над учительской доской, а совесть неприятно грызла где-то внутри, в области желудка. Часы подсказывали, что дома скоро ожидается ужин, а кислое яблоко Ру только разожгло аппетит. К тому же, учитель действительно мог уснуть. Совесть перевернулась и заурчала на весь пустой класс.
– Ну, ты идешь? – подстрекал из кустов лохматый мальчишка в длинных шортах и рубашке неопределенного цвета.
Я взобрался на подоконник и в последний раз с надеждой посмотрел на дверь. Вниз полетела увесистая школьная сумка, а затем и его босые пятки коснулись земли. Я оказался почти на полголовы выше Ру. Только мне позволялось безнаказанно так звать его, за исключением пары дней в году, к которым относился и его день рождения, и день семьи Милн
– Бежим! – пятки Ру перемахнули через низкий кустарник и побежали вдоль ограды по пыльной дороге, петляя между частых, но неглубоких выбоин.
– Подожди меня!
Я старался успеть, но догнать мелкого шустрого мальчишку из всех живущих на Фермах могла, пожалуй, лишь мама. Мама Ру, конечно, не моя.
– Ру, постой!
Мы бежали по пустой улице в тени деревьев, отделивших дорогу от низких построек рынка, впрочем, сейчас пустого. Дорога вела от самой школы до здания Ратуши из красного кирпича на север и фактически разделяла восточные фермы от западных двумя почти равными частями. А в середине располагался рынок и роща, в которой можно было отдышаться и даже найти приключения на остаток дня. Тут был маленький ручей, текущий на север и заросли дикого орешника.
– Слышал про Младшего Пруста? Он выкупался в озере на прошлой неделе, а сейчас у него страшный насморк, и ему запретили ходить в школу целых пять дней. Счастливчик Пруст! Может, тоже пойдем на озеро?
– Боюсь, тебя мама заставит все пять дней пить горячий луковый отвар с гусиным жиром.
Ру на секунду задумался.
– Это верно. К чертям озеро. Тогда сразу за мной. Бежим, пока нас мама не увидела. Она как раз должна возвращаться от Сартров, а ты сам знаешь, какое прекрасное у нее зрение, особенно на меня.
Мы побежали дальше, вверх по склону холма, на который взбиралась глинистая дорога, а спускалась вниз уже неаккуратной брусчаткой. Отсюда был виден весь центр и низкие ограды западных и восточных ферм, и даже далекий лес на севере. Вечернее солнце пекло нам макушки, а под ногами гулко стучала сухая глина.
Я прокручивал в голове события прошедшего дня отчасти затем, чтобы оправдать свой глупый поступок, но дерзкий побег от наказания учителя не давал покоя. Впрочем, сожалеть было уже поздно.
***
А еще пять часов назад я ковырял ногтем крышку стола и слушал монотонный голос учителя Гримма, иногда переходящий в хриплый кашель. В открытое окно врывалась дневная прохлада. Учитель склонился над столом и был похож на серого ворона в пиджаке. За это, старшие ученики прозвали его Грач. Точнее, не совсем за это – несколько лет назад на ферме Сартров в овине поселился настоящий дикий ворон, который никак не хотел улетать. Посмотреть на него вечерами сбегалась половина Ферм и не только детей, но и любопытных постарше. Ворон был черный как смола и его прозвали Грачом с легкой руки какого—то зеваки. А позже мы заметили удивительное сходство птицы с нашим учителем. Смеялись над этим тихо и добродушно – учителя Гримма все уважали, а лесного ворона любили.
Над очками учителя торчал чуб, черный на абсолютно седой голове. Периодически он опускал большой нос в платок и громко сморкался, а затем продолжал:
– Конфедерация Ферм была образована во втором году БО и изначально состояла из семи фермерских хозяйств. Основателями считаются семейства Сартр, Остин и Пруст, составившие Земельное соглашение, к которому в последствии присоединились семейства…, – Гримм перешел на невнятное бормотание, окончившееся кашлем, – …и Милн. С тех пор двенадцатое ноября считается днем основания Конфедерации и празднуется ежегодно. Еще две фермы присоединились к Конфедерации до конца года, двадцать четвертого и тридцатого ноября соответственно. Сейчас Конфедерация насчитывает двенадцать ферм, принадлежащих тринадцати семействам. Господин Милн, скажите мне, какие семьи ведут общее хозяйство на одной ферме!
Ру вскочил, смахнув со стола бумажный самолетик.
– Эмм…?
– Вы меня слушали? Что вы там делаете, господин Милн? Надеюсь, не портите бумагу. Если так, то в этом месяце больше не получите ни листка и будете писать на собственной ладони, господин Милн! – Гримм перешел на крик. В классе стало тихо, и только робкая тонкая ручка тянулась из-за плеча Ру.
– Да, госпожа Остин, мы слушаем вас.
Кристи Остин – девочка двенадцати лет в желтом платьице, она поднялась, и ее волосы почти такого же цвета растрепались по плечам. Я заметил, что впервые вижу ее с распущенными волосами, хотя она, обычно, собирала их в косички с вплетенными в них цветными лентами. Изредка ее голову украшали живые цветочки, аккуратно вставленные в красивую и сложную прическу, которые не носил больше никто из девочек в школе, да и во всей Конфедерации, пожалуй.
– Учитель Гримм, Ру хотел сказать, что семьи Борхес и Блок живут на одной ферме за рекой. Их день семьи празднуется в один день с днем основания. Мы ходим к ним в гости в этот день. Они готовят отличный яблочный пирог.
– Спасибо, Кристи. А вам должно быть стыдно, Ру, вы с семьями Борхес и Блок дальние родственники! Садитесь!
Ру сел на стол, уронив голову на локти, его веснушчатый нос сердито морщился.
– Тоже мне, – пробубнил он, – задал вопрос. Сам-то из семьи Блок.
Кристи сложила ему фигуру из пальцев, означающую круглого дурака, но он не заметил, заметил я и засмеялся. Громче чем следовало.
Гримм гневно поправил очки.
– Вы что-то хотели, господин Китс?
Я поднялся и показал пальцем на северную часть карты.
– Я хотел добавить, что ферма Борхес-Блок слишком велика и две ее границы не определены, поэтому семьи ведут хозяйство вместе. Когда-то фермы Борхес и Блок были самостоятельными, причем ферма Борхес была втрое…
– Довольно, господин Китс! Спасибо.
Десять тихих смешков прорезали тишину класса. К большому облегчению всех, включая учителя, староста школы прозвенел медным колокольчиком. Закончился урок по истории и учитель Гримм, задав на дом доклад по генеалогии семьи Блок, покинул класс.
– Кристи, ты выскочка и мышей боишься! – выкрикнул Ру на весь класс, едва учитель скрылся за дверью. Он свесился с подоконника и громко дышал еще утренним прохладным воздухом. Я сидел рядом и жевал яблоко.
Класс наполнился привычной суетой. Кто-то из младших задел Ру плечом, тот ответил дружеским пинком и завязалась легкая потасовка. Старший сын Сартров пытался в этом гаме договориться с Ру об игре в стрит – странную азартную игру с цветными стеклышками, чьи правила мне были не до конца понятны – на следующей неделе. То место, где сидела Кристи, наполнилось разноцветными девчонками и их непонятным хихиканьем. Одна из них, веснушчатая Лиза Борхес сидела прямо на парте и качала ногами, изредка поглядывая на меня.
Я отвернулся к окну.
Окна школы выходили на юг и отсюда можно было видеть извилистую тропинку, уходящую вперед насколько хватало глаз к самым границам ферм. Далеко на юге дымили трубы почти не различимых мануфактур, а еще дальше скрывался в тумане гребень Зубчатых холмов. По тропинке, зажав подмышкой портфель торопливо убегал учитель Гримм, надеясь успеть пообедать на ферме Остинов до начала следующего урока. Я вспомнил, как меня маленьким брали с собой родители в поместье Остинов на день урожая. Но Остины ничего не сажали на своих обширных полях, они занимались скотоводством и их бесчисленные стада бродили по пастбищам с востока на запад, поедая сочную траву. Иногда старшие братья отгораживали часть своей фермы и давали траве как следует вырасти. Их длинное, похожее на очень вытянутый прямоугольник, поместье было изрезано ограждениями, а в центре поля был даже маленький пруд для домашней птицы. В тот год я впервые увидел лошадь и очень испугался. Отец засмеялся и поднял меня на руки. Он сказал, что лошади совсем не страшные, если они живут на пастбищах и не убегают на границу ферм, но я подозрительно смотрел на огромные белые зубы и вжимался в плечо отца изо всех сил.
– Марк, ты что уснул? Иди лучше сюда, посмотри, господин Гримм забыл свои карты. Они цветные, посмотри только.
Я кинул огрызок в окно и подошел к столу, на котором уже орудовал Ру. Там лежала подшивка географических карт для старшего класса. Всем было известно, что учитель рисовал карты сам, и делал это довольно искусно. Как учителю ему выдавали целых тридцать листов бумаги в год, вместо положенных десяти и большую часть из них он тратил на рисование карт и какие-то свои, только ему понятные заметки. Новые карты он приносил каждый год и раз в два месяца реставрировал старые, но никто никогда не видел у него цветных карт. Обычно это были черно-серые, украшенные красивым почерком схемы на желтоватых листах, но здесь бумага была почти белой, а карты, вместо обычных пояснений, украшали целые комментарии с цифрами и рисунками. Я хотел заметить, что нехорошо копаться на столе учителя, но оторваться уже не мог.
– Как думаешь, что это? – спросил Ру, осторожно царапнув краску ногтем.
– Должно быть, заказывает на мануфактурах, – предположил я.
– Дорогая, значит, штука. Для старшего класса. Везет же брату.
Брат Ру Борис учился в старшем классе и был одним из трех его братьев, согласившимся продолжить учебу в старших классах. Остальные предпочли работу в поле, пока самый старший – Эрих не сбежал на мануфактуру. С этого времени Борису пришлось частенько пропускать занятия – ферма Милн была большой.
Ру осторожно перевернул цветной лист. Следующий был еще красочнее, но уже почти без пометок. Там была тщательно прорисована южная граница, а кубики мануфактур выделялись тенями и смотрелись очень красиво. Редкие изумрудные пятна лесов покрывали склоны самого крупного холма, для которого никто так и не придумал названия. Мелкая ладонь легла как раз между безымянным холмом и медными рудниками.
Ру поднял глаза. Кристи немедленно сложила руки на груди и сердито смотрела исподлобья.
– Обязательно расскажу учителю! – пригрозила она.
– Исчезни, мелочь, – огрызнулся Ру. Но она больно стукнула его в бок и даже попыталась пнуть по ноге, и никуда не уходила.
– Марк, скажи ей!
Я вздохнул, нагнулся, поскольку она была почти на голову ниже. Кристи все еще дула губы, но в уголках ее глаз уже сложились тоненькие морщинки, какие бывают у взрослых, когда они смеются.
– Кристи, мы просто посмотрим картинки, хорошо? Мы их не испортим, я обещаю тебе. Если учитель узнает, мы попросим прощения. Я попрошу. Хорошо?
Кристи промолчала. Её щеки были розовыми. Для подкрепления авторитета я дал ей запасное яблоко. Подумав немного, она отошла к окну и громко захрустела подарком.
– Молодец, Марк, – похвалил Ру. – А теперь дай ей пинка. И посмотри вот сюда. Тут видны даже наши дома. Но вот тут кое-что совсем интересное.
– Эй, Ру, что там? – сын Сартров отвлекся от разминочной игры с Львом Прустом на подоконнике, где вместо настоящих игровых стекол – глясов – использовались цветные камешки, и направился к столу. Ру мгновенно оказался между столом учителя и любопытным Сартром, и выставил грудь колесом. Он был на голову ниже, но из его глаз, казалось, сыпались искры.
– Не твоих прямых извилин дело, Сартр. Учись кидать камушки, пока не отыграешься!
Сартр еще постоял секунду, потом шагнул назад.
– Я же просто спросил, – обижено промямлил Сартр.
Девчонки в углу снова захихикали, кроме Кристи, экономично дожевывающей огрызок яблока.
– Вот-вот и иди к дружочку своему, – Ру брезгливо кивнул на Льва.
С видом победившей в хлебной битве вороны он вернулся ко мне.
– Отгоняй всех, особенно девчонок, – предупредил он. – И посмотри вот сюда!
Я взглянул на следующий, тоже цветной, лист и не поверил глазам. Казалось, что на знакомой местности все перепутано. То есть все оставалось на местах, но было немного не таким. Небольшое южное озеро исчезло, мануфактуры немного сжались и отодвинулись от холмов, но интереснее всего были фермы. Фермы Борхес-Блок разделяла жирная косая полоса и верхняя, большая, часть была окрашена в фиолетовый цвет. На ней было написано «Борхес». Маленькая желтая территория «Блок» жалась к берегу центрального озера и более узкой, чем ей положено дороге. Ферма Пруст была идеальным прямоугольником с урезанным углом, без того языка к воде, который значился на официальных (черно-белых) картах.
– Лев, я знал, что вы воры, – крикнул Ру в класс. Раздались смешки. Мальчик в черном свитере свирепо засопел носом.
Дальше на восток карта была уже совсем не узнаваемой. В том месте, где сейчас сходились границы четырех земель, в том числе поместий Пруст и Остин пурпуром был нарисован косой ромб с жирной точкой усадьбы на северо-западе. В центре значилось уже совсем невероятное – Ферма Кларк. Сверху карты значилось «Нулевой год».
Мы замерли, глядя друг на друга. Насколько было известно, никто и никогда из трех учителей школы не преподавал историю ранее начала основания Конфедерации ферм. Все, что было ранее, мало волновало любого из жителей поместий, особенно в минутных промежутках между вспашкой земли и ремонтом техники и построек. И уж точно этого не преподавали в старшем классе, где большая часть уроков была посвящена землеведению, замерам и архитектуре. К тому же, за окном благополучно шел сорок девятый год Б.О.
– Марк, ты понимаешь, что мы нашли? Подержи, я должен перерисовать это в нашу Тетрадку Тайн. А потом, обсудим находку еще раз. Хочу тебе сказать, как есть, Марк – если это окажется правдой, то все наши тайны и секреты, которые мы накопали для Клуба окажутся ерундой по сравнению с этим.
Я вздрогнул, вспомнив свет масляной лампы и узкий коридор. Отец и дядя Виктор заносили через скрипучую дверь раненого стражника, придерживая ее ногами. Мама держала лампу, я стоял на лестнице, а Ру, оставшийся на ночевку для пересказа полюбившихся страшных историй, прятался у меня за спиной. Никто не произносил ни звука, но жуткий громкий шорох наполнял дом, в нем ощущалась опасность. Стражника положили на стол, его нога была похожа на плохо прокрученный на фарш кусок мяса. Тогда и появилась Тетрадь.
Хотя, в чем-то Ру был прав. Жуткое и тайное – не одно и тоже. И тайна определенно выигрывала. Если ферма Кларк и существовала, располагалась она на тех землях, которые сейчас принадлежали целым четырем семьям. Невозможно было предположить, что в какой-то миг исчезло целое (судя по карте немаленькое) семейство, ни оставив после себя ничего, кроме пурпурного ромба на старой карте учителя. Семьи всегда казались мне чем-то незыблемым и вечным, и даже собственная маленькая семья, в которой кроме меня самого больше не было детей, представлялась ему вековым монолитом, богатства которого должны сохраняться и множиться в тех же границах. И вдруг оказалось, что фамилия может просто исчезнуть, а земля быть разделенной между соседями…
– Стой, а что, если это просто выдумка Гримма?
Ру пожал плечами. Эта мысль казалась ему еще более нелепой. Учитель был очень занятым человеком и даже как все работал на земле в свободное от занятий время.
– Марк, подумай, прежде чем говорить! Это пропавшая ферма. Это находка на миллион!
Ру не знал, что такое миллион, но всегда так говорил, вероятно, услышал новое слово от взрослых. Он аккуратно закрыл цветные карты и разровнял все предметы на столе учителя Гримма.
– И если она существовала в самом деле, то ее дом должен находиться…
– Здесь! – я ткнул пером в серую карту над доской. Предательский потек заскользил по желтоватой бумаге. Через несколько минут в дверях появится Гримм и почему-то сразу посмотрит на стол, на забытую папку, а затем на карту над доской.
А потом я буду разглядывать жука, ползущего по очкам учителя, пока не услышу голос Ру за окном.
***
Вечер дышал зноем и пылью. Я и Ру все дальше убегали от школы. Свобода должна была казаться радостной и яркой, но я все еще переживал и за не отбытое наказание, и за испорченную карту учителя, но больше всего за невыполненное обещание помочь отцу с ремонтом крыши после школьных уроков. Ру не очень беспокоился о таких мелочах.
За городским амбаром, между стеной и забором фермы уже толпилось четверо ребят. Один из них в желтых шортах тряс в сложенных ладонях глясы – неизменную валюту всех мальчишек западных и восточных ферм. К его воротнику был прикреплен крупный кусочек стекла синего цвета почти треугольной формы – счастливый гляс и одновременно символ чемпиона. Только лидеры недели имели право носить любимые глясы на одежде, торопливо прикрывая их рукой при приближении старших. Остальные же прятали свои игровые стекла и делали вид, что играли в нижний футбол после школы, пока один из лидеров не объявит место и время игры.
– Долго ходишь Ру. Глянь и Марка с собой притащил. Он все равно не играет.
– Я ненадолго, – сказал я.
Парнишка в шортах смерил меня оценивающим взглядом. Перед ним лежала кучка глясов – небольших цветных стеклышек. Ценились глясы отшлифованные, которые уже не могли порезать пальцы. Раньше их – еще острые осколки – пытались закапывать в песок на берегу озера, чтобы вода сточила острые края. Но это было очень рискованно – большая часть пропадала на дне навсегда, другие же могли достаться любителям погулять по берегу в свободное время. К тому же, как оказалось, шлифовка глясов водой – более длительный процесс, чем думали десятилетние мальчишки. Потому сейчас глясы шлифовали вручную плоскими камнями, раня руки и предвкушая зависть одноклассников. Говорили, что однажды Младший Пруст соорудил у себя в сарае целую шлифовальную машину – вращающуюся канистру с речным песком и поставил производство глясов на поток, пока отец не добрался до него и машины. Конечно, это было не более чем легендой, по крайней мере, я сомневался в эффективности подобного изобретения, а вот большинство его сверстников охотно верили и завидовали сообразительности Младшего Пруста.
И все же самые ценные были глясы отшлифованные водой. Их иногда находили на берегу, неизвестно когда и кем брошенные в воду, может десяток лет назад, а может и просто случайно оказавшиеся в озере. Они передавались от старших братьев младшим и хранились в специальном мешочке на поясе, где взрослые хранят медные и бронзовые монеты. У меня их никогда не было, как не было и старших братьев.
Ру присел на корточки перед остальными и выложил на землю свои сокровища – четыре цветных стеклышка. Одно никуда не годилось – его угол был все еще острым —видимо Ру не очень усердно отнесся к работе.
– Ру ставит три! – объявил парень в шортах.
– Ничего подобного! Два. Потом еще два.
Они начали странную сложную игру, в которой поставленные глясы отдавались арбитру. Тот тряс их и бросал на землю. Владелец ближайшего к ноге арбитра гляса начинал игру – выбивание стеклышек через дальние «ворота», образованные другими глясами, но шириной не более длины указательного пальца арбитра. Выбитые глясы трижды подкидывались на переворачиваемой ладони и оставшиеся считались добычей игрока. Игра называлась «стрит» и в ней было огромное количество правил, в которых я даже не пытался разобраться, но основные условия игры знал – выучил, сопровождая Ру по всевозможным турнирам и «дружеским» матчам. А еще он знал, что за участие в этой игре, будучи застуканным кем-то, из взрослых, можно угодить на неделю домашнего ареста с работой в поле, а глясы отправятся на дно городского колодца, у которого, как говорят, нет никакого дна.
– Эй, да это мой гляс был! Ты посмотри, видишь краешек сколот! Я начинаю.
– Ах сколот! Тогда ставь другой…
– …у тебя палец длиннее, ты левой бьешь…
– Не верьте ему, он вообще левша!
– Три ставлю!
Игра шла своим ходом. Часовой стоял на углу амбара и просматривал улицу в оба направления на предмет взрослых. Неиграющего меня быть часовым не просили – мне не верили. В этих компаниях вообще не доверяли тем, кто не играет в «стрит».
Солнце большим красным шаром катилось к горизонту и уже почти касалось ограды западных ферм. Я позвал Ру, но тот не откликнулся, увлеченный игрой. Они уже давно сняли рубашки, подставив солнцу загорелые спины и стучали пальцами по земле, от чего уже поднялось облачко пыли.
– Ставь еще!
–…не растягивай пальцы. Это не по правилам!
– Замена арбитра!
Ру подошел через четверть часа. Натягивая рубашку. Его лицо было злым.
– Есть глясы? – хрипло спросил он.
– И не было никогда. Может, пойдем отсюда? Я отцу обещал…
– Пожалуй. Мне нужно машину как у Младшего Пруста. Тут по-честному нельзя. Они пальцы растягивают. Понимаешь? Да ничего ты не понимаешь.
Парнишка в шортах тряс стекляшки и злорадно улыбался. Кучка у его коленок заметно выросла. Ру едва не наступил на него, проходя мимо. Нечаянно, конечно. У выхода на улицу их пропустил часовой и осмотрел улицу в оба конца.
– Ничего, завтра еще повезет. Не все сразу. Ночью попилю пару стекляшек маминой пилкой для ногтей.
Марк ужаснулся, представив, как Ру поймают за этим занятием.
– Может кирпичом?
– Нет, долго.
У края амбара стоял Младший Пруст. Он не выглядел больным после купания и даже прибавил ширины в плечах после маминого лечения. На нем был черный тонкий свитер, явно узковатый для не по годам широкой спины. Он медленно сжимал и разжимал кулаки и явно не намеревался делится чертежами машины для производства глясов.
– Назвал моего брата вором, Руп?
Ру вздохнул и отлетел к стене амбара. Через секунду я последовал за ним, не найдя на теле Пруста уязвимых мест.
***
«Дин-дон» – пробили старые напольные часы, но спать совсем не хотелось. Я стоял на балконе и смотрел, как сияет в небе единственная звезда. По полям полз туман, и становилось прохладно. Пугало стояло по колено в тумане, повернутое ко мне одним боком и слегка склонившее голову на бок. Пришел отец и набросил на его плечи плед.
– Не спится? – спросил он.
– Думаю про учителя Гримма. Испортил его карту, над которой он старался наверно не один день. И сбежал…
Отец промолчал. Я не ждал, что он будет ругаться, но и слов утешения тоже не ждал. Отец редко ругался в принципе и никогда на меня, что всегда немного настораживало. А особенно пугало молчание, за которым могло скрываться все что угодно. Но отец не уходил с балкона, и это было важно. Мы смотрели на звезду.
Наше поместье располагалось к северу от озера, и южная его граница проходила по песчаному берегу. Озеро медленно перекатывало свои воды от берега к берегу, и где-то в его глубине плескалась рыба. А на противоположном берегу горели огоньки фермы Пруст – два факела перемещались вдоль берега, сходясь и расходясь снова. В их поместье уже погас свет, а в доме безземельных еще горело одно окно. Видимо дежурные готовили смену караула. А дальше во все концы стояла непроглядная ночь.
– Папа, ты помнишь основание?
Отец засмеялся и потрепал меня по коротким волосам.
– Конечно, нет. Это было слишком давно, даже ваш учитель Гримм, думаю, мало что помнит.
– А фермы всегда были такими как сейчас?
– Ты о чем, сын?
– Я о границах ферм, – осторожно начал я. – Они никогда не менялись, с самого основания?
