Kitabı oxu: «Дело #1979. Том 2»
Глава 1
Утро понедельника началось с тишины.
Я проснулся раньше будильника - в шесть двадцать. В коммуналке было тихо так, как бывает только зимой, когда снег за окном поглощает все звуки. Я лежал минуту, слушал эту тишину. Потом встал, подошёл к окну.
Снег.
Настоящий, зимний. Он шёл всю ночь и сейчас ещё шёл - мелкий, ровный, без ветра. Двор был засыпан - скамейка, козырьки подъездов, голые ветки тополей. Первый утренний прохожий - женщина с сумкой - оставляла за собой цепочку следов. Остальное было белым и нетронутым.
Я стоял и смотрел. Думал: вот и зима.
Вчера был конверт. Вырезка 1975 года - маленькая заметка о несчастном случае на московском заводе. Воронов А.М., молодой рабочий. Мой паспорт, мои документы - его имя. Его тело.
Я принял это вчера - как принимают важную информацию. Без паники. Просто - теперь знаю. Кто прислал, я догадывался. Что он хотел этим сказать - пока неясно. Но если Зимин решил дать мне знать, что знает, - значит, и дальше будет давать знаки. Игра продолжается. Просто теперь я понимаю правила чуть лучше.
Тетрадь с вырезкой - под матрасом. Я проверил рукой, не глядя. На месте.
Оделся. На кухне Нина Васильевна уже была. Сидела за столом с кружкой чая и тонкой книгой. Посмотрела на меня, когда я вошёл.
- Снег видел?
- Видел.
- Ночью пошёл. Я слышала через окно - такая тишина стала, сразу понятно.
Я налил чай. Хлеб, масло. Простой завтрак - привычный уже.
- Будете выходить сегодня?
- Нет. В доме всё есть. Зачем.
Я ел. Она читала. За окном продолжал идти снег.
- Примета есть, - сказала она, не поднимая глаз от книги. - Первый снег лежит - будет ранняя весна.
- Хорошая примета?
- Никакая. Просто примета.
Она перевернула страницу.
Я доел. Оделся в коридоре - зимнее пальто, шапка, сапоги. Сапоги у меня теперь нормальные - через Митрича, через Семёныча на рынке, две недели назад. Хорошие сапоги, на всю зиму.
На улице было морозно - не сильно, но после ноябрьской слякоти ощутимо. Минус семь, может быть. Снег под ногами скрипел. Я шёл и думал, что вот - первая зима здесь. Моя первая зима в этом городе.
В горотделе в семь пятнадцать было пусто - только дежурный у входа.
- Воронов, рано ты.
- Тихо было дома. Решил прийти.
- Нечаев в восемь. Пока посиди.
Я поднялся в кабинет. Горелова ещё не было. Петрухин тоже - он у нас поздняя птица, всегда впритык к планёрке.
Я сел за свой стол, включил лампу. На столе лежала пачка неразобранных бумаг - рутина за прошлую неделю. Начал разбирать. Методично, без спешки.
За окном серело. Снег прекращался - к планёрке, видимо, разойдётся.
В семь пятьдесят пришёл Горелов. Посмотрел на меня.
- Снег? - спросил он.
- Снег.
- Хорошо. Я люблю, когда зима по-настоящему. В слякоть работать тяжело - вся грязь ходит по городу.
Он снял пальто, повесил. Сел за свой стол. Налил чаю из общего чайника.
- Как Аня, дети?
- Нормально. Мишка заболел вчера - горло. Аня думает, завтра не пустит в школу.
- Ничего серьёзного?
- Нет. Нам бы так, - усмехнулся он. - Тридцать семь и пять - повод не идти.
Я улыбнулся.
Нечаев на планёрке был в форме - необычно для понедельника, обычно он ходил в штатском. Значит, что-то официальное ожидается.
- Подняли зарплаты участковым, - сказал он между делами. - Письмо из управления. На двенадцать рублей в среднем.
Петрухин хмыкнул.
- А нам?
- А нам - в следующем году, - сказал Нечаев. - Когда покажем результат.
Дальше пошли дела. Мне - два: кража из магазина на Кировой, четвёртый раз за квартал, и заявление о пропавшем с Заречной.
- Из барака? - спросил я.
- Из барака. Жена Наумова пришла вчера вечером. Муж не вернулся с работы в пятницу. Три дня нет.
- Пьёт?
- Пьёт. Но раньше возвращался всегда.
- Посмотрю.
- Иди, проверь. Горелов, у тебя своё - разберись с драки в общаге швейной. И с рынком - там опять жалуются на цыган.
Планёрка закончилась. Я взял дело Наумова - тонкая папка, заявление жены, больше ничего, - и пошёл на Заречную.
Барак номер четырнадцать оказался длинным одноэтажным строением - деревянным, с покатой крышей, с десятком дверей вдоль фасада. Из труб шёл дым. Перед каждой дверью - своя дорожка, свой замёрзший умывальник, свой топор, воткнутый в чурку.
Наумова открыла сразу, как будто ждала.
- От милиции?
- Да. Воронов.
- Заходите.
Внутри - одна комната, разделённая занавеской. Печка, стол, две кровати, этажерка с посудой. Чисто. Бедно, но чисто.
Наумова - лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.
- Валька ушёл на работу в пятницу утром, - говорила она. - Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним - говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.
- Он пьёт?
- Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.
- Денег много брал с собой?
- Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё - оставлял себе рубль-два.
- Родственники в других городах?
- В Куйбышеве - брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из-за чего-то.
- Знакомые, к кому он мог зайти в городе?
Она помолчала.
- Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда... - она не договорила.
- Когда запивает?
- Да.
Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.
- Проверю, - сказал я. - Если появится сам - сразу сообщите в отдел.
Она кивнула. Проводила меня до двери.
- Вы думаете, что с ним?
- Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.
- Не первый.
Я вышел.
К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию - она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники - это люди, которые знают район. Когда кто-то пропадает в окрестностях, туда и надо идти.
Пошёл.
Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта - внутри было слышно, как кто-то возится.
Я постучал и вошёл.
В сторожке было тепло - печка топилась. Большая собака лежала у печки - кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.
За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него - наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.
Увидел меня, не встал. Просто смотрел.
- Здравствуйте, - сказал я. - Воронов. Угро.
- Хорьков, - сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.
- Юрий?
- Юрий Аркадьевич. Хорь - это так зовут.
- Можно присесть?
Он кивнул на табурет у стены. Я сел.
Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.
- Не укусит, - сказал Хорь. - Ковпак. Спокойный.
- Ковпак - в честь партизана?
- В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.
Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.
- Я по делу, - сказал я. - Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?
Хорь подумал.
- Видел.
- Когда?
- В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке - сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.
- Куда шёл?
- К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную - к центру.
- Один?
- Один.
- Потом возвращался?
- Нет. - Хорь отпил чай. - Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.
Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.
- Жена сказала - он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?
- Слышал. - Хорь хмыкнул. - Зинка - баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.
- Адрес точный знаете?
- Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином - не перепутаете.
Я кивнул. Встал.
- Спасибо.
- Не за что.
Я пошёл к двери. У двери остановился.
- Хорьков.
- М?
- Вы местный?
- Местный. С рождения.
- Здесь, на станции, давно работаете?
- Три года. С последней отсидки.
Он сказал это просто. Без вызова, без стыда - просто информация. Я кивнул.
- Понятно, - сказал я. - Спасибо ещё раз. Если что - заходите.
- Заходите, - ответил он.
Я вышел.
Зинка открыла не сразу - минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.
- Чего надо?
- Милиция. Воронов. Наумов здесь?
Пауза. Потом:
- Нет.
- Открывайте, пожалуйста. Не для дела - жена беспокоится.
Она подумала. Сняла цепочку.
Наумов сидел на кухне - в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним - стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.
Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, - по форме под пальто. Не испугался - слишком был пьян, чтобы пугаться.
- Наумов.
- Я.
- Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.
Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.
- Я его не держу, - сказала она. - Пришёл сам, пил сам. Хочет - пусть идёт.
- Идёте? - спросил я.
Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.
- Пойду.
- Одевайтесь.
Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку - медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги - я видел в кармане пиджака на стуле - он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.
Мы вышли.
На улице он остановился, глотнул воздуха.
- Холодно.
- Холодно. Пошли.
Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком - он не был готов идти быстро. Я не торопил.
На середине пути он сказал:
- Не рассказывайте ей про Зинку.
- Она знает.
- Знает?
- Сама адрес дала.
Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.
- Я завязываю, - сказал он через минуту. - В понедельник. Завтра. То есть сегодня.
Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других - не раз.
Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.
Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.
- Спасибо, - сказала она мне. Не ему.
Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.
- Воронов, - окликнула она.
- Да?
- Вы хороший человек.
Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.
В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт - коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.
Горелов посмотрел.
- Быстро ты.
- Повезло.
- Не повезло. Работаешь.
После обеда поехали с ним на Кировую - тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.
К пяти вернулись в отдел.
Ирина пришла в пять тридцать.
Я сидел один в кабинете - Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где-то пропал. Дежурный крикнул снизу:
- Воронов, к тебе!
Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах - пошёл опять, я не заметил.
- Привет, - сказала она. - Можно на минуту?
- Сейчас.
Я спустился. Мы вышли на улицу - в отделе говорить неудобно, все слышат.
- Мимо шла, - сказала она. - Зашла на минуту.
Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.
- Что-то случилось?
- Нет. - Она посмотрела на меня. - Хотела сказать тебе одну вещь.
- Слушаю.
Она помолчала, собираясь.
- Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.
- Поедешь?
- Нет. Я сказала - нет. Ещё вчера.
- Почему?
Она чуть улыбнулась - редко у неё это было.
- Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала - не хочу. Он не поверил.
- А мне?
- Тебе скажу честно. - Пауза. - Не хочу прерывать то, что здесь. Пока - не хочу.
Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.
- Понял, - сказал я.
- И всё?
- И всё. - Помолчал. - Я рад, что не поедешь.
Она кивнула. Не улыбнулась - но что-то в лице было.
- Пойду, - сказала она. - Просто хотела сказать.
- Провожу до угла?
- Проводи.
Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.
- Ну, - сказала она.
- Ну.
Мы стояли. Мимо проехал троллейбус - окна жёлтые, полный.
- До завтра, - сказала Ирина.
- До завтра.
Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.
Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы - ничего бы не изменилось. А пришла - значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.
Это было важно.
Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли - запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне - сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.
- Алёша, - сказала Нина Васильевна, - садись. Скоро готово.
Я сел. Геннадий кивнул мне - просто, как сосед соседу.
- Чего нового в газете? - спросил я.
- Да ничего. - Геннадий перевернул страницу. - Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.
- Как всегда.
- Как всегда.
Мы помолчали.
- Сын у меня, - сказал Геннадий, не глядя от газеты. - Пашка. Школу заканчивает в этом году.
- Куда после?
- Не знаю. Он говорит - в армию. А я думаю - в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.
- Правильно думаете.
- Он меня не слушает.
Он сложил газету, посмотрел на меня.
- Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение - ещё слушало, наверное. А они - нет. Другие.
Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь - это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё - не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.
- Каждое поколение так говорит, - сказал я. - Что следующее не слушает.
- Может быть.
Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом - фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.
Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.
- Устал? - спросила она.
- Не очень. День обычный был.
- Пропавшего нашёл?
- Нашёл.
- Живого?
- Живого. Пьяного.
Она кивнула.
- Хорошо. Я утром подумала - если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.
- Почему тяжело?
Она подумала.
- Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая - отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.
Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров - коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.
- Нина Васильевна, - сказал я.
- Что?
- Спасибо за ужин.
- Пустяки.
Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл - слабый, ровный.
- Иди, отдыхай, - сказала она. - Завтра тоже день.
- Завтра тоже.
Я пошёл к себе.
В комнате было прохладно - батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из-под матраса тетрадь.
Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка - аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А.М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.
Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.
Взял чистый лист. Сел за стол.
«Хорьков Юрий Аркадьевич, - записал я. - Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим - последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».
Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак - кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».
Это была деталь. В моей работе деталь - это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, - эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.
Я положил лист в папку, которую держал отдельно - не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге - своя.
Погасил лампу. Лёг.
За окном шёл снег.
Ночью я проснулся - не от чего-то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы - три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал - не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.
Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.
Зимин знал. Знал, что я - не Воронов. Или знал, что Воронов - не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило - он меня раскусил. Второе - он что-то знает о настоящем Вороновe А.М. 1975 года, чего я не знаю сам.
Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как - сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».
Работаем дальше.
Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра - вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.
Заснул.
Вторник был серым.
Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной - молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.
До обеда - рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города - запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.
В одиннадцать зашёл Петрухин.
- Воронов.
- Что?
- Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла - с Пушкинской. Кто-то почтовые ящики вскрывает.
- Какой адрес?
- Дом семнадцать.
- Сейчас.
Я пошёл.
Дом на Пушкинской - старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.
Почтовые ящики висели на стене слева от входа - железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук - по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.
Я осмотрел. Работа грубая - отвёрткой или монтировкой. Не профессионал - хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.
Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.
Открыла женщина. Лет пятидесяти с небольшим, массивная, с красным лицом, в платке. За спиной у неё - кухня, пахнет борщом.
- Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?
- Я. Заходите.
Я вошёл. Квартирка маленькая - одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.
- Садитесь, - сказала она. - Чайку?
- Если вам не сложно.
- Сложно, да не очень.
Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.
- Валя я, - сказала она. - По-простому. Валя-почтальонша - так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок - мой.
- Давно?
- С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.
Она разливала чай, говорила:
- Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, - они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле - и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время - между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто-то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, - и лезет.
- Что пропадает?
- Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики - это понятно. Газеты не трогает. А письма - берёт. Не все - выборочно. Из ящика номер три, квартира три - берёт каждый раз. Из ящика номер пять - тоже.
- Что за квартиры?
- Третья - Семиглазовы, муж-жена, старички. Письма получают от сына - он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.
Она отпила чай.
- А пятая - квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят - из разных мест, не одного.
Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.
- Какие города?
- Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.
- Ленинград - от кого?
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял - она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.
- Не помню фамилию отправителя, - сказала она. - Женская, вроде. Не наша фамилия - еврейская, кажется.
- Гинзбург?
Она задумалась.
- Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.
Я записал. Карандашом, не ручкой - так, чтобы можно было стереть потом.
- Валентина Серафимовна.
- Валя, я сказала.
- Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим - вряд ли, но думать буду.
- Думайте.
Она помолчала. Отпила чай.
- А ты, милок, - сказала она, - зайди ещё как-нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно - муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.
Я посмотрел на неё.
- Зайду.
- Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил - мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.
- Мир маленький.
- Краснозаводск маленький.
Я допил чай. Встал.
- Спасибо за чай.
- Заходи.
- Зайду.
На улице я постоял у подъезда, смотрел на снег. Пушкинская, семнадцать. Валя-почтальонша. Митрич знает её со времён войны. Знает, что я буду ходить.
Два человека за два дня. Хорь - уголовная линия. Валя - почтовая. Оба - случайно, по текущим делам. Оба - подошли сами, дали понять, что открыты.
Это не случайно.
Я шёл в отдел и думал: либо я просто замечаю то, что было всегда, - потому что созрел. Либо - кто-то подкладывает мне людей. Митрич? Возможно. Он всех знает. Он мог сказать Вале: «Будет заходить опер, хороший. Если пригодится - помоги». Он мог сказать то же самое и другим.
Или - шире. Зимин.
Я не знал. Но ощущение было - что я не один в этом городе. Кто-то рядом работает, не объявляясь, и ровняет под меня почву.
Это было и хорошо, и тревожно одновременно.
Вечером я пошёл к Митричу.
Он сидел в своей каморке, топил печку. Один. Книгу закрыл, когда я вошёл.
- Воронов. Второй раз за три дня. Что-то у тебя срочное?
- Не срочное. Просто зашёл.
- Садись.
Я сел. Он налил чай.
- Митрич.
- М?
- Валю-почтальоншу знаете?
Он посмотрел на меня. Усмехнулся в усы.
- Знаю.
- Вы ей про меня говорили?
- Говорил.
- Зачем?
Он пожал плечом.
- Она хороший человек. Ты хороший человек. Хорошие люди должны знать друг друга в нашем городе. А что?
- Так вот - пришла жалоба с её адреса. Я познакомился с ней сегодня.
- Совпадение.
- Совпадение?
- Совпадение. - Он отпил чай. - Я её на тебя не наводил. Просто сказал, что есть в отделе молодой опер, нормальный, если что - можно доверять. Она сама запомнила. Когда надо стало - вспомнила.
Я кивнул.
- А Хорь?
- Какой Хорь?
- С товарной станции. Хорьков.
- А. - Митрич подумал. - Этого я не знаю лично. Слышал - у него репутация тихого. С волей ходит. Ментов не любит, но нормальных - не трогает. Ты нормальный. Он это увидит, если не увидел уже.
Я смотрел на Митрича.
- Спасибо.
- За что? - Он пожал плечом. - Я в этом городе тридцать лет работаю. Всех знаю. Кого - лично, кого - через людей. Ты пришёл - я тебе помогаю. Это не одолжение. Это - как положено.
- Как положено кому?
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
- Старым. Тем, кто жил уже. Молодым надо помогать. Без этого город не стоит.
Я ничего не сказал. Сидел, пил чай.
Снаружи шёл снег.
Домой я вернулся около девяти. Нина Васильевна сидела на кухне - читала. Паустовский, кажется. Я узнал обложку - она на той неделе начинала.
- Алёша.
- Да?
- Чаю?
- Пил у Митрича. Спасибо.
Она кивнула. Отложила книгу.
- Хотите, почитаю вслух? - спросила вдруг. - Я одна читаю - скучно иногда. А вслух - оно как-то иначе.
- Читайте.
Я сел напротив. Она открыла книгу, нашла нужное место, начала читать.
Это был рассказ о Мещёре. Про озеро, про лес, про человека, который живёт рядом и слушает тишину. Нина Васильевна читала ровно, не торопясь. Голос у неё был низкий, спокойный.
Я слушал и смотрел в окно. За окном падал снег - мелкий, ровный, как с утра. Краснозаводск был тихим - в будний вечер все сидели по домам. Только дальний гудок тепловоза с товарной станции прошёл через двор и растаял в снегу.
Я подумал: вот - мой день. Утро со снегом. Пьяный в бараке, сторож со станции. Ирина на углу. Суп из фасоли. Ящики на Пушкинской, Валя с чаем. Митрич у печки. И сейчас - Паустовский вслух.
Маша в той жизни. Я ей редко читал вслух. Всё хотел, всё откладывал - «завтра, завтра». Не было завтра.
Здесь - есть.
Нина Васильевна читала. Я слушал.
За окном шёл снег.
