Kitabı oxu: «Военврач: Сталинград»

Şrift:

Глава 1

— Михаил Андреевич, отпустите.

Я не отпускал.

Под ладонью было мокро и горячо. Кто-то лежал совсем близко, прижимаясь щекой к земле. Его ухо, белёсое от пыли, вздрагивало при каждом выдохе.

— Руку отпустите, — повторил голос. — Вы ему рукав держите. Больше ничего.

Я посмотрел вниз.

Пальцы сжимали обрывок плотной ткани. Ниже темнела кровь. Собственная кисть казалась слишком узкой, костяшки — чужими. На месте старого ожога у основания большого пальца была гладкая кожа.

В ушах стоял тонкий непрерывный звон. За ним двигались люди, открывали рты, что-то роняли. Потом звук вернулся разом: кашель, стук железа, чья-то ругань, далёкий тяжёлый грохот.

— Слышите меня?

Рядом присел худой мужчина в очках. Одна дужка была обмотана ниткой. Из рассечённой брови текло к переносице, и он стирал кровь плечом, потому что обе руки были заняты.

— Слышу.

Голос вышел незнакомый. Выше моего.

— Голова кружится?

— Потом.

Я разжал пальцы и увидел лежащего целиком. Молодой, стриженный почти наголо. Оторванный рукав, разрезанная до подмышки гимнастёрка. Мужчина в очках прижимал к его плечу толстый перевязочный пакет.

— Держите здесь, — сказал он.

Я принял давление. Кровь уже не растекалась быстро, но между складками материала выступало новое тёмное пятно.

— Давно?

— Что давно?

— Ранен.

Очкастый посмотрел на меня поверх оправы.

— Вы его и принимали.

Ответить было нечего.

Я проверил, как лежит повязка, нащупал запястье здоровой руки. Пульс частый, слабоватый. Боец открыл глаза.

— Воду можно?

— Губы смочим. Как зовут?

— Сергей.

— Сергей, на меня посмотри.

Он смотрел осмысленно, только всё время пытался повернуть голову к плечу. Я велел ему лежать спокойно. Мужчина в очках подал ещё материал, и мы закрепили повязку. Пальцы работали. Чуть иначе брали, чуть не там ожидали сопротивления, но работали.

Меня затошнило, когда я выпрямился.

В нескольких шагах от нас стояла половина стены. Верхней половины не было. Из обломков торчала дверная коробка; на уцелевшем крюке висела фуражка, густо присыпанная белой пылью. В помещении за стеной горела доска. Пламя облизывало её снизу, тихое, почти домашнее.

Под уцелевшим навесом на шинелях и носилках лежали люди. Один сидел у столба, поддерживая перевязанную кисть другой рукой.

Последнее, что я помнил, было жёлтым светом над столом. Я наклонялся, чтобы расслышать анестезиолога. За дверью просили свободного санитара. А потом — этот двор.

— Михаил Андреевич.

Мужчина в очках ждал, держа ножницы кольцами ко мне.

— Машина есть? — спросил я.

— Ещё не подошла.

Он произнёс это так, будто мы обсуждали машину уже несколько раз.

Я взял ножницы. На внутренней стороне запястья под манжетой белела тонкая полоска старого шрама. Не моего.

— А старший где?

Очкастый оглянулся к разваленному помещению.

— Ищут.

* * *

Встать сразу не получилось. Я опёрся о столб, переждал, пока двор перестанет заваливаться вправо.

На груди висела кожаная сумка. Ворот гимнастёрки натирал шею. Под одеждой билось молодое сердце, слишком быстрое для спокойной работы, но вполне исправное. Я провёл ладонью по щеке. Щетина, пыль, неглубокая ссадина.

Я помнил квартиру, голос заведующего, пароль от рабочего компьютера. Но в больнице, где прошли последние десять лет моей жизни, такого двора не было.

— Сядьте хоть на минуту, — предложил очкастый.

В памяти шевельнулось имя.

Бекетов.

Не воспоминание о знакомстве, не лицо за обеденным столом. Просто уверенность, такая же обыденная, как знание, в каком кармане лежит ключ.

— Николай…

— Савельевич, — подсказал он после короткой паузы.

— Николай Савельевич, что с этими?

Я указал на людей под навесом.

Бекетов перечислил ранения. Трое из ходячих могли помогать, один — только сидеть. Человека с подозрением на повреждение живота приготовили к отправке.

У крайнего столба лежал боец в расстёгнутой гимнастёрке. Повязка на левом боку почти сухая. На вид — из тех, кого отложили ненадолго. Но смотрел он на нас, вытянув шею, и при каждом вдохе чуть приоткрывал рот.

— Этот?

— Осколочное в грудь. Перевязан. Был вполне разговорчивый.

Я подошёл и присел рядом.

— Как дышится?

— Нормально.

Боец ответил не сразу. Между словами сделал лишний вдох.

— Зовут как?

— Гущин.

— Лежать удобно?

— Тут… подложить бы.

Он попытался приподняться на локте. Я помог ему занять положение, в котором стало немного легче, и расстегнул ворот. Губы были бледные, у рта проступал серый оттенок. Кожа холодная, липкая.

— Раньше так же дышал? — спросил я Бекетова.

— Нет. Шутил ещё.

Я приложил ладонь к груди, попросил глубоко вдохнуть. Слева движение заметно отставало. Под пальцами возле края повязки похрустывало, будто в ткань набилась мелкая сухая крупа.

— Стетоскоп.

Бекетов подал трубку с металлическим наконечником и потёртыми ушными оливами. Я привычно искал другую форму и потерял на этом секунду.

Вокруг гремело. Я наклонился ближе, заслонил ухо плечом и послушал ещё раз.

Гущин дышал чаще.

— Его первым, — сказал я.

— Первым у нас живот.

— Теперь этот тоже первым. Состояние меняется.

— После разрыва все меняются.

Бекетов стоял рядом, не споря голосом, но не двигаясь с места.

— Был разговорчивый, теперь едва отвечает. Холодный пот. Слева почти не слышно дыхания. Он не просто испугался.

Фельдшер присел с другой стороны, взял запястье. Затем посмотрел на лицо Гущина и убрал с него кусок шинели, прикрывавший плечи.

— Пульс хуже, — признал он.

Я кивнул.

— Нужен набор. И кислород.

Бекетов поднял на меня глаза.

Я тоже поднял. Посмотрел на двор, на горевшую доску, на его разбитые очки.

— Что есть для срочной помощи грудным?

— Укладка у Анны Ефимовны. Если достала.

— Позовите. Быстро.

Он поднялся без новых возражений.

Гущин вцепился мне в рукав.

— Я ведь сам дошёл.

— Знаю. Теперь полежишь.

Мне хотелось услышать цифры. Давление, насыщение крови кислородом, хотя бы увидеть привычный экран. Вместо экрана было молодое мокрое лицо. Вместо сигнала монитора — дыхание, которое становилось всё мельче.

Это тоже были сведения. Ничуть не менее настоящие.

Подошла женщина с металлической коробкой. Невысокая, с серой прядью, выбившейся из-под косынки. Рукав у неё был разорван, на предплечье темнела широкая ссадина. Она поставила коробку на перевёрнутый ящик.

— Чистое здесь, — сказала она. — Снаружи не лапайте.

Я объяснил: в плевральной полости, похоже, скапливается воздух, лёгкое сдавлено. Нужно срочно уменьшить давление. Анна Ефимовна открыла набор, Бекетов помог обнажить грудь.

— Вы только что сами сказали, что он может ждать, — заметила женщина.

— Теперь не может.

Она посмотрела на Гущина и больше вопросов не задала.

Мы работали за спинами людей, загородивших нас от пыли хотя бы собственными телами. Я слышал, как Бекетов отвечает кому-то: «Сейчас занят». Потом уже грубее: «Не видишь, что ли?»

Чужая кисть перестала мешать. Я перестал думать о ней, когда понадобилось точное движение.

После пункции Гущин смог вдохнуть глубже. Здоровым это его не сделало. Он оставался тяжёлым, требовал дальнейшего лечения, и времени мы выиграли немного. Пальцы на моём рукаве разжались. Лицо всё ещё было серым, однако он уже мог выговорить несколько слов подряд.

— Полегче?

Гущин кивнул.

— Не разговаривай тогда. Побереги.

Бекетов проверил пульс и задержал пальцы дольше необходимого. Потом посмотрел на меня.

— Отправлять немедленно.

— Да. И передать, что именно было сделано. Не просто бумагу сунуть.

Женщина уже делала запись коротким огрызком карандаша.

— Сама знаю, — сказала она.

Я хотел ответить, что не сомневаюсь, но это было бы враньём. Я вообще ещё не знал, кто она.

* * *

У разваленной стены кто-то свистнул.

Не громко, без надрыва. Двое под навесом сразу подняли головы.

— Доктор. Сюда.

Меня звал широкий мужчина с распахнутым воротом. Пыль лежала у него в складках шеи, одна щека была исцарапана. Вместе с рыжим бойцом он приподнимал край дверного полотна.

Под дверью лежал человек в белом халате. На белом особенно хорошо было видно кровь.

Я шагнул вперёд, но широкий придержал меня за локоть.

— Тут не наступайте. Балка гуляет.

Нога уже шла именно туда.

Я поставил её на указанный кирпич и опустился рядом с раненым.

Лицо было знакомым.

В памяти возникла рука, поправляющая мне карандаш в нагрудном кармане. Голос: «Вы раньше думайте, Ракитин. До того, как больного на стол положили».

И больше ничего.

Человек смотрел ясно, хотя боль уже подбиралась к нему всерьёз. Нога ниже колена лежала не так, как должна. Из-под халата тянулось тёмное пятно. Широкий мужчина удерживал наложенную на бедро повязку.

— Плечо тоже задело, — сказал раненый.

— Николая Савельевича сюда.

— Уже идёт.

Я осмотрел ногу, проверил, что успели сделать до меня. Опаснее всего сейчас была потеря крови. Бекетов понял это без слов, опустился напротив. Женщина с седой прядью принесла оставшееся необходимое.

Раненый посмотрел на меня.

— Сами целы?

— Да.

— Задумчивый у вас вид.

— Работаю.

— Вот и работайте.

Ему ввели обезболивающее. Мы укрепили повязку и подготовили повреждённую ногу к переносу. Пока Бекетов занимался плечом, я проверил живот и грудь. Новых явных неприятностей не нашёл, но это ещё ничего не гарантировало.

— На носилки, — сказал я. — Осторожно, без поворота. Вот отсюда подхватить…

— Не выйдет.

Широкий мужчина стоял передо мной на корточках и смотрел на дверной проём.

— Выйдет, если подвести с этой стороны.

— А дальше куда я задним концом денусь?

Я раздражённо показал рукой.

Он не посмотрел на руку.

— У вас там стена. И носилки шире.

Я оглянулся. Стена действительно была. Половины помещения уже не существовало, и мозг упрямо дорисовывал свободное пространство там, где оставался простенок.

— Сначала вынесем на двери, — сказал мужчина. — До чистого места. Там переложим. Здесь вы его два раза согнёте.

Я оценил полотно. Петли вырваны, одна доска треснула, но середина целая.

— Под ногу нужна опора. Она не должна провиснуть и съехать.

— Это сделаем. Вы мне скажите, как ему нельзя. Как можно — я сам придумаю.

Рыжий боец уже подкладывал под дверь короткую доску. Широкий снял ремень, пропустил его вокруг опоры, подтянул. Попробовал рукой.

— Теперь хватит. Только не за угол. За поперечину.

Он распределил людей, заставил меня переставить ладонь и посчитал до трёх.

Мы подняли дверь.

Вес лёг не туда, куда я ожидал. Правое запястье резко потянуло вниз, но широкий успел подхватить край.

— Ногами работайте, доктор. Спина одна.

Я едва не ответил, что знаю. Потом передвинул ноги.

Из развалин выбрались без нового обрушения. На ровном участке переложили раненого. Его лицо стало белее, но он продолжал отвечать на вопросы.

Широкого звали Пётр. В памяти возникла и фамилия: Лаптев.

Он проверил, не цепляется ли край шинели за ручку носилок, и распрямился.

Из-за навеса донеслось:

— Эй, врачи! Этот опять!

Я вернулся к Гущину.

Он был в сознании. Просто испугался нового приступа боли. Я проверил его, велел не оставлять одного, посмотрел на записку, закреплённую на одежде. Фамилия, характер ранения, время помощи. Почерк женщины был мелким и жёстким.

Рядом с моей рукой на земле лежал её карандаш. Я поднял и положил на ящик параллельно краю коробки.

Бекетов посмотрел на карандаш, потом на меня.

— Внутрь больше не ходите, — сказал он. — Ни за чем.

За стеной что-то осело. Из окна высыпалась узкая струя кирпичной крошки.

— Там люди остались?

— Проверили. Живых нет. И мёртвых двое. До них сейчас не добраться.

Он произнёс это спокойно, без просьбы разрешить невозможное.

Я кивнул.

* * *

За навесом стояло ведро. Я смыл с рук кровь и наклонился к воде. Из ведра смотрел молодой мужчина с узким лицом и ссадиной на лбу. Он повторял мои движения.

Я расстегнул сумку на груди. Среди бумаг нашёл документ в потёртой клеёнке. С фотографии смотрел тот же человек, только причёсанный и очень серьёзный.

Михаил Андреевич Ракитин.

Двадцать семь лет.

Мне был сорок один. Я работал травматологом-ортопедом и помнил свою жизнь достаточно хорошо, чтобы не принять эту разницу за описку.

Под обложкой лежал листок с перечнем имущества. Дата — август 1942 года. Я прочитал её дважды. Совпадение имени почему-то оказалось хуже всего. Будто происходящее заранее избавили от одной мелкой неудобной подробности.

Из-за угла появился Лаптев.

— А я вас ищу.

Я убрал документ слишком быстро.

Он заметил. Но сказал о другом:

— Ремень мой где?

— На двери.

— Уже не на двери. Под старшим лежит. Поднимать, что ли, его из-за ремня?

— Нет.

— Вот и я думаю. А держать штаны вы мне будете?

Я посмотрел на него.

Лаптев стоял, уперев кулаки в бока. Штаны держались вполне надёжно. Он проследил за моим взглядом.

— Пока держатся. Имущество это личное.

— Вернём при перекладке.

— Вы запомните.

Он ушёл и тут же крикнул кому-то за навесом:

— Не бери за хлястик, оторвёшь! Я кому говорю?

Я ещё раз плеснул водой на лицо.

Снаружи грохотало чаще. Над стеной, где прежде была крыша, медленно двигался чёрный дым. Солнца я не видел. Нельзя было понять даже, утро сейчас или день.

Я прижал дрожащие ладони к коленям и переждал. Со двора требовали воды. Кто-то опять звал Бекетова.

Я поднялся.

Если это было безумие, у него имелись раненые.

* * *

— Вы считали, сколько здесь людей? — спросил я.

Бекетов сидел на корточках возле бойца с повреждённой голенью. Очки сползли на кончик носа.

— До разрыва или сейчас?

— Сейчас.

— Ещё не всех собрали.

— Тогда начнём.

Я присел рядом, придержал ногу, пока он закончил крепить шину. Самодельная вставка из узкой дощечки лежала ровно и не давила на выступавшую кость. Я бы поставил иначе. Потрогал, проверил и оставил.

— Давно мы здесь? — спросил я.

Фельдшер перестал подтягивать тесьму.

— Вторые сутки.

— А в городе?

Он повернулся ко мне совсем.

— Михаил Андреевич, какое сегодня число?

Я назвал месяц и год с листка.

— А где мы?

За навесом закричали, требуя не загораживать проход. Лаптев ответил таким словом, что раненый у нас под руками слабо улыбнулся.

— В Сталинграде? — сказал я.

Слово прозвучало как осторожная попытка угадать.

— На северной окраине, — уточнил Бекетов и снял очки.

Теперь у него было усталое, злое лицо. Не на меня — скорее на всё сразу, но мне досталась ближайшая часть.

— После разрыва память путается?

— Местами.

Это было правдой.

— Тошнит?

— Уже меньше.

Он велел посмотреть на него, проследить глазами за пальцем, поочерёдно сжать его ладони. Я подчинился. Для полноценного осмотра ни условий, ни времени не было. Но фельдшер делал то, что мог, и не собирался принимать моё «потом» бесконечно.

— Если хуже станет, говорите сразу. Не когда упадёте.

— Хорошо.

— Не знаю, кому тогда всё это…

Он не договорил.

Я посмотрел на старшего врача, лежавшего чуть дальше. Тот закрыл глаза, но на обращение откликнулся сразу. Бекетов подошёл к нему, обменялся несколькими фразами и вернулся.

— Вас велел слушать.

— Машина заберёт его, — сказал Бекетов. — Вы останетесь.

Вопросы о должности, части и начальстве выстроились в голове длинной очередью. Ни один не помогал сейчас перенести человека.

— Николай Савельевич, скажите сначала, что осталось из имущества. И кто может работать.

Он надел очки.

— Из нашего или вообще?

— Из того, до чего можем добраться.

Такой вопрос ему понравился больше.

Мы прошли под навесом. Тяжёлые отдельно, ходячие отдельно; помощники, свободные руки, один человек, которого сначала сочли помощником, а потом обнаружили кровь под воротом. Я осмотрел его тут же. Неглубоко, но работать носильщиком сегодня ему не стоило.

Бекетов записывал фамилии на обороте ведомости. Иногда поправлял меня. Я принимал поправки, хотя дважды хотелось поторопить его.

У входа в разрушенное помещение снова затрещало. Сначала негромко, как ломается сухая ветка. Потом вниз сошёл целый пласт штукатурки, и один из стоявших поблизости отпрыгнул, прикрывая голову.

Женщина с седой прядью вышла из-за навеса с закрытой укладкой.

— Остальное под стеной, — сказала она. — Я туда больше не полезу.

— И правильно, — ответил я.

Она указала на ящик у дальнего столба. Мы донесли укладку вместе.

Бекетов назвал её Анной Ефимовной. Я повторил имя про себя, связывая с лицом, голосом, серой прядью.

Из-под навеса донёсся стон. Я подошёл к Гущину, снова послушал его. Пока держался.

У старшего врача повязка оставалась сухой снаружи. Он попросил пить. Я смочил ему губы и получил короткий благодарный кивок.

— Машина? — спросил он.

— Ждём.

Он открыл глаза и посмотрел через моё плечо на двор.

— Здесь не ждите. Крыша…

Я проследил за его взглядом. Ближний край крыши уже просел. Лаптев стоял у столба и разглядывал соединение балок.

Вдруг стало очень тихо.

На самом деле стрельба не прекратилась. Просто я увидел, как столб медленно сдвигается в сторону, и перестал слышать остальное.

— От стены! — крикнул я.

Лаптев уже двигался.

Мы успели вытащить ближние носилки. Край навеса рухнул не сразу: сначала сползла кровля, потом хрустнула перекладина. Пыль ударила нам в спины. Кто-то выругался и закашлялся.

Я оглянулся, считая людей.

Бекетов показал поднятую ладонь. У него все.

На открытом месте раненые лежали тесно, почти касаясь друг друга. Над ними медленно оседала пыль. В развалинах трещало дерево.

— Ну? — спросил Лаптев.

Он обращался ко мне.

Я посмотрел на ворота. За ними виднелась пустая полоска дороги. Ни машины, ни связного.

— Уносим отсюда, — сказал я.

— Куда?

Ответа у меня ещё не было.

Глава 2

— Для начала за угол, — сказал Лаптев. — А то нас тут хорошо видно.

Он показывал на глухую стену поперёк двора. Между ней и низким кирпичным сараем оставалась полоса тени. Туда уже полз боец с перевязанной кистью, не дожидаясь решения врачей.

— Там не выход, — возразил я.

— Так и здесь не курорт. До машины полежать хватит.

Я посмотрел на просевший навес. К дальнему концу всё ещё можно было подойти, но у стены дымилось. Надёжного места для раненых во дворе больше не оставалось.

— Хорошо. Тяжёлых сначала. Гущина так, как лежит. Не укладывать ровно.

— Понял.

Лаптев махнул рыжему, указал ещё на двоих. Не объяснял каждому заново, просто назвал, кто с кем берёт. Меня он обошёл.

— Я помогу.

— Поможете. Только сперва решите, кого после него.

Это прозвучало неприятно разумно.

Я остался у носилок и начал считать.

Девять лежачих, включая старшего врача. Шестеро могли двигаться сами, двоим требовалась помощь. Ещё трое пришли с ранеными. Бекетов собрал их, одного — бойца по фамилии Дёмин — пришлось отыскать возле ворот.

Я расписал три пары: две переносят людей, третья имущество. Бекетов выслушал и указал на бойца у стены.

— Он после выноса с ног валится. Вы его за здорового посчитали, потому что крови не видно. И у того рука ранена. Третьей пары нет.

Боец опирался о стену, делая вид, что просто так удобнее. Я велел ему сесть. Он подчинился без спора.

— Тогда имущество пока остаётся, — сказал я.

— Часть имущества идёт с первыми. Иначе на новом месте только руками разводить.

Я почувствовал злость на собственную схему и на фельдшера, который смотрел поверх очков. Но он был прав.

— Показывайте, — сказал я.

* * *

Они с Зориной собрали самое нужное ещё до моего распоряжения.

Две укладки, коробка с инструментами, несколько свёртков перевязочного материала. Маленький запас лекарств. Сумка с бумагами. Связка шин. Всё стояло у стены, накрытое брезентом, на котором лежал кирпич.

Неподалёку оставались тюки, большой эмалированный таз, свёрнутый матрас, куски разобранного стола и железный ящик с повреждённым замком.

— Это всё? — спросил я.

— Что уцелело и достали, — ответила Зорина.

Она сидела на корточках возле коробки и осматривала инструмент, вынутый после падения. Отложила один зажим, потом вернула его, проверив замок ещё раз.

— Запас чистого где?

— В укладке.

— Сколько?

Она назвала количество.

Я автоматически пересчитал на вероятный поток. Получилось плохо.

— Здесь ещё бельё было.

— Под крышей осталось.

Мы одновременно посмотрели на обрушившуюся часть навеса. Между досками виднелся угол светлой ткани. Чтобы добраться, следовало встать под перекошенную балку и вытянуть из-под неё ящик.

Я отвернулся первым.

— Это оставляем.

Зорина продолжила проверять инструменты.

— А стерилизовать чем? — спросил я.

Бекетов указал на железный ящик. Я попробовал поднять: тяжёлый. Но нужный. Как и всё остальное.

— Одеяла на лежачих, — сказала Зорина. — Сколько укроем, столько унесём. Матрас пока оставляем. Он сырой ещё.

Я представил, как двое тащат эту неповоротливую тяжесть, а Гущин лежит на земле и ждёт.

— Оставляем.

Бекетов открыл сумку с бумагами. Там были карточки, ведомости, несколько конвертов, карандаши и печать в отдельном мешочке.

— Эти со мной, — сказал он.

— Лекарства тоже пока у вас. При передаче доставайте карточки сразу. Кто отправлен — отмечать.

Бекетов показал ведомость. У фамилий уже были пометки: кто где лежит, кто на переносе.

— Продолжайте так, — сказал я.

— Постараюсь.

Вежливость у него была колючая.

Я достал из тюка одеяло и пошёл к раненым.

За стеной Лаптев уже устроил их так, чтобы между носилками можно было пройти. Гущина прикрыл от солнца куском брезента. Старший лежал ближе к выходу.

Длинный санитар с острым подбородком поправлял шинель на бойце с раненой ногой.

— Сейчас покатаем, — говорил он. — Там вас мигом. А дальше домой, мамке в огороде помогать.

— У меня жена, — ответил боец.

— Вот жене и поможешь. Чего, огорода нет?

— Есть.

— Тем более.

Он улыбался уверенно, и боец улыбался в ответ. На несколько секунд тому стало легче.

Я запомнил санитара.

— Чурилин! — позвал Лаптев. — Ты ему ещё землю вспаши заранее. Иди сюда.

Длинный поднялся.

— Семён, — представился он мне на ходу.

Потом вспомнил, с кем разговаривает, и поправился:

— То есть я это. Чурилин.

— Понял. После переноса подойдёшь.

Он перестал улыбаться, хотя я ещё ничего не сказал.

Гущин пока держался. Лаптев предложил перенести его ближе к воротам, за простенок: оттуда носилки можно подать в кузов без лишнего поворота. Я согласился и поставил возле него ходячего бойца. Объяснил, при каких изменениях немедленно звать, попросил повторить. Тот повторил без путаницы.

* * *

Машина появилась тогда, когда я уже перестал смотреть на дорогу.

Сначала за стеной заскрежетало. Потом кто-то крикнул, что пришли наши, и в ворота медленно подался грузовик. Передняя часть была покрыта серой пылью, на крыле застряла ветка с сухими листьями. Над кабиной вздрагивал край брезента.

Шофёр остановился не сразу. Сдал назад, выпрямил машину так, чтобы при выезде не разворачиваться, и только потом заглушил двигатель. Выбрался из кабины: коротко стриженный, с тёмными ногтями, в засаленной на локтях гимнастёрке.

— Готовы? — спросил он.

— Сейчас.

— Мне «сейчас» уже на прошлом месте сказали. Четверть часа стоял.

Он оглядел носилки и укладки.

— Кочетков. Куда отдавать, знаете?

Я посмотрел на Бекетова.

— К узлу передачи, — ответил тот. — Откуда вчера принимали.

— Туда проезд сейчас через другой двор. Мне показали. Обратно сюда не обещаю.

— Нам всех вывезти нужно, — сказал я.

Кочетков посмотрел на носилки, потом на меня.

— А мне машину довезти. Давайте считать.

Лаптев уже шёл к кузову.

Они быстро обменялись несколькими фразами, смысл которых сводился к длине носилок, креплениям, возможности разместить сидячих и состоянию дороги. Я потребовал оставить доступ к тяжёлым. Кочетков кивнул, но пока велел ничего внутрь не совать.

К грузовику подошли сразу пятеро. Один с раненым, другой со свёртком, ещё один просто потому, что там происходило главное. Я хотел раздать распоряжения всем разом и услышал собственный голос, тонущий в чужих.

Зорина вышла между нами с коробкой в руках.

— От борта отошли.

Никто не отошёл. Тогда она поставила коробку и сама отвела Дёмина с носилками в сторону. Ходячих отправила к стене. Одного, упиравшегося, спросила:

— С братом хочешь ехать? Сейчас ему из-за тебя места нет.

Он отошёл.

— Кого первым? — спросила она меня.

— Гущина. За ним старшего. Потом живот, затем эти двое.

Я назвал фамилии. Лаптев с Кочетковым оставили в кузове проход для сопровождающего, проверили крепления и начали погрузку.

Гущин испугался, когда его подняли. Схватился за край брезента.

— Со мной кто?

— Я, — сказал Бекетов.

Я уже собирался сесть рядом с Гущиным. Следить в дороге, передать, убедиться, что приняли. Здесь оставалось гораздо больше непонятного.

— Вы здесь нужны, — сказал Бекетов. — Анна Ефимовна с вами. Я вернусь.

Я передал ему сумку с лекарствами.

* * *

Всех в машину мы не вместили.

Это выяснилось окончательно, когда Кочетков сам забрался в кузов, нагнулся над креплением и заставил переставить один из свёртков.

— Больше лежачих нельзя. Вот двоих сидя ещё возьму. И всё.

— Если здесь потеснить… — начал я.

— Тогда вашего грудного прижмёт на повороте. Я не по гладкому еду.

Я посмотрел внутрь.

Нет, он не торговался. Там действительно не оставалось места.

Взяли ещё двоих, которым ходьба давалась хуже остальных. Зорина привязала к ручке носилок свёрток с личными вещами. Остальное оставалось нам.

Кочетков подошёл ко мне.

— Вы куда пойдёте?

Бекетов уже рассказывал мне о дворе впереди, где можно укрыться и откуда начиналась дорога к передаче. Я назвал его.

— В проезде не стойте. Если смогу назад пройти, подберу. Нет — у меня другие люди.

Он проверил кузов и запустил двигатель.

Я смотрел вслед, пока грузовик не скрылся.

Вместе с ним уехала возможность ещё раз проверить собственное решение.

— Доктор, — позвал Лаптев. — Вы который конец возьмёте?

Передо мной стояли носилки. На них лежал немолодой боец с повреждением голени — тот, кому мы с Бекетовым поправляли шину.

— Этот.

— Тогда сзади. Передний я возьму. Поднимаем!

Первые двадцать шагов я нёс почти легко. Молодое тело было сухим и сильным. Под подошвами похрустывал кирпич, за спиной двигалась следующая пара, впереди Лаптев выбирал дорогу.

Через полсотни шагов потянуло предплечья. Мы остановились в тени разрушенного забора. Я разжал пальцы по одному.

— Не сжимайте, будто у вас отнять хотят, — сказал Лаптев.

На втором отрезке ладони снова стали влажными. Раненый стонал на неровностях; я пытался выровнять каждый толчок руками и уставал ещё больше.

— Ниже плечи, — бросил Лаптев, не оборачиваясь.

Я опустил плечи.

— Шаг короче. Не догоняйте меня.

Я укоротил шаг.

Лаптев снизил темп. Мы шли медленнее, но носилки перестали так раскачиваться. До следующей остановки я добрался уже без желания доказать, что вполне справляюсь.

Позади Чурилин тихо разговаривал со своим напарником. Я не слышал слов. Только видел, что они ставят ноги почти одновременно.

В командировках я помогал переносить раненых до машины, от машины. Потом возвращался к своей работе. Здесь предстояло ходить снова и снова.

Мы поставили носилки возле пролома.

— Руки живы? — спросил Лаптев.

— Живы.

— Ещё назад идти.

— Понимаю.

Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся. Один верхний зуб выступал вперёд, и широкое исцарапанное лицо стало моложе.

— Хорошо. А то вы вначале на три рейса всех расписали. Это до обеда или после войны?

Я выдохнул.

— Плохо расписал.

— Перепишем, — сказал Лаптев.

* * *

На временном месте я оставил Зорину с ранеными и вернулся за остальными. Она велела не хватать сверх носилок ничего тяжёлого.

В старом дворе воздух стал хуже. Пожар подобрался к перегородке; дым тянуло туда, где недавно лежали люди. Дёмин сидел рядом с последними ранеными. Я осмотрел их: переносить можно. Оставаться здесь — уже нельзя.

— Ящик берём, — сказал я.

Лаптев посмотрел на ручки носилок в моих руках.

— В третий кулак?

Я всё ещё чувствовал, что за оставленную нужную вещь придётся отвечать. Почему не обеспечил, почему не предусмотрел. Как перед больничным начальством.

Только начальства здесь не было. Были люди, которым следовало ещё раз пройти эту дорогу.

— Если сможем, вернёмся. Сейчас людей.

Лаптев кивнул. Чурилин подхватил коробку с инструментом, проверив дно. Дёмин пошёл с ходячими.

На обратном пути дважды останавливались. Раненый побледнел, пришлось осмотреть прямо на земле. Помогли, переждали и продолжили медленнее. На временном месте Зорина встретила меня взглядом, которым в больнице встречали врача, отработавшего лишние сутки.

— После него ко мне. Голову посмотрю.

Я уже не возражал.

* * *

Кочетков нашёл нас во дворе.

Я сидел на перевёрнутом ведре, пока Зорина проверяла ссадину на голове. Из кабины выбрался Бекетов. Передал ей небольшой свёрток и подошёл ко мне.

— Приняли всех. Гущин доехал без нового ухудшения. Хирургу передал лично. Старший здесь, с ним машина дальше пойдёт. Просил, чтобы вы подошли.

Я встал слишком быстро. Двор качнулся. Зорина поймала меня за рукав, подождала и отпустила.

Кочетков подошёл от машины.

— Ящик ваш забрал. Мимо шёл, подобрали.

Из кузова выглядывал угол железного ящика.

Благодарность застряла у меня в горле: я уже спрашивал, сколько времени у нас осталось.

— Пока грузитесь, — ответил Кочетков. — Потом поехали.

Старший врач лежал в кузове у самого прохода. Глаза открыты, губы сухие. Увидев меня, он чуть приподнял пальцы.

Я забрался к нему, проверил повязку, спросил о боли. По сравнению со двором он выглядел хуже, но это могло быть и от дорожной тряски. Бекетов сообщил, что делали за время пути и что сказал принимавший хирург.

— Скоро дальше, — сказал я раненому.

— Мне объяснили.

Он посмотрел на мои руки. Я всё ещё не мог заставить пальцы лежать совершенно спокойно.

— Сами как?

— Работаю.

— Второй раз отвечаете. Я не об этом.

Я наклонился ближе.

— Память после разрыва местами… Не всё помню.

Он задержал на мне взгляд.

— Бекетов знает?

— Да.

— Ему говорите, если хуже. И не геройствуйте. У нас от этого людей больше не становится.

Затем он закрыл глаза, переждал боль и продолжил уже другим тоном:

— Слушайте внимательно. Пока меня нет, пункт на вас. Передача имущества по списку. Бекетов в курсе, что получили. Отправленные — отдельно, оставшиеся — отдельно. Не смешивайте.

Я кивнул.

— Докладывать старшему медицинскому начальнику через узел. Связь восстановят — сами доложите. Не через комбата назначаться.

— Понял.

— По месту ещё вчера говорили. В городе подвал нашли. Должен был связной проводить. Где он?

Я обернулся к Бекетову.

— Здесь, — сказал тот. — Только подошёл. Ждёт.

— Вот. Не задерживайтесь на этом дворе. Здесь только передача.

Он сглотнул. Я смочил ему губы.

— У вас Анна Ефимовна, — продолжил он. — Берегите. Сестёр с таким опытом по дороге не подберёте. И Лаптеву дайте заниматься носильщиками. Он вредный, зато понимает.

— Слышал я, — отозвался Лаптев. — Вы ремень мне перед отъездом отдайте.

Бекетов заменил ремень на опоре тесьмой. Я придерживал доску, чтобы не тревожить ногу. Лаптев немедленно надел возвращённую вещь.

— Всё у вас личное, Пётр Фомич, — сказал старший. — Даже казённое.

— Казённое я берегу. От других.

Кочетков постучал по борту.

Разговор закончился.

Мы проверили размещение. Зорина передала сопровождающему записи.

Я задержался возле старшего.

— У вас получится? — спросил он.

Я подумал, что мог бы ответить так, как ждал молодой врач, чьё лицо носил. Или пообещать всё наладить. Ни того ни другого я не знал.

— Людей соберём. Дальше будем работать.

Он кивнул.

— И спите по очереди.

Машина увезла его живым.

* * *

После отправки двор опустел. При нас оставались люди, которым требовалось короткое наблюдение. Здесь за ними могли присмотреть, пока мы искали новое место. Бекетов сверил их с ведомостью.

Связной оказался юрким бойцом с воспалённым веком. Описал дом и дорогу. Бекетов узнал место; о воде и втором выходе связной ничего не знал.

Перед нами лежало то, что удалось сохранить. Две укладки, железный ящик, коробка, свёртки, шины. Теперь это было наше хозяйство. Не больница, не оборудованный медпункт. Небольшая куча вещей, которую ещё предстояло донести и заставить работать.

— Сперва посмотрим. Николай Савельевич, остаётесь с людьми. Анна Ефимовна — с ним. Пётр Фомич, вы со мной.

— Семёна возьму, — сказал Лаптев. — Если подойдёт, за остальными сбегает.

Я кивнул.

Перед выходом я ещё раз проверил, кто остаётся с лежачими. Бекетов уже занимался ими. Зорина разбирала инструменты. Можно было идти.

* * *

Город начинался сразу за воротами, хотя мы всё время находились в городе.

До этого он состоял для меня из двора, стены, навеса. Теперь появились подъезды, выбитые окна, лестница, оборванная на середине второго этажа.

Связной шёл быстро. На первом повороте Лаптев остановил его за плечо.

— Ты носилки здесь пронесёшь?

Тот обернулся.

— Чего?

— Отсюда в подвал. Сможешь?

Связной посмотрел на узкую щель между обломками.

— Тут короче.

— Нам шире надо.

Пришлось идти иначе. Дорога прибавила несколько десятков шагов, зато по ней действительно можно было нести человека. Я мысленно отметил поворот, водосточную трубу, белый прямоугольник на стене. Чужая память не подсказывала ничего. Запоминать требовалось самому.

Чурилин шёл рядом и то и дело оглядывался.

— Если отсюда снимать, — сказал он, — камера должна вон там стоять.

— Под ноги смотри, оператор, — сказал Лаптев.

Семён перешагнул проволоку.

— Ты в кино работал? — спросил я.

— Помощником. На аппарате. Это пока. Потом можно и дальше.

Он сразу оживился. Хотелось спросить ещё что-нибудь обычное, но я не знал, что уже должен был помнить о нём.

У нужного дома мы остановились.

Верхний этаж пострадал, нижние стены выглядели целыми. Вход во двор был достаточно широким. Слева под окнами лежала гора досок, справа тянулась полоса земли, где ещё угадывались грядки. В углу стояла бочка.

— Здесь, — сказал связной.

Лаптев первым подошёл к двери вниз. Проверил ступеньку носком сапога, нагнулся под низкой перемычкой.

Из темноты сразу донеслось:

— Опять чего?

Он выпрямился и посмотрел на меня.

Я подошёл.

Лестница была узкой, с поворотом. Внизу горела коптилка. Её свет выхватывал край стола, чей-то локоть, мешок с торчащей соломой. Пахло людьми, сыростью и варёной крупой.

На ступеньку вышел пожилой мужчина в расстёгнутой жилетке. В руке у него была короткая палка. Не оружие — скорее обломок ножки, которым он только что что-то поддевал.

— Нам сказали здесь разместить медицинский пункт, — произнёс я.

— Кто сказал?

Связной назвал должность и фамилию. Мужчина не посторонился.

— А с нами кто говорил?

Я посмотрел мимо его плеча.

Подвал был занят. Люди сидели вдоль стены, стояли сундуки, лежали узлы. Женщина держала ребёнка, уткнувшегося лицом ей в шею. В глубине кто-то кашлял. На верёвке сушилась мокрая тряпка.

Связной шагнул вперёд.

— Приказано же…

— Погоди, — сказал я.

Он замолчал.

Мужчина с палкой перевёл взгляд на мою сумку.

— Вы доктор?

— Да.

— Ну так проходите. Только у нас тут люди.

Я посмотрел на Лаптева. Тот молча снял пилотку, чтобы не цеплять перемычку, и отступил, пропуская меня первым.

Я спустился на одну ступеньку.

— Вижу, — сказал я. — Давайте разберёмся.

Глава 3

У последней ступеньки я остановился.

Места в подвале было много. Если убрать людей и вещи, получался почти хороший пункт. Рабочий стол у дальней стены, рядом укладки, лежачие вдоль стен. Посередине проход.

Я уже расставил всё мысленно, когда пожилой мужчина спросил:

— У вас раненых много?

— Пока немного. Будут ещё.

— А ходить они как станут?

Я оглянулся на лестницу.

Спуск был с поворотом. Длинные носилки сюда входили плохо. Лаптев, остававшийся наверху, смотрел вниз и ждал, когда я замечу это сам.

— Второй вход есть? — спросил я.

— Был. Где дворницкая, с торца. Там сейчас завалено.

Мужчина представился Григорием Лукичом Буровым. Прежде жил наверху, работал на заводе, теперь следил за домом, потому что больше было некому. Пока говорил, поднял с пола осколок стекла и положил на выступ в стене. Даже сейчас не хотел, чтобы кто-нибудь наступил.

— Носилки сюда пробовали вносить? — спросил я.

— Вчера женщину спускали. Только на одеяле. У неё ноги целые, а сама совсем плохая была. Пришлось вдвоём под мышки брать.

Лаптев спустился боком, придерживаясь ладонью за стену.

— Если вот этот угол снять, — сказал он, — обычные ещё повернём. Только ручки придётся вверх задирать.

Он показал на старый шкаф, перегораживавший нижнюю площадку.

— Шкаф уберём, — ответил Буров. — Стену не снимете.

— Стену я и не просил.

— А глядите на неё с намерением.

В глубине подвала засмеялись. Смех был усталый и быстро перешёл в кашель.

Я подошёл к столу. Поставил на него ладонь: доска толстая, опоры крепкие. Удачная находка. Потом наклонился, заглядывая в боковую комнату.

Там стояла железная печурка. Труба уходила через стену. Рядом — связка щепы и ведро с золой.

— Это разжигать нельзя, — сказал Буров.

— Почему?

— Трубу сверху перебило. Вчера затопили — сами чуть не угорели. Пока холодная, тяга будто есть, а огонь разведёшь, сюда всё идёт.

Я снова посмотрел на комнату. Именно туда минуту назад собирался поставить нагревать воду. Отдельно от раненых, удобно, рядом стол.

— Наверху что осталось?

— Кухня в задней части. Печь целая. Если через двор пройти, попадёте.

Я пошёл за ним. На кухне уцелела печь, но вода в кране не шла. Буров объяснил, где колонка: недалеко, только придётся стоять в очереди.

Список необходимого разрастался. Свет, вода, топливо, проход для носилок. И ещё нужно было куда-то деть людей, которых я в первой же мысленной расстановке превратил в пустое место.

Я вернулся вниз.

Женщина с ребёнком следила за мной настороженно. Мальчик уже проснулся и молча тянул край её платка. Рядом сидел старик, положив на колени обе ладони, как школьник перед учителем.

— Сколько вас здесь? — спросил я.

Ответили трое сразу. Одни считали только тех, кто ночевал, другие добавляли ушедших за водой, третьи напоминали про соседей, которые могли ещё вернуться.

— Куда нам? — спросила женщина.

Я не стал говорить, что пока не знаю.

— Сначала посмотрим, где ещё можно укрыться. Пока ничего не выносите.

— Уже выносят, — сказала она.

Я обернулся.

Чурилин поднимал сундук за одну ручку. Буров держал другую и объяснял, что за ручки нельзя: дно останется на месте.

— Поставьте пока, — сказал я.

Со ступенек донёсся сердитый женский голос:

— А это зачем наружу?

В дверях появилась девушка с узлом под мышкой. Невысокая, в выцветшем платье, с прядью волос, прилипшей к щеке. На левой ноге туфля была обвязана тесёмкой.

— Я велел остановиться, — сказал я.

Она посмотрела на сундук, потом на меня.

— Его во двор нельзя. Там фотографии и бумаги. Крыши-то нет.

— Мы пока только… — начал Чурилин.

— Я вижу, что вы пока только. А придёшь — лежит всё в грязи.

— Варя, — сказал Буров. — Не кричи.

— Я не кричу.

Она кричала. Потом заметила женщину с ребёнком и понизила голос.

— Антонина Петровна, ваши сапоги у Лукича наверху. Я принесла.

Из узла показались маленькие сапоги. Девушка положила их возле женщины, придержала ребёнка, пока та поправляла платок. И лишь после этого снова повернулась ко мне.

— Что вы здесь делать будете?

— Помогать раненым.

— А мы, по-вашему, мешаем?

— Пока мы друг другу незнакомы. Давайте начнём с этого. Михаил Андреевич.

— Варвара Климова.

Она не подала руки. Обе у неё были заняты узлом.

— Варвара, мне нужно понять, кому принадлежат вещи и куда их можно перенести. Не выбросить. Перенести.

— Я здесь не за всех.

— Тогда за тех, кого знаете.

Она посмотрела на Бурова. Тот кивнул.

— Сундук этот Лидии Ивановны. С ней вчера племянник приходил, обещал помочь. А буфет пустой. Только полка сверху чужая.

Я слушал. Воображаемый пустой подвал постепенно превращался обратно в чужой дом.

* * *

Мы вышли во двор, чтобы поговорить без слушателей.

Свободного подвала Варя не знала. Зато из прачечной вчера ушла часть людей. Возможно, там согласятся потесниться.

Буров потёр щетину.

— Они место-то освободили, а кто остался, того спросить забыли.

— Значит, спросим, — сказал я.

Нужно было отправить кого-то проверять. Связного я пока задержал: он единственный знал, кто именно выбрал для нас подвал, и мог найти этого человека. Лаптев был нужен на переносе. Чурилина можно было послать, но он не знал местных.

— Я схожу, — сказала Варя. — Лидию Ивановну всё равно искать.

— Семён пойдёт с вами. Узнаете, сколько места и какой подход. Ничего не обещайте за меня.

— И за меня тоже, — сказала она.

Семён открыл было рот, потом решил, что лучше идти молча.

На выходе они едва не столкнулись с коренастым командиром. Тот придержал девушку за плечо, пропустил и посмотрел на меня.

— Ракитин?

Я кивнул.

Лицо оказалось знакомым, но имя не пришло. Оставалось ждать, не задавая лишних вопросов.

— Сивцов. Где старший?

— Эвакуирован. Ранение ноги, потеря крови. Уехал живым.

Командир на мгновение опустил взгляд. Потом заглянул мне за спину.

— Здесь, значит, будете.

— Если устроимся.

— Устраивайтесь. У меня люди ждут. С утра передать некуда.

Он говорил громче, чем требовалось. Когда я ответил, чуть повернул ко мне голову, подставляя левое ухо.

— Принимать начнём, как только доставим укладки и подготовим место.

— Сколько тебе надо?

Я едва не назвал время. Час. Полтора. Срок из воздуха, который потом превратился бы в обвинение.

— Сейчас нужны люди на перенос и вода. Ещё необходимо переселить гражданских. Без другого укрытия я их во двор не выставлю.

— Я тебе подвал не выбирал.

— Понимаю. Но раненых понесут сюда.

Он внимательно посмотрел на меня.

— И сколько людей?

— Четверо на имущество и подготовку. Носильщиков от переноса не отрываем.

— Четверо. Потом ещё четверо. У меня отделения меньше становятся, а тебе всё на хозяйство.

— Двое сейчас перенесут ящик и укладки. Двое принесут воду и помогут с лестницей. Потом всех, кроме носильщиков, верну. Постоянно они мне пока не нужны.

Это был самый короткий список, на который я мог согласиться. Остальные желания оставил при себе: лампы, керосин, дополнительные носилки, запас белья.

Сивцов протянул руку к своей сумке, достал сложенный листок.

— Вот сюда должны передавать дальше. С Бекетовым разберёшься.

Я взял листок.

— А люди?

— Двое с вами сейчас. Ещё двоих пришлю, если сниму. Ведра найдёте?

— Найдём, — ответил Буров за моей спиной.

— За воду отвечаешь?

— Я за ведра отвечаю. Колонку вы мне не подчиняли.

Сивцов посмотрел на него и впервые чуть усмехнулся.

— Хорошо. Связного моего куда дели?

Тот вышел из-за Лаптева.

— Здесь.

— Покажешь, где люди размещены. Потом обратно. Доктор, как развернётесь, доложишь. И если боец ходит, это ещё не значит, что ему здесь жить можно.

— Посмотрю каждого.

— Вот и посмотри.

Он ушёл, не добавив ни одного лишнего человека к обещанным двум. Лаптев проводил его взглядом.

— Четверых надо было просить на два дня, — сказал он. — Тогда двоих дали бы до вечера.

— А ты почему молчал?

— Вы разговаривали.

В голосе было достаточно учтивости, чтобы я вспомнил Бекетова.

* * *

Первые два бойца пришли со связным. Один представился Ильёй Солодовым; второй предупредил, что больше часа не пробудет.

— Начнём с того, что успеем, — сказал Лаптев и увёл их за имуществом.

Буров достал два ведра, велел не путать: одно для воды, второе хозяйственное, залатано и течёт.

Я остался расчищать место у стола.

Я поднял узел: кофта, жестяная коробка, завёрнутая в ткань ложка. Поставил на сундук. За каждой вещью стоял человек, который собирался вернуться.

Мальчик у стены спросил мать, будет ли здесь больница. Та ответила, чтобы сидел тихо.

— Не больница, — сказал я. — Здесь будут перевязывать и отправлять дальше.

— А уколы?

— Иногда.

Он спрятал лицо у матери под рукой.

За столом лежала стопка тетрадей. Верхние отсырели, края распухли. Я поднял их, открыл первую. Цифры, линии, выцветшие чернила. Старая учебная работа. Рядом уже стояла корзина с обломками для растопки.

Я положил тетради на край корзины — не внутрь, но этого оказалось достаточно.

— Это моё, — сказала Варя.

Она вернулась тихо, я не услышал шагов.

— Я хотел убрать со стола.

— Убрали.

Она взяла стопку, вытащила из середины тонкую тетрадь в синей обложке и отряхнула её ладонью. На развороте были аккуратные чертежи, сделанные другой рукой, чем торопливые цифры сверху.

— В техникуме училась? — спросил я.

— Учусь.

Я кивнул.

— Положите, где не намочит. Здесь стол нужен.

— Я поняла с первого раза.

Она сунула тетрадь за пояс под узел и только потом сообщила о прачечной. Место было, но тесное. Две женщины согласились принять соседей, если те принесут свои подстилки. Лидию Ивановну нашли: она ждала племянника в соседнем дворе и боялась уходить, чтобы разминуться.

— Сундук ей сами поможем, — сказала Варя. — Только не за ручки.

— Уже объяснили, — отозвался Чурилин.

Он стоял на ступеньках с двумя пустыми мешками и старался смотреть куда угодно, кроме её туфли с тесёмкой.

Я попросил Бурова сходить с ними и проверить укрытие. Он покачал головой: сначала надо убрать шкаф, иначе наши укладки останутся на лестнице.

— Проверю я, — сказал я.

Варя не стала возражать. Мы прошли через два двора. Я посмотрел спуск, стены, выход, поговорил с женщинами. Прачечная была не лучше нашего подвала, но обитаема, и путь к ней не требовал пересекать открытую улицу. Женщина с ребёнком могла пройти сама. Старика предстояло поддержать.

Обратно с нами пошла одна из хозяек — сама объяснить, где размещаться, чтобы не заняли проход.

Собирались долго. Искали второй ботинок, завязывали узлы. Варя взяла мальчика за руку и увела с матерью. Я помог старику подняться. Его ладонь была горячая, сухая; на лестнице он тяжело дышал. Сегодня уже дважды выходил и оба раза возвращался — некуда было идти.

Мы передали их у входа в прачечную. До нового места было меньше сотни шагов. Старику они дались тяжелее, чем мне весь путь с Лаптевым. Я подождал, пока дыхание выровняется, и только потом ушёл.

* * *

Когда я вернулся, на лестнице стоял железный ящик.

Именно стоял. Перенести его вниз пока не получалось.

Лаптев и Буров вытащили шкаф, но нижняя створка двери открывалась не полностью: внизу мешал деревянный упор. Буров держал его в руке и доказывал, что выбивать не следовало, можно было вынуть гвоздь.

— Мы вынули, — сказал Лаптев.

— Вместе с половиной дерева.

— Будет вам новая половина.

— Из чего?

— Из этой же. Прибьём с другой стороны.

Я обошёл ящик и увидел Зорину.

Она осматривала стол. Бекетов раскладывал бумаги на подоконном выступе. У стены сидели наши оставшиеся раненые; двое санитаров ещё находились с ними. Никто не ждал, пока я лично разрешу войти.

— Сколько воды? — спросила Зорина.

— Несут.

— Это я слышала. Для работы когда будет?

Я посмотрел на лестницу. Илья поднимался с пустыми вёдрами: первый запас уже отнёс на кухню. Я этого не знал.

— На кухне, — сказал он.

— Анна Ефимовна, печь исправная, проверили с хозяином. Воду пока кипятить там. Подвальную печь не разжигать, дымоход повреждён.

Она посмотрела на боковую комнату, куда уже успела поставить пустой таз.

— Тогда там только склад. И ходить далеко.

— Да.

— Значит, помощник на воду нужен отдельно. Я с этим бегать не стану.

Я уже собирался сказать, что помощников нет. Потом вспомнил Варю. Она возвратилась вслед за мной и сейчас завязывала на сундуке порванную верёвку.

— Варвара, сможете показать человеку дорогу от кухни? Где ставить чистое, объяснит Анна Ефимовна.

— Смогу. Только потом за сундуком приду.

— Договорились.

Зорина открыла укладку.

— Руки сначала вымойте. И этот таз не трогайте, он для другого.

Варя поставила узел у стены и пошла за ней. Они обошлись без знакомства по всей форме, и я не стал им мешать.

За железным ящиком показался Бекетов.

— Где ждать носильщикам? — спросил он.

Я показал на свободное место у стола.

— Здесь.

Лаптев посмотрел туда, потом на меня.

— Они у вас через стену выйдут?

Я представил носилки на полу. Между их ручкой и ножкой стола оставалось место одному человеку боком. С раненым — уже не пройти.

— Стол переставить вдоль.

— Тогда к нему с той стороны не подойти, — сказала Зорина.

Я обошёл стол, встал с другой стороны. Света здесь было меньше, зато путь от входа освобождался.

— Отодвинем от стены. Укладку на ящик. Ожидание в дальней половине, ближнюю не занимать.

— Дальняя сырая, — напомнил Буров.

— Подстилки поднимем на доски. Где самые мокрые места, покажете.

Моя первая красивая расстановка исчезла окончательно. Получилась кривая, неудобная для взгляда, но хотя бы проходимая.

Я попросил Лаптева принести пустые носилки. Они с Чурилиным внесли их, повернули, поставили к столу и попробовали выйти с другим комплектом навстречу. У поворота всё равно мешал сундук.

— Этот уйдёт, — сказала Варя. — За ним уже идут.

— До этого здесь больше ничего не ставить, — сказал я.

Бекетов кивнул и мелом отметил на кирпиче границу прохода.

Затем мы осмотрели второй выход.

За дверью в боковой комнате был короткий коридор. В конце громоздились доски, угольные мешки и опрокинутая тележка. Сквозь щель тянуло наружным воздухом. Буров показал, где наверху деревянный щит, закрывавший старый спуск.

— Если расчистить, будет прямее, — сказал Лаптев. — Только там ещё ступени посмотреть надо.

— Сегодня, — ответил я.

Бекетов повернулся.

— Сегодня надо воду, место и связь. У нас ещё люди на осмотре.

— Это тоже место, — сказал Лаптев.

— А разбирать кто будет?

Лаптев посмотрел на бойца, который обещал уйти через час. Тот ответил взглядом, не оставлявшим никаких сомнений.

— Час прошёл, — сказал он.

— Знаю, — ответил я. — Ещё ящик спустите, и можете идти.

Бекетов уже хотел возразить. Я остановил его рукой.

— Обещали отпустить. Отпустим. Выход пока только освободить до двери, чтобы не ставили сюда новое. Дальше займёмся, когда сможем.

Лаптев не согласился, но спорить не стал. Вместе с бойцом он взялся за ящик.

Я подошёл к Бурову.

— Щит снаружи не трогайте до проверки ступеней. И скажите соседям, что вещи там временно нельзя складывать.

— Скажу. Только они ко мне с ними придут.

Он был прав. Простого решения здесь не существовало даже для кучки досок.

* * *

Сивцов прислал ещё одного человека вместо двух.

Тот принёс фонарь и сообщил, что второго задержали на другой работе. Фонарь был без стекла с одной стороны, зато горел. Зорина взяла его, осмотрела, попросила поставить повыше и не вешать прямо над столом: с него капало.

Я написал короткое сообщение старшей медицинской службе. Указал новое место, выбытие старшего, состав оставшихся и самое необходимое. Бекетов прочёл, добавил количество отправленных и фамилию сопровождавшего. Мне пришлось освободить для этого ещё две строки.

Связной ушёл с бумагой. Пока это была вся наша связь.

В подвале посвободнело. Сундук наконец унесли, мокрые тряпки сняли. Буров принёс доски для настила и велел не брать две длинные: они поддерживали дверь наверху. Чурилин провёл ладонью по одной, проверяя занозы.

Я сел на край ящика. Голова ныла глухо, вместе с затылком и шеей. Бекетов принёс кружку тёплой воды, осмотрел зрачки, спросил, не двоится ли.

Всё, что я узнал за день сам, держалось в памяти. Здешнее прошлое не возвращалось. Фельдшер выслушал и спросил:

— Работать сможете?

— Сейчас смогу. Потом нужно поспать.

— Вот это запомним.

Варя прошла мимо с пустым ведром. Буров остановил её и спросил, вернулась ли мать. Она ответила, что мать ушла с эвакуацией, и сразу поинтересовалась, куда он дел маленькую кастрюлю. Он показал.

Больше о матери она ничего не сказала.

Я допил воду, поднялся и пошёл к раненым. Одного после повторного осмотра можно было передать дальше с ближайшей группой ходячих. Второй требовал ещё наблюдения. Бекетов записал решение. Это заняло несколько минут, за которые двор успел снова наполниться голосами.

Лаптев, стоявший у входа, поднял руку.

Я оглянулся на стол. Покрытие ещё не закреплено, вода на кухне, лампа в руках Зориной. Чурилин выметает мусор в углу.

На лестнице застучали сапоги.

— Куда ставить?

Передний носильщик уже спускался. Он пятился, не видя ступеней, и крепко сжимал ручки. Лаптев подставил плечо, помог повернуть.

— Держи ровно. Ещё две. Стой.

Зорина положила фонарь и одним движением стянула со стола свёрток.

— Сюда, — сказал я.

Носилки опустили. На них лежал мужчина с окровавленной гимнастёркой. Рот открыт, глаза следят за мной. За первой парой на ступеньках уже показалась вторая.

Кружка осталась на ящике.

Глава 4

Первая повязка держалась плохо.

Её наложили поверх разорванной гимнастёрки, стянули чем-то узким и завязали узел с наружной стороны плеча. Пока несли, ткань сползла. Под рукой раненого натекла кровь; он сам прижимал локоть к боку, боясь пошевелиться.

— Давно ранен?

— С полчаса, — ответил носильщик. — Может, больше. Мы не сразу смогли.

— Имя?

Раненый назвал. Я повторил, проверяя, слышит ли он меня.

— Руку не отводи пока.

Зорина оказалась рядом раньше, чем я успел позвать. Разрезала ткань, открыла место повреждения. Я прижал кровоточащий участок и попросил подать перевязочный материал. Пальцы уже не казались чужими. Мысли о том, кому они принадлежали утром, отступили вместе со всем, что не помогало работать.

Вторая пара поставила носилки поперёк прохода.

— У него в живот, — сказал один из бойцов. — Доктор, посмотри, совсем худо.

— Сейчас.

— Да ты посмотри сначала.

Я повернул голову. Мужчина на вторых носилках лежал неподвижно. Подбородок чуть задран, глаза полузакрыты. Короткий осмотр подтвердил: ждать ему нельзя.

Первый тоже не мог ждать. Только у него прямо сейчас было что сделать здесь.

— Анна Ефимовна, держите.

Она приняла давление на рану. Я подошёл ко второму, присел. Холодная кожа, слабый частый пульс. Сопровождающий тянулся через моё плечо, пытаясь показать дырку в одежде. Я отодвинул его ладонью.

— Не трогайте. Когда последний раз говорил?

— Пока несли. Просил остановиться.

Бекетов спускался с лестницы. Я позвал его, коротко передал, что вижу.

— К передаче немедленно. Узнайте, когда готовы принять. С этим здесь терять время нельзя.

Фельдшер кивнул. У него были свои вопросы, но те же: сколько прошло, что уже сделано, как переносил дорогу.

За моей спиной кто-то требовал пропустить раненого командира. Вошёл человек с подвязанной кистью, за ним — ещё двое. Один придерживал товарища под локоть, другой всё время оборачивался к выходу.

Подвал оказался полон раньше, чем в нём разместили пятерых.

— Пётр Фомич, проход! — сказал я.

Лаптев и сам уже пытался развернуть вторые носилки. Только отнести их было некуда: вдоль свободной стены лежали наши прежние пациенты, в углу стояли укладки, у лестницы толпились сопровождающие.

Я сделал шаг к столу и наступил на чью-то пилотку.

Носильщик полез за ней. Ещё один человек попытался протиснуться нам навстречу. Лаптев негромко выругался.

— Все, кто пришёл своими ногами, наверх, — сказал я. — Бекетов посмотрит у входа. Вниз только когда позовём.

— Там стреляют.

— За стеной во дворе. Не на улице. Здесь вы проход закрыли.

Бекетов посмотрел на меня. Я добавил:

— Тех, кому плохо, не заставлять подниматься. Сначала проверьте.

Он коротко кивнул и поднялся на две ступеньки.

— С кистью, сюда. Ты товарища держи. Остальные не напирайте.

Шум стал перемещаться вверх.

Я вернулся к первому раненому. Зорина держала руку неподвижно. Мы остановили кровотечение доступными средствами, закрепили повязку, устроили повреждённую конечность. Пульс оставался частым, но человек отвечал увереннее. Приподнял голову и спросил, может ли забрать свою сумку.

— Заберём, — сказала Зорина. — Лежите.

Она поймала мой взгляд.

— Чистого на край не ставьте. Здесь рукавом всё смахнёте.

Я переставил коробку. Никакой обиды не почувствовал: после двух минут у этого стола уже было ясно, кто лучше понимает его тесноту.

* * *

Порядок пришлось придумывать вслух, пока он ещё не существовал.

Бекетов оставался наверху. Смотрел вновь пришедших, спускал тех, кто требовал немедленной помощи, остальных размещал в прикрытой части двора. Все должны были оставаться в поле его зрения, насколько позволял вход. Если приходилось отходить к тяжёлому, звал санитара наблюдать за ожидающими.

Мне нужны были короткие сведения о каждом новом раненом. Носильщикам — место для носилок. Зориной — человек, который не исчезнет с тазом, когда понадобится вода.

Варя стояла у стены, прижимая к себе пустое ведро.

— Писать умеете быстро? — спросил я.

Она посмотрела так, будто я поинтересовался, умеет ли она есть ложкой.

— Умею.

— Сядьте пока здесь. Фамилии будете записывать. Бекетов покажет как. Если не поняли — переспросите, не угадывайте.

— А воду?

Зорина указала на одного из санитаров, освободившихся после переноски.

— Он принесёт. Вы мне на кипятке руки ошпарите и пропадёте ещё.

— Пока не ошпарила.

— Так я заранее.

Варя вымыла руки и села к ящику. Карандаш писать отказывался; она взяла у Чурилина нож и заточила его.

Я снова подошёл к раненому в живот. Бекетов уже распорядился об отправке. Двое носильщиков ждали, пока закончим подготовку. Нести предстояло не слишком далеко, но человеку нужен был хирургический этап, и каждая задержка здесь отнимала у него возможность попасть туда живым.

Для большой операции здесь не было ни оснащения, ни команды. Попытка устроить её заняла бы единственный стол, не дав раненому необходимой помощи. Его следовало передать дальше.

Мы сделали то, что могли, и я передал сведения Бекетову. Тот повторил главное сопровождающему и вложил запись к документам.

Когда носилки подняли, раненый открыл глаза.

— Ещё куда?

— Дальше, к хирургам, — ответил я.

Он закрыл глаза, будто это его вполне устроило.

Лаптев ушёл с ними до двора, чтобы помочь на лестнице. Вернулся раздражённый.

— Ручка в стену упирается. Я ж говорил про место.

— Здесь уже не сдвинуть, — ответил я.

— Здесь можно не класть вот это.

Он поднял связку шин, которую кто-то поставил у поворота.

Я сам поставил.

— На полку, — сказал я.

— Полка кончилась.

Я оглянулся. Под столом оставалось свободно, но шины перекрыли бы подход к ногам раненого.

— Пока в боковую. И ничего к этому углу больше не приставлять.

Лаптев унёс связку. Вслед ему Бекетов сказал:

— А доски у второго выхода твои?

— Мои. На настил.

— На настил они хорошие. Только дверь закрыли.

— Так она и была закрыта.

— Ты её теперь ещё лучше закрыл.

Лаптев замер на полшага, потом молча вернулся за досками.

Я впервые увидел, чтобы спор о вещах закончился не в его пользу. Фельдшер даже не стал смотреть ему вслед.

* * *

Человека в кожаном ремне через плечо я заметил, когда он уже наклонился над столом.

— Вы Ракитин?

— Да. Отойдите немного.

— Лейтенанта надо принять. Он с командного пункта.

Я удерживал повреждённую руку, Зорина работала с другой стороны. Незнакомец встал у её локтя.

— Что с лейтенантом?

— В лицо. И плечо. Его нельзя там держать.

— Бекетов смотрел?

— Там фельдшер всем говорит ждать. А я объясняю, это лейтенант…

— От стола отойдите, — сказала Зорина.

Он повернулся к ней, но места не освободил.

Я отпустил руку, убедившись, что Зорина держит её надёжно, и вышел из-за стола.

— Где он?

Лейтенант сидел у входа во двор. Щека рассечена, повязка на плече. Дышал свободно, отвечал ясно. Я спросил о потере сознания, посмотрел, откуда кровь, попросил показать здоровую руку. Бекетов стоял рядом и ждал молча.

— Сколько до него? — спросил я.

— Двое. Если новых срочных не будет.

— Так и оставляем.

Сопровождающий шагнул ко мне.

— Ты понимаешь, откуда он?

Я показал на мужчину у стены: тот сидел, уронив голову на грудь, с тусклым пятном крови на одежде.

— У этого повязка промокает. Он раньше. Ваш дышит спокойно, кровь остановлена, в сознании. Как только сможем — примем.

— А если…

— Если что-то изменится, Бекетов его увидит. Самому уходить не надо.

Лейтенант поднял глаза.

— Не толкайся, — сказал он сопровождающему. — Дай работать.

Тот замолчал. Возмущение на лице осталось, но хотя бы мешать перестал.

Я уже возвращался к лестнице, когда Бекетов придержал меня за рукав.

— Вот этого сейчас.

Он указал на бойца, лежавшего на шинели. Я помнил его: пришёл с помощью товарища, жаловался на голову. Видимых повреждений почти не было, небольшая рана за ухом, пыль в волосах. Отвечал связно. Я рассчитывал посмотреть подробнее после руки.

Теперь он лежал слишком тихо.

— Был разговорчивый? — спросил я.

— Был. Стал путаться, потом вырвало. Сейчас хуже отвечает.

Я присел. Боец открыл глаза на голос, попытался что-то сказать, но слова слипались. Я проверил дыхание, осторожно осмотрел голову. За ухом была не просто царапина. Дальше, под волосами, обнаружился болезненный участок с припухлостью.

— Его внутрь, — сказал я.

— Я Семёна уже позвал.

Бекетов не ждал моего разрешения на всё по отдельности. И хорошо.

Мы перенесли человека, помогли ему принять положение, при котором он мог дышать свободно, подготовили к отправке. Я несколько раз проверил, как он отвечает. Становилось хуже. Здесь требовались наблюдение и срочная передача, а не красивый диагноз, произнесённый с умным видом.

Первые ответы успокаивали, а повреждение продолжало развиваться. Хорошо, что фельдшер следил за ожидающими.

— Когда заметили? — спросил я фельдшера.

— Сначала отвечать перестал на соседа. Потом я сам спросил.

— Хорошо, что заметили.

Бекетов посмотрел на меня, словно ожидал продолжения: «Но…»

Продолжения не было.

Он подтянул к раненому свободный край шинели и пошёл искать следующую пару.

Лейтенант пропустил вперёд ещё одни носилки. Его сопровождающий теперь смотрел в другую сторону.

* * *

Елагин добрался до стола сам.

Прежде чем я успел что-нибудь спросить, сообщил:

— Тимофей Елагин. Нога. Перевязать и отпустить.

Он был невысокий, жилистый. Держался так, будто пришёл с готовым решением, а врачу оставалось поставить под ним подпись. На штанине ниже колена темнело пятно, верх сапога был разрезан.

— Сначала посмотрим.

— Уже смотрели. Кость целая.

— Кто смотрел?

— Я.

Зорина подвинула ему опору для ноги.

— Тогда сами и садитесь. Только на стол не лезьте.

Елагин сел, придерживая голень обеими руками. Это движение сказало больше его слов. Самое неприятное было не в объёме крови: рана выглядела грязной, вокруг нарастал отёк, опора на ногу явно давалась с трудом. Он пришёл на упрямстве и теперь не собирался признавать, сколько заплатил за дорогу.

Мы осмотрели, помогли в доступном объёме, перевязали и ограничили движение повреждённой ноги. Я не стал искать осколок вслепую ради того, чтобы показать результат на ладони.

— На позиции сегодня не пойдёте, — сказал я.

— Я не просил на позиции. Мне к своим.

— Ногу беречь нужно. Дальше посмотрят, решат по лечению.

— У своих я тоже поберегу.

Я глянул на сапог.

— Уже вижу, как берегли.

Елагин помолчал. Потом попробовал иначе:

— Там людей мало. Не вся работа бегать.

— Даже если сидеть будете, лечение всё равно нужно. Сейчас останетесь под наблюдением. На дальнейшую передачу запишем.

— И сколько лежать?

— Пока не могу сказать.

Ответ ему не понравился. Мне тоже не нравились сроки без оснований, но торговать ими я не собирался.

Чурилин подхватил его под локоть.

— Не переживай. Сейчас долечат, неделя-другая — и хоть пляши.

— Семён, — сказал я.

Он остановился.

— Откуда срок?

Чурилин посмотрел на Елагина, потом на меня.

— Так я… Подбодрить.

— Срок откуда взял?

— Ничего у него такого. Сам пришёл.

Елагин приподнял брови. Я заставил себя не отвечать тем голосом, которым иногда разговаривал на шестнадцатом часу дежурства.

— Пришёл, потому что сумел дойти. Это всё, что мы из этого знаем. Скажите, что поможем устроиться и следим. Домой к сроку не отправляйте.

Чурилин опустил взгляд. Я понял, что мог отвести его в сторону, но отменять сказанное не стал.

— Доведи до свободного места. Ногу положить выше, как Анна Ефимовна покажет. Потом ко мне.

Семён кивнул.

Елагин позволил себя поддержать. Пока шли, я услышал его вопрос:

— И часто он так?

— Сегодня первый день, — ответил Чурилин.

Я не понял, имел ли он в виду подвал или меня.

Варя записала Елагина. У прежнего пациента уточнила отчество, которого не смогла разобрать. Работа в маленьком круге света над ящиком шла уже без моего участия.

* * *

Последнего тяжёлого принесли, когда мы готовили к отправке бойца с травмой головы.

Лаптев остановил носильщиков во дворе. Спускать вниз только ради того, чтобы снова поднимать, он не собирался. Я вышел сам, оставив Зорину с уже подготовленными.

Раненый был старше остальных. Щетина с сединой, обветренные губы. К гимнастёрке прилипла земля. Один носильщик смотрел на меня так, словно мог заставить сделать больше одним взглядом.

— Долго не могли забрать, — сказал он. — Там лежал. Мы как только смогли…

— Понял. Отойдите немного.

Я осмотрел человека. Дыхание редкое, с паузами, пульс едва определялся. Повязки не скрывали масштаба повреждений. Бекетов присел с другой стороны, и мне не понадобилось объяснять ему, почему я не зову сразу носилки к столу.

— Зовут как? — спросил я сопровождающего.

— Филимонов. Василий.

Я назвал его по имени. Ответа не было.

Мы попытались помочь: остановить продолжавшееся кровотечение, поддержать угасавшее дыхание. Он не ответил ни разу.

Филимонов умер во дворе.

Я проверил ещё раз. Потом посмотрел на Бекетова и произнёс время.

Носильщик сжал челюсти.

— Он пока несли ещё дышал.

— Знаю.

— Мы не сразу. Там нельзя было…

— Вы его вынесли, — сказал я. — Больше с этого места вы сделать не могли.

Я не знал всего пути и не мог судить, почему они задержались. По их лицам было видно: сами они этот разговор потом повторят ещё много раз.

Лаптев накрыл лицо Филимонова. Бекетов записал сведения и объяснил, кому передать документы. Тело убрали из прохода, в отдельную прикрытую часть двора. Оно не должно было оставаться среди ожидающих живых. И забыть о нём тоже было нельзя.

Я пошёл вниз мыть руки.

Варя подняла глаза.

— Его писать сюда?

Я показал место отдельно и продиктовал фамилию. Она переспросила одну букву, записала и отодвинула лист, чтобы на него не попала вода.

На лестнице сидел Чурилин. Смотрел на свои ботинки.

— Семён, — сказал я.

Он поднялся.

Мы отошли к боковой комнате. Из-за двери слышалось, как Буров передвигает доски, освобождая доступ ко второму выходу.

— Не надо обещать людям то, чего не знаешь, — сказал я. — Они потом за обещание держатся. Думают, раз санитар сказал, значит, врач решил.

— Я же не со зла.

— Понимаю.

— Когда молчишь, они ещё хуже думают.

— Расскажи, куда несём и что сейчас сделаем. Или спроси, о чём он хочет поговорить. Только сроков не выдумывай.

Чурилин помолчал и кивнул. Я отпустил его к работе. Он не стал сразу бодрее, но через несколько минут я услышал, как он договаривается с Елагиным о переносе на другое место. Никаких недель в разговоре уже не было.

* * *

К вечеру очередь сократилась.

Я понял, что наступил вечер, по тому, как изменился свет в верхнем проёме. До этого время состояло из людей. Пришёл, осмотрен, помогли, передали. Иногда человек возвращался в поле зрения, и приходилось заново проверять, всё ли осталось так, как было полчаса назад.

Лейтенанта перевязали и отправили дальше. Его сопровождающий забрал пустую тару от входа и на меня больше не смотрел. Нескольких легкораненых отправили вместе, после осмотра и записи. Бойца с травмой головы передали; новых сведений о нём пока не было. Как и о Гущине.

Зорина прислонилась к столу, растёрла запястье и села.

— Десять минут. Если не срочное.

— Хорошо.

Варя сняла с ящика листы, сложила их в порядке поступления и прижала коробкой. Под ней осталась синяя тетрадь. Девушка заметила мой взгляд и подвинула тетрадь себе за спину.

— Не трогаю, — сказал я.

Она кивнула.

Лаптев вернулся со следующей передачей пустых носилок. Одни держал за ручку, вторые — под мышкой. Увидел, что я смотрю, и сразу сказал:

— Эти наши. На тех вчера ручку вязали. Я узнал.

— Ничего не спрашивал.

— А взгляд уже был.

Он поставил носилки к стене, там, где теперь специально оставили для них место. Бекетов поднял голову от бумаг.

— Чужих не прихватил?

— Обижаешь.

Фельдшер протянул руку. Лаптев постоял секунду, потом достал из кармана моток крепкой тесьмы и положил перед ним.

— Это у них валялось. Никому не нужно.

— Теперь нужно нам, — сказал Бекетов и убрал моток к перевязочному имуществу.

Лаптев хотел возразить, но увидел, куда именно его положили, и передумал.

Я опустился на ящик. Кружка с водой так и стояла здесь. На дне плавала соринка. Вылить было жалко, пить не хотелось. Больше всего хотелось закрыть глаза и перестать принимать решения хотя бы ненадолго.

В незнакомом теле накопилась вполне знакомая усталость. Молодость не отменяла её, только позволяла дольше не замечать.

Бекетов подошёл с ведомостью.

Мы сверили оставшихся. Уточнили, кто должен уйти с ближайшей передачей, кому нужно повторить осмотр. Варя записала время рядом с фамилиями. Я попросил Зорину отдыхать, пока не позовут. Затем велел Семёну поесть, потому что он с утра только пил воду и говорил.

— А вы? — спросил он.

Я хотел ответить «потом» и всё-таки взял кусок хлеба, который он протянул.

На лестнице появился связной Сивцова. На этот раз не шумел, пропустил наверх санитара с пустым ведром и только потом спустился.

— Доктор, нужны носильщики.

Лаптев перестал жевать.

— Куда?

Связной описал двор. Я узнал только одно: он был ближе к тому месту, откуда принесли Филимонова.

— Сколько людей?

— Двое. Один сам передвигается, второй лежит. Их в нижней комнате держат. Оттуда звали, чтобы врач посмотрел перед выносом.

— Почему не несут сюда?

— Обычный проход теперь простреливается. Через средний двор не пройти. Надо с другой стороны, через дом. Там наши покажут.

Я отложил хлеб.

— Кто держит проход?

— Князев. Он и просил передать.

Бекетов посмотрел на меня. Зорина открыла глаза.

Я ещё ничего не решил. Сначала следовало узнать, что именно с ранеными, кто может провести и сколько времени есть. Но пустые носилки у стены уже перестали быть запасом на следующие часы.

Лаптев подошёл к ним и проверил крепление ручки.

Глава 5

— Что значит «врач посмотрел»? — спросил я. — Что с лежачим?

Связной перевёл взгляд с меня на Бекетова.

— Ногу перебило. Когда пробовали поднять, снова пошла кровь. Они его положили. Сказали, пока не трогать.

— В сознании?

— Был.

— Давно ты оттуда?

Он назвал время приблизительно. Достаточно, чтобы состояние успело измениться. Недостаточно, чтобы ждать до утра.

Я подошёл к нашим оставшимся раненым. Проверил тех, за кого тревожился больше всего, спросил Зорину, кому уже дали обезболивающее. Елагин сидел у стены и следил за мной. Когда встретились глазами, он положил ладонь на перевязанную голень, словно я собирался немедленно прогнать его на позиции.

— Я остаюсь, — сообщил он.

— Вижу.

Бекетов ждал возле стола.

— Здесь справитесь?

— С нынешними справимся. Новых посмотрю. Если срочное, отправим дальше. Сестра здесь.

Мы уточнили, кого готовить с ближайшей передачей, кому повторить осмотр. Фельдшер не спрашивал, зачем мне идти самому: промокавшая повязка и сорванный вынос были достаточным ответом. Но на мою сумку посмотрел внимательно.

— Всю укладку не потащите.

— Не потащу. Соберём отдельно.

Зорина поднялась с ящика.

— Сначала воду выпейте.

Я выпил. Дожевал хлеб, хотя во рту было сухо, и присел к открытой сумке.

Брали на двоих, с запасом на ухудшение по дороге. Зорина положила нужное для повязок, обезболивания и фиксации, проверила, не разбились ли ампулы. Из одной коробки вынула свёрток, посмотрела на него и вернула половину на полку.

Запас уже приходилось делить.

— Носилки одни, — сказал Лаптев. — Вторые пустыми обратно нести незачем. Для ходячего одеяло возьмём. Если сядет — сделаем.

Я согласился. С нами шли он, Чурилин и санитар Игнатов — тихий мужчина с короткими пальцами, который за весь день почти ничего не сказал. До этого я знал о нём только то, что он не ставил носилки на землю, не предупредив напарника.

Связной должен был довести нас до Князева, затем вернуться к своим.

— Ракитин, — позвал Бекетов, когда я уже поднялся.

Я обернулся.

Он указал на кобуру у меня на поясе.

Я провёл ладонью по коже. Пистолет всё это время был со мной. В суматохе он воспринимался как неудобная часть одежды, которая цепляется за ящик и давит в бок.

Оружие я знал. В прежней жизни держал в руках, стрелял в тире, в командировках тоже приходилось с ним обращаться. Но именно этот пистолет был чужим, как утром были чужими пальцы.

Я отошёл к стене, проверил его без суеты. Вернул в кобуру.

Бекетов смотрел, не вмешиваясь.

— Князева слушайте, — сказал он. — Он там давно.

Варя стояла возле лестницы. Хотела что-то спросить, но вместо этого подала мне сложенный листок.

— Чтобы не потеряли. Обратную сторону можно ещё писать.

На лицевой были фамилии тех, кого мы оставляли здесь. Я сложил листок в нагрудный карман.

— Если вернётся связной с ответом, отдайте Николаю Савельевичу.

Она кивнула и посторонилась.

* * *

Дальше знакомого поворота я раньше не ходил.

На второй день здесь, наверное, уже можно было привыкнуть к разбитым домам. На десятый — перестать замечать отдельные стены. Я пока видел всё: чугунный утюг на подоконнике, дверь, лежавшую прямо на клумбе, большую белую цифру на воротах. Они мешали смотреть туда, куда требовалось.

Связной остановился возле пролома.

За ним сидел боец с винтовкой. Увидел нас, кивнул в глубину двора. Мы прошли вдоль стены, потом через комнату, в которой стояла кровать без сетки.

У следующего выхода я шагнул в сторону, выбирая место для ноги.

Меня дёрнули назад за ворот.

— Куда?

Чужая ладонь прижала плечо к стене.

— Там проход…

— Вижу проход. Туда не надо.

Боец отпустил меня, дождался, пока отойду, и только тогда повернулся. Худое лицо, короткая борода на подбородке. Говорил без злости, будто останавливал меня перед открытым колодцем.

— Князев. Доктор?

— Ракитин.

— Дальше за мной. От стен не отходить. Если скажу ждать — ждёте.

— Где раненые?

— Через дом. В нижней комнате. С ними наш.

Я хотел уточнить, надолго ли мы задержимся, и не стал. Он не мог ответить за то, сколько времени займёт моя работа.

Лаптев подошёл к выходу, посмотрел на ширину проёма.

— Сюда обратно понесём?

— Да.

— Вдвоём не развернуть. Здесь третьему надо подхватить.

Князев взглянул на носилки.

— Осипов поможет. У него здесь место.

Он показал, куда идти, и двинулся первым. Я смотрел ему под ноги, стараясь запомнить дорогу. Лаптев запоминал другое: где перехватить ручку, где придётся поднимать выше, где не поставить ношу на землю.

Выстрелы звучали близко, но за стенами было трудно понять направление. Иногда дробно трещало, иногда одиночный удар отдавался сразу из нескольких проёмов. Князев различал в этом больше нас. Дважды остановился, один раз повернул назад и повёл через другую комнату.

Я не задавал вопросов на каждом шаге. Мне хватало того, что он сам менял путь, а не заставлял нас идти по однажды названному маршруту.

Внизу было темно. Сначала увидел огонёк, потом лица.

Один раненый сидел на полу, прислонившись к стене. Глаза прикрыты повязкой, в руках зажат котелок. Второй лежал на снятой с петель двери. Возле него сидел боец и держал сложенную ткань на бедре.

— Не отпускай, — сказал я сразу.

Боец поднял голову.

— Не отпускаю.

Я поставил сумку и опустился рядом.

* * *

Лежачего звали Ковалёвым.

Он был в сознании. На вопросы отвечал с задержкой, но правильно. Губы пересохли, под шеей промокла гимнастёрка. Повреждённую ногу уложили между двумя досками и привязали ремнями. Пока лежал спокойно, это как-то работало. При подъёме доски расходились, а бедро оставалось почти без опоры.

Я спросил, кто накладывал.

Боец у двери кивнул на себя.

— Сделал из того, что было. Нести начали — он заорал. И опять потекло.

— Правильно, что положили.

Он посмотрел на меня недоверчиво, ожидая упрёка.

Я попросил дать больше света. Князев отодвинул щит у маленького окна, но лишь немного: снаружи ещё не стемнело окончательно.

Пока осматривал, Лаптев попробовал дверь, на которой лежал Ковалёв. Приподнял край, послушал, как скрипит дерево.

— Это на ней поднимать хотели?

— На ней.

— Под самим-то не развалилась уже хорошо.

Он сказал это негромко, мне, не тому бойцу, который нашёл дверь. Потом подозвал Игнатова, и они стали готовить носилки.

Я принял давление на рану. Боец разогнул затёкшие пальцы и сразу попробовал согнуть их обратно.

Кровь продолжала идти. Не так обильно, как могло быть, но достаточно, чтобы каждая новая попытка переноса ухудшала положение. Мы с Чурилиным сменили повязку, обеспечили более надёжное удержание. Обезболивание подействовало не сразу. Ковалёв всё время следил за моими руками.

— Ногу оставите?

— Здесь — точно оставлю при вас.

Он попытался улыбнуться и не смог.

— А дальше?

Я посмотрел ему в глаза.

— Дальше нужен хирург. Сначала довезём.

Он отвёл взгляд к потолку.

Я знал, какого ответа он ждал. И знал, что не могу его дать. Кость могла быть повреждена тяжело, мягкие ткани — ещё хуже, чем позволял увидеть слабый свет. Мне требовалось сохранить ему жизнь и не прибавить повреждений на пути.

Чурилин подал то, что я попросил. После разговора у стола он стал меньше говорить и теперь переспрашивал тихо, только если не понимал. Подержать, подать, придержать ногу, пока меняем опору. Справлялся.

Лаптев присел у ног раненого.

— Как ему нельзя, доктор?

Я объяснил. Он не перебивал, потом проверил, как разместятся опоры на носилках, и переставил один свёрток.

— А теперь мы его на это всё перенесём. Вы за плечи, Игнатов в середине. Семён, сюда. Не дёргай раньше.

Нам потребовались две попытки, чтобы удобно взяться. Ковалёв зажмурился. Я предупредил, что поднимаем, и мы переложили его.

На носилках он лежал ровнее. Я проверил повязку — пока держала.

Второго звали Воронцовым. Ему попало в лицо мелкими обломками и пылью. Один глаз удалось осмотреть при нашем свете, второй беспокоил сильнее. Нужна была дальнейшая помощь, самостоятельно искать дорогу он не мог, но идти с сопровождением ещё был способен.

Я не стал ковырять глаз в полутьме. Поправил защитную повязку, проверил, нет ли других повреждений. Дал Игнатову задачу вести его и следить, чтобы не пытался снимать ткань.

— Котелок оставлять? — спросил Воронцов.

Только теперь я заметил, что он по-прежнему держит его обеими руками.

— Возьмём.

Игнатов прицепил котелок к собственным вещам.

Князев заглянул с лестницы.

— Готовы?

— Минуту. Повязку проверю.

Он кивнул и исчез.

Боец, остававшийся здесь с ранеными, поднялся следом. На полу после него осталось тёмное пятно от промокшего рукава. Руки у него дрожали, пока застёгивал пояс.

— Ты сам цел? — спросил я.

— Цел.

Он показал рукав.

— Его.

Я проверил хотя бы взглядом и разрешил идти. Он возвращался к своему отделению. Перед выходом наклонился к Ковалёву:

— Ну, давай.

Тот кивнул.

Ни один не нашёл ничего лучше.

* * *

На лестнице мы задержались.

Лаптев вышел первым, Игнатов подхватил бок носилок, я придерживал со своей стороны, пока Чурилин менял хват. Воронцов ждал у стены. Князев стоял выше, слушал.

— Ровнее, — сказал я.

— Вижу, — ответил Лаптев. — Здесь ступень выломана. Сейчас поставлю ногу.

Я удержал вес. Лаптев нашёл опору, предупредил, и мы поднялись дальше.

За первым домом Ковалёв пожаловался на холод. Я поправил одеяло, снова проверил пульс. Следовало двигаться, но от поспешности мы потеряли бы больше.

Князев дождался и показал следующий проход. У выбитого окна к нам присоединился Осипов, молодой красноармеец с грязным полотенцем вокруг шеи. Помог на повороте, потом остался возле проёма.

Я уже видел знакомую кровать без сетки. До неё оставались двор и две комнаты. Там можно будет сменить носильщиков, дать Лаптеву передохнуть, потом до подвала почти всё понятно.

Впереди хлопнуло.

Князев исчез за выступом стены. Сухой треск прошёл вдоль комнаты. Кирпич возле двери брызнул крошкой.

— Ставь! — сказал Лаптев.

Мы опустили носилки за остаток каменной перегородки. Я оказался на коленях рядом с Ковалёвым. Его глаза были открыты. Он смотрел на меня и пытался понять по моему лицу, что происходит.

— Лежи.

Я сказал это ему, хотя приказ был нужнее мне самому.

Слева, за низким простенком, стоял немец.

Я понял это не по каске. Сначала увидел оружие, потом серую ткань, ремень, чужую форму. Между нами было несколько шагов, но пройти к нему нельзя было: мешали обломки и край стены. Он смотрел в сторону Князева, затем повернул голову на звук опускаемых носилок.

Пистолет зацепился за клапан кобуры.

Я рванул сильнее, вытащил и выстрелил.

Грохнуло оглушительно. Перед лицом немца с кирпича сорвалась пыль. Он пригнулся, оружие дёрнулось в мою сторону.

Князев выстрелил из-за выступа. Немец отшатнулся назад, спрятался на мгновение, потом снова показалось плечо и ствол.

Воронцов был в двух шагах от меня. Не видя происходящего, он пытался повернуть голову туда, где стреляли. Игнатов держал его за ворот, не позволяя встать.

Я поднял пистолет обеими руками. На этот раз видел перед собой не весь двор, а серый рукав, грудь и лицо над оружием.

Немец подался из-за простенка.

Я выстрелил снова.

Он резко согнулся, ударился плечом о кирпич и упал на бок. Оружие выскользнуло из рук, зацепилось ремнём и осталось поперёк тела.

Всё заняло несколько секунд.

Я продолжал держать пистолет перед собой. Немец лежал неподвижно. Князев что-то сказал, но я не разобрал. Глаза сами искали движение возле чужой руки.

— Доктор!

Я повернулся.

Князев стоял у прохода, не выпуская соседний двор из внимания.

— Своих забирай. Здесь не стоять.

Я посмотрел на Ковалёва.

За время стрельбы он сдвинулся на носилках. Одеяло сползло, пальцы вцепились в край полотнища. Чурилин уже поправлял ему голову.

Я убрал пистолет. Не сразу попал в кобуру.

— Повязку надо…

— В комнате посмотришь, — сказал Князев. — Подняли.

Лаптев взял передние ручки. Я схватил задние слишком близко к полотнищу.

— Ниже кисть, доктор, — сказал он обычным голосом. — За ручку бери. Пальцы себе прижмёшь.

Я перехватился.

Мы подняли носилки.

Проходя мимо простенка, я увидел лицо немца. Оно было совсем близко к земле, одна щека лежала в кирпичной пыли. Глаза открыты. На боку расползалось тёмное пятно.

Я сделал следующий шаг, потому что Лаптев уже сделал свой.

* * *

В комнате с кроватью нас остановил Князев.

Дальше сразу не пошли. Он отправил Осипова проверить связь с теми, кто держал ближайший выход, и велел ждать за стеной. Из соседнего двора ещё стреляли. Кто и куда переместился, я не понимал.

Я понимал только, что у Ковалёва под одеялом стало мокро.

— Свет, — сказал я.

Игнатов приоткрыл щель у окна. Чурилин подал сумку.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали сильнее, чем утром. Попытался развязать крепление, промахнулся пальцами и выругался.

— Семён. Развяжи вот здесь. Не тяни остальное.

Он сделал.

Ковалёв следил за нами. Пульс снова участился. На доступном крае повязки выступила кровь. Я проверил положение ноги, убедился, что опора не съехала, укрепил промокший участок. Теперь пальцы должны были удерживать мягкое и живое, а в них ещё стоял толчок пистолета.

Первую секунду это мешало. Потом работа взяла своё. Я заставил себя последовательно проверить то, что проверял сотни раз. Не быстрее и не медленнее из-за того, что только что произошло.

— Холодно, — повторил Ковалёв.

Мы укрыли его. Чурилин отдал ещё свой свёрток под плечи. Я запомнил время повторной помощи и записал, не доверяя памяти.

Воронцов сидел рядом с Игнатовым, повернув забинтованное лицо к стене.

— Это по нам было?

Никто сразу не ответил.

— Рядом, — сказал я.

Он помолчал.

— Дойдём?

— Сейчас проверяют путь. Потом пойдём.

Он кивнул, принимая хотя бы такой ответ.

Я прислонился спиной к стене. Руки оставались передо мной на коленях. Мне казалось, что все видят, как они дрожат. Но Лаптев занимался носилками, Игнатов смотрел за Воронцовым, Семён укладывал сумку. Для них бой не закончился, потому что не закончился путь.

Князев вернулся один.

— Через тот двор больше не пойдём. Обходить надо.

Лаптев поднялся.

— По лестнице?

— Нет. Два порога, потом через пролом. Там передадите на руки.

Я открыл рот.

— Понесём, — сказал Лаптев прежде, чем я успел спросить. — Только мне двоих там придержать надо.

— Будут.

Князев посмотрел на меня.

— Сам идти можешь?

— Могу.

Он кивнул. Ни слова о немце.

* * *

Обход оказался длиннее.

В одном месте носилки пришлось передавать через низкий пролом. Князев и Осипов приняли передний конец, Лаптев перебрался следом, я удерживал задний с Чурилиным. Кирпич резал ладонь через ткань рукава. Воронцова перевели отдельно.

Никто не бежал. Из-за этого всё происходило мучительно медленно. Хотелось одним усилием оказаться уже за следующим домом, у знакомой стены, внизу у стола. Вместо этого следовало ждать, пока переставят ногу, проверят опору, освободят ручку из складки одеяла.

Ковалёв несколько раз стонал. Потом затих. Я окликнул — ответил. Значит, ещё можно не останавливаться прямо здесь.

У последнего поворота Князев остановился.

— Дальше знаете?

— Знаем, — ответил Лаптев.

— Там свои. У ворот скажете, что от меня. В тот проход сегодня больше не суйтесь.

Я кивнул.

— Спасибо.

Он уже смотрел назад.

— Давай.

Мы пошли дальше без него. Мир сразу стал больше: тот же двор, но теперь никто впереди не выбирал за меня место для следующего шага.

У нашего подвала горел фонарь. Свет из проёма падал на нижние ступени. Бекетов встретил нас наверху.

— Этот первым, — сказал я.

Он посмотрел на Ковалёва и позвал Зорину. Слова о состоянии я произносил коротко, стараясь не пропустить сделанного. Фельдшер слушал, одновременно проверяя раненого. Потом спросил время последнего обезболивания.

Я достал записку.

Внизу работали. На прежнем месте лежал уже другой человек. Освободили стол, подали свет. Варя освободила проход от ведра, даже не взглянув на меня. Раненые у стены подняли головы на шум и снова опустили.

Никто не ждал рассказа о нашем походе.

Мы с Зориной занялись Ковалёвым. Здесь, при лучшем свете, положение выглядело не веселее. Но повязка держала, и он отвечал. Бекетов подготовил передачу дальше, Лаптев отправил Игнатова узнать, где принять носилки. Воронцова усадили отдельно, осмотрели ещё раз.

Я вымыл руки, увидел содранную кожу на ребре ладони и только теперь почувствовал боль.

Бекетов подал кружку.

— Целы?

— Да.

— Что там было?

Я посмотрел на него.

— Немцы в соседнем дворе. Князев другим путём вывел. Обычный проход закрыт.

Он подождал. Я не продолжил.

— Лаптев сказал, по вам стреляли.

— Стреляли.

Бекетов принял ответ и отошёл к столу.

Я сел на ящик. Не знал, сколько времени прошло после первого выстрела. Всё ещё помнил чужое лицо возле земли, но оно не заслоняло Ковалёва. Тот лежал передо мной и нуждался в отправке. Можно было подняться и сделать что-то для живого человека.

Я поднялся.

Когда Ковалёва унесли, Зорина открыла коробку с перевязочным материалом и стала считать оставшееся. Считала дважды. Потом переложила последние свёртки так, чтобы не оставалось пустого места посередине.

— До следующего массового поступления хватит, — сказала она. — Если без неожиданностей.

Я посмотрел в коробку.

Слова прозвучали слишком мягко для того, что лежало на дне.

Глава 6

Я потянулся к свёртку на полке. Зорина остановила: использованное, на стирку. В тусклом свете свёртки выглядели одинаково. Мы убрали использованное отдельно, подальше от укладок. На полке оставили только чистое.

Это не добавило ни одного бинта.

— Что осталось, покажите, — попросил я.

Мы разложили запас. Бекетов достал ведомость. В ней наше имущество выглядело лучше, чем перед нами: на бумаге ещё присутствовало то, что осталось под разрушенным навесом, и то, что успели израсходовать за день.

— Сейчас отметим, — сказал он.

— И потери отдельно.

— Отдельно и делаю.

Я подвинул ему фонарь.

Я разделил заявку. Вначале то, без чего остановимся при ближайшем потоке: перевязочный материал, лекарства, средства для работы с инструментом. Затем свет, бельё, одеяла, носилки.

Бекетов называл остатки. Зорина, не открывая глаз, дважды поправила количество.

Варя переписала начисто. Её мелкие ровные буквы позволили уместить заявку на одном листе. Внизу я указал старое место, новое место и кто сейчас отвечает за пункт. Бекетов добавил ориентир на пути во двор: с улицы вход было легко пропустить.

Солодову я отдал заявку, объяснив, кому передать. Потом отпустил к своим: обещанные часы давно прошли.

— Ведро оставляй, — сказал Буров.

Илья обернулся. Пустое ведро всё ещё было у него в руке.

Он поставил его и впервые за вечер улыбнулся.

* * *

Я уснул сидя.

Последним воспоминанием был Чурилин, который пытался есть, не выпуская из рук пустой котелок Воронцова. Котелок забыли отправить вместе с хозяином. Семён собирался догнать носильщиков, но Лаптев остановил: сейчас поздно, завтра с передачей вернём.

Потом я открыл глаза, и фонарь уже стоял в другом месте.

На плечах лежала шинель. Под щекой — собственная сумка. Рядом разговаривали негромко. Бекетов объяснял кому-то, что врач спит, срочного сейчас нет. Я хотел возразить, но не смог вспомнить, зачем.

В следующий раз проснулся уже на полу.

Мне постелили доски, поверх них одеяло. Спина болела от непривычной жёсткости, зато голова стала яснее. Во рту стоял кислый привкус. В верхнем проёме серел свет.

Я сел.

Елагин смотрел на меня со своего места.

— Храпите, товарищ доктор.

— Это лечебное.

— Тогда помогло. Народ слышит, что врач живой.

Он сказал это серьёзно, и я перестал придумывать ответ.

Бекетов спал по другую сторону столба, положив очки в жестяную коробочку. Без них выглядел старше. Зорина оставалась у стола. На мой вопрос сказала, что успела отдохнуть до него.

За ночь принесли троих. Один после помощи ушёл дальше, двое оставались. Зорина передала сведения, и я осмотрел их, пока фельдшер спал. Ничего требовавшего немедленного большого вмешательства. Зато одного нужно было отправлять, а носильщики ещё не вернулись.

Я умывался из кружки над тазом, когда пришёл человек с ответом на заявку.

Не Солодов. Плотный мужчина с приплюснутым носом, в аккуратно застёгнутой гимнастёрке. У порога он сначала посмотрел, куда поставить ноги, потом спросил:

— Кто из вас теперь Ракитин?

— Я и раньше был.

— Хорошо. Фёдор Молчанов. Где Бекетов?

Я показал на спящего.

Молчанов посмотрел, подумал и не стал будить.

— Тогда с вами начнём. Только сперва объясните, куда делось выданное.

Он достал сложенную ведомость.

* * *

Разговор происходил на лестнице.

Молчанову требовалось дальше, мне — обратно к столу. Мы стояли на площадке, пропуская людей боком, пока не стало ясно, что так разговаривать невозможно. Поднялись во двор и сели на низкий ящик возле стены.

— По медицинскому имуществу я только передачу свожу, — предупредил Молчанов. — Вчера вам выделили. Куда делось?

Он показал запись.

Там стояло старое место.

— Мы оттуда ушли после обстрела.

— Знаю. Только получатель ушёл, а груз сам за ним не пошёл. По дороге вернули. Теперь надо подтвердить, что вы его не получили.

Я прочёл строку ещё раз.

Накануне, пока мы делили последние свёртки, где-то лежал предназначенный нам запас. Самое время рассердиться на бумагу и человека, который её принёс. Но если получателя не нашли, кто-то хотя бы сохранил груз и вернул его, вместо того чтобы бросить у разрушенных ворот.

— Не получили, — сказал я. — Бекетов подтвердит. Что именно?

Молчанов развернул второй лист. Список был короче нашей заявки, но начинался с самого нужного.

Я выдохнул.

— Где сейчас?

— На промежуточной передаче. Если подтвердят возврат и не успели передать другому месту, получите. За вами числится. Я потому и пришёл, что два разных места у вас, а название одно.

— Мы новое передали вчера.

— Вечером. А тот груз утром отправляли.

Никто не виноват. Потеряны часы, израсходован запас, а предъявить можно разве что городу, в котором дороги менялись быстрее бумаги.

Я назвал новый адрес, описал вход и подтвердил, что принимаю имущество на себя. Молчанов напомнил: для следующих выдач старшая медицинская служба должна указать получателя. Иначе за грузом могут явиться ещё трое от нашего имени.

Я согласился уточнить через медицинскую службу. Молчанов показал, какие строки подписать сейчас. Унёс сведения, пообещав сообщить, что с грузом, когда доберётся.

— А остальное из заявки? — спросил я.

— Где вам написали «нет», там пока нет. Не у меня одного. Где не ответили — выясняют. Я вам из воздуха не сделаю.

— Лампа?

— О ней с хозяйством. На лекарствах не повиснет.

Он ушёл. В руке у меня осталась наша заявка с отметками: выделено, уточнить, отсутствует.

* * *

Бекетов проснулся сам.

Выслушал мой рассказ, достал свою ведомость, сверил и подтвердил, что вчерашней передачи не было. Одновременно припомнил, кому отдавал сведения о потерянном имуществе.

— Молчанов найдёт, — сказал он. — Если оно ещё лежит.

— А если уже передали другим?

— Тогда не найдёт нам.

Фельдшер сказал это без возмущения. Другим тоже перевязывать людей надо было сейчас, а не когда восстановят все записи.

Мы внесли исправления. Я отправил со следующей связью короткий запрос о получении имущества и временном руководстве. Пока ответ шёл, от его отсутствия не должен был останавливаться стол.

Зорина разложила работу так, чтобы не вскрывать лишний запас. То, что оставалось закрытым и чистым, не таскали по подвалу ради удобства. Использованный инструмент убирали отдельно и готовили к обработке на кухне. Чистое бельё из соседских вещей годилось на подстилки и хозяйство, но не превращалось от одного доброго намерения в материал для раны.

Это пришлось объяснить, когда Варя принесла выстиранную наволочку.

— Лидия Ивановна дала. Чистая.

— На стол подложим там, где можно, — ответила Зорина. — Для повязок другое.

— Я же не сказала, что в рану.

— А я заранее говорю, куда положить. Сюда.

Варя сжала губы, но положила правильно. Потом всё-таки спросила, почему нельзя использовать любое прокипячённое бельё. Зорина ответила коротко, без лекции: дело не только в том, чтобы вымыть; важно, как обрабатывали, где сушили, как хранили и чего потом касались.

Я слушал, осматривая Елагина. Голень отекла сильнее, но неожиданного ухудшения не обнаружилось. Я проверил повязку и пальцы повреждённой ноги.

— Тогда я… — начал он.

— Нет.

Он не стал договаривать. Позже помог бойцу с перевязанной рукой застегнуть одежду. Сидел на месте, не изображая здорового, и я не вмешался.

Во дворе Лаптев разговаривал с пришедшим за подстилками рабочим. По голосу было слышно: торгуется. Я поднялся и застал конец.

— Так тележка всё равно стоит, — доказывал он. — Колесо починим и пользуемся. Хозяина пока нет.

Молчанов, вернувшийся с двумя бойцами, положил ладонь на борт тележки.

— Хозяин есть. На ней из того двора воду возят. Колесо вчера и разбили.

— А я её тут третий раз вижу.

— Потому что сюда и привозят.

Лаптев посмотрел на рабочего. Тот кивнул.

— Не отдадут её, Пётр. Мне самому велели забрать.

— Я не навсегда.

— Им тоже не навсегда нужна. Сегодня воду носить.

Спор закончился. Тележку увели, и я понял, как легко было бы принять чужую паузу за бесхозность. Лаптев не был волшебником. Иногда просто очень уверенно начинал торг раньше, чем выяснял всё.

Молчанов проводил тележку взглядом.

— Хорошая вещь, — сказал он. — Потому и чужая.

Лаптев покосился на меня, но я промолчал.

— Наше нашли? — спросил я.

— Нашли. Получить сможете сегодня. Только забрать надо.

* * *

За грузом я послал Лаптева.

Очень хотелось пойти самому. Проверить каждую упаковку, увидеть количество, не получить вместо нужного что-нибудь внешне похожее. Но за столом лежал новый раненый. Бекетов занимался поступлением, Зорина работала со мной. Уходить врачу ради ящика было бы странным способом доказать, что он умеет руководить.

Мы с Лаптевым сверили список. Отдельно отметил, что смотреть на целостность упаковки, чего не брать в счёт отсутствующего без согласования, на что нужна отметка получателя. Он слушал терпеливо до третьего пункта.

— Я не первый раз имущество принимаю.

— Медицинское нужно вот это, а не похожее по размеру.

— Бумага у меня будет?

— Будет.

— Значит, сравню. Не умею — спрошу.

Я отдал ему список.

Молчанов пошёл с ним. Двоих бойцов удалось задержать на погрузку, но тащить запас через весь путь на руках никто не хотел. Лаптев собирался поймать попутную машину на обратной дороге. Я напомнил о Кочеткове.

— Кочетков не наш, — ответил он. — Я и другую машину узнаю.

Я не стал удерживать его ещё одним предостережением.

Они ушли, забрав два пустых мешка и верёвку. Игнатов остался на выносе с Чурилиным. Рейсов стало меньше сразу: одна пара не могла одновременно уносить готового и принимать нового.

Бекетов увидел это прежде, чем я успел высказать вслух.

— Вернётся — пойдёт лучше.

— До этого тоже надо выносить.

— Выносить-то будем. Только не всех сразу.

Он показал на лежавших у стены. Один готов, второму нужно проверить повязку, третий только что поступил. Им требовались разные решения, а место занимали одинаковое.

Я распределил ближайшую отправку и снова вернулся к столу.

К полудню нам принесли ответ старшей медицинской службы. Меня оставляли временно руководить работой пункта до дальнейшего распоряжения. Подтверждали место передачи и требовали сведения о составе и потребности. Часть того, что мы уже отправили, следовало повторить по принятому порядку.

Я прочёл бумагу дважды.

Ничего вокруг не изменилось. Подвал не стал просторнее, лампа не засветила ярче. Но в следующей заявке не придётся объяснять, почему расписываюсь именно я.

Бекетов положил ответ к документам.

— Теперь числитесь, — сказал он.

— А до этого?

— До этого работали.

Он вернулся к своим записям.

* * *

Лаптев вернулся пешком.

По лицу было видно, что добыча есть. По пустым рукам — что не здесь.

— За два двора оставили. Ближе не прошла.

Я уже собрался спросить, почему не донесли. Потом увидел его плечо: на гимнастёрке проступила широкая мокрая полоса от груза.

— Сколько осталось?

— Самое тяжёлое. Не лекарство, не бойтесь. Кочетков нас до поворота довёз. Дальше у него своё, мы и так задержали.

— Нашёл всё-таки его?

— Он меня нашёл. Говорит, по ругани узнал.

Молчанов пришёл следом с мешком. Поставил на землю, разогнулся и протянул мне бумаги.

— Вот по этому сверяйте. Это старое выделение. Это добавили после заявки. А это не дали.

Отдельной отметкой стояло бельё: меньше просимого. Лекарств тоже не хватало. Зато перевязочный материал был, и не на одного следующего тяжёлого. Я проверил упаковки с Зориной, затем отправил Игнатова и Чурилина помочь принести оставшееся.

— Сейчас люди на отправку, — напомнил Бекетов.

— Одним рейсом. Мешки занесут и сразу берут носилки.

Фельдшер посмотрел на меня, но спорить при Молчанове не стал.

Упаковка на одном свёртке была повреждена. Зорина отделила его от остальных. Молчанов записал замечание, не пытаясь убедить нас, что «и так сойдёт». Мы не стали тратить время на выяснение, где именно порвалось. Важно было не положить повреждённое в общий запас.

Лаптев предъявил ещё одну вещь: пустой деревянный ящик с крышкой.

— Это зачем? — спросил я.

Он посмотрел на коробку возле стола, чья ручка отходила от стенки.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Я тоже так решил.

Буров сразу принёс молоток и проверил, нет ли в крышке выступающих гвоздей. Варя отмела с досок пыль. Через несколько минут у нас было сухое место для запаса, которое можно закрыть и подписать. Не огромный склад. Один ящик, за который не придётся хвататься двумя руками, боясь потерять дно.

Я подписал получение, указав должность так, как она стояла в полученном ответе.

Молчанов убрал лист.

— В следующий раз остаток сразу указывайте, — сказал Молчанов. — И что ещё в пути. Иначе лишнее запишут полученным, сами же потом искать будете.

Он уже собирался уходить, когда Варя спросила, можно ли через него узнать об эвакуированных гражданских.

Молчанов остановился.

— Откуда уходили?

Она назвала место и приблизительный день.

Он выслушал, подумал и покачал головой.

— Этого не скажу. Не моя передача. Лучше запишите полностью, я спрошу, кто у нас с теми людьми связывался. Только не обещаю.

Варя нашла маленький кусок бумаги. Писала медленнее, чем фамилии раненых. Протянула ему.

Молчанов сложил записку отдельно и ушёл.

* * *

Зорина вскрыла новую упаковку. Взяла необходимое, не оглядываясь на дно коробки. Этого оказалось достаточно, чтобы я почувствовал разницу.

Запас не отменял нехватку света и воды, но ближайшее поступление больше не грозило остановить работу. Я потянулся пересчитать всё ещё раз.

— Уже записали, — сказала Зорина. — Закройте.

Я закрыл.

Позже принесли еду. Жидкая каша в котелке пахла дымом и чем-то пригоревшим. Варя нашла несколько ложек, Буров принёс свою и сразу предупредил, что она после ужина уйдёт с ним. Лаптев велел отметить это в ведомости, чтобы имущество не потерялось.

Ели по очереди. Я сел, когда Бекетов вернулся со двора. Чурилин прислонился к стене, вытянул ноги и едва не уронил котелок.

— Спать будешь после еды, — сказал Лаптев.

— Я и ем.

— У тебя ложка в ухе скоро будет.

Зорина попросила передать кружку с чаем. Лаптев взял её за край тряпицей, осторожно поставил перед ней.

— Не обожгитесь. Печку там хорошо растопили.

Буров хмыкнул.

— Хорошо. Только дров половину зря скормили. Можно было меньше.

Лаптев посмотрел на него с интересом.

— Дрова это ещё ничего. Я дома раз печь поставил, так Дуся меня самого в неё посадить хотела.

— Жена? — спросила Варя.

— Жена. Кто ж ещё на такое право имеет.

Он ел и рассказывал, не торопясь, как выкладывал новую печь. Старую разобрал, потому что плохо грела. Новую сделал шире, полку вывел удобную, всё старательно. Первый раз затопили — дым пошёл в комнату. Второй — тоже. Он вытащил золу, прочистил, снова затопил. Дуся вывела дочку на улицу и спросила, до какого времени семья должна ждать, пока он согреет весь двор.

— А ты что? — спросил Бекетов.

— Сказал, что пока просохнет, так и будет.

Буров перестал жевать.

— А ход-то где заложил?

Лаптев поднял ложку.

— Сейчас. Не мешайте человеку вспоминать тяжёлую семейную жизнь.

Оказалось, один проход действительно перекрыл. Не насовсем, просто оставил слишком узким. Увидел уже потом, когда разобрал сделанное. Печь пришлось переделывать.

— Дуся, наверное, рада была, — сказала Варя.

— Очень. Сказала: «Теперь хоть знаю, что с тобой делать, если умничать начнёшь. Печь тебе дам».

— Не так она сказала, — заметил Бекетов.

— А ты откуда знаешь?

— Женатый.

Зорина засмеялась первой, коротко, и прикрыла рот ладонью. Потом отодвинула кружку от Лаптева.

— Чай хотя бы не стройте. Его уже сделали.

Он показал ей пустые ладони.

— Я только передаю.

Варя улыбалась, глядя в котелок. Через минуту спросила, сколько лет дочке. Лаптев ответил, полез за табаком и обнаружил, что карман пустой. Бекетов дал немного своего. Разговор перешёл на то, кто сколько берёт и сколько потом возвращает. Лаптев уверял, что возвращает с избытком.

Я ел и слушал. На несколько минут рядом были просто люди, которым досталась горячая еда и возможность сесть. Не хотелось превращать это в какое-то особенное событие. Кашу следовало доесть, чай выпить, а разговор мог продолжаться без моего участия.

Потом с лестницы позвали Бекетова.

Он поднялся, отдал мне свой недоеденный котелок и ушёл. Я подержал его, пока не понял: фельдшеру нужно было просто освободить руки.

* * *

К вечеру выяснилось, что перевязывать теперь можно быстрее, чем отправлять.

Чурилин и Игнатов вернулись с пустыми носилками. Поставили их у стены и оба остались стоять, глядя вниз. Лаптев, успевший после поездки сделать ещё один рейс, разминал пальцы правой руки. До следующего выхода всем требовалась хотя бы короткая передышка.

У стены лежали трое готовых к передаче. Одного следовало нести первым, двое могли подождать, но места под новую работу они занимали уже сейчас. Ещё двое ждали повторного осмотра. На лестнице появились новые сопровождающие.

Я посмотрел на запас в закрытом ящике. Потом на носилки.

Вчера мне казалось, что главное — не остаться без перевязочного материала. Сегодня он был. Люди после помощи ждали, пока у тех, кто понесёт их дальше, снова хватит сил.

Я подошёл к Лаптеву.

— Сколько вы так за день ходите?

Он поднял голову.

— Считать некогда было.

— Завтра посчитаем.

Он посмотрел на меня настороженно.

— И что?

— Пока не знаю. Покажешь, где теряете время. Где меняетесь, где ждёте, где усталые уже приходите.

Лаптев перестал разминать пальцы.

— Покажу, — сказал он.

Во дворе снова окликнули врача. Я пошёл к лестнице, оставив носильщиков сидеть ещё несколько минут.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
16 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
250 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: