Kitabı oxu: «Норвежские сказки»

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

Ввиду того интереса, который возбуждает у нас в последние годы норвежская литература, является своевременным ознакомить русскую публику с народными норвежскими сказками, игравшими столь важную роль в истории развития молодой литературы норвежцев и признанными за «лучшие из существующих народных сказок» таким знатоком и ценителем этого рода народной литературы, как знаменитый собиратель немецких народных сказок Якоб Гримм.

Своим сохранением для потомства благодаря включению в письменную литературу народа норвежские сказки и народные предания и поверья обязаны двум друзьям, имена которых и останутся незабвенными в общей истории Норвегии, П. К. Асбьёрнсену и Й. Му.

Оба они по самому происхождению своему с детства стояли близко к миру народной поэзии, сжились с ним и впоследствии посвятили почти всю свою жизнь делу воспроизведения этого мира в родной литературе на пользу и оживление ее, а вместе с тем и на пользу лучших умственных сил народа, воспитывавшихся до тех пор на иностранных образцах.

Петер Кристен Асбьёрнсен, сын простого ремесленника, родился в Христиании в 1812 г. († 1885 г.), вырос в атмосфере, насыщенной сказками, преданиями и поверьями, – мать его была чрезвычайно суеверна, верила в привидения, в леших, гномов и пр. сверхъестественные существа. В то время вообще все низшие классы населения, даже в столице, были поголовно заражены суеверием. Асбьёрнсен рассказывает, например, в своих воспоминаниях, что в одном знакомом ему семействе нарочно ложились спать несколькими часами раньше других людей, «чтобы не беспокоить домового».

Йорген Энгебретсен Му

Много обогатилась также память Асбьёрнсена всякими преданиями и поверьями во время его охотничьих и рыболовных экскурсий, которым он отдавался с такой страстью подростком. Готовясь в университет, Асбьёрнсен познакомился с Му, подружился с ним, и дружба эта стала еще теснее, когда их связало общее увлечение собиранием и записыванием памятников народной поэзии и суеверий. Окончив университет и живя домашним учителем в провинции, Асбьёрнсен все свободное время бродил по окрестным селениям, пополняя свои материалы.

Энергичная, простая и благодушно-располагающая к себе личность собирателя, о котором датский писатель Гольдшмидт отзывается, что «стоило увидеть его, чтобы прийти в хорошее расположение духа», вероятно, немало содействовала словоохотливости деревенских рассказчиков и рассказчиц и их готовности делиться с Асбьёрнсеном своими сведениями по части мира оборотней и всяких духов. Те же личные качества Асбьёрнсена запечатлелись и в мастерском изложении-пересказе им собранного материала. В изданном Асбьёрнсеном в сотрудничестве с Му первом собрании народных норвежских сказок (1842 г.) ярко сквозит также присущий норвежцам вообще¹ неистощимый здоровый юмор.

Йорген Му, сын крестьянина, родился близ Христиании в 1813 г. († 1882 г.). Своеобразная красота родных мест рано залегла в его душу, и он часто воспевал ее впоследствии. Его отличительными чертами были кротость и какая-то особенная твердая, спокойная уверенность, привлекавшие к нему всеобщие симпатии. На нем как бы отразилась окружавшая его с детства величавая, мирная горная природа.

Первоначальное образование Му получил в простой народной школе; когда же блестящие способности мальчика обратили на него особенное внимание, отец решил дать ему возможность подготовиться к поступлению в университет. Как и Асбьёрнсен, Му все свое свободное время посвящал изучению народной поэзии и собиранию ее памятников.

Асбьёрнсен и Му вообще так дружно работали вместе во имя любимой идеи, что заслуги их остаются нераздельными. Главное значение их труда было в том, что в нем впервые проявился неподдельный истинно национальный народный элемент, ставший сокровищницей, из которой молодая норвежская литература и стала черпать множество образов и колорит. Му справедливо высказал относительно собранных и пересказанных им с Асбьёрнсеном памятников народного творчества, что они составляют естественное развитие и продолжение древних северных саг. При ознакомлении с историей новейшей норвежской литературы значение трудов Асбьёрнсена и Му становится особенно очевидным. Изданные ими народные сказки немало содействовали пробуждению в 40-х годах в норвежцах национального чувства и стремления к утверждению в искусстве и в жизни родных народных элементов. В обществе пробудился живой интерес к народной поэзии, народной жизни и родной природе, вследствие чего и сюжеты для художественных произведений стали черпаться из родного быта и истории. Таким образом, современная норвежская культура и в особенности литература глубоко обязаны обоим названным деятелям, и недаром такой крупный представитель современной норвежской литературы, как Бьёрнсон, высказал при чествовании Асбьёрнсена в 1870 г.: «Не будь тебя, немногое бы вышло из меня». Эти же слова может применить к себе вся современная норвежская литература в совокупности.

Позже Асбьёрнсен издал уже самостоятельно новый сборник сказок и преданий, дышащий несколько более широким юмором, нежели первый, а затем издал «Собрание избранных норвежских сказок и преданий», которое мы и предлагаем в переводе нашим читателям. Большинство сказок этого собрания приводятся в пересказе самого Асбьёрнсена.

Сказки эти уже переведены на большинство европейских языков и везде пользуются большой любовью, о популярности же их на самой родине можно судить, помимо множества изданий, в которых они появлялись, по той готовности, с какой взялись иллюстрировать издание Асбьёрнсена лучшие художественные силы Норвегии, среди которых встречаются такие имена, как Тидеманд, Вереншёлль и Синдинг. Благодаря содействию последних, к норвежским народным сказкам приложены одни из наиболее удачнейших и ярких по замыслу и колориту иллюстраций, вообще украшающих подобные издания.

П. Ганзен

Сочельник в старину

Ветер свистел в ветвях старых лип и кленов, росших перед моими окнами; на улице крутила вьюга, небо совсем заволокло, и оно хмурилось так, как только может хмуриться у нас на севере декабрьское небо. И расположение моего духа было под стать погоде, хмурое. Был сочельник, первый, что мне предстояло провести вдали от родной семьи. Я, новоиспеченный офицер, надеялся было обрадовать своих стариков приездом на праздники и блеснуть перед нашими провинциальными дамами своим мундиром, но нервная горячка отправила меня в госпиталь, откуда я выбрался всего за неделю до праздников. Теперь я находился в столь восхваляемом периоде выздоровления. Я написал домой о высылке за мной Чалого и отцовской шубы, но письмо вряд ли могло дойти по назначению раньше второго дня праздников, лошади же мне можно было ожидать разве к Новому году. Товарищи мои все поразъехались из города, а знакомых семейств, где бы я мог приютиться, у меня не было. Правда, хозяйки мои, престарелые девушки, были очень радушны и любезны, заботливо ухаживали за мной в начале моей болезни, но от дам этих веяло такой глубокой стариной, что молодому человеку их общество не могло быть особенно по вкусу. Все их мысли вращались исключительно вокруг прошлого, все их рассказы, опять-таки вертевшиеся на прошлом города и городской жизни, всем содержанием своим и высказывавшимися в них наивными воззрениями отзывались стариной. Самый дом моих хозяек как нельзя больше гармонировал с их старомодными повадками. Это был один из старинных домов в Таможенной улице, с глубокими оконными нишами, длинными мрачными коридорами и лестницами, темными комнатами и чердаками, где невольно думалось о домовых и привидениях; словом, дом, подобный тому, а может быть, даже тот самый, который описан Морицем Хансеном в рассказе «Старуха в капоре». К этому надо еще прибавить, что круг знакомых моих хозяек был крайне ограничен: замужняя сестра да две-три скучные кумушки, вот почти и все постоянные их гостьи. Оживляющий элемент вносили хорошенькая девушка, дочка сестры, да несколько резвых бойких малышей, детей брата, которые вечно требовали от меня сказок и историй о привидениях.

Я пытался развлечься в своем грустном одиночестве, разглядывая людей, сновавших в эту вьюгу по улице с багровыми носами и прищуренными глазами. Мало-помалу меня начала забавлять эта суета и оживление, царившие в расположенной напротив аптеке.

Дверь ни на минуту не оставалась в покое, то впуская, то выпуская народ. Слуги и посетители из простонародья, выходя на улицу, начинали иногда изучать сигнатурки². Иным удавалось проникнуть в их смысл; другие продолжительным раздумьем и многозначительным покачиваньем головы давали знать, что задача оказалась слишком мудреной. Смеркалось. Я перестал уже различать лица, но продолжал вглядываться в старинное здание аптеки, его мрачные буро-красные стены, крышу щипцом, башенки с флюгерами и оконца в оловянных переплетах – памятник архитектуры времен Христиана IV. Только аптечный лебедь, служивший вывеской, по-видимому, не менялся; он и в те времена отличался такой же солидностью, как теперь: на шее золотой обруч, на ногах сапоги со шпорами, а крылья распростерты для полета. Я только что собирался погрузиться в созерцание пленной птицы, как меня вывел из задумчивости шум и детский смех в соседней комнате и слабый «девичий» стук в дверь моей комнаты.

После моего «войдите» на пороге показалась старшая из хозяек, иомфру³ Метте. Присев по-старинному, она сначала осведомилась о моем здоровье, а затем с разными церемонными предисловиями и оговорками предложила не побрезговать провести сегодня вечерок с ними.

– Нехорошо вам сидеть тут, в темноте, одному, милый господин лейтенант! – прибавила она. – Не сойдете ли вы к нам сейчас же? Тетушка Скау и братнины девчурки уже здесь. Они, может быть, немножко рассеют вас; вы ведь такой охотник до веселых ребятишек!

Я последовал радушному приглашению. Когда я вошел в комнату, она была освещена только неровным дрожащим отблеском огня, пылавшего в большой четырехугольной чугунной печке с настежь открытой дверцей. Комната была очень глубока и обставлена старинной мебелью: кожаными стульями с высокими спинками и диванами, рассчитанными на кринолины. Стены были украшены масляными картинами и портретами вытянутых в струнку дам в пудреных париках, королей Ольденбургского дома и других именитых персон в латах или красных кафтанах.

– Уж извините, господин лейтенант, что мы еще не зажгли свечей! – сказала, встречая меня таким же старомодным книксеном, иомфру Цецилия, младшая сестра, которую запросто звали тетушкой Цилле. – Но ребятишки любят повозиться в сумерки у огонька, а тетушка Скау тоже не прочь поболтать в уголку у печки.

– Поболтать! Ах ты! Да ты сама бываешь рада-радешенька проболтать хоть целый час в сумерках вместо того, чтобы шить при огне, а сваливаешь с больной головы на здоровую! – ответила старая, страдающая одышкой дама, которую величали тетушкой Скау.

– Ну, здравствуйте, батюшка мой, присаживайтесь к нам да расскажите нам, как живете-можете. Вы, право слово, поспустили с себя жирку-то! – обратилась она ко мне и закинула голову, гордясь собственным дородством.

Пришлось рассказать о своей болезни и взамен выслушать подробное длинное повествование о ее недугах – ревматизме и одышке. К счастью, рассказ был прерван шумным возвращением ребятишек из кухни, куда они ходили в гости к старой Стине, составлявшей как бы часть домашней обстановки.

– Тетя, знаешь, что Стина говорит? – закричала одна бойкая черноглазая малютка. – Она говорит, что возьмет меня с собой на чердак отнести домовому рождественскую кашу. Я не хочу, я боюсь домового!

– Ну, Стине просто захотелось выпроводить вас. Она и сама-то, глупая, боится идти на чердак впотьмах; раз она уж до смерти напугалась домового! – сказала иомфру Метте. – Но что же вы не здороваетесь с лейтенантом, дети?

– Ах, это ты! Мы тебя не узнали! Ты такой бледный! Мы так давно тебя не видали! – наперебой закричали дети, налетая на меня всей ватагой. – Теперь ты должен рассказать нам что-нибудь забавное, ты так давно не рассказывал нам! Расскажи про Масляного козла, про Золотозуба!

Делать нечего, рассказал им и про Масляного козла, и про собаку Золотозуба, и в придачу еще несколько историек о домовых: о двух домовых, которые таскали друг у друга сено и вдруг столкнулись – каждый с ворохом чужого сена на спине, схватились, так что клочья полетели, и, наконец, исчезли в целом ворохе сена, и о домовом, дразнившем цепную собаку, пока хозяин не бросил его через мост в овин. Дети хлопали в ладоши и хохотали.

– Так ему и надо, негодному! – заявили они и потребовали новых сказок.

– Нет, вы уж очень надоедаете господину лейтенанту! – сказала иомфру Цецилия. – Теперь пусть рассказывает тетя Метте.

– Да, да, расскажи, тетя Метте! – завопила детвора.

– Не знаю право, что рассказать-то! – отозвалась иомфру Метте. – Ну да уж раз начали про домовых, так и я что-нибудь расскажу о них. Вы помните, дети, старую Карри Гусдаль, которая пекла такие вкусные лепешки и знала столько сказок и разных историй?

– Да, да! – закричали дети.

– Ну так вот, она рассказывала, что давно-давно когда-то служила в Сиротском доме. В те времена на том конце города было еще пустыннее и глуше, чем теперь, а Сиротский дом был таким же мрачным, угрюмым зданием. Карри пришлось быть там стряпухой. Девушка она была работящая, аккуратная, и вот раз надо было ей встать пораньше ночью затереть солод для пива, а другие девушки ей говорят с вечера:

– Ты смотри, не вставай больно рано; раньше двух часов не затирай солода.

– Отчего? – спросила она.

– Да оттого, что тут есть домовой, а ты знаешь, они не любят, когда их спозаранку тревожат. Так раньше двух часов и не шевелись.

– Вот еще! – сказала Карри; она была такая бойкая. – Дела мне нет до вашего домового, а если он сунется ко мне, я – пусть тот-то и тот-то возьмет меня – вышвырну его за дверь!

Другие стали ее уговаривать, но она осталась при своем и чуть погодя после того, как пробил час, вскочила, развела огонь под пивным котлом и затерла солод. Но огонь то и дело погасал, точно кто расшвыривал поленья по печке. Уж сколько раз она собирала поленья в кучу, не горит да и только, да и все дело не спорится. Надоело ей это; как схватит она головню и давай крестить ею и по полу, и над головой, приговаривая:

– Пошел, откуда пришел! Думаешь, я испугаюсь тебя? Как бы не так!

– Тьфу ты! – послышалось из самого темного угла кухни. – Семь душ заполучил тут в доме, думал, и восьмая моей будет!

– С тех пор и видом не видать, и слыхом не слыхать было там домового, – рассказывала Карри Гусдаль.

– Мне страшно! Нет, лучше ты рассказывай, лейтенант. У тебя все такие забавные сказки! – сказала одна из малюток, а другая предложила мне рассказать про домового, который плясал с девушкой. Мне это не очень-то улыбалось, так как в ту сказку входило пение. Но ребятишки ни за что не хотели отстать от меня, и я уже принялся откашливаться, чтобы настроить свое в высшей степени немузыкальное горло, как вдруг, к радости детей и на мое счастье, явилась та самая хорошенькая племянница, о которой я говорил выше.

– Ну, дети, я буду рассказывать, если кузина Лиза согласится спеть для вас мотив халлинга!⁴ – сказал я, пока девушка усаживалась. – А вы сами протанцуете, так?

Кузина, атакованная мелюзгой, обещала исполнить плясовую музыку, и я начал рассказ.

– В одном местечке, пожалуй, даже в самой Халлинг-долине, жила-была одна девушка, и ей надо было снести домовому угощение – молочную кашу. Не помню, был ли это обыкновенный четверговый вечер или сочельник; кажется, что сочельник. Ну вот, и покажись ей, что не стоит отдавать домовому такую вкусную кашу, она и съела ее дочиста сама, а домовому понесла овсяного киселя с кислым молоком в поросячьем корыте.

– Вот тебе твое корыто, негодный! – сказала она, а домовой тут как тут, схватил ее и давай плясать с нею халлинг. Закрутил до того, что она грохнулась и захрипела! Поутру пришел в овин народ – она лежит ни жива ни мертва. А домовой, пока плясал с нею, пел…

Тут иомфру Лиза запела за домового на мотив халлинга:

 
Так ты кашу домового съела,
Попляши же с домовым!
Так ты кашу домового съела,
Попляши же с домовым!
 

Я со своей стороны отбивал такт ногами, а дети с криком и топаньем кружились по комнате.

– Право, вы весь дом вверх дном перевернете! В голове отдается, так вы топаете! – сказала тетушка Скау. – Посидите смирно, а я вам расскажу что-нибудь.

Дети утихли, и тетушка Скау приступила к рассказу.

– Много ходит рассказов про домовых да про лесных дев и тому подобную чертовщину, но я не очень-то им верю. Я на своем веку ничего такого не видала – хоть и то сказать, не много где и бывала – и думаю, что это все одни басни. Но вот старуха Стина говорит, что видела домового. Когда я еще готовилась к конфирмации, она служила у моих родителей, а к ним поступила от одного шкипера, который уже перестал ходить в море. В доме у шкипера было так тихо, мирно; хозяева сами никуда не ходили и к себе гостей не водили; сам шкипер выходил разве только на пристань. Спать ложились в доме рано, чтобы дать покой домовому. «И вот раз вечером, – рассказывала Стина, – сидим мы с кухаркой наверху, в девичьей, шьем да штопаем кое-что на себя. А время уже позднее, спать пора; сторож десять пропел⁵. Работа у нас не спорилась – Джон Дремовик⁶ мешал; то я клюну носом, то она; встали-то рано да стирали все утро. Вдруг слышим – внизу, в кухне, страшный грохот. Я как крикну: «Господи помилуй! Ведь это домовой!» И так я испугалась, что в кухню – ни за что. Кухарка тоже струсила, но потом собралась с духом, пошла в кухню, я за нею; глядь – вся посуда на полу, только ничего не разбито, а домовой стоит в дверях в красном своем колпачке и заливается-хохочет».

Стина слыхала, что домового можно иногда выманить из дому в другой, если попросить его честью да сказать, что в другом месте ему будет спокойнее, вот она и стала подумывать, как бы надуть домового. Наконец и сказала ему, – а у самой голос дрожит, – что ему следует перебраться к меднику, напротив; там спокойнее, все ложатся спать в восемь часов вечера. «Это было правда, – говорила Стина мне, – да зато работа-то у них начиналась с трех часов утра и день-деньской шла стукотня да грохотня. Однако с тех пор домового больше не слыхали. У медника ему, должно быть, понравилось, хоть они и стучали там целый день. Поговаривали, что хозяйка каждый четверг носила ему на чердак кашу. Так немудрено, что они стали богатеть, – домовому жилось хорошо, он и тащил к ним добро!» Что правда, то правда; медник с женой разбогатели, только был ли тут домовой при чем – не знаю! – прибавила тетушка Скау и закашлялась от напряжения, которого потребовал от нее такой необычно длинный рассказ.

Понюхав табачку, она ожила и начала снова.

– Матушка моя была женщина правдивая. Так вот она рассказывала историю о том, что раз случилось здесь в городе в ночь на Рождество. И я знаю, что так оно и было; матушка слова неправды не говорила никогда.

– Расскажите же, мадам Скау, – попросил я.

– Расскажите, расскажите! – подхватили дети.

Толстуха откашлялась, взяла еще понюшку и начала:

– Когда мать моя была еще девушкой, она хаживала к одной знакомой вдове – как бишь ее звали? Мадам… да, мадам Эвенсен! Она была уже пожилых лет, а где жила, не припомню; не то в Мельничной улице, не то на углу у Церковной горы – наверно не могу сказать. Раз, тоже вот в сочельник вечером, она и решила пойти к заутрене – богомольная была женщина – и с вечера же все приготовила, чтобы сварить поутру себе кофе – напиться горяченького перед тем, как идти в церковь. Проснулась она – месяц глядит в окно. Встала посмотреть на часы, глядь, они остановились и стрелка показывает половину двенадцатого. Так она и не узнала, который час, но подошла к окну, взглянула на церковь – все окна освещены. Тогда она разбудила девушку, велела ей сварить кофе, пока она оденется, потом взяла свой молитвенник и отправилась. На улице было тихо-тихо; ни одного человека не попалось по дороге. Пришла в церковь, села на свое место и огляделась кругом. Все люди показались ей ужасно бледными и какими-то странными – точно мертвецы! Ни одного знакомого, но некоторых она как будто встречала когда-то прежде. Вот на кафедру взошел священник, тоже чужой – высокий, бледный человек; и его она тоже где-то видела раньше. Говорил он очень хорошо, и в церкви не было обычного шума, покашливанья, отхаркиванья, как всегда во время утренней рождественской проповеди. Стояла такая тишина, что, кажется, упади иголка на пол, слышно было бы. Вдове даже жутко стало от этой тишины.

Когда все в церкви снова запели псалмы, женщина, сидевшая рядом с нею, нагнулась и шепнула ей:

– Набрось на себя салоп, только не застегивайся, и выходи. Если ты останешься до конца, тебе несдобровать. Это мертвецы служат заутреню.

– У! Как страшно! Я боюсь, тетушка Скау! – запищала одна из девочек и вскарабкалась на стул.

– Ш-ш, детка! Она отделалась благополучно, сейчас услышишь! – сказала тетушка Скау и продолжала:

– Вдова перепугалась; голос и лицо той показались ей знакомыми, и, вглядевшись, она признала в ней соседку по дому, умершую несколько лет тому назад. Огляделась она кругом и припомнила, что и священника и многих из прихожан действительно встречала раньше, но что все они давно умерли. Ее даже дрожь проняла от страха. Она слегка набросила на плечи салоп, как посоветовала соседка, и пошла; но ей показалось, что все обернулись, кинулись за нею вслед, и под ней чуть ноги не подкосились. Уже выйдя на паперть, она почувствовала, что ее тянут за салоп; она выпустила из рук полы и оставила салоп в руках у тех, а сама со всех ног кинулась домой. Когда она добралась до дверей, часы пробили час, и она вошла к себе полумертвая от страха. Утром люди пришли в церковь – салоп лежит на лестнице, разорванный в клочья. Мать моя много раз видела его до того, да, кажется, видела и один из клочков. Это, впрочем, все равно – салоп был короткий, из розовой материи, на заячьем меху и с заячьей опушкой, какие носили, когда я была девочкой. Теперь такой редко на ком увидишь, но на Рождестве я, случается, еще вижу в церкви такие салопы на некоторых старухах из здешних горожанок или из богаделенок.

Дети, жавшиеся в кучу и взвизгивавшие во время конца рассказа, объявили, что больше не хотят слушать таких страшных историй, и полезли на диван и на стулья, говоря, что под столом кто-то есть. В эту самую минуту внесли свечи в старинных канделябрах, и при общем смехе открылось, что ребятишки сидят, положив ноги на стол! Свет, рождественские лакомства, печенье и вино скоро разогнали страх, оживили настроение и перевели разговор на ближних и на злобы дня. Наконец подали рисовую кашу, жареную грудинку, и мысли обратились к более солидным предметам. Разошлись рано, пожелав друг другу веселого Рождества.

Я, однако, провел тревожную ночь. Не знаю, что было причиной, рассказы ли, угощение ли, или моя общая слабость, или все это вместе, только мне всю ночь снились домовые, лесные девы и разные привидения. Под конец я увидел, что лечу в церковь по воздуху в санях с бубенчиками. Церковь освещена; я вхожу и вижу, что нахожусь в нашей деревенской церкви. Кругом все «дели»⁷ в своих красных колпаках, солдаты в парадной форме и краснощекие деревенские девушки в своих белых полотняных головных уборах. Пастор стоит на кафедре. И это мой дед, который умер, когда я был мальчиком. В самой середине проповеди он вдруг одним прыжком – он был весельчак – оказывается на самой середине церкви, ряса летит в одну сторону, плоеный воротник в другую, и он, указывая на них, восклицает свою обычную фразу: «Вот он где пастор-то, а здесь я! А ну-ка, в пляс!» Тут вся паства неистово закружилась, завертелась, а какой-то долговязый «дель» подошел, тряхнул меня за плечо и говорит: «И ты валяй с нами, парень!»

Я не знал, что подумать, когда, проснувшись вслед за тем, почувствовал, что меня в самом деле кто-то держит за плечо, и увидал у постели нагнувшегося ко мне верзилу в дельской шапке, надвинутой на уши, и с шубой, перекинутой через плечо. Он пристально глядел на меня своими большими глазами.

– Приснилось, видно! – сказал он. – Весь лоб в поту, а сам спал крепче медведя в берлоге! Отец и все твои кланяются и поздравляют с праздником. Вот и письмо от судьи и шуба тебе, а Чалый во дворе ждет.

– Да ведь это ты, Тор! – радостно воскликнул я, узнав отцовского работника, молодчину «деля». – Но как же ты попал сюда?

– А вот сейчас скажу! – ответил парень. – Приехал я на Чалом. Мы с судьей ездили на мыс; он и говорит мне: «Тор, – говорит, – тут недалече до города; бери, – говорит, – Чалого да поезжай за офицером; коли здоров, пусть едет с тобой; забери его», – говорит!

Когда мы выезжали из города, погода опять была ясная и путь чудесный. Чалый бойко вскидывал своими старыми крепкими ногами, и так весело справлять Святки, как я справил их дома на этот раз, мне никогда не доводилось ни прежде, ни после.

Два мальчугана и три тролля⁸

В Гудбранд-долине жили в старину бедняки, муж с женой. Ребят у них была куча, и двух сыновей-подростков приходилось посылать побираться по соседству. Мальчуганы знали как свои пять пальцев все окрестные дороги и тропинки.

Раз собрались они в долину Ге, но пошли туда в обход, по тропинке, через болота, – им хотелось по пути заглянуть в хижину к птицеловам-сокольщикам, посмотреть на соколов и поглядеть, как ловят птиц. Дело было поздней осенью, и все пастухи и пастушки уже вернулись из гор со своими стадами, так что в горах мальчуганам нечего было надеяться найти приют или поживу. Вот и побрели они в долину Ге, куда вела песчаная тропа, протоптанная скотом. Наступили сумерки, и мальчуганы сбились с тропы, не нашли и жилья птицеловов и не успели оглянуться, как очутились в чаще Бьельстадского леса. Увидав, что им не выбраться скоро, они принялись срезать ветви, развели огонь и сколотили на скорую руку шалаш, – у них был с собой топорик; потом набрали мху да вереску и устроили себе подстилку для спанья. Только улеглись, слышат – кто-то фыркает и сопит около. Мальчуганы насторожились: кто бы это, зверь или лесной тролль? Тут засопело еще громче, и послышался голос:

– Чую христианскую кровь!

– Господи, спаси нас! Что нам делать? – сказал младший из братьев.

– Ты стой себе под сосной и готовься забрать наши сумы да удрать, когда завидишь их, а я возьму топор! – сказал старший.

В ту же минуту увидали мальчуганы троллей, таких толстых и огромных, что они головами хватали до верхушек сосен. Но у всех троих был только один глаз; они им пользовались по очереди. Во лбу у каждого была дырка, в нее-то они и вставляли глаз и придерживали его рукой. Тот, у кого был глаз, служил вожаком для остальных, которые держались за него.

– Улепетывай! – сказал старший младшему братишке. – Но недалеко; посмотри, что будет! Глаз у них сидит высоконько, так им и не увидать, как я подкрадусь к ним сзади.

Вот младший давай бог ноги, тролли за ним, а старший забежал сзади них да как хватит топором последнего тролля по ноге. Тот взвыл благим матом и так перепугал вожака, что тот споткнулся и выронил глаз. А мальчуган не промах – хвать! – и подобрал глаз; величиной он был с две чашки и такой светлый, что, хоть кругом стояла темная ночь, мальчугану сквозь него светил ясный день.

Когда тролли поняли, что это мальчуган стащил у них глаз, да еще изувечил одного из них, они принялись грозить ему всякими бедами, если он сию же минуту не подаст им глаза.

– Не боюсь я вас, тролли, и ваших угроз! – сказал мальчуган. – У меня у одного три глаза, а у вас троих ни одного, да еще двоим надо тащить третьего.

– Если ты сейчас же не отдашь нам глаз, мы превратим тебя в дерево, в камень!

– Уж больно вы прытки! – сказал мальчуган. Его не испугать было ни хвастовством, ни колдовством, и он пригрозил им, если они не оставят его в покое, перерубить ноги всем троим – пусть себе ползут тогда, как гадюки!

Тролли перетрусили и принялись всячески умасливать его, чтобы он отдал им глаз; обещали ему и золота, и серебра, чего хочет. Да, это дело другое! Но мальчугану все-таки было желательно сначала получить золото и серебро, он и объявил, что один из троллей должен сходить домой и принести столько золота и серебра, чтобы мальчуганы могли набить битком обе свои сумы, да еще два добрых стальных лука в придачу, – тогда и получат свой глаз.

Тролли разохались – ни один не мог идти без глаза; потом один таки догадался, принялся звать свою жену. Немного погодя жена откликнулась из скалы, далеко к северу от того места. Тогда тролли крикнули ей, чтобы она пришла с двумя стальными луками и ведрами, полными золота и серебра. Она не заставила себя долго ждать, но как узнала, в чем дело, тоже принялась грозить мальчугану всяким колдовством. Но тролли были уже так напуганы, что стали упрашивать ее поостеречься, – чего доброго, этот скверный комар и у нее стащит глаз! Тогда она швырнула на землю луки, золото и серебро и помчалась домой с троллями. С тех пор никто и не слыхал, чтобы тролли бродили по этому лесу да разнюхивали, не пахнет ли где христианской кровью.

Рассказы охотника Матиаса⁹

В один прекрасный день, в субботу, в ноябре месяце 1886 г. пришел я к своему доброму товарищу, помещику в Нитте-долине. Давненько я не бывал у него, и так как он был не из тех людей, которые забывают старых приятелей, то мне пришлось у него и отобедать, и напиться кофе, что было очень кстати после двухчасовой прогулки из города. Только что отпили кофе, явились еще гости из пасторских домочадцев, и, по обычаю, подали пунш. Беседа так оживилась, мы так усердно прикладывались к чаркам, а я кроме того так загляделся на голубые глазки хозяйской дочки, что чуть не забыл об уговоре быть в воскресенье на охоте в Гьёрдруме. Солнце уже стало садиться за скалы, и если я хотел дойти до места прежде, чем люди успеют улечься спать, то нечего было и думать идти обычной, длинной дорогой, сперва на церковь в Дале, потом лесом и плохой дорогой через болотистую луговину, которая теперь должна была быть еще хуже, кочковатее от ноябрьских холодов; я и пошел на новую просеку в лесу, к ближайшей лесной хижине на горном кряже, повыше церкви. Там я захватил старика охотника Матиаса, а тот сейчас вызвался проводить меня ближайшей тропой через кряж. Сборы его были недолги: заложил за щеку жвачку – и готово.

Вечер выдался чудесный. На западе еще горела зимняя вечерняя заря. Легкий морозец сообщал воздуху ту приятную свежесть и чистоту, которые так красят у нас ноябрьские дни. От ручейка подымался пар и оседал инеем на деревьях, превращая ветви в серебряные кораллы.

Шли мы бойко, и у старика после доброго глотка из моей дорожной фляжки развязался язык.

Болтал он обо всем: об охоте и охотниках, о том, как несуразно выходит, что Оле Медник из коренных гьёрдрумцев позволяет себе вдруг ставить свои западни для птиц в Сольберге; потом он поведал мне о девятерых медведях, которых он, Матиас, будто бы застрелил, и еще многое, – всего и не припомнишь.

Когда мы наконец спустились в долину, дневной свет совсем погас, только месяц, как раз вставший на горизонте, бросал свой неровный свет на вершины деревьев. Проходя мимо опустелой пастушьей хижины, мы наткнулись, должно быть, на свежий заячий след, так как собаки начали рваться с веревки.

– Ну, теперь держись, веревка! – сказал Матиас, изо всех сил сдерживая свору. – Тут что-то неладно.

– Пожалуй, ты прав, – сказал я. – Темновато, а будь луна повыше над лесом, вот залились бы!

– Да, да, пожалуй! – продолжал он, опасливо оглядываясь на горную площадку. – Но, говорят, лесная дева держится в этих местах в эту пору.

– Вот как! Уж ты не видал ли ее?

– Нет, в этих местах ни разу не случилось.

– А где же? – полюбопытствовал я. – Так ты вправду веришь в злых духов?

– Как же мне не верить, коли об этом в Писании сказано? – ответил он. – Когда Господь низверг с неба падших ангелов, некоторые угодили в самый ад. Но те из них, которые были не так уж грешны, остались в воздухе, в воде и под землей. Да и я сам часто слыхал и видал кое-что в лесах и в полях.

– Так расскажи же, Матиас! Дорога дальняя! – попросил я.

– Коли хотите, расскажу! – И Матиас начал: – В первый раз, как мне пришлось познакомиться с лесной девой, было мне всего лет восемь-девять, а случилось это на большой дороге между Бьёрке и Му. Я шагал по дороге, – отец куда-то послал меня, – вдруг, посреди болота направо от дороги, вижу, идет девушка, красивая такая. Вот как сейчас гляжу на нее. Светло тоже было, как теперь. На ней была темная юбка, на голове светлый платок, и такая она была красивая! А шла себе посередине болота, точно и дела ей не было ни до трясины, ни до окон. Я все смотрел на нее, пока шел по дороге; потом мне пересек дорогу горный кряж и закрыл ее от меня. Тут мне и пришло в голову, что неладно же человеку шлепать по болоту; надо взойти на кряж и окликнуть ее, сказать, что она сбилась с дороги. Я взобрался на кряж – ан впереди только один месяц, да на болоте вода поблескивает. Тут-то я и сообразил, что это была лесная дева.

Хотя мне лично и сдавалось, что тут можно было допустить и иные предположения, я предпочел оставить их про себя, предвидя, что мои доводы не поколеблят веры Матиаса, а только завяжут ему рот, и я лишь спросил его, не видал ли он еще чего-нибудь в этом роде.

– Еще бы! Чего-чего я не навидался, не наслыхался тут в лесу и в поле! – сказал Матиас. – Не раз слыхал, как тут кто-то клялся, лопотал, пел; слыхал и такую чудесную музыку, что и не описать. А раз я пошел на тетеревов – так, должно быть, в конце августа, потому что черника уж поспела и брусника чуть закраснелась, – и сижу возле самой тропинки меж кустов, так что мне всю тропинку видно и еще небольшую ложбинку в кочках да в вереске; там же внизу было много темных овражков. Вот слышу, тетерка закудахтала в вереске, я начал подсвистывать и думаю: «Только бы ты показалась, тут тебе и конец». Только вдруг слышу позади себя на тропинке шорох какой-то. Оглянулся – по тропинке двигается старик и – такое чудо! – как будто с тремя ногами, – третья-то болталась между двумя другими. И сам он не шел, а точно плыл по тропинке; плыл-плыл и скрылся в одном из овражков. Я сейчас же догадался, что не я один видел его: из-за кочки выглянула тетерка и, вытянув шею и наклонив голову набок, начала подозрительно коситься в ту сторону, где скрылся старик. Но я тут зевать, конечно, не стал, живо приложился и – бац! Она растянулась и забила крыльями.

Да, так-то было дело. А еще раз – случилось это в самый сочельник, вскоре после того, как я видел лесную деву на болоте, у большой дороги – мы с братьями катались на салазках и валяли снегура возле маленькой горки, а место то было, скажу я вам, не совсем чистое. Вот, играем мы, возимся, как все ребятишки; свечерело уже; младший братишка, – ему было так года четыре-пять, не больше, – пуще всех визжал и хохотал от радости. Вдруг в горке как заговорит: «По домам пора!» Как бы не так! Мы остались; по-нашему было еще рано. Только немного погодя опять слышим: «Живо по домам!» «Слушайте, – говорит младший братишка, – ума-то у него только на это и хватило. – Вон, в горе говорят, что нам домой пора!» А мы себе опять как будто не слышим, возимся. Но тут в горе так рявкнуло, что у нас в ушах зазвенело: «Пошли домой сию минуту, не то я вас!» Мы как зададим стрекача, одним духом до дверей домчались.

Еще раз, – но это было уж долго спустя, все мы уж выросли, – в воскресенье, на заре, приходим с братом домой; мы ночью рыбу ловили. Слышим, собаки так и заливаются на Солбергском лугу; там было много собак. Я очень устал, пошел и завалился спать, а брат сказал, что погода больно хорошая и ему хочется пойти послушать собак. Только лай-то вдруг сразу точно оборвался. Брат двинулся дальше, – думал, что, может быть, увидит зайца или спугнет его. Дошел до пня, глядь, перед ним по ту сторону болота красное здание, большое, красивое; только все окошки кривые, и двери тоже. Удивился он: кажется, все эти места как свои пять пальцев знает, и вдруг – такое здание! Брат вздумал перейти болото, чтобы заглянуть в дом, – народу там не было видно, – а потом пойти за мной.

– Эх, жаль, – сказал я, – что он не перебросил кусочек стали¹⁰ или не выстрелил через здание, – ружье-то у него, верно, было с собой. А то, когда вы собрались вернуться, вероятно, все уже исчезло?

– То-то вот! – отозвался Матиас. – Будь я на его месте, я бы сейчас выстрелил прямо в этот самый дом, а брат совсем растерялся. И вот послушайте, дальше еще хуже вышло. Когда брат добрался до середины болота, он попал в такую толпу, что еле мог протискаться. Все были без курток, и все шли на север. Но брат дальше холма не добрался, – они сбили его с ног, и он так и остался на месте до вечера, когда сестры погнали домой корову. Глядят – он лежит, кулаки сжаты у самого носа, и весь синий, а на губах пена. Перепугались они здорово, приволокли его домой, положили на лавку и позвали меня.

Взглянул я, вижу – дело плохо. Одно только оставалось: снял я со стены ружье заряженное и дал выстрел вдоль над братом. Он и не шевельнулся, лежит пластом, как мертвый.

«Ну, – думаю себе, – надо взяться по-иному».

– Пособите, девки! – говорю сестрам. – Надо положить его туда же, откуда взяли, иначе толку не будет. – Так мы и сделали, положили его у холма, и я во второй раз выстрелил над ним. Ну, тут небось очухался! С места вот не сойти – вскочил, как будто что его подняло! Выпучил глаза и глазеет вокруг, как шальной; мы даже испугались. Привели его домой, а ему все не лучше, и такой стал дурной, что не поверите. Встанет и стоит, выпучив глаза, точно они у него выскочить хотят. Ни он займется чем-нибудь, ни он поговорит о чем, разве уж с ним заговорят. Испорчен он, значит, был. Ну, потом все-таки помаленьку сошло с него; тогда он и рассказал нам, как все было. Так вот чего я навидался! – заключил Матиас.

– А домового ты никогда не видал? – спросил я.

– Как не видать! – убежденно ответил Матиас. – Это еще было в нашем доме, в Ласкеруде, у отца с матерью; у нас водился домовой. Раз мы, ребята, уж полегли все, а старику работнику понадобилось выйти зачем-то во двор. Месяц светил вовсю; глядит – на овинном мосту сидит парнишка и болтает ногами, глядя на месяц; так загляделся, что и не видал работника.

– Иди домой, спать ложись, Матиас! – говорит работник; он думал, что это я. – Нечего сидеть тут, выпуча глаза на месяц; поздно уж! – Глядь, а парнишки и нет. Пришел он домой, – я храплю давно.

А в другой-то раз я сам видел его. Я тогда уж конфирмован был. В субботу, после обеда, ездил я в город за досками и вернулся этак чуть навеселе. Пришел и лег. К вечеру встал, поел немножко, – в голове еще шумело. Отец и говорит мне: «Ты, прежде чем опять спать завалиться, задай на ночь корму Буланке. Других никого дома нет, гуляют».

Я сперва заглянул в конюшню к Буланке; он тихонько ржал; потом полез на сеновал взять охапку сена. Хвать – сцапал два длинных уха, точно у собаки, а сейчас же увидал и два глаза – словно угли горят. Так и впились в меня. Я и вообрази себе, что это собака, взял да как швырнул ее вниз, в подовинник; так и шлепнулась. Потом задал Буланке корму и пошел в овин, да взял с собой палку от старых грабель, чтобы выгнать собаку. Шарил, шарил по всем углам, – кажется, ласка и та бы не проскользнула, нигде такой дыры нет, а собаки и след простыл. Собрался я выходить, вдруг словно кто мне ноги подкосил, так я кубарем и скатился по мосту до самого конца. Никогда еще так лихо не скатывался! Встал на ноги, гляжу – он в дверях конюшни стоит и так и покатывается, даже красный колпачок на голове прыгает.

И так во весь путь Матиас без умолку повествовал о карликах, лесных девах и домовых. Когда же мы добрались до Кульрудса, где перед нами открылась залитая лунным светом равнина Верхний Ромерик, я отпустил своего проводника. Теперь я мог определить свой путь по лежащим внизу церквям, да и самая местность эта была мне довольно знакома по былым охотам. Надо прибавить, что до цели своей я добрался вполне благополучно – ни домовой со мной никакой штуки не сыграл, ни лесная дева не провела.

Озе-Гусятница

Жил-был король, а у него было столько гусей, что надо было приставить к ним особую пастушку. Звали ее Озе; так и прозвали ее – Озе-Гусятница. А еще жил-был английский принц, который странствовал по белу свету, чтобы найти невесту. Озе взяла да и села на дороге, где ему ехать.

– Это ты тут сидишь, крошка Озе? – спросил принц.

– Да, я; сижу, заплатки кладу да поджидаю английского принца.

– Нечего тебе его ждать, не про тебя он, – сказал принц.

– Чему быть, того не миновать. Если ему быть моим, так и будет моим! – ответила Озе.

А во все страны и государства были разосланы живописцы списывать портреты с самых красивых принцесс, чтобы принц мог выбрать себе невесту. Вот одна ему понравилась, он посватался к ней и очень обрадовался, когда она согласилась стать его невестой. Но у принца был камень, который всегда лежал у него возле кровати и знал все на свете. И вот, когда принцесса явилась, Озе-Гусятница сказала ей, что если у нее когда-нибудь раньше был другой жених или если вообще за ней что-нибудь водится, чего она не хочет выдать принцу, то она не должна переступать через камень, который лежит перед кроватью.

– А то камень все расскажет принцу! – сказала Озе.

Закручинилась принцесса и стала просить Озе, чтобы та вечером пошла лечь на кровать вместо нее. А когда принц заснет, придет настоящая принцесса и займет свое место. Так и сделали. Когда Озе-Гусятница вошла в спальню и наступила на камень, принц спросил: «Кто входит сюда?» И камень ответил:

«Чистая, невинная девушка!»

Ночью же пришла принцесса, а Озе ушла. Утром, когда пришло время вставать, принц опять спросил камень: «Кто уходит отсюда?» – «Бывшая невеста трех женихов!» – ответил камень. Принц, как услыхал это, не захотел такой жены, отослал ее назад домой, а сам посватался к другой.

Когда он ехал к ней, Озе-Гусятница опять уселась на дороге.

– Это ты тут сидишь, крошка Озе-Гусятница? – спросил принц.

– Да, я; сижу, заплатки кладу да поджидаю английского принца.

– Ну, его тебе нечего ждать, не про тебя он! – сказал принц.

– О, чему быть, того не миновать! Если ему быть моим, так и будет моим! – возразила Озе.

И с этой принцессой повторилась та же история, с той лишь разницей, что у нее, как сказал про нее камень утром, перебывало шесть женихов. Принц прогнал и ее. Но решил все-таки попытаться еще раз найти чистую, невинную девушку. Много стран пришлось ему проехать, пока он нашел себе невесту по сердцу. Когда же он отправился за нею, Озе-Гусятница опять села на дороге.

– Это ты тут сидишь, крошка Озе-Гусятница? – спросил принц.

– Да, я; сижу, заплатки кладу да поджидаю английского принца.

– Ну, его тебе нечего ждать! Не про тебя он! – отозвался принц.

– О, чему быть, того не миновать! Если ему быть моим, так и будет моим! – возразила Озе.

Когда принцесса явилась, Озе-Гусятница и ей сказала то же, что остальным: если у нее раньше были женихи или за ней водится что-нибудь такое, чего она не хочет выдать принцу, то ей не следует переступать через камень, который лежит перед кроватью: «А то камень все расскажет принцу». Принцесса струсила, но хитростью и ее бог не обидел, как первых двух, и она тоже попросила Озе войти вечером в спальню вместо нее, с тем чтобы, когда принц заснет, вошла сама принцесса и заняла свое место. Так и сделали. Когда Озе-Гусятница вошла и наступила на камень, а принц спросил: «Кто входит сюда?» – камень ответил: «Чистая, невинная девушка». Ночью принц взял да и надел Озе на палец кольцо, и такое узкое, что она никак не могла снять его. Принц-то смекнул, что дело неладно, и хотел положить метку, по которой мог бы узнать свою настоящую суженую. Когда принц заснул, пришла принцесса и прогнала Озе в хлев, а сама заняла ее место. Утром, когда надо было вставать, принц опять спросил: «Кто выходит отсюда?» – «Бывшая невеста девятерых женихов!» – ответил камень.

Принц так рассердился, что сейчас же выгнал невесту и спросил камень, что за история с этими принцессами; он понять ничего не может. Тогда камень и рассказал ему все, как было: как они обманывали его, подставляли за себя Озе-Гусятницу. Принцу захотелось разузнать все наверно, он и пошел к Озе туда, где она пасла своих гусей. Он хотел посмотреть, есть ли у нее на пальце кольцо; если да, так лучше всего будет сделать королевой ее. Пришел он к ней и видит – у нее палец тряпкой обвязан. Он спросил: «Зачем?» – «Я порезала палец!» – сказала Озе. Принц захотел посмотреть рану, но Озе не давала снять тряпку. Тогда принц схватил ее за палец, она рванула его к себе, тряпка слетела, и принц узнал свое кольцо. Он и взял Озе с собой во дворец, разодел ее в роскошные платья, а потом и свадьбу сыграли. Так-то Озе-Гусятнице и достался английский принц, – чему быть, того уж не миновать!

Парнишка и черт

Жил-был парнишка. Идет он раз по дороге и щелкает орехи. Один попался со свищом, и в ту же самую минуту навстречу черт.

– А правда ли, – говорит парнишка, – что черт на все горазд, как говорят, и может так съежиться, что сквозь игольное ушко пролезет?

– Еще бы! – говорит черт.

– А ну-ка покажи, влезь-ка в этот орех!

Черт и влез, а парнишка заткнул свищ щепочкой и говорит:

– Ну, вот и попался мне! – И положил орех в карман. Немного погодя дошел до кузницы, вошел туда и попросил кузнеца расколоть ему орех.

– Отчего же? Раз – и готово! – говорит кузнец; взял самый маленький молоток, положил орех на наковальню и ударил, да не тут-то было, орех не раскололся. Тогда он взял молоток побольше, но и тут не сладил с орехом. Рассердился кузнец, схватил самый большущий молот.

– Разобью же я тебя вдребезги! – Да как хватит изо всей мочи. Орех разлетелся, а с ним вместе и полкрыши с кузницы слетело; треск пошел такой, точно весь дом рушился.

– Сам черт разве сидел тут в орехе-то! – воскликнул кузнец.

– Он самый! – сказал парнишка.

Как муж хозяйничал

Жил-был один мужик, такой брюзга и придира, что жена никак не могла угодить ему; что ни делает, как ни работает, ему все мало. Раз пришел он домой с сенокоса и давай ворчать и браниться на чем свет стоит.

– Не сердись, дружок! – сказала жена. – Завтра мы поменяемся работой: я пойду косить с работниками, а ты дома будешь хозяйничать.

Мужу это понравилось, и он согласился. Рано утром жена взяла на плечи косу и ушла на сенокос с косцами, а муж остался хозяйничать.

Сначала он вздумал сбить масло, но, побив с часок, так захотел пить, что полез в подполье нацедить себе пива. Цедит он пиво из бочонка в кружку и вдруг слышит, в кухню поросенок забрался. Опрометью кинулся он со втулкой в руке по лестнице наверх, чтобы захватить поросенка, пока тот не успел опрокинуть маслобойку. Увидав же, что поросенок таки перевернул посудину и чавкает сметану, которая льется на пол, он так рассвирепел, что совсем забыл про незаткнутый бочонок в подполье и давай гоняться за поросенком по кухне. Наконец настиг его в дверях и дал ему такого пинка, что поросенок так и растянулся на месте. Тут мужик вспомнил, что втулка-то от бочонка у него в руках, кинулся опять в подпол, глядь – пиво-то уж все вытекло!

Делать нечего, пошел в погреб и, к счастью, нашел там столько сливок, что налилась полная маслобойка. Ему непременно хотелось сбить масла к обеду. Побил-побил да и вспомнил, что ведь корова-то так и осталась в хлеву не кормлена, не поена, а дня-то уж сколько ушло! Гнать ее на пастбище показалось ему долго, и он придумал пустить ее пастись на крышу. Дом был крыт торфом, крыша и поросла густой, сочной травой. Но мужик уже побоялся оставить в кухне маслобойку – еще его собственный парнишка, ползающий по полу, опрокинет ее. И вот он взвалил маслобойку себе на спину и пошел за коровой, а ее все-таки надо было сначала напоить. Взял мужик ведро и наклонился зачерпнуть воды из колодца, сливки-то и полились ему на голову да в колодезь. Масла, значит, взять было неоткуда, а время подходило к полудню, – не сварить ли кашу? Подвесил он к очагу котелок с водой, да вдруг ему и приди в голову, что корова-то ведь может свалиться с крыши да переломать себе ноги или вовсе сломать шею. Он опять влез на крышу, обвязал вокруг шеи коровы веревку, пропустил конец сквозь трубу и, вернувшись в кухню, обвязал его вокруг своей ноги. Вода уже кипела, и надо было мешать кашу. Мешал он, мешал, а корова-то и свались с крыши. Корова вниз, а мужик кверху, – она втащила его за ногу в трубу. Там он и застрял головой вниз, а корова повисла между небом и землей.

Ждала-ждала жена, когда муж придет звать ее обедать, не дождалась, сама прибежала домой. Видит, корова болтается в воздухе; схватила косу и перерезала веревку. В ту же минуту муж бац головой вниз, прямо в котелок с кашей! Так и нашла его жена.

Бакланы

Возвратившись домой с ловли, нордландские ¹¹рыбаки нередко находят приставшие к рулю соломинки или ячменные зерна в желудках рыб. Это означает, что они проплывали мимо Удрёста или других каких владений сверхъестественных существ, о которых ходят сказания на севере. Показываются эти владения только благочестивым или ясновидящим людям, которым грозит в море смертельная опасность, и показываются вообще в таких местах, где нет никакой земли. Обитающие там сверхъестественные существа занимаются хлебопашеством, скотоводством, рыбной ловлей и выезжают на ловлю в одномачтовых баркасах, как и прочие рыбаки. Но солнце освещает там куда более пышные луга и нивы, нежели где бы то ни было в северных странах, и счастлив тот, кому удастся попасть или хоть взглянуть на один из таких залитых солнцем островов. «Тот спасен», – говорят нордландцы. Одна старинная песня во вкусе Педера Дасса ¹²дает обстоятельное описание одного такого острова близ Гельгеланда, называемого Сандфлезен (песочный бугор), возле берегов которого кишмя кишит рыба, а по берегам всякая дичь. Посреди Вест-Фьорда также, говорят, виден иногда большой плоский остров с пашнями; он выглядывает из воды как раз настолько, что колосья остаются сухими. Рассказывают о подобной же таинственной земле к югу от Лофотенских островов, покрытой зелеными холмами и золотистыми нивами; называют эту землю Удрёст. Жители ее тоже ходят в море на баркасах, как другие нордландцы; иногда рыбаки или шкиперы видят такие суда, несущиеся им навстречу на всех парусах, но в ту минуту, как они думают, что вот-вот столкнутся, – таинственные суда исчезают.

______

На острове Вэр, близ Рёста, жил-был один бедняга рыбак Исак. Добра у него только и было, что лодка да пара коз. Кормила их жена рыбака рыбными отбросами, да сами они щипали в горах траву. Зато хижина рыбака была битком набита голодной детворой. И все-таки рыбак был вечно доволен судьбой и благодарил Господа за Его заботы о нем. Об одном он только горевал: не было ему покоя от богатого соседа. Богач полагал, что у него все должно быть лучше, чем у такого голяка, как Исак, и всячески добивался выжить Исака из его хижины, чтобы завладеть прилегавшей к ней удобной пристанью.

Раз Исак выехал в море на ловлю мили за две, как вдруг пал густой туман, и вскоре поднялась такая страшная буря, что ему пришлось ради облегчения лодки и спасения своей жизни повыкидать за борт весь свой улов. Но и тогда было нелегко справляться с лодкой; однако ему все как-то удавалось ставить ее наперерез налетавшим на нее с разных сторон и ежеминутно грозившим захлестнуть ее шквалам. Так плыл он часов пять-шесть и уже думал, что до земли недалеко. Но время шло да шло, буря и туман все усиливались, а земли нет как нет. Рыбаку стало казаться, что он уходит дальше в море или что ветер переменился. Вдруг слышит зловещий крик перед самым носом лодки. «Верно, морской тролль поет мне отходную!» – подумал рыбак и стал молиться Господу о жене и детях, готовясь к последнему часу. Только видит, что-то чернеет невдалеке; поравнялся он – три баклана сидят на плавучем бревне. Пронесся он мимо них и опять плыл, плыл так долго, далеко, что стала его томить жажда, голод и усталость. Что ему делать? Под конец он уже сидел, держа в руках рулевое весло, как в забытьи. Вдруг лодка толкнулась о берег и остановилась. Тут Исак открыл глаза. Солнце прорвало туман и освещало чудную землю. Холмы и горы зеленели до самых верхушек, по скатам шли тучные поля и луга, и ему показалось, что он вдыхает такой аромат трав и цветов, какого сроду не слыхивал.

– Слава богу! Я спасен! Это Удрёст! – сказал Исак про себя. Прямо перед ним расстилалась нива с такими крупными и полными колосьями, каких он еще не видывал. Узенькая межа вела через всю ниву к зеленой, крытой торфом землянке, а на крыше землянки паслась белая коза с золотыми рогами и с таким полным выменем, как у самой большой коровы. Возле землянки сидел на скамеечке маленький, одетый в синее старичок и посасывал носогрейку. Борода у него спускалась до самого пояса.

– Добро пожаловать в Удрёст, Исак! – сказал старик.

– Бог благослови нашу встречу, дедушка! – ответил Исак. – Так ты знаешь меня?

– Может статься! – сказал старик. – Тебе нужен ночлег?

– Коли дадут, так лучшего и не надо, дедушка! – отозвался Исак.

– Беда вот с сыновьями моими, – не выносят они христианского духа! – сказал старик. – Ты их не видал в море?

– Нет; кроме трех бакланов на плавучем бревне, никого я не видал, – ответил Исак.

– Ну вот, это они и были! – сказал старик, выколотил трубочку и предложил Исаку: – Ну, заходи пока; небось и пить и есть хочется?

– Спасибо, дедушка! – поблагодарил Исак.

Когда же старик отворил дверь, Исака просто ослепило, такое там было великолепие. Ничего такого он и не видывал. Стол был уставлен чудеснейшими яствами – мисками и блюдами с простоквашей, с красной рыбой, с жареной дичью, с лепешками из рыбьей печенки, сиропом и сыром, целыми горами кренделей, водкой, пивом, медом и еще всякой всячиной. Исак ел и пил, сколько мог, но тарелки и стаканы его все не пустели. Старик ел немного, да и говорил не больше. Вдруг раздался крик и шум за дверями. Старик вышел и скоро вернулся с тремя сыновьями. Исак было вздрогнул, когда они вошли, но старик, видно, угомонил их, – они обошлись с рыбаком довольно ласково и сказали, что он по обычаю должен остаться за столом, выпить и закусить с ними. А Исак-то было уж встал из-за стола, говоря, что сыт, но уступил им, и они стали пить вместе чарку за чаркой, а в промежутках прихлебывали пиво и мед. Скоро они совсем стали друзьями, и хозяйские сыновья сказали, что Исаку надо разок-другой выехать с ними на ловлю, чтобы вернуться домой не с пустыми руками.

В первый раз они выехали в ужасную бурю. Один из братьев сидел на руле, другой на носу, а третий посередине судна, Исаку же приходилось отливать воду большим черпаком, так что пот лил с него градом. Неслись они как бешеные, ни разу не убавили парусов, а когда лодка переполнялась водой, взлетали на самый хребет волн, и вода выливалась из кормовой части водопадом. Скоро погода улеглась, и они принялись ловить рыбу. Ее было такое множество, что грузила не опускались свободно в воду, а утыкались в сплошную стену рыбы. Братья с Удрёста беспрестанно вытаскивали добычу; у Исака тоже клевало хорошо, но у него была своя удочка, и он только подымет рыбу к борту, как та сорвется и уйдет. Когда лодка наполнилась, они вернулись в Удрёст. Сыновья старика выпотрошили рыбу и развесили ее вялиться, а Исак стал жаловаться старику на свою неудачу. Старик пообещал, что в другой раз у него пойдет лучше, и дал ему пару удочек. В следующую ловлю у Исака клевало, как и у других, и когда они вернулись, на его долю пришлось довольно.

Потом его взяла тоска по дому, и, когда он собрался ехать, старик подарил ему лодку, полную муки, новый парус и другие полезные вещи. Исак поблагодарил, а старик сказал ему, что он может опять приехать к ним к тому времени, когда они отправятся с грузом в Берген, и ехать с ними, чтобы самому продать свой улов. Исак был очень рад и спросил – какого же курса держаться ему, чтобы опять попасть в Удрёст?

– Прямо туда, куда летят бакланы, когда несутся от берега в море, – как раз и будешь на месте! – сказал старик. – Счастливого пути!

Но когда Исак отчалил и огляделся, Удрёста как будто не бывало, одно море кругом, куда ни погляди.

Когда пришло время ехать с рыбой в Берген, Исак опять отправился в Удрёст. И увидал он там такой баркас, какого отродясь не видывал: длиной он был на два окрика: штурман, стоявший на своем мостике, не мог докрикнуть своего приказания рулевому, и между ними в самой середине судна, у мачты, был поставлен еще человек, который уже и передавал штурманский приказ рулевому, да и то должен был кричать изо всех сил. Улов Исака положили в передней части судна, а снимал его с сушил он сам, и вот диво! – сколько он ни снимал, рыбы все не убывало, и когда он уехал, на сушиле осталось столько же. В Бергене Исак продал свою рыбу и взял за нее столько денег, что купил на них новый, совсем оснащенный баркас со всеми принадлежностями для рыбной ловли, как посоветовал ему сам старик. Поздно вечером накануне отъезда Исака старик пришел к нему на судно и сказал ему, чтобы он не забывал своих далеких соседей, хоть и стал теперь богатым, а еще предсказал ему счастье и удачу с новым судном.

– Все хорошо и все держится, что стоит прямо! – прибавил он и напомнил также, что на судне всегда есть кто-то, кого хоть и не видно, но кто подпирает мачту своей спиной, когда ее начинает накренять. С тех пор Исаку во всем везло. Он помнил, кому обязан этим, и, спуская судно в море осенью, никогда не забывал угостить того, кто невидимый стоит на вахте, и каждый сочельник судно его все светилось, а в рыболовном заколе¹³ слышались звуки скрипки, музыка, смех и возня, – шла пляска.

Великан, у которого сердце было не при себе

Жил-был король, а у него было семь сыновей. Он их так любил, что не мог отпускать от себя всех зараз, – один уж непременно должен был оставаться при нем. Когда они выросли, шестерым он позволил отправиться по белу свету искать себе невест, а младшего оставил дома. Братья должны были привезти и ему невесту-принцессу. Король обрядил тех шестерых на славу; так на них и сияло все; дал им дорогих коней, стоивших целые тысячи, и они уехали. Переезжая от одного короля к другому, высматривая принцесс, добрались они до короля с шестью дочерьми-принцессами. Таких красавиц они еще не видывали, сейчас же посватались к ним, получили согласие и направились с невестами в обратный путь домой. И так они были рады, что совсем забыли про младшего Замарашку, который дома остался, а они ведь должны были и ему привезти невесту.

Проехали они уже добрый конец пути, и пришлось им проезжать мимо уступа скалы, на котором лежало жилище великана. Великан вышел, увидал их и всех превратил в камень – и принцев, и принцесс. Ждал-ждал своих шестерых сыновей король – нет их, да и только. Стал он горевать-тосковать и плакаться, что теперь вовек не знавать ему больше радости.

– Не будь еще тебя, – сказал он Замарашке, – я бы и жить не захотел больше, так горько мне, что я лишился твоих братьев!

– А я-то думал проситься у тебя ехать искать братьев! – сказал Замарашка.

– Ни за что не пущу! – ответил отец. – Еще и ты сгинешь!

Но Замарашке во что бы то ни стало хотелось ехать, и он так просил-молил отца, что пришлось тому уступить. Но в конюшне у короля оставалась всего-навсего одна старая кляча, – шестеро старших сыновей и их свита забрали всех лучших королевских коней; ее и дали Замарашке, а тому и горя мало. Сел на старую паршивую клячу и говорит отцу:

– Прощай, батюшка! Увидишь, ворочусь к тебе, да, пожалуй, еще с братьями! – и уехал.

Проехал он конец дороги и наткнулся на ворона: лежит посреди дороги, бьет крыльями и ни с места – уж больно отощал с голоду.

– Добрый человек, дай мне поесть, я тебе в нужде пригожусь! – говорит ворон.

– У меня у самого с собой немного, да и вряд ли будет от тебя большой прок! – ответил принц Замарашка. – Но немножко я тебе все-таки уделю, – вижу, плохо тебе приходится! – И он дал ворону немножко из своей дорожной сумы с припасами. Проехал он конец дороги, доехал до ручейка, глядь, на берегу лосось лежит, бьется, извивается, не может в воду попасть.

– Добрый человек! Брось меня в воду! Я тебе в нужде пригожусь! – просит лосось принца Замарашку.

– Невелик будет от тебя в нужде прок! – отозвался принц. – Но грех дать тебе тут умереть с голоду! – И он пустил лосося в воду.

Долго ли, коротко ли ехал, наехал на волка: лежит посреди дороги, околевает с голоду.

– Добрый человек! Отдай мне свою клячу! – просит волк. – У меня брюхо совсем свело от голодухи, два года не ел!

– Нет, – говорит Замарашка, – этого я не могу! Сначала попался мне ворон, – пришлось его покормить из моей сумы, потом лосось, – пришлось его в воду бросить, а тебе теперь лошадь подавай! На чем же я поеду?

– Добрый человек! Помоги мне! – опять просит серый. – Поедешь на мне; я тебе в нужде пригожусь.

– Ну, невелик от тебя будет прок, да уж так и быть, бери мою клячу, раз тебе такая нужда пришла! – сказал принц.

Когда волк съел клячу, Замарашка взнуздал, оседлал его и сел на него верхом, а волк, поев, так набрался сил, что понес на себе Замарашку, словно перышко; так лихо Замарашка еще не ездил.

– Проедем еще конец, и я тебе покажу жилье великана! – сказал серый. Скоро они и доехали до места.

– Гляди, вот жилье великана! – сказал волк. – А вот все шестеро братьев твоих, – он их в камни обратил; тут же и все шесть невест с ними. А здесь вход в жилье; входи!

– Нет, боюсь! Он меня убьет!

– Нет; ты, как войдешь, встретишь принцессу; она тебя научит, как быть. Только делай все, что она велит.

Замарашка вошел, хоть и боязно ему было. Великана как раз не случилось дома, а в одном из покоев принц в самом деле встретил принцессу; такой красавицы он и не видывал.

– Как ты попал сюда? – спросила принцесса. – Ведь ты на верную смерть пришел. С великаном, что живет тут, никто не справится; у него ведь нет при себе сердца.

– Ну, уж раз я тут, надо попробовать с ним управиться! – сказал Замарашка. – Мне надо попытаться спасти братьев, – вон они камнями стоят на дороге, – да и тебя тоже освободить!

– Да, уж раз ты здесь, надо придумать что-нибудь, – сказала принцесса. – Залезай под кровать и слушай хорошенько, о чем я буду с ним говорить. Только ни гу-гу, смотри!

Не успел Замарашка хорошенько улечься под кроватью, явился великан.

– Фу-фу, христианским духом пахнет! – сказал великан.

– Да, тут пролетала сорока с человечьей костью да уронила ее в трубу к нам. Я сейчас же выбросила, а дух все-таки остался, не скоро выживешь, – сказала принцесса.

Великан и не стал больше об этом разговаривать.

Пришел вечер, великан улегся отдыхать, а принцесса и спрашивает его:

– Спросила бы я у тебя об одном, кабы смела.

– Ну, о чем?

– Да вот, где же твое сердце, коли не при тебе?

– Ну, об этом тебе нечего спрашивать, а впрочем, оно лежит под плитой там у порога! – сказал великан.

«Ого! Авось найдем его!» – сказал про себя Замарашка.

Утром великан встал раным-рано и ушел в лес, а Замарашка с принцессой принялись копать землю под плитой у дверей, но сколько ни рылись, ничего не нашли.

– Надул он нас, но попытаемся еще раз выведать у него, где сердце! – сказала принцесса. Положили плиту на место, землю уровняли, а потом принцесса нарвала цветов и обложила ими плиту у порога. Замарашка ко времени прихода великана опять забрался под кровать. Только залез туда, явился великан.

– Фу-фу, как тут христианским духом пахнет! – сказал он.

– Да; пролетала сорока с человечьей костью да уронила в трубу к нам, – сказала принцесса. – Я скорей выкинула ее, но духа-то так скоро не выжить!

Великан и замолчал. Но немного погодя он спросил, кто это набросал цветов у порога.

– Я, – ответила принцесса.

– Для чего?

– О, я так тебя люблю; как же мне было не сделать этого, раз я знаю, что тут лежит твое сердце!

– Вот как. Только его тут нет! – сказал великан.

Вечером, когда великан улегся, принцесса опять стала спрашивать, где же его сердце, – очень, дескать, ей хочется знать это, так она его любит!

– Лежит там, в стенном шкафу! – сказал великан.

«Ну, теперь доберемся!» – подумали Замарашка и принцесса.

Утром великан встал раным-рано и опять ушел в лес. Замарашка с принцессой скорей в шкаф искать сердце. Нет – не нашли.

– Попробуем еще раз выведать! – сказала принцесса. Взяла и весь шкаф изукрасила цветами и венками, а Замарашка под вечер опять залез под кровать. Пришел великан.

– Фу-фу, как христианским духом пахнет! – сказал он.

– Да; пролетала сорока с человечьей костью и уронила ее в трубу. Я скорей выбросила ее вон, а вот все еще пахнет! – сказала принцесса.

Великан больше и разговаривать не стал, а потом увидал весь шкаф в цветах и спросил, кто это сделал.

– Да я, – сказала принцесса.

– К чему такие глупости?

– О, я так тебя люблю; как же мне было не сделать этого, раз я знаю, что тут лежит твое сердце.

– Вот глупая-то! Ей что ни скажи – сейчас поверит! – сказал великан.

– Как не поверить, раз ты сказал?

– Дура ты! До того места, где лежит мое сердце, тебе не добраться!

– А все-таки интересно бы знать, где оно! – сказала принцесса.

Тут великан не удержался и сказал:

– Далеко-далеко лежит на воде остров; на острове церковь, в церкви колодезь, в колодце плавает утка, в утке яйцо, а в нем мое сердце.

Рано утром, еще и не брезжило, великан опять ушел в лес.

– Ну, и мне в путь надо! – сказал Замарашка. – Только бы дорогу найти!

Простился он пока с принцессой, вышел на дорогу, а волк тут как тут, дожидается. Принц рассказал волку, как было дело, и прибавил, что теперь хочет ехать к тому колодцу, да вот как найти дорогу? А волк только велел ему садиться на себя – дорога уж его дело – и помчался по горам, по долам, через пни и колоды, так что в ушах свистело. Много дней, много ночей скакали они, наконец доскакали до воды. Как через нее перебраться на остров, принц не знал, но волк велел ему только не пугаться, бух в воду и переплыл с ним на остров. Подъехали к церкви. Но ключ от дверей висел на верхушке колокольни. Как до него добраться?

– Крикни ворона! – сказал волк. Принц так и сделал. Ворон сейчас же явился и достал ключ. Принц вошел в церковь, подошел к колодцу: в нем и впрямь плавала утка, как сказал великан. Стал Замарашка ее манить; манил-манил, подманил и схватил. Но только вынул ее из воды, утка уронила яйцо прямо в колодезь. Как его достать, Замарашка ума не мог приложить.

– Крикни лосося! – сказал серый. Принц так и сделал. Лосось явился и достал яйцо со дна колодца.

Тут волк посоветовал принцу сдавить яйцо, и как только Замарашка сдавил, великан закричал благим матом. – Сдави еще! – сказал серый. Принц так и сделал, и великан закричал еще отчаяннее и стал умолять Замарашку пощадить его; он все был готов сделать, только бы принц не раздавил его сердца совсем.

– Скажи ему, что если он отколдует твоих братьев с невестами, то ты оставишь его в живых! – посоветовал волк. Замарашка послушался. Великан на все был согласен и сейчас же превратил опять в людей принцев и принцесс, всех шестерых братьев Замарашки и их невест.

– Теперь раздави яйцо! – сказал волк. Замарашка раздавил, и великан лопнул.

Тут Замарашка вернулся на волке к жилью великана. На пороге стояли все его братья живехоньки со своими невестами. Замарашка зашел в жилье великана за своей невестой, и потом все отправились домой.

Вот-то обрадовался старик король, когда увидал, что все семеро сыновей вернулись домой, и все с невестами!

– Но краше всех принцесс невеста Замарашки! – сказал он. – Замарашка сядет с ней на самом почетном месте! – И стали они пировать и, коли не отпировали, и посейчас пируют.