Kitabı oxu: «Ариец поневоле. Книга 1»

Глава 1. Черное солнце

В тур по древним замкам в Германии я поехал… из-за телевизора.

Сидел дома, щелкал по каналам и случайно наткнулся на программу про тайны Аненербе. Ну знаете, все эти истории о мистических тайнах нацистов, секретном оружии Третьего Рейха, летающих тарелках и секретных базах в Антарктиде. Конечно, серьезно к этому нельзя относиться, но посмотреть интересно.

В конце того фильма показали замок Вевельсберг, считавшийся резиденцией Аненербе и лично рейхсфюрера Гиммлера. Вот тут у меня и возникло чувство дежа-вю. На экране показывали коридоры и залы замка, а я словно бы знал, что будет за следующей дверью. Как будто сам там был и видел все своими глазами.

Один зал был круглый, с мраморным полом. В центре зала на полу — круглая мозаика.

— Черное солнце! — сказал я вслух за секунду до того, как это сказал диктор за кадром.

Блин… Почему-то я был уверен, что раньше уже видел это Черное солнце и теперь испытал непреодолимое желание увидеть его еще раз. И как можно быстрее.

Поисковик в интернете уже знал, о чем я его спрошу. «Посетить Вевельсберг» входило в тур по старинным замкам Европы. Заказать-оплатить… Поехали! Вернее — полетели.

Через три дня я достиг своей цели, вдоволь насмотревшись на каменные своды старинных замков и железные доспехи их почивших владельцев. Автобус «Ман» высадил нас на площадке перед древними стенами Вевельсберга.

Замок в реальности выглядел куда симпатичнее, чем в телевизоре или на старинных фото. Но это внешне. Картинки не передавали исходящих от него гнетущих флюидов. И чувство, отправившее меня в путешествие, возникло снова. Меня не покидало ощущение, что здесь действительно творились мрачные дела, и… что я здесь уже был.

Гидом у нас оказался пожилой интеллигентный человек, «русский немец», давно перебравшийся на родину предков. Рассказывал он исключительно компетентно, показал нам музей замка, потом завел в полутемный круглый зал с высокими узкими окнами, торжественно объявил:

— Внимание! Мы находимся в Северной башне замка, в так называемом зале обер-группенфюреров! Иными словами, генералов СС. По различным данным, здесь нацисты проводили особо секретные ритуалы. Обратите внимание на солярный символ на полу, это так называемое Черное солнце…

Он говорил, а для меня его голос словно отдалился, звуча из какого-то далекого далека.

Это не назовешь словами: почудилось, померещилось. Реальность точно сдвинулась, треснула, и сквозь трещину проглянуло нечто неведомое. Гид с увлечением продолжал, но признаюсь, я уже не слушал. Сознание захватила лишь одна навязчивая идея: нужно вернуться сюда одному…

— Ну, а теперь пройдемте дальше! — бодро объявил экскурсовод. Группа послушно потекла за ним. Я тоже двинулся за группой, но по пути сделал вид, что с любопытством разглядываю массивную колонну, чуть приотстал. А так как коридорных изгибов и поворотов здесь оказалось великое множество, то секунд через пять замыкающий группу турист скрылся из вида. И я бросился обратно в «зал обер-группенфюреров», к «Черному солнцу».

Солярный символ на полу — мозаика темного цвета в виде двенадцатиконечной свастики. Я глянул на нее, и вновь меня накрыло тем же потрясающим чувством. Меня буквально тянуло туда, к черному солнцу. Я поддался искушению и шагнул в самый центр мозаичной фигуры.

В первый миг вроде бы ничего и не произошло. Даже успело промелькнуть разочарование. А во второй…

А во второй миг мир перевернулся.

Я ощутил, что каменные стены замка внезапно превратились в призрачные. Они заколыхались, точно легкие занавески под ветром. И меня повело, да так, что не поймешь, вверх или вниз… Где небо, где земля — не разобрать, на мгновенье я очутился словно в невесомости и в странном сумеречном тумане. Это на самом деле было мгновенье, я даже не успел подумать ничего, а в следующий миг уже услышал чей-то негромкий, слегка тревожный голос:

— Павел! Павел…

Нет! Не так звучало. Это мне по инерции почудилось. Теперь мое имя кто-то произносил иначе:

— Пауль! Пауль…

Вроде бы то же самое, но с иной фонетикой и интонацией.

По-немецки?

— Что с тобой, Пауль? Ты меня слышишь? Ты в порядке?

Да, это немецкий язык, совершенно точно. И я его прекрасно понимал. И ответил на нем же:

— Да... Да! — как можно тверже, еще не видя ничего.

И я открыл глаза. Понадобилось усилие, чтобы не вздрогнуть и себя не выдать.

Тот же антураж, что в «зале обер-группенфюреров», только масштаб поменьше. И окон нет, их заменяют круглые электрические плафоны. А так — круглая зала, полумрак, и я стою в центре. И двое мужчин смотрят на меня напряженно, в глазах застыл немой вопрос: «Ну как?!»

Наконец, один, постарше, спросил вслух:

— Зильбер! Ты слышишь нас? Видишь ясно? Как самочувствие?

«Ты», а не «вы» — отметил я мимоходом, но поразило меня другое.

Они обращаются ко мне: Пауль Зильбер. Это ведь по-немецки то же самое, что Павел Серебров по-русски! То есть мои реальные имя и фамилия, но исковерканные на немецкий лад. Похоже я действительно угодил в какой-то хроно-переход или как там это называется. Но почему он активировался именно на мне, ведь я вроде ничего особенного не сделал…

Как бы там ни было, теперь я в другой эпохе, в другой стране и… И в другом обличье.

Это я понял, потому что увидел себя со стороны. В небольшой нише напротив меня было установлено зеркало. И я увидел в нем подростка лет тринадцати-пятнадцати в коротких штанишках и коричневой рубашке с черным галстуком.

Я специально сделал едва заметное движение рукой правой рукой, дабы убедиться, что это действительно я. Отражение послушно повторило мое движение. Сомнений больше не оставалось.

Вот потому-то эти дядьки и обращаются ко мне на «ты»!

Не паниковать! Сейчас это главное. Надо принять ситуацию как данность и отбросить всякие пустые эмоции, отказ поверить в то, что это невозможно. Это уже случилось.

— Зильбер! Ты слышишь нас хорошо? — снова повторил дядька.

— Нормально, — сказал я, чувствуя, что говорю не просто по-немецки, а на явно выраженном берлинском диалекте.

— Точно? — переспросил другой мужчина.

К этому времени я уже успел отметить винтажный вид обоих. Костюмы, галстуки, штиблеты — все, как на довоенных фотографиях. Круглые золоченые очки у старшего — седого мужчины лет пятидесяти. Второй были заметно моложе, по виду ему и тридцати нет. Оба гладко выбриты, аккуратно причесаны и черты лица у всех самые что ни на есть германские. У обоих на лацканах добротных пиджаков — маленькие круглые значки со свастиками.

В этот момент дверь зала резко распахнулась, в зал вошел третий — голубоглазый блондин в черной форме с петлицами СС, и с черепом в кокарде фуражки с высокой тульей. Он небрежно зиганул тем двоим и внимательно посмотрел на меня.

Сомнений больше не оставалось: я в гитлеровской Германии. И я подросток в униформе Гитлерюгенда. А рядом со мной, то есть с Паулем Зильбером, стоят ученые нацисты-оккультисты.

Судя по всему, они только что проводили некий эксперимент, в результате которого в этого Зильбера вселилась личность Павла Сереброва.

Моя личность, черт бы их всех побрал вместе с их опытами!

— Он что-то видел? — громко спросил вошедший. Не дождавшись ответа, обратился ко мне:

— Курсант, ты что-то увидел? Там?

Я отрицательно мотнул головой. Не думаю, что это именно тот результат, на который рассчитывали немцы. Но что отвечать я не знал. И решил, что с такими «хозяевами» стоит вести себя предельно осторожно.

А эсэсовец вдруг схватил меня за грудки правой рукой, а левой начал водить у меня по затылку. Чего это он? Похоже, вообразил себя экстрасенсом. Тоже мне, Кашпировский недоделанный. Никаких чувств его манипуляции во мне не вызвали. Разве что брезгливость.

— Но немного… — протянул я, понимая, что любой наводящий вопрос может меня выдать.

— Что немного? — навострил уши эсэсовец.

— Немного устал, — признался я. — Знаете, как будто тяжесть тащил наверх. Этаж на пятый. Вроде мешка с песком. И так раз пять-шесть. И голова болит, говорить трудно.

Длинная фраза далась не легко. Но я хорошо знал этот язык. Теперь хорошо знал. Думал по-русски, но говорил по-немецки.

Немцы переглянулись.

— Это понятно, — осторожно произнес главный. — Но ничего, скоро отдохнешь. А сейчас все-таки расскажи нам, что ты испытал и увидел. В подробностях. Постарайся ничего не забыть.

— Да тут и забывать-то нечего, — я пожал плечами. — Как будто очутился в таких сумерках, что ли… Темно-серый туман. И чувство легкости. Вроде бы лечу. А лучше сказать, парю в этом сумраке. Как цеппелин.

Я действительно описал свои недавние ощущения именно так, как это сделал бы юноша пятнадцати лет.

Они выслушали меня очень внимательно. Переглянулись.

Я заметил, что они ждали от меня большего, но и то, что услышали, кажется, подтверждало какие-то их мысли. Типа: до цели еще семь верст и все лесом, но путь верный…

— Ну, хорошо, — подытожил старший. — Значит, говоришь, самочувствие в норме?

— Да, только слабость. Даже в сон клонит.

— Это естественно, — успокоительно сказал пожилой и обратился к помощнику:

— Вольфганг, проводите молодого человека в столовую, а потом в спальню. И пусть отдыхает до завтра.

Ага, Вольфганг… По крайней мере, имя одного я теперь знаю.

— Погодите! — вмешался офицер. — Как это до завтра? Доктор Хоффман, я вас не понимаю. Месяц работы и все вот так? Впустую? Что мне прикажете доложить наверх? От нас ждут реальных результатов!

Чем закончился их диалог, я не узнал.

Вольфганг вывел меня из зала, мы прошли коридорами. В одном из них встретили моего ровесника, одетого в то же «наци-милитари», что и я: коричневая юнгштурмовка с шевроном-руной, черные шорты, черный галстук, ремень с латунной пряжкой. Мальчик уже готовился зайти в одну из дверей, когда увидел нас.

Он почтительно вытянулся:

— Здравствуйте, доктор Вебер!

— Здравствуй, Генрих. Чем ты занимался сегодня?

— Работали с доктором Баумайстером.

— Ах вот как! Ну, хорошо.

И мы прошли мимо. Однако Генрих успел улучить момент и чуть заметно подмигнул мне. Я на всякий случай постарался подыграть и ответил тем же, даже сумел улыбнуться уголком рта.

Мы пришли в столовую. Мрачноватая пожилая женщина в белом фартуке поставила на стол большую порцию мясного рагу, зелень, яблочный сок в фарфоровом кувшинчике. Но прежде я отправился мыть руки, подробно рассмотрел в зеркале над раковиной свое новое лицо.

Пауль Зильбер выглядел как стопроцентный ариец. Да, совсем юный, с по-детски мягкими, еще не оформившимися чертами лица. Но обещающими лет через десять твердый облик нордического мачо, воплощение «чистоты германской крови». Светлые волосы, зачесанные на косой пробор. Светло-голубые глаза, тонкие губы, прямой нос.

Вебер пожелал мне хорошего отдыха и ушел.

Я ел с большим аппетитом, присущим молодому растущему организму. При этом продолжал размышлять о своем новом положении.

Итак, я — юноша Пауль Зильбер, прошедший самые придирчивые расовые проверки и отобранный в систему Аненербе. Видимо, как подающий надежды в области паранормальных талантов.

Гитлеровские евгеники явно поставили цель вырастить из одаренных образцов арийской молодежи людей со сверхспособностями. Которые смогут читать мысли, видеть будущее, двигать предметы силой мысли и всё в таком духе.

И наверное, по замыслу мудрецов Третьего рейха, в недалеком будущем этим сверхлюдям надлежит править миром. Что ж, посмотрим…

Глава 2. Курсант

Насытившись и поблагодарив суровую фрау, я вышел из столовой обратно в коридор.

Подойдя к двери, в которую вошел Генрих, толкнул её. Вошел в комнату.

Спальня. Очень чисто и скромно. Два окна, шкаф, стол, табуретки. Пять идеально застеленных кроватей в ряд с тумбочками в изголовье каждой. На стене — большой плакат. Орел с расправленными крыльями сжимает в когтях олимпийские кольца.

Уже знакомый мне Генрих сидел на второй кровати справа. Он уже переоделся, был в майке и шортах. Обернувшись, он так и просиял:

— О, Пауль! Как ты? Освободился?

— Да, — я направился к кроватям, пытаясь угадать, какая ж из них моя.

Это оказалось не трудно — да здравствует знаменитая немецкая педантичность — на каждой кровати обнаружилась аккуратно прикрепленная деревянная табличка, на которой готическим шрифтом выведены имя и фамилия владельца. Слева направо: Юрген Фризе. Клаус Шпарвассер. Михаэль Кремерс. Генрих Штрайх. И на крайней справа: Пауль Зильбер.

— Ну, что сегодня у вас было? — серые глаза Генриха блеснули искренним любопытством.

— Да ничего особенного, — я расстегнул ремень и начал снимать галстук. И рассказал примерно то же, что и тройке экспериментаторов.

Генрих аж присвистнул:

— И это ты называешь — ничего особенного?!

— А что такого? — я с удовольствием освободился от рубахи. — Это лишь первые шаги. Никаких особых результатов я не почувствовал.

— Так-то оно так, — неуверенно протянул Генрих, — но все-таки, круглый зал, это…

Он не договорил, а я глянул в окно и определил, что на дворе лето, скорее всего уже август. День на исходе, скоро сумерки. Наш дом — вилла, окруженная чем-то вроде сада или парка. Вон виднеются еще какие-то корпуса и что-то похожее на хоздвор.

На тумбочке лежала аккуратно сложенная газета «Фёлькишер Беобахтер». Вот это очень кстати! В передовице статья про немецких атлетов — героях Берлинской Олимпиады.

Я тут же посмотрел на плакат на стене — орел с олимпийскими кольцами. Это же символ Берлинской олимпиады 1936 года. Я посмотрел дату выхода газеты — 21 августа 1936 года.

21 августа? Сегодня утром тоже было 21 августа. Но совсем другого года…

Вот почему-то именно сейчас меня пробрала дрожь. И дело было даже не в том огромном временном промежутке между моим прежним временем и этой новой реальностью. Дело было в осознании, что ничего страшного еще не случилось, но уже близится. Весь ужас Второй Мировой: и немецкие танки под Москвой, и горящий Сталинград, и блокадный Ленинград, и страшные концлагеря. Потом уж, слава богу, красное знамя над Рейхстагом и долгожданный мир, но сколько всего нехорошего перед этим...

Чтобы скрыть свое волнение, я сделал вид, что ищу что-то в тумбочке.

В верхнем ящике обнаружился полезный документ. Удостоверение члена гитлерюгенда Пауля Зильбера. Из него я выяснил, что мой день рождения — 12 июля 1921 года. То есть мне недавно исполнилось пятнадцать. Мелковат, конечно, для пятнадцати. Хотя достаточно жилистый, крепкий и выносливый.

Еще узнал, что я берлинец. В гитлерюгенде состою уже год, перешел по возрасту с юнгфолька, имею отличие за усердность.

В коридоре раздался шум и голоса, в спальню начали подходить остальные курсанты. Все примерно моего возраста.

Я старался вести себя так, словно мы со всеми давно знакомы, старался не брякнуть лишнего. Любой свой косяк я мог бы объяснить усталостью от участия в эксперименте. И пока все вроде бы получалось хорошо.

Незаметно наблюдая за ними, я фиксировал все примечательное в их облике и повадках. Они были и похожи, и одновременно непохожи друг на друга.

Мне приходилось видеть хроники про гитлерюгенд. Там, конечно, все были явно выраженного нордического вида, с правильными чертами лица, прекрасного телосложения. Светловолосые и светлоглазые. Стриженные под аккуратную польку или полубокс. Видно, философия Гитлера-Розенберга исходила из того, что люди только такой внешности и могут обладать сверхспособностями. Сама природа положила на них такой опознавательный знак.

Тут дело обстояло несколько иначе, все были вроде нордического типа, но в чем-то каждый отличался от прочих. Пожалуй, на роль стопроцентного арийца из кино здесь подходил только Юрген — высокий, стройный блондин, пожалуй, несколько астеничный. Клаус, напротив, был невысокий, юркий, бойкий. Михаэль — коренастый, широкоплечий увалень. Генрих — мелковат, видом не тянет даже на четырнадцатилетнего. Я — что-то среднее между ними всеми…

Мне, по сути взрослому человеку с высшим психологическим образованием, нетрудно было повернуть разговоры так, чтобы определить эрудицию, интеллект, общее развитие парней. И я быстро установил, что Клаус, уличный пацан из Моабита, не имея особых знаний, обладает отличной смекалкой. Шутник и балагур. Такие встречаются в каждом коллективе. Баварец Михаэль, бормочущий на жутком диалекте, очень силен, но заметно туповат. Юрген скорее всего лидер в группе — когда он говорил, все затихали и слушали. Генрих скорее всего аутсайдер. Из-за физических данных.

Но кое-что общее в них всех было. Вернее, в нас. Что-то особенное, ради чего всех собрали сюда. В проект «Юнгенкрафт» — это я успел услышать от Клауса и ловко раскрутил его на нужную для меня информацию.

Но перегибать палку не стал, с настырными расспросами не лез. Наоборот, мне было интересно, что они скажут сами, без моего воздействия.

А они дружно заговорили о только-только завершившихся в Берлине Олимпийских играх. Командная победа Германии приводила всех даже не в восторг, а в бешеное упоение: «Дойчланд убер аллес» везде, и в спорте, разумеется! Превосходство арийской расы по всем фронтам! Конечно, огорчал мальчишек успех американского негра Джесси Оуэнса в легкой атлетике.

— Как так?! — возмущался громче всех Клаус Шпарвассер. — Разве так может быть? Да чтобы какой-то негр… Ну ладно бы англичанин или швед, но негр?! Не хочу в это верить. Это судьи! Среди судей полно американцев и евреев. Это они подыгрывали негру!

Тут вдруг сцепились в споре Михаэль с Генрихом. Михаэля огорчало досадное поражение могучего борца Курта Хорнфишера от эстонца Кристиана Палусалу.

— Эстонец — все-таки тоже ариец, — попытался возразить Генрих.

— Да что ты понимаешь, малявка! — Михаэль весь напыжился и раскраснелся. Финнам и эстонцам он отказывал в праве так называться, и вообще почему-то их недолюбливал.

В полемику втянулись прочие, да так, что я стал опасаться: еще чуть-чуть, и подерутся. И из-за разницы в габаритах Генриху мало что светило.

Возбужденный Генрих повернулся ко мне:

— Пауль! Ну скажи ты этому ослу! Разве финны — не арийцы? Они же наши верные друзья!

— Друзья?! У них дурная кровь! — горячился Михаэль.

— Тихо, ребята, что вы расшумелись по пустякам? — внушительно сказал я. — Вы оба правы!

— Как это? — удивился Михаэль.

— А очень просто.

И я веско разъяснил, что исходно финно-угорские племена, конечно, не арийцы. Но…

— Если мы говорим о прибалтах, то немецкие бароны и ландскнехты за семь веков изрядно поправили породу в Ливонии. В их крестьянок за века влилось столько тевтонской, самой чистой арийской крови, что сейчас их можно считать таковыми. Ну, почти.

Генрих просиял:

— Вот! Слышал, пень еловый? Ну, Пауль, как здорово объяснил! Вот голова!

И посмотрел на меня с восхищением. Да и прочие прониклись. И это хорошо — мне необходим авторитет в этой компании.

— Эй! Откуда здесь эта русская свинья!? — услышал я за своей спиной новый голос. Взрослый, твердый и властный.

По спине пробежал холодок. Неужели меня так быстро разоблачили?

Я быстро намотал ремень на правый кулак и повернулся… И понял, что обращались вообще-то не ко мне.

Высокий рыжеватый парень, с повязкой не то дежурного, не то старосты на рукаве, стоял у кровати Генриха Штрайха и буравил его своими маленькими глазками.

На кровати Штрайха лежала книжка с бородатым мужчиной на обложке. Я сразу узнал Льва Толстого. «Анна Каренина» и «Крейцерова соната» под одной обложкой.

— Ты с ума сошел, Штрайх?! — вопил рыжий дылда. — Зачем принес сюда эту русскую свинью?! Ты знаешь, что министерство пропаганды категорически запретило бредни этого сумасшедшего старика?!

— Так точно, господин роттенфюрер! — вытянулся в струнку Штрайх. — Книга мне выдана в библиотеке по личному приказу доктора Штрауса для подготовки доклада об ущербности славянской морали. Также хочу добавить, что произведения Льва Толстого не внесены в списки запрещенных министерством пропаганды.

— Да? — недоверчиво переспросил дылда. — Я обязательно проверю! И какую главную ущербность ты нашел в этом?

Роттенфюрер брезгливо указал на толстый том.

— Все русские бабы — шлюхи! — почти выкрикнул Штрайх. — Они легко поддаются пагубным страстям и не ценят семьи.

— Вот! — поднял указательный палец староста. — Поэтому министерство пропаганды и требует уничтожать подобную гадость, развращающую нравы. Убери немедленно это с моих глаз! В качестве исключения разрешаю хранить ее под матрасом, чтобы это больше никто не видел. Но после доклада немедленно сдать в библиотеку! Ты меня понял?

Закончив со Штрайхом, дылда подошел ко мне и также уставился своими поросячьими глазками. Я теперь обратил внимание, что на его черных погончиках было по одной серебристой полоске. Ефрейтор? Надо запомнить.

— Зильбер, господин Вебер сказал, что ты сегодня хорошенько поработал. Сильно старался. Но быстро устал. Разрешаю тебе завтра утром не бежать на зарядку. И ты получишь на завтрак двойную порцию масла и сладкую булочку. Тебе надо окрепнуть.

Староста потрепал меня по плечу, посмотрел на наручные часы (мне показалось, что он ими очень гордится) повернулся к остальным ребятам и громко крикнул:

— Ну что стоите? Марш на вечернее построение!

Мы вышли из комнаты и построились в коридоре. Староста тем временем водрузил на тумбочку патефон, раскрутил ручку и поставил пластинку. И я услышал голос, знакомый по кадрам хроники.

Гитлер сначала медленно, а потом все быстрее, с завываниями, иногда срываясь на крик, заявлял о единстве немецкой нации, и о себе в роли вождя этой нации.

Ну что ж, с чувством злорадной мстительности подумал я, это мы еще посмотрим! Теперь у вас, паскуды, есть я. Глубоко законспирированный, глубже не бывает, противник. Не разгадаете, хоть наизнанку вывернитесь!

Я ощутил себя Штирлицем на особом положении. Советский разведчик в недрах Аненербе!

И моя задача — не дать этим псевдоученым ни единого шанса хоть на какой-то результат. Завести их дрянную возню в тупик. А там, глядишь, и вовсе разнести это паучье гнездо, чтобы и духу его не было!

Однако не будем забегать сильно вперед. Цели ясны, но я ведь толком еще и не осмотрелся здесь. Надо вжиться в текущую реальность. Вот задача номер один.

Завывания фюрера закончились овацией в огромном зале с прекрасной акустикой и выкриками «Хайль гитлер». Курсанты к патефонному воплю присоединились и дружно зиганули. Староста остановил патефон, бережно спрятал пластинку в конверт и сказал:

— Марш все умываться и отбой!

Я взял из тумбочки мыло, щетку, коробочку с зубным порошком, прихватил полотенце и пошел за остальными в отделанную белым кафелем «умывалку». Там было шесть раковин и четыре очка за дощатыми дверцами.

Староста зашел в спальню, убедился, что все лежат в кроватях, и выключил свет.

За день все порядком устали, поэтому вырубились почти мгновенно. Я же не мог заснуть довольно долго. Лежал с закрытыми глазами, думал, планировал. Нелегал во враждебном окружении, но не должен ничем себя выдать. От меня может зависеть, как повернется судьба мира. Я не могу позволить себе ошибиться…

Но, честно говоря, пока еще была у меня надежда, что утром все вернется. Что как фильме «День сурка» завтра я проснусь в уютном номере отеля от стука в дверь, и экскурсовод поторопит меня занять свое место в автобусе, чтобы ехать в Вевельсберг…

Кстати, перед сном я всего себя ощупал. Так вроде нормально все, обычный пятнадцатилетний пацан без патологий. Только вот отлить очень захотелось.

Я сел, нащупал голыми ногами тапки, встал и двинулся к двери. И чуть не заорал от неожиданности.

На крайней койке, которая стояла у стены... Вернее не НА койке, а НАД койкой, примерно в метре над матрасом, висел прямо в воздухе человек.

Это был Юрген. Тот самый высокий блондин. Он висел горизонтально, укрытый синим казенным одеялом, и слегка похрапывал…

Левитация!

Так я познакомился с первой сверхспособностью одного из курсантов. Не терпелось познакомиться и с прочими. И, конечно же, поскорей бы узнать и свою собственную.

Глава 3. Первые уроки

«Дня сурка» не получилось.

Утром тот же роттефюрер объявил «Подъем», мы по-армейски резво встали, заправились, построились.

Как освобожденный от зарядки, я решил пока пошарить в своей тумбочке более внимательно. Может получиться узнать еще что-нибудь о себе. У меня ведь должна быть родня, родители. Где-то должен быть и дом. И лучше бы держаться от него подальше. По крайней мере пока.

Верхний ящик я обследовал еще вчера. Там лежали мыло, щетка, порошок, записная книжка в клеенчатой обложке, где хранилось удостоверение Гитлерюгенда. В нижнем, который побольше, нашлась еще одна щетка, уже для ботинок, вакса для них же, какая-то книжка. На обложке рыцарь в сияющих доспехах с чашей в руке.

И еще обнаружился непонятный сверток, аккуратно завернутый в газету. Развернув ее, я нашел внутри письма, три штуки. Все от одного адресата, подписанные «Танте Магда».

Вспомнил, что так звали тетю Магду из Ростока. Я бегло прочитал послания. постепенно вспоминая все больше и больше информации о себе.

Итак, я — сирота. Отец умер от ран, полученных на фронте под Седаном. Мать пропала без вести. У меня есть брат и сестра. Тетя Магда взяла детей пропавшей без вести сестры из жалости. Живет тяжело, но очень надеется на фюрера.

В одном из конвертов нашлось фото. Полноватая тетка у кирхи, рядом мальчик, похожий на меня, и красивая девочка в белом. Вот и вся семья.

Тетя Магда просила, чтобы я учился хорошо и не бедокурил. Боялась, что меня отчислят и вернут обратно. Она еще помнит послевоенный голод. Еще один голодный рот в семье в ее планы не входит. Она и так сделала для детей непутевой сестры слишком много.

Спасибо, тетушка, премного вам благодарен. Я упаковал письма обратно, но адрес на всякий случай запомнил. Город Росток, Линденштрассе 15.

Записную книжку просмотреть не успел, запыхавшиеся ребята стали возвращаться с зарядки. Быстро переодевались, умывались и уже собрались идти на завтрак, как в комнату вошел Вебер.

— Смирно! — крикнул Клаус и все мы вытянулись перед ним в струнку.

— Вольно, — улыбнулся Вебер. — После занятий всем собраться в Багряном зале! Будет важное сообщение!

Завтракали все под впечатлением от этих слов. Видимо, это было важным событием.

Генриха особенно разбирало, он прям ерзал на стуле. Чувствовалось, что так и хочет спросить, кто что думает на эту тему, но не решается. В самом деле, пустое любопытство. Скоро все само выяснится.

А сладкая булочка, полученная мной в качестве бонуса, действительно оказалась очень вкусной.

Занятия проходили в небольшой комнате со столами в два ряда.

Над доской висел портрет Гитлера в коричневом френче. На подоконнике стоял одинокий кактус. Я сидел за одним столом с Генрихом, реттенфюрер тоже присутствовал, сидел сзади за отдельным столом.

Признаться, занятий я немного побаивался. Я же не знал, что на них было раньше. А вдруг что-то задали на дом? Вот как вызовут к доске, а мне и сказать нечего. Но у меня была заготовлена отговорка. «Вчера доктор Хоффман…мы с ним занимались… в круглой комнате… я плохо помню, что было вчера»… Должно прокатить.

Однако никаких домашних заданий не было. И вообще занятия были странные.

В комнату с доской (по привычке я назвал комнату классом) вошла молодая рослая фрау в сером костюме и в пилотке. Она поприветствовала нас и разрешила сесть. У нее была папка с картинками животных. Фрау по одной доставала картинки и показывала нам. Мы записывали в тетрадки их названия. «Кошка, собака, свинья, бегемот»… Ручки были перьевые, их надо было окунать в чернила, и я с непривычки наделал клякс.

— А это что за зверь? — спросила фрау и показала нам картинку, не перевернув ее изображением к нам.

Мы все промолчали. Я и представления не имел, что там за зверь может быть. Фрау нахмурилась и перевернула картинку. Корова.

Генрих рядом тихонько заскулил:

— Я знал… Я ведь почти видел… Корова, да, корова…

А фрау Хелен повторила опыт. Барсук, бегемот, лев…

— А это кто? Не вижу ваших рук, — фрау строго смотрела на нас.

Роттефюрер с задней парты не выдержал и хохотнул. Фрау тут же посмотрела на него:

— Петер Аксельбаум, я вижу, вы готовы ответить на этот вопрос.

Роттефюрер встал:

— Конечно, фрау Штрикер. Это жираф. Легкотня!

И он снисходительно посмотрел на нас.

— Молодец, Петер, — сказала фрау, переворачивая картинку. На ней жираф тянул свою шею к зеленым веткам на верхушке дерева. — Видите, дети. Петер упорно занимался и теперь легко справляется с этим заданием. Вы сможете так же. Садись, Петер.

Я посмотрел на Петера. Значит роттефюрер — Аксельбаум. Возможно даже, выпускник. Уже проходил этот курс. Но как он так легко угадал картинку. Или они может заранее договорились с фрау? А фрау звали Штрикер. Хелен Штрикер.

Мой сосед по парте опять застонал и схватился за голову. И я с удивлением увидел нижнюю строчку в его тетрадке. «Жира…». Он что, тоже угадал?

Когда фрау перешла на птиц, и показала картонку, Генрих вдруг поднял руку:

— Это орел, фрау Штрикер, — сказал он.

Фрау заглянула в рисунок, еще не показывая его нам.

— А какой именно орел?

Генрих прикрыл глаза и громко сказал:

— Белоголовый!

Картинка была перевернута. Действительно, белоголовый красавец сидел на скале и смотрел куда-то вдаль. Очень красивая птица.

— Хорошо, Генрих, — улыбнулась фрау, делая пометку в своем журнале. — Очень хорошо! Продолжим.

Мы продолжали записывать. Генрих угадал еще два раза.

Клаус тоже попробовал, но дважды ошибся.

На перемене я сразу подошел к Генриху и спросил:

— Как у тебя это получается? Ты увидел сквозь картон? Увидел мысли фрау Штрикер? Или заглянул в будущее?

Последнюю фразу я сказал с некоторой долей надежды. Там, в прошлой жизни со мной случалось такое. На футболе я точно знал, забьют пенальти или нет. Садясь в автобус, знал, войдет ли контроллер. Когда звонил телефон, всегда знал, кто это, не глядя на определитель номера. Особенно, если звонила женщина. Коллеги на работе посмеивались и называли меня «экстрасексом».

— Нет, — мотнул голой Генрих, — я словно вижу их в движении. Корова пасется, орел летит. Но очень четко вижу.

— Тебе просто повезло, — громко сказал подошедший Клаус и щелкнул Генриха пальцем по носу. И тут же схлопотал по шее от роттефюрера, внимательно за всем наблюдавшим.

— Когда научишься угадывать так же, как Генрих, тогда и будешь говорить о везении, Шпарвассер, — назидательно сказал староста.

Клаус покраснел и сжал кулаки. Видно, этот гопник не привык сносить обиды. Но быстро опомнился и побрел по коридору.

На следующем уроке мы обсуждали прошедшую Олимпиаду в Берлине. Доклад зачитывал Юрген Фризе. Он прикрепил к доске портреты двух мужчин. Как оказалось, боксеры Вилли Кайзер и Херберт Рунге. Легковес и тяжеловес, олимпийские чемпионы в боксе. С них начал, ими и закончил.

— Тридцать три золотых медали завоевали наши спортсмены! — в каком-то восторженном упоении почти кричал Фризе. — И по главным видам спорта! Тем, которые подчеркивают боевой дух арийцев! Золотая медаль в стрельбе! Все медали в конном спорте. Мы же потомки рыцарей, бивших неполноценных дикарей, сидя в седлах закованных в броню коней! А в королеве спорта — легкой атлетике — тоже главные дисциплины наши: метание молота, копья и толкание ядра. А также золото в личном многоборье и победа в тяжелой атлетике! И главное — в боксе. О чем это говорит?! Самый тяжелый боксер — наш! Но и тот, кто мал и легок — силен боевым духом! Тоже наш!

— А футбол?! — поднял руку Кремерс, встал и добавил безапелляционно. — Футбол — главный спорт!

— Наши победы еще впереди, — решительно заявил Юрген. — В этот раз нам просто не повезло. Но в финале встретились Австрия с Италией! Австрийцы — те же немцы, а итальянцы — наши верные друзья. Хайль дуче!

Все вскочили с мест и подняли руки в нацистском приветствии вслед за Юргеном. Мне пришлось тоже, иначе никак.

— А как же этот негр Оуэнс? — снова спросил туповатый Кремерс. — Он побил всех в беге.

— Пойми Михаэль, — мягко сказал Юрген. — Олимпиада — слепок этносов в условиях борьбы. Мы сильны в конном спорте, стрельбе, метании копья и в боксе. Негры — в беге. Они привыкли бегать, убегать со своих чертовых хлопковых плантаций. Вот и получилось. Но верь моему слову, даже с четырьмя медалями белые в Штатах вряд ли сядут с этим чемпионом за один стол.

Третий час занятий был и вовсе странным.

В класс вошел бритый монах в странном одеянии. Он неторопливо разжег какие-то благовония в принесенной чаше, запалил ароматические палочки, сел прямо на пол в позе лотоса и затянул свое «Омммм». По команде роттефюрера мы последовали его примеру.

Сидеть в позе лотоса с подвернутыми ногами было не очень удобно, а терпкий запах чадящих масел тревожил ноздри. Я с трудом удерживался, чтобы не чихнуть. Но сдержался и скоро почувствовал, что мне очень легко и свободно.

Я не чувствовал ни рук, ни ног, мне казалось, что я лечу.

Я открыл глаза. Подо мной проплывали в каком-то тумане снега, льды и горы. Это был Тибет и самая загадочная гора в мире.

«Загадочная и непокоренная, почти идеальная пирамида, — услышал я чей-то голос. — Ее высота ровно 6638 метров. Но гора растет, и когда сильная рука установит на ней шпиль с флагом, и он зареет на высоте четырех шестерок, случится чудо».

Солнце быстро побежало по горизонту, причудливые тени и трещины на горе сливались в странный рисунок. Свастика! Точно! Две глубоки трещины и тени слились в единую свастику на грани огромной пирамиды.

«Когда избранный смертный войдет в воды мертвого озера, потом живого озера, — продолжал нараспев говорить голос, — тогда откроются недра Кайласа и случится чудо, которого все так ждут»…

И я четко увидел, как в горе действительно открывается проход в пещеру, из которой исходит сияние. Я хотел заглянуть в него и всем своим существом устремился вниз, к нему, к этому сиянию, но…

— Он заснул! Ха-ха- ха! Он точно спит!

Я открыл глаза. Клаус Шпарвассер стоял над лежащим на полу Михаэлем, указывал на него пальцем и громко ржал. А Михаэль безмятежно причмокивал губами и, кажется, даже похрапывал.

Монах встал, молча собрал свои вещички и вышел вон. А роттефюрер подошел к Шпарвассеру и отвесил ему очередную оплеуху. Не сильно, но обидно.

— Я убью тебя! Я убью тебя, сука — услышал я истерический вопль Шпарвассера.

Что? Сейчас будет драка?

Я посмотрел на Клауса, ожидая, что вот сейчас он кинется с кулаками на Аксельбаума, который был выше него на две головы, но… Кулаки у Клауса были сжаты, но также крепко были сжаты и его губы. А я продолжал слышать его истеричный крик:

— Ты мне еще сапоги будешь лизать, тыловая крыса! Ты еще услышишь про Шпарвассера и будешь умолять его о пощаде, рыжая свинья!

Мы переглянулись с Генрихом. Почему-то мне показалось, что он тоже слышал истеричный голос, грозящий нашему роттенфюреру самими страшными карами.

— Хватит пялиться, будите этого соню и марш в Багряный зал, — тоном, не терпящим возражения, скомандовал роттенфюрер. Мы с Генрихом кинулись поднимать спящего с пола. Он долго не хотел просыпаться.

Багряный зал оказался комнатой, отделанной красным мрамором, чья фактура была до странности похожа на сырую говядину. Не знаю, что за эстет додумался до такого.

Посреди зала стоял длинный стол заседаний в виде буквы Т. Нам разрешили за него сесть и велели ждать.

Несколько мужчин, включая доктора Вебера, озабоченно суетились: забегали, выбегали, шелестели какими-то бумагами. Ясно было, что ждут кого-то важного.

Внезапно Клаус наклонился к самому моему уху:

— Говорят, сам Зиверс должен приехать…

Вольфрам Зиверс! Генеральный секретарь Аненербе! Конечно, я слышал о нем. И даже видел по телевизору в той же программе про Аненербе. Первое лицо в организации! Идеолог! Его повесили в сорок шестом как нацистского преступника.

Также почти беззвучно я прошептал Клаусу:

— А ты откуда знаешь, что он приедет?

Клаус лишь сделал таинственное лицо в ответ.

Тут в зал вбежал доктор Вебер:

— Молодые люди, поприветствуем нашего гостя!

Мы немедленно вскочили со своих мест и вытянулись по стойке смирно.

В зал вошел заносчивого вида мужчина несколько экзотической внешности: с аккуратно подстриженной бородкой и усами, вытянутыми горизонтально и закрученными на концах в острые стрелки. Точно, это он и есть, Зиверс!

Я его узнал по усам и бороде. Только он был очень молодой, лет тридцати — не больше.

За ним ввалилась свита, среди которой были и мои вчерашние знакомцы. В том числе и тот молодой в черной форме. Фуражку он нес в руке, но все равно выпрямил правую руку в нацистском приветствии.

Мы тут же зиганули и заорали «Хайль Гитлер». Зиверс оглянулся, посмотрел на своего спутника приветливо, но, как мне показалось, несколько снисходительно.

Снова повернулся к нам, заговорил:

— Здравствуйте, здравствуйте… Так это и есть тот самый «Юнгекрафт», наша надежда, наше будущее?

— Совершенно верно, — в полупоклоне ответил директор школы, тот самый, которого я увидел первым там, в круглой комнате.

— Прекрасно, доктор Хоффман, прекрасно, — кивнул Зиверс. — Ну что ж, рад познакомиться… Вид у всех бравый. Прошу всех садиться!

И сам вальяжно уселся на председательское место.

Я, наконец, рассмотрел всех наших преподавателей, сидевших рядом с директором Хоффманом.

Ну, доктора Вебера я уже знал. Фрау Штрикер тоже. С краю сидел грузный мужчина, похожий на медведя Балу из «Маугли». Еще один был похож на плешивую крысу.

Все они внимательно смотрели на гостя, а он молча оглядывал нас. Словно прощупывал взглядом. Как будто норовил проникнуть в голову каждого.

На мне ненадолго задержался. Я взгляда не отвел и, напротив, попытался мысленно просканировать его. И сделал вывод: в сверхвозможности человека он верит пылко, и отчаянно хочет считать, что у него самого эти способности есть… Однако, не совсем уверен в этом. И отсюда надменность, маскирующая сомнения и перепады настроения.

— Так вот, молодые люди, — заговорил он, — я внимательно прочитал все отчеты ваших руководителей. Вижу, что вы в полной мере готовы к экзаменам, которые ждут вас в сентябре. Но перед этим я хотел бы лично убедиться в ваших особых способностях. Сначала обратимся к теории. Кто из вас скажет, что такое место силы?

Все наши сразу подняли руки, я поспешил сделать то же самое, хотя понятия не имел, о чем идет речь.

Зиверс указал рукой на Юргена. Тот вскочил и громко сообщил:

— Рейхсминистр Гиммлер на основе многолетних научных исследований лично выдвинул теорию, что поверхность земли пронизывают некие энергетические линии, по которым течёт энергия. На пересечении этих энергетических линий образуются места силы, где не всегда соблюдаются общепринятые физические законы. Арийская раса, как высшая из рас, сосредоточением воли и знаний может управлять этими силами, этой практически неисчерпаемой энергией.

— Браво, юноша, все верно, — кивнул Зиверс. — И хочу вас заверить, гениальная теория рейхсминистра находит свое подтверждение на практике. Наши славные предки умели определять эти места и строили там крепости и города. Кенигсберг, Нюрнберг, Мюнхен… Не буду все перечислять. И, конечно, есть такое место в Берлине. Объявляю, что наши исследования выходят на новый уровень. Я знаю, вы сами того давно ждали, и вот… Сегодня вам предстоит найти место силы! Вот и посмотрим, действительно у вас есть способности, о которых прожужжали мне все уши ваши учителя, или… Или вы зря едите хлеб с маслом в тепличных условиях, когда ваши сверстники работают на полях Германии и приносят реальную пользу немецким крестьянам. Будем считать это первым серьезным экзаменом. Господа курсанты….

Мы разом встали.

— Не смею вас задерживать. Отправляйтесь выполнять задание!

Роттенфюрер вывел нас из зала, построил и провел к раздевалке у выхода из особняка. Там в стене было окошко, из которого завхоз выдал каждому из нас по ножу в черных ножнах.

Мы повесили их на ремни и вышли на улицу.

Глава 4. Легкий экзамен

Что говорится, с корабля — на бал. Не успел прибыть, и вот тебе — испытание. Перед дверями особняка стоял автобус с будкой без окон. Мы загрузились и сразу поехали. Судя по времени поездки, мы выехали куда-то в предместье. Староста Аксельбаум ехал с нами в кузове, трясся на ухабах на жесткой лавке, поглядывал и иногда посмеивался. Успокаивал:

— Не бойтесь. Только самый последний осел не может пройти этого испытания.

А я все равно нервничал. Ведь они чему-то здесь учились все это время. Может, их конкретно учили искать эти самые места силы. А я? Вдруг не получится.

Привезли нас куда-то в лес. Но не совсем дремучий, тут и там виднелись тропки, словно люди здесь часто бывали. Аксельбаум выдал нам по небольшому флажку на тонком древке. Мне достался флаг зеленого цвета.

— Вы должны найти место силы и воткнуть там свой флаг, — сказал староста. — И желательно, как можно быстрее. От этого зависит, допустят ли вас до настоящего дела. Можете идти толпой, можете по одиночке. Но важно, кто сделает это быстрее, кто воткнет свой флаг первым. Что стоите? Марш-марш! — и он указал направление движения.

Признаться, как действовать в этой ситуации, я еще не решил. Хотел было предложить держаться всем вместе, но тут от группы откололся Юрген. Он вдруг остановился на пересечении троп, к чему-то прислушался и вдруг резко двинулся вправо. За ним сразу поспешил Михаэль.

— Ерунда! Туда надо! — почти скомандовал Клаус Шпарвайсер и двинулся по главной тропе. Мы с Генрихом переглянулись и последовали за ним. Но Клаус после резкого поворота вдруг резко прибавил ходу, почти побежал по тропе и в скором времени совсем скрылся из виду.

Мы остались с Генрихом одни. Признаться, я этому даже обрадовался. Парень мне этот нравился.

— Как думаешь, где может быть это место силы? — спросил он почему-то шепотом.

— Кто ж его знает? — пожал я плечами. — Знать бы, что это вообще за место. Пойдем пока прямо.

— Как ты думаешь, этот экзамен, это все серьезно? — спросил Генрих.

— Наверное, — пожал я плечами. — Но ты слышал, что сказал староста. Задание легкое, что их группа это место нашла. Значит и мы найдем.

— Но они что-то чувствовали. А я сейчас не чувствую ничего.

За разговором тропа привела нас к озеру. Чудному лесному озеру и тоже вполне обитаемому. Недалеко от берега виднелись лодки с праздно одетыми людьми. Бюргеры отдыхали. А я осмотрелся и… сразу его почувствовал. Нет, я сначала увидел это место — вершину холма над озером, а только потом почувствовал.

— Оно там! — указал я на вершину холма.

— Ты уверен? — тихо спросил Генрих.

— Абсолютно! И лучше бы туда добраться на лодке. Сэкономим много времени. Ты грести умеешь?

Генрих мотнул головой.

— Я и плаваю-то, если честно — не очень.

— Эх ты, а еще Генрих.

Совершенно свободная лодка и даже с веслами нашлась шагах в ста, причаленная к густым кустикам на берегу. Не иначе, как влюбленная парочка решила уединиться в них от посторонних глаз, вот и присмотрели укромное местечко. Ладно, могут не торопиться, лодка им все равно сейчас ни к чему.

Мы нашли веревку, которой лодка была привязана, и забрались в нее. Я сел на весла, умело развернул лодку и погреб в сторону холма. Минут через десять мы ткнулись носом в противоположный берег и покинули судно. Как более опытный, я спрятал весла в кустах, вдруг как обратно грести придется.

— А теперь вверх, — скомандовал я. — И побыстрее, если хотим быть первыми.

Главное, что я действительно что-то чувствовал там, наверху. Там что-то было, что-то сильное. Туда тянуло. Хотя крутой склон дался нам отнюдь не легко. Но мысль, что вот сейчас мы будем первыми, заставляла забыть об усталости и напрягать все силы.

Но первыми мы не стали. Когда мы поднялись на вершину, около большой каменной чаши лежал на травке и жвал соломинку Юрген Фризе. Они мирно беседовали с нашим роттефюрером, древко желтого флага было воткнуто в землю у самой чаши, из которой медленно вытекала вода. Аксельбаум нас тоже заметил, встал, достал из кармана часы — луковицу, посмотрел на время.

— Неплохо, неплохо, — сказал он. — Где остальные?

Мы, оба совершенно запыхавшиеся одновременно пожали плечами.

— Давайте, ставьте свои флажки, — кивнул в сторону чаши роттефюрер.

Тут я понял, что значит место силы. Да, внизу оно чувствовалось, а тут… Как же словами передать? Ну вроде рядом — трансформаторная будка, и в ней гудит. Но если в настоящую будку сунешь руку, то без руки и останешься. А тут…

— Вы лица-то ополосните с устатку, — посоветовал Юрген.

— Едва я опустил руку в чашу, как усталость словно рукой сняло. Видимо, тот же эффект почувствовал и Генрих. Мы умывались, чувствуя необычайную легкость, и смеялись. Да, нам было легко и весело.

— Кто из вас первым почувствовал зов силы? — спросил роттенфюрер, доставая из кармана блокнот.

— Мы оба! Одновременно! — ответил я за обоих.

Где-то минут через двадцать на холм поднялся Клаус Шпарвассер. Он ничего не почувствовал, но поступил проще всех. Подошел к компании, устроившей пикничок на лужайке, и спроси: «Где здесь место силы?» Ему и показали.

— Ах я тупица! — схватился за голову Генрих. — Это же холм великого Хлодвига! Про него же в газетах писали.

Я по понятным причинам ни о чем таком не слышал. Оказалось — известное в Германии место. По древней легенде именно на этом холме стояло войско вождя Хлодвига, когда его окружила орда племени славян — ободритов. Славянские дикари большим числом атаковали без устали днем и даже ночью. Но воины Хлодвига как будто не знали усталости, были бодры и сильны. Силы самой земли питали их. Утром они опрокинули врага, одержав великую победу.

— Ну да! Сюда же привозили германскую олимпийскую сборную, — вспомнил Генрих. — Помощь предков. Неиссякаемая чаша силы и мощи на вершине холма!

Шпарвассер никакой силы не почувствовал. Так и повалился в траву, едва воткнул свой красный флаг рядом с нашими.

— Кто видел, куда пошел Михаэль Кремерс? — громко спросил роттенфюрер. — Что разлеглись? Получили заряд силы? Пошли искать.

Мы возвращались в школу затемно. Нет, конечно, особняк, в котором мы жили, вряд ли являлся школой, но другого названия как-то не нашлось. А задержались мы из-за Кремерса. Он реально заблудился в этом лесу и его самого пришлось искать. Более того, он забрел в единственное на всю округу болото, умудрился в нем завязнуть и утопить там свои ботинки.

У ворот особняка нас встретил доктор Баумайстер. Он посмотрел на нас, на босые и грязные ноги Михаэля и сделал втык Аксельбауму за опоздание, сказал, что господин Зиверс остался крайне недоволен. Уехал, так нас и не дождавшись. Все оправдания ефрейтора он и слушать не стал и пригрозил какой-то «сортировкой». При этом слове наш роттенфюрер вытянулся в струну и побледнел. Знать бы, что это такое «сортировка».

А доктор подошел к нам, выстроившимся в шеренгу.

— Ладно, пошалили и хватит, — сказал он, глянув в блокнот. — Будем считать, что разминку вы прошли. Завтра — настоящее задание. Считайте, что это будет соревнование на вылет. Марш в спальню. Ужина для вас не будет!

Спать без ужина, конечно, не лучший подарок. Но я, если честно, больше устал, чем проголодался и почти уже уснул, когда вдруг услышал… всхлип. За ним еще один. Звуки доносились из-под одеяла, в которое с головой завернулся Генрих.

— Эй, Генрих, ты что, — тронул я его рукой.

— Отстань, — всхлипнуло в ответ.

— Ты что? Что случилось? — проявил я настойчивость и чуть не силой стянул с его головы одеяло. — Несмотря на сумрак в комнате я разглядел, что лицо его мокро от слез.

— Отстань от меня! — сказал он громким шепотом. — Я не хочу! Понял?! Я не поеду домой, не хочу!

Во дела! Я вспомнил свое детство, когда родаки не стали посылать меня к деду в деревню, а послали в спортлагерь. Мне там не очень понравилось, но я терпел, пока не привык. Но в первую же ночь один парень в спальне тоже устроил истерику. Только он наоборот, домой хотел, к маме. А этот…

— С чего ты взял, что тебя пошлют домой? — спросил я тоже громким шепотом.

— Сегодня Вебер обсуждали это с Хоффманом.

— Ты откуда знаешь? Сам слышал? Или сказал кто?

— Да… То есть нет. Просто знаю, что они говорили и обсуждали, что группу пора половинить. Результатов нет.

— Да кто тебе такую глупость сказал? Мы ж с обеда, считай, в лесу были. Холм этот искали.

— Никто не сказал. Я слышу иногда голоса. Когда про меня говорят. Хоффман Веберу за ужином сказал, что Зиверс недоволен. Что если завтра не получится, то… тебе хорошо, тебя оставят, Юргена тоже. У вас — дар. А я… Мне нельзя домой, понимаешь? Отчим — он урод. Он меня каждый день бил палкой… Придерется к чему-нибудь и палкой. Если пива не выпьет. Шестьдесят пфеннигов надо каждый день. А где я ему возьму? Я и так сюда еле вырвался, я…

Генрих не договорил. Кто вошел в комнату, включил свет и громко скомандовал:

— Подъем, строиться в коридоре.

Судя по голосу — Петер Аксельбаум. Сразу поднялись мы и Юрген Фризе. Он что, тоже не спал и слышал наш разговор? Но Юрген и виду не подал. Вдел ноги в тапки и, шаркая и зевая, двинулся из комнаты. Клауса и Михаэля пришлось расталкивать.

Мы стояли, построенные в шеренгу по росту в коридоре, Аксельбаум зло на нас смотрел. Потом спросил:

— Кто читал «Три мушкетера»?

Все кроме Кремерса подняли руки.

— Ну я так и думал, — сказал роттенфюрер, подходя к Михаэлю. — Поэтому для особо тупых напомню. Все за одного, один за всех! Сегодня из-за одного идиота вы сильно опоздали, и мне хорошенько влетело. Вы даже не представляете — насколько хорошенько. Кто-то должен за это ответить. А поскольку вы группа, ответите все. Упор лежа — принять!

И вы начали отжиматься. Роттенфюрер нас не щадил. Командовал свои «раз-два», когда наши руки уже начали дрожать и отказывались выпрямляться.

— Не вижу резвости, — попенял нам роттефюрер, скомандовал «раз», принес из ванной ведро холодной воды и щедро выплеснул прямо на нас.

Бодрости это прибавило, но стало совсем мерзко.

— Закончили, — сказал роттенфюрер, и мы все без сил почти рухнули на мокрый пол.

— Ну а теперь докажите одному камраду, что не только все за одного, но и один за всех. — Аксельбаум пошел на выход, обернувшись добавил: — Лица не трогать. Чтобы на морде никаких следов, поняли?

Он ушел, а мы стали подниматься. Выбившиеся и сил, с трясущимися руками, в грязных и мокрых майках. Как-то получилось, что все мы повернулись к Кремерсу.

— А ведь из-за тебя мы терпели, — тихо сказал Юрген.

— А я-то че? — развел руками в сторону Кремерс. — Я заблудился.

Юрген почему-то посмотрел на меня. Словно ждал именно от меня первых действий. И очень удивился, когда я продолжил молча стоять.т

— Ну извини! — Юрген резко повернулся к Михаэлю и ударил кулаком в живот. Тут же подскочил Шпарвассер и ударил тоже в живот, но уже коленом. И еще пробил в грудину, так, что Кремерс только охнул.

— Ну а вы что? — снова повернулся к нам Фризе. — Сами слышали, все за одного. Пауль, что с тобой?

Вот честно, не знаю, как бы я поступил сам. Бить или не бить, вот в чем вопрос! Вроде и не за что его бить, он же не нарочно потерялся. И не почувствовал он никакого места силы, ну нет у него этого дара. С другой стороны, это ведь из-за него, из-за его бездарности и тупости нас роттенфюрер мокрой гимнастикой угостил. Вот Клаус тоже ничего не почувствовал, но ведь догадался спросить…

И еще я знал, что моего решения ждет Генрих. Вот сколько я здесь, совсем ничего, а понимаю, что он сделает так, как сделаю я. Но делать ничего не потребовалось. Я только увидел, как Клаус снова замахивается, чтобы угостить Михаэля сочной оплеухой, и вот я лежу на спине. И все остальные тоже лежат на спине. А Кремерс стоит над нами со сжатыми кулаками.

— Поняли, уроды?! — крикнул он. — Поняли, что я могу с вами сделать? Если кто-то еще раз попробует меня хоть пальцем! — он не договорил, показал кончик своего мизинца и пошлепал в сторону спальни, сдирая с себя на ходу мокрую майку.

— Матка бозка! — сказал почему-то по-польски Клаус. — Меня словно кобыла в грудину лягнула.

Мы попытались встать и тут же присели, прислонившись спинами к стене. Генриха пришлось усаживать. И еще у него кровь с носа потекла. Я дал ему свою мокрую майку утереться.

— А кто-нибудь заметил, как он это сделал? — спросил Юрген.

Ответить было некому. Не заметил никто. Вот я — точно! Но приложило об стену меня от души.

— Тогда пошли спать, — предложил я. — Будем считать воспитательный процесс законченным. Жаль, что роттенфюрер с нами не был. Ему бы понравилось.

Утром мы побежали на зарядку без маек, с голым торсом, в одних трусах. Аксельбаум только пожал плечами, но внимательно Михаэля рассмотрел. Обнаружил на ребрах Крамерса небольшую гематому, удовлетворенно кивнул, подробностями не интересовался.

Каша на завтрак была перловая, кажется, не особо тут любимая, но съели ее всю. И хлеба тоже на подносе не осталось. Ни одного кусочка. На Кремерса мы старались не смотреть, но и он вел себя спокойно, жрал за обе щеки, словно ничего и не случилось.

Вместо занятий мы двинулись в Багряный зал. Зиверс был уже там. Он без всяких прелюдий объяснил, что нам предстоит делать. Мы, пятеро юных «сверхлюдей», должны отыскать в Берлине и окрестностях «места силы». Но не такое, что мы нашли вчера, а еще неизвестные. Место, где присутствует аномальная активность неустановленной природы. Зиверс заверил, что они разбросаны практически повсюду, но уловить их могут только медиумы вроде нас.

— Шестое чувство, интуиция, необъяснимая тяга — как хочешь назови, — объяснял Зиверс, расхаживая вдоль стола. — Кого-либо из вас, а может, и вас всех, особенное место должно потянуть, как гончего пса безошибочно манит запах дичи. Только ваш нюх несравненно более тонкий!

Я заметил, как Клаус вдруг высунул язык и задышал, как собака. Я не удержался и прыснул со смеха.

— Надеюсь, вы меня понимаете?! — продолжал вещать Зиверс. — Речь идет не о физических сущностях, а об астральных или даже ментальных! Мы должны осваивать этот таинственный мир. Эта способность присуща лишь атланто-нордической расе, и она даст нам, Третьему рейху, колоссальные преимущества над всеми плутократиями, погрязшими в низменном растлении… И над варварством большевизма, породившего расу новых дикарей со звериными инстинктами. И вы будете первопроходцами этого мира! Его Колумбами и Магелланами! Вас ждут величайшие открытия…

Просто говорить он, видимо, просто не умел, но похоже, сам закипал от своих слов. Возбудился, жестикулировал, глаза сияли. Даже усы-стрелки растрепались.

— Одним словом, приступайте! Немедленно. Детальные указания получите от ваших научных руководителей.

Взвинченный собственным красноречием, он удалился. Остальное говорил тот самый офицер, которого я увидел в круглом зале. Штурмбанфюрер Лингард положил свою фуражку с черепом на стол и стал давать конкретные указания. А они были таковы: в течение нескольких дней мы должны искать место силы, блуждать по Берлину, его пригородам и окрестностям.

— Вы должны перемещаться хаотично, но целенаправленно! Место силы само должно дать о себе знать. Не должно дать промаха ваше уже натренированное в «Юнгекрафт» чутье. Обязательно потянет к месту, как стрелка компаса к магниту. Ну, а дальше — действовать по обстановке! Понятно?

Я думал, что нас тут же опять поведут к автобусу, но ничего такого не было. Аксельбаум скомандовал расходиться и готовиться, а доктор Вебер неожиданно попросил меня зайти в медицинский кабинет.

Медкабинет был небольшой, но хорошо оборудованный. По крайней мере — для того времени. Стеклянные шкафы, заполненные лекарствами и препаратами, различная медицинская аппаратура непонятного мне назначения. Фельдшер — степенная тетенька фрау Лотта велела мне раздеться до трусов, быстро меня осмотрела. Доктор Вебер за всем этим внимательно наблюдал.

— У тебя синяк на спине, — неожиданно сказал доктор. — Откуда он?

— Вчера нам пришлось побродить по лесу, — ответил я. — Пару раз упал. Наверное, оттуда, ударился о дерево.

— Хм… — улыбнулся доктор. — Похвально. Это правильно, когда подросток не жалуется. Но о дерево ли? Точно не об стену в коридоре? А давай-ка проверим, смотри сюда…

Доктор вдруг достал из кармана часы — луковицу и тихонько их качнул. Часы маятником стали раскачиваться у меня перед глазами. И в глазах у меня появился туман.

— Скажи, Пауль, что было вечером в коридоре у спальни? — раздался вкрадчивый голос из тумана.

Ага. Доктор решил испытать на мне свои гипнотические умения? Так не на того напал. Туман я видел, а вот желания откровенничать у меня не было никакого.

— Вечером я умылся и лег спать. Зубы почистил не особо усердно, за что мне стыдно. Ибо чистить зубы надо усердно, каждый день, дважды в сутки. Утром и вечером. Потому что здоровые зубы — это очень важно…

— Достаточно!

Доктор убрал свои часы, туман перед глазами сразу рассеялся.

— А ты еще тот пройдоха, — сказал доктор Вебер. — Ладно, одевайся и иди готовиться к испытанию.

Глава 5. Кривой лес

Все это было как-то странно. Это задание. То нас держали в школе с категорическим запретом даже подходить к воротам, и вот пинком под зад — в Берлин. В одиночку, без всякого сопровождения. Нам выдали деньги на карманные расходы, транспорт, питание. Очень умеренно, не пошикуешь. По полтора марки на лицо.

Возвращение в школу не позже двадцати ноль-ноль. Опоздавший лишался ужина. Из Берлина можно было доехать на пригородном поезде или автобусе. Но до станции было больше пяти километров, до остановки автобуса — два, но автобус ходил очень редко. Компаний предписывалось не создавать, каждый должен был действовать строго сам по себе. И в полицию не попадать ни в коем случае! Делать что угодно, врать, убегать, но Лингард особо предупредил, что попадание в полицейский участок автоматически означало исключение из школы.

— Всем все понятно? Вперед!

В Берлин нас отвозил сазу после завтрака школьный автобус с водителем герром Пфайфером. Он ездил всегда в старом френче с медалькой «За храбрость» на груди, высаживал нас на Потсдам-плац и тут же уезжал.

Признаться, первый выход, то есть — выезд в город меня просто восхитил. Ну вот и сбылась моя мечта. Своими глазами увидеть Берлин! И не разрушенный войной, а довоенный. Столицу страны, поднявшейся с колен. Где люди, пережившие позор поражения, голод, криминальный беспредел, ужасную, невиданную инфляцию и коррупцию вдруг обнаружили, что можно жить по-другому. Богато и весело. И гордиться собой. Потому что из каждого утюга тебе кричат, что ты по праву рождения — лучший. Ты — немец, ариец! А все остальные — говно! А особо евреи. Евреи — вообще не люди!

Впрочем, насчет утюгов я погорячился. Электрических утюгов еще не было. Даже у нас в школе в хозблоке утюги были чугунные, их разогревали на печах. И еще я никак не мог поверить, как эти люди с виду вполне нормальные и вовсе не кровожадные, слушающие легкую музыку из своих радиоточек, в скором времени обратятся в зверей, в кровожадных хищников. В убийц, насильников и грабителей. Хотя… музыка из радиоточек очень часто прерывалась бравурными маршами и не менее бравурными речами нацистских вождей. Особо часто слышался голос доктора Геббельса. Может, все дело в радио?

Первый день я потратил на знакомство с совершенно незнакомым мне огромным городом. Стал более или менее ориентироваться. Сознавал, что есть минимальный риск напороться на родню или знакомых Зильбера, которых отродясь не видел. Но это вряд ли…

Теперь про последнее предупреждение про полицию. Одинокий подросток на улице в Берлине один — это уже подозрительно. Особо — в урочное время. Он должен либо идти — ехать в школу, либо из нее возвращаться. Но сейчас — каникулы. Подросток должен быть в трудовом или спортивном лагере, и в городе ему делать нечего. Если только он… не занят делом. Словив на себе настороженный взгляд кондуктора трамвая, при первой же пересадке я стянул в проходном дворе какое-то ведро с кистью и рулоном нацистских плакатов. Ездить со всем этим, конечно, не очень удобно, зато вопросов нет. Подросток из Гитлерюгенда занят делом — едет клеить нацистские плакаты. Один кондуктор со значком-свастикой на лацкане пиджака похвалил и даже разрешил проехать в трамвае бесплатно.

Маршрут я пока выбрал… кладбищенский. От кладбища до кладбища. Ходил между склепами, прислушивался к своим чувствам. Кладбищенские работники на меня смотрели подозрительно. Ну правильно, где это я собирался здесь плакат наклеить? Также я выбирался из трамвая, когда видел старинные особняки, надеясь, что там-то точно какая-нибудь потусторонняя херь должна быть. Но… Ничего. Даже ни намека! Последним вечерним автобусом я поехал «домой», едва успев на рейс. Всю дорогу стоял на задней площадке, хотя ноги от усталости гудели. Вместе со мной ехали Юрген и Михаэль, по их лицам я понял, что они тоже ничего не нашли.

Доложив о прибытии роттефюреру, я тут же сел на лавку у спортивной площадки и так сидел, ног под собой не чуял. Обидно было, что ничего не нашел. Да и все остальные тоже вернулись с пустыми руками. А Клаус к тому же прибыл в порванной рубахе. Рассказал, что заехал в какой-то пригород, и его там чуть не избила местная гопота. Едва сбежал.

Вечером после ужина нас снова собрали в Багряном зале для отчета. Никто ничем не мог похвастаться, но руководство не сильно огорчилось, велело продолжать.

Заснули мы в тот вечер сразу и спали, как убитые. А назавтра отправились вновь в Берлин. Генрих в автобусе сел рядом, я заметил, что он совсем не весел.

— Ну что, может, попробуем сегодня вместе? — шепотом предложил я.

Генрих испуганно замотал головой:

— Что ты, нельзя! Выгонят за обман! Велено по одиночке…

Ну велено, так велено. Все равно прокатались без толку. И завтра, и послезавтра, и послепослезавтра тоже результатов не было ни у кого. Только я заметил, что Юрген в этот день с нами не поехал.

— Он с утра в библиотеке, — тихонько шепнул мне Генрих. — Доктор Хоффман ему разрешил.

Библиотека? А вот это интересно. Я уже понимал, что моя система поисков подвела. Нет ничего потустороннего на кладбищах и в старинных склепах. Должно быть, а нет. Только мертвые люди. И в особняках старинных ничего не было. Хотя на третий день я точно что-то такое почувствовал, исходящее из особняка на Кайзерштрассе. Но особняк был окружен кованой оградой, а у ворот стояло два эсэсовца с автоматами.

По возвращению я радостно доложил про это доктору Хоффману и назвал точный адрес. Он усмехнулся и сказал: «Забудь. И лучше к этому дому близко не подходи». И глазами указал на большой герб Аненербе, висевший у него на стене.

— Слушай, кажется что-то такое есть в Бернау, — сказал тихо Генрих, когда мы тем же вечером чистили зубы перед отбоем.

— Что именно?

— Не знаю точно.

— А ты откуда узнал?

— Клаус с Юргеном переговаривались. Юрген — коренной берлинец. Он город знает, как свои пять пальцев. Он порылся в библиотеке и чего-то нашел. Он упомянул городок Бернау. А Клаус — ушлый, сразу ухватился. У него язык подвешен. Он там уже побывал и чего-то нарыл. Там точно что-то есть.

— Это ты сам их услышал. Или опять «голоса»?

— Голоса, — кивнул Генрих. — Они еще что-то про старую оперу говорили. Что там точно есть, но туда лучше не соваться — опасно. Там бродит неуспокоенный дух старого еврея. Арийцу с ним лучше не встречаться.

— Слушай, а вот про евреев… — вспомнил я. — Я вот столько по городу ездил. Нет табличек про евреев. А ведь должны быть.

— Так на Олимпиаду их сняли. Не переживай, скоро опять повесят, — сказал Генрих убедительно. — Так как насчет Бернау?

Ехать неизвестно куда по подсказке, полученной таким сомнительным путем, мне не хотелось, но Генрих вдруг попросил.

— Пауль, пожалуйста. Давай туда съездим. Не вместе, порознь, просто встретимся на вокзале. Просто посмотрим, и все. Понимаешь, мне нужно найти хоть что-то. Очень нужно.

— Ну не знаю, надо карту посмотреть.

— У меня есть карта. Не думай, не украл, мне подарили одну в таксопарке, я помогал мыть машину.

— Зачем?

— Ну, решил, что таксисты все знают. Познакомился с одним, сказал, что нам дали задание на лето собирать старинные легенды… Попался добрый дядечка, он катал меня, рассказывал, что я на его сына похож.

Ну разве что на сына…

Утром после зарядки мы встретились на лавке на спортивной площадке. Генрих достал карту, я быстро нашел Бернау. Это городок на северо-восток от Берлина. Можно считать — пригород. Договорились, что я поеду туда на автобусе, а Генрих поедет на пригородном поезде. Встретимся на станции. Якобы случайно. Насчет случайных встреч запрета вроде не было.

Бернау — тихий уютный городок, окруженный сохранившейся еще со средневековья городской стеной. Двухэтажный железнодорожный вокзал, тут же и автобусная станция. Генрих приехал вовремя, мы сначала пошли осматривать город. В центре — древняя ратуша или магистрат. Высокое здание в готическом стиле. Вот именно у ратуши я что-то и почувствовал. Достал компас. Это «что-то» было ровно на севере. Мы переглянулись и пошли по узкой улочке, прошли старые городские ворота и увидели башню. Видимо, она когда-то была частью городской системы защиты, охраняя северные ворота, теперь же стояла одиноко.

Что-то такое в башне было — это точно. Но не сила. Что-то другое, наводящее тоску. Очень ко времени к воротам подъехал водовоз с бочкой на телеге. Мы сразу стали расспрашивать старичка-водовоза про башню.

— Городские что ли? — спросил старичок. — Сразу видно, что не местные. Знаменитая эта башня. Ведьмина называется. Здесь ведьм в старые времена держали. Пока всех не сожгли. Говорят, по ночам их крики до сих пор слышны. Очень они кричали, когда их тут пытали. Магистрат хотел башню снести, да строители подходить к ней боятся. Уж очень они кричат… Я лично не слышал, но старики говорят…

Мы с Генрихом переглянулись. Что ж, опять, получается, мимо. Зря прокатились. Вряд ли господина Лингарда обрадует легенда о старинной башне, где пытали несчастных женщин. А ведьмами они были, или нет, поди тут разбери…

— А ведьмы здесь жуткие были, — продолжил словоохотливый старичок. — Так оно и понятно, в ведьминой роще они свои шабаши устраивали.

— А что за ведьмина роща? — спросил я, ожидая услышать очередную легенду.

— Да тут, недалече, в кривом лесу, — сказал старик и указал рукой в сторону леса. — Деревья там кривые, потому и называется кривой.

Мы посмотрели в сторону леса, названного кривым.

— Пойдем, посмотрим. Зря что ли ехали? — предложил Генрих.

И мы пошли по дороге меж возделанными полями. Но едва мы вошли в лес, я почувствовал. Есть! Сперва не поверил себе. Замер. Прислушался к своим чувствам. Все верно! Есть!

Меня и в самом деле потянуло в глубь леса, как стрелку компаса к магниту. Я быстро свернул с дороги и зашагал сперва неуверенно, а потом все быстрее по еле заметной тропе. Так, будто невидимая нить протянулась из ничего. Нет, я ее не видел. Но шел и понимал, что иду прямо к цели. Генрих едва за мной поспевал.

— Что? Оно? Скажи, оно?! — повторял он то и дело.

Я не отвечал, когда тропа кончилась, я продирался сквозь кусты, раздвигал руками лохматые ветви. Точно! Чем дальше я шел, тем сильнее меня охватывало предчувствие… И было оно темным. Зловещим. Я понял, что это место силы никак не благостное. И лучше всего бы его вовсе не трогать, но отступать было поздно. Я почти не владел собой.

Лес стал настолько густым, что вокруг стало темно, как в сумерках, хотя был полдень. Тревога нарастала, и чаща становилась все гуще. И вот впереди мелькнул некий просвет. Поляна среди непролазной чащи. Я понял — это то, что я ищу. Еще с полминуты, и я оказался там.

Первое, что бросилось в глаза: искривленные деревья по северному краю поляны. Как будто их гнула, выкручивала неведомая сила. И трава на этой поляне росла неровно, пучками. Где растет, а где видна голая земля. Жуткое, искореженное место, скрытое от людских глаз в чащобе. Но самое страшное, самое темное было впереди. Сразу за поляной начиналась роща кривых деревьев. Прав был старичок — водовоз. Кривой лес, кривая роща, иначе и не скажешь. Ни одного нормального дерева здесь не было, все стволы и ветви искривлены, а то и вовсе завернуты штопором. И листья на деревьях черные, колючие. Таких не бывает!

Какое-то время я смотрел на рощу, чувствуя, как холодок подкатывает к сердцу. Идти туда не хотелось вовсе. Но что-то тянуло туда, манило, влекло…

— Приди, и ты полушишшшшшь вешшшшную шшшшишшшнь, — прошипело у меня в ушах.

— Не надо, — услышал я голос Генриха, но удержаться уже не смог. Я шагнул вперед.

И сразу ощутил нечто вроде того, что испытал в «зале группенфюреров», только намного сильнее. Полутьма лесной глуши сделалась тьмой. Мало того! Во мраке кривые деревья начали двигаться и превращаться в отвратительные человекообразные фигуры.

— Не бойшшша, ты ведь мошшшешшшь шшшделать зашшшшиту, — прошипел тот же голос…

Не знаю, как именно это у меня получилось. Наверное, просто со страху. Я просто представил себе коридор, вернее — тоннель. Искрящийся и светлый. И он немедленно появился. Точнее, сначала появился искрящийся шар, сразу окруживший меня. Потом он растянулся, точнее — вытянулся в тоннель в сторону страшной рощи. Я шел по этому тоннелю. В свете всполохов искр я разглядел окружающее меня. Это было как будто скопище скелетов уродов со всеми мыслимыми увечьями. Деформированные черепа, нереально длинные руки с крючкообразными пальцами, горбатые спины. Да, пока они были лишь призраки, видения, но чутье отчаянно сигналило мне, что еще секунда, и они с убийственной достоверностью начнут одеваться плотью. Но и это было еще не все. Впереди, шагах в пятидесяти я увидел дуб. Точнее — остатки когда-то могучего дерева. Перед дубом был врыт столб, идол, и вокруг него клубилось что-то темное, страшное, сильное. Очень сильное. Это оно манило меня, это оно обещало вечную жизнь. Нет, не жизнь. Это темное не хотело меня обманывать, за мою жизнь оно предлагало мне вечное бытие! Важно, что оно не было однородно, оно состояло из множества разных… духов. Да, не призраков, а именно духов, жаждущих живой плоти.

Но нет! Расставаться со своей жизнью и плотью я совершенно не собирался. И почувствовал в себе силы сопротивляться этому множеству. Я сделал отчаянное усилие, развернулся и бросился бежать в свету в конце тоннеля. Мне показалось, что бежал я очень долго и, наконец, вырвался за пределы рощи. Совершенно обессиленный я упал на черную траву.

Кошмар рассеялся. Я увидел над собой испуганное лицо Генриха. На его глазах были слезы. Он бил меня по плечу и ругался.

— Зачем ты так долго, дурак? — кричал Генрих. — Почему так долго?

— Как долго? — спросил я, садясь.

— Тебя не было больше часа! Я кричал, а ты стоял. Зачем ты там стоял?

Я обернулся. Лес был как лес, только кривой. Но возвращаться мне туда совершенно не хотелось. Хотелось обратно, в школу, домой.

Вскоре мы были на перроне станции Бернау, а спустя полтора часа уже подъезжали к нашей станции. Все это время мы с Генрихом спорили. Что нам делать со всем случившимся? Рассказать, или скрыть? Спор был совершенно идиотский. Первая моя мысль была — скрыть. Не докладывать ничего начальству. Не дать нацистам доступа к этой точке. Генрих возражал, что надо рассказать. Не мы, так Юрген с Клаусом найдут эту рощу, раз уж они точно определили, что место силы где-то в Бернау. И когда Генрих, наконец, согласился, что да, лучше все-таки скрыть, я передумал. А пусть идут долбанные нацисты в эту рощу! Раз уж они затеяли игры с дьявольщиной, то пусть и лезут сами на свою голову. Или — на задницу. Добром для них это не кончится. А я им в этом помогу. Но тут Генрих стал горячо доказывать, что это может кончиться плохо для всех! Мы спорили так, что пассажиры в вагоне стали на нас оборачиваться.

В итоге решили, что я расскажу про находку, но про Генриха умолчу.

— А ты уверен? — спросил я. — Думаю, что за такую находку положена большая награда.

— Не надо мне такой награды, — ответил Генрих.

— Ну и дурак.

Конечно, я не стал ждать вечернего доклада в Багряном зале, лично явился в кабинет к Хоффману и все ему рассказал. Без утайки, все как было. И про рощу, и про голоса. Не сказал я лишь про защитный тоннель, и про Генриха. Директор смотрел на меня обалделыми глазами. Спохватился, вскочил, усадил меня в кожаное гостевое кресло. Тут же схватился за телефон, начал куда-то звонить, то и дело посматривая на меня.

В кабинет стали прибывать преподаватели. Первым прибыл доктор Вебер, за ним доктор Баумайстер, прибежала запыхавшаяся фрау Штрикер. Преподаватели окружили меня со всех сторон и без конца спрашивали, переспрашивали, уточняли. Казалось, они не могут поверить моим словам. А вот спешно прибывший штурмбаннфюрер СС Лингард спрашивать ничего не стал, сразу расстелил на директорском столе большую карту Берлина с пригородами.

— Покажешь, где это?

— Конечно, — сказал я, поднимаясь с кресла.

Я без труда нашел Бернау и с погрешностью не больше сотни метров указал ту самую рощу. Точку посреди зеленой поверхности, обозначавшей лес на севере от города.

— Ты уверен? — Лингард буквально вцепился в карту взглядом.

— География мой любимый предмет в школе, — спокойно заявил я. — И еще история. Кстати, про эту кривую роще в Бернау знают местные. Благодаря им я ее и нашел.

— Хорошо… — протянул доктор Хоффман, — легенды — это хорошо. Ну что, коллеги, думаю, стоит отпустить нашего героя? Иди, мой мальчик, отдохни, а нам еще нужно доложить…

Я вернулся в спальный корпус чтобы умыться с дороги. Зашел в спальню, почувствовал, что очень устал, решил прилечь поверх одеяла, хотя это было серьезным нарушением дисциплины. Не на долго. Всего на пару минуточек. И сам не заметил, как заснул.

Это был не сон — кошмар. Словно все твари, что крутились там вокруг искрящегося тоннеля, теперь решили достать меня здесь. Спасло меня лишь понимание того, что это сон. Что ничего-то эти дохлые твари мне не сделают.

Пока одна из них не обратилась ко мне по-русски…

Глава 6. Медосмотр

Проснулся я только утром от уже ставшего привычным крика Аксельбаума «Подъем!» Не знаю даже, буду я этому еще радоваться так, как сегодня? Этот «Подъем» избавил меня от очередной попытки бестелесных тварей затеять со мной переговоры. И главное, эта русскоязычная тварь знала, кто я на самом деле, и я был ей очень интересен. Ну ладно, сон и сон. Хорошо, что у меня нет привычки разговаривать во сне. А то бы точно спалился.

Итак, подъем. Можно сказать, что я проснулся героем, по крайней мере на уровне нашей школы. Я еще хлопал спросонья глазами, а ребята во главе с нашим ефрейтором устроили мне овацию. Прям реально, с аплодисментами. А потом еще каждый подошел и пожал мне руку.

— Ты молодец, — сказал Юрген. — У тебя уникальный дар. Я вычислил по старинным хроникам, что место силы в Бернау. А ты смог его почувствовать. Молодец!

Когда мне протянул ладошку Генрих, я вопросительно посмотрел ему в глаза и тихонько шепнул:

— Может, озвучим полную версию?

Генрих только мотнул головой и сказал нарочито громко:

— Поздравляю, Пауль, наша школа может тобой гордиться.

Однако, героем я ходил не долго. Не знаю, кому, что и как докладывал доктор Хоффман, но на следующее утро в школу приехало несколько дорогих длинных машин. Прибыл господин Зиверс с какими-то высокими чинами из СС. И я уже мысленно представлял себе картину, где мне в торжественной обстановке в Багряном зале вручают… Ну не знаю, премию какую-то, крест железный с мечами и дубовыми листьями, или с чем там еще? Погоны хотя бы лейтенантские. В старом советском фильме «Щит и меч» советский разведчик начинал с простого водителя в гараже, а за короткое время дослужился до высоких чинов в СС, крал секретнейшие документы и таким образом здорово нагадил нацистам. Чем я хуже?

Но нет. Нам в приказном порядке приказали про все это забыть. Про рощу в лесу, про сам лес, про всю эту операцию. Более того, вдруг вспомнилась та ночная история «один за всех». Когда Михаэль нас в коридоре всех об стену шмякнул. То, что это станет известно начальству, я не сомневался. В отряде кто-то явно «стучит». Себя и Генриха я исключил, Михаэля по понятным причинам тоже. Оставались двое…

Меня, да и остальных участников инцидента вызывали в класс, где проводились занятия. Там за столом сидели двое в форме СС. Очень серьезные. Долго расспрашивали, как все было. Трижды заставили повторить все с подробностями. Потом нас отпустили на занятия по строевой подготовке, а Михаэля увозили на три дня. Потом, правда, вернули. Вернулся он совсем молчаливый. Так что в «казарме» нашей атмосфера была не очень.

Мне же в качестве премии за обнаружение места силы достался… медосмотр.

После обеда меня вызвал с занятий доктор Вебер:

— Как самочувствие, Пауль?

— В норме.

Я не солгал. Чувствовал я себя не на пике формы, но вполне в пределах. По крайней мере, на зарядке бежал легко, на турнике подтянулся раз десять.

— Вот и хорошо. Ступай в медицинскую часть. После вчерашнего медосмотр обязателен.

— Слушаюсь, доктор Вебер. Но мы же с вами совсем недавно… я уже проходил медосмотр…

— Да, но тебя осмотрел только фельдшер. Теперь приехали настоящие врачи. Иди, Пауль, так надо.

Оказывается, при медицинской части в нашей школе имелся и изолятор. Правда — небольшой. В скромно обставленном кабинете с единственной койкой, кушеткой и столом со стульями меня встретили двое незнакомых мне врачей. Один радостно оживился:

— А, это тот самый Пауль Зильбер? Очень, очень хорошо! Доктор Зиверс похвалил тебя, слышал? Хотел поблагодарить лично, но очень торопился. И велел внимательно следить за твоим здоровьем. Ты нужен Рейху! Проходи. Раздевайся. Проведем медосмотр.

Этот доктор был очень активен, беспрестанно двигался и говорил почти безостановочно. Зато второй ничего толком не делал, только смотрел на меня. И как-то не очень понятно было, а что он, собственно, здесь делает?..

Я пригляделся повнимательнее. Этот тип, рослый и мощный, с массивным, сумрачным лицом, обладал тяжелым, неприятным взглядом темных, почти черных глаз. И ни слова он не проронил.

А вот первый говорил и говорил, прямо заметал словесной пургой.

— Так, Пауль… Сначала антропометрический осмотр. Карл! Я буду замерять параметры, а вы записывайте в журнал.

Угрюмый Карл молча кивнул, неловко развернул журнал, взял ручку типа «вечное перо».

Доктор-болтун приступил к замерам:

— Пишите, Карл! Задне-передний диаметр черепа… Лицевой индекс… Прекрасно! Великолепный экземпляр арийской расы! Пожалуйте на весы, юноша. Карл, пишите: шестьдесят килограммов. Рост… сто шестьдесят два сантиметра. Практически идеальный показатель с учетом возраста. Так, ну извольте измерить кровяное давление и пульс!

Пока все это длилось, я убедился окончательно, что неприятный Карл некто вроде гипнотизера. Внешность его опровергала теорию, что эти способности характерны для людей арийского склада… Но теория теорией, а жизнь прижмет — и теории побоку.

Зачем он здесь? И это ясно: прощупать меня после вчерашнего. Что сдвинулось во мне после визита на эту ведьмину поляну? Понятно, что им хочется это знать.

Хочется, да не получится! Так я и позволил залезть к себе в душу!

Теперь я отчетливо ощущал токи, идущие от Карла. Да, у него действительно есть какой-то дар внушения или гипноза. Да только со мной это не прокатит. Ставлю глухой блок — и никакое воздействие его не пробьет.

Кстати, после посещения «мест силы» я отчетливо ощутил, что мои способности заметно усилились. Как это объяснить? Пока не знаю. Но узнаю!

Между тем говорливый медик озабоченно качал головой:

— Однако… Пожалуй, высоковато давление! Вот что, герр Зильбер, — шутливо сказал он, — прилягте-ка вон на ту кушетку. И постарайтесь расслабиться. Если угодно, чуть задремать. Сделаем укол. И восстановитесь!

Он со мной говорил на «вы». Но предложение сделать укол мне сразу не понравилось. Был в этом некий подвох. Но вот какой?!

Тем не менее, я лег, закрыл глаза расслабился. Физически. А морально собрался в стальной кулак.

Слышалось стеклянно-металлическое звяканье, бормотание:

— Нет, Карл, не так… Вот так, да!

Говорливый доктор подошел ко мне со шприцем в руке.

— Сейчас… — проговорил он, и я ощутил, как игла без малейшей боли вошла в вену. Поколдовав немного, и смазав место инъекции ваткой, врач объявил:

— Ну вот и все. Полежите немного. Отдохните.

Последнее слово прозвучало уже немного странно. Как-то так, словно звучал голос очень громко, но издалека. И почти сразу же я ощутил, что меня начало покачивать, словно на волнах, хотя я совсем не шевелился. Качка усиливалась. Она не была неприятной, но зато меня как будто стало размывать, как будто некто стремился отключить мой самоконтроль…

И странный, гулкий голос произнес:

— Пауль Зильбер! Вы меня слышите?

Мне все стало ясно.

Под видом некоего лекарства мне ввели так называемую «сыворотку правды». Совершенно вульгарное название, имеющий четкую формулу и научное название. Кажется, мне вкололи амитал-натрия да еще с кофеином. Сейчас, после кратковременной эйфории меня начнет колбасить не по-детски, а потом… Это препарат подавляет волю и заставляет подопытного выворачивать душу наизнанку перед экспериментаторами. Все это может сопровождаться упадком духа, депрессией, слезами. Короче говоря, такая изуверская пародия на исповедь.

Но я-то держался! Я совершенно сознавал это. Да, было нелегко. Я чувствовал, как внешняя сила прямо пытается растащить в стороны пласты и скрепы моей личности.

Шалишь, однако! Непросто, но у меня все под контролем.

— Слышу, — ответил я, чувствуя, что губы одеревенели и говорить приходится с усилием.

— Хорошо, — погромыхал голос как из репродуктора. — Вы правда нашли вчера место силы?

— Да, — сказал я, чувствуя, как пытается ментально давить на меня Карл. Но мою защиту ему не одолеть! Давление нарастало, но я спокойно держал оборону, как боец в блиндаже. Не сдвинете, даже не надейтесь.

— Что вы чувствовали там, в этом месте? — новый раскат грома.

Я стал излагать. Старался четко, ясно, но именно так, как это сделал бы подросток, а не взрослый человек. Ничего не утаил, ни на крошку не соврал. Все как было.

После моего рассказа голос почему-то замолчал, а нажим заметно стих. Как будто нажимающий понял бесплодность усилий. И мне показалось, что экспериментаторы совещаются. Наконец, протрубило:

— Зильбер! Встаньте.

Я сразу уловил в этом ловушку.

— Зачем?

— Не задавайте вопросов. Я вам приказываю: встаньте!

Ну уж нет — подумал я, догадываясь, что сейчас последует какой-то зловещий, если не преступный приказ типа взять нож и напасть с ним на кого-нибудь. Имитация, конечно. Проверка моей внушаемости под воздействием препаратов и гипноза.

И я усмехнулся, насколько позволяли непослушные губы:

— Вы хотите отдать мне какую-то команду? Проверить?

Не ответили.

— Считайте, что проверили, — сказал я.

И с этого момента я уже не боялся ничего. Понял, что пик эксперимента пройден. Мир еще шатался, колыхался вокруг меня, а звуки были похожи на трубы Страшного суда, но я твердо знал, что воздействию не поддамся. Никакому. Наоборот. Я вдруг почувствовал, что сам могу… Сам могу воздействовать на них, читать их мысли. Вот сейчас они кого-то ждут. Кого-то очень важного. И одновременно… жалкого? Выскочку? Как такое можно?

Этот кто-то уже шел в кабинет. Я четко слышал его шаги в коридоре. На нем черная форма и высокая фуражка. В петлицах две молнии. Он эсэсовец, майор. То есть — штурмбаннфюрер. Э, да это Отто Лингард — в черном мундире СС. Блондин с голубыми глазами и волевым подбородком. Почему жалкий? Почему выскочка?

Скрипнула дверь, Лингард вошел, сразу бросил фуражку на вешалку. Посмотрел на меня:

— Он готов?

Доктор замялся:

— Да, мы ввели ему нормированную дозу, но…

— Господа! Мне надоели эти «но»! — резко сказал Лингард. — Каждый день одни «но». Вы даже не представляете себе, каких трудов мне стоит убеждать мое начальство, что все здесь — не дешевая клоунада. В канцелярии рейсхминистра каждый месяц кривятся, подписывая ведомости с вашими окладами. Немалыми, между прочим. Оклады вы получаете, а толку — ноль.

А я чувствовал, что оба «доктора» смущены. У них, действительно, большие оклады, и они этой работой дорожат.

— Этот парень — единственный, от которого я видел здесь толк, — продолжил Лингард. Да! Он вошел в место темной силы и смог выйти! Если он не врет. А он не врет?

— Он рассказал правду, — закивал болтун.

— Отлично! Тогда он сделал то, что не смогли сделать взрослые сотрудники Аненербе. Теперь я хочу знать, на что он реально способен? Он может говорить?

— Да, — промямли разговорчивый, — он может отвечать, но…

— Черт побери! Опят это но! — рявкнул эсэсовец. — Дайте-ка я сам.

Лингард едва не оттолкнул доктора и наклонился надо мной:

— Пауль Зиильбер! Слушайте мое приказание! Вы должны проявить свой дар. Вы — ясновидец. Что вы можете рассказать… про меня? Говорите.

Я посмотрел ему в глаза. Действительно, голубые. Прям подивился этой голубизне. И вдруг… Это было, как кино. Я видел людей, совершенно мне не знакомых, но казалось, что я их знаю. И не просто знаю, а вижу их мысли, их желания, страсти. И очень захотелось все это рассказать. Особо, когда Лингард повторил:

— Да говори же, черт бы тебя побрал!

Ты хочешь этого? Точно? Так получи… Я мог бы его размазать тут же. И было за что. Я большим трудом удержался от соблазна говорить все. Огромным усилием воли я заставил себя говорить то, что надо:

— Я вижу вас… Вы маршируете. Вы — штурмовик в коричневой рубашке. С факелом в руке. Вы громите антикварную лавку и рисуете на стене шестиконечную звезду. Теперь вы в черном мундире. Вы — шарфюрер. Но вы способны на большее. Очень важный человек жмет вам руку. И говорит, что доверяет вам. Ночь. Вы стучитесь в дверь. С вами двое. Дверь открывается. На пороге мужчина. Он военный. Пожилой. Очень важный чин. Много воевал. Он ваш друг. Вы проходите в зал, через открытую дверь вы видите разобранную постель, в ней спит еще один мужчина. Молодой. Вы достаете пистолет и стреляете в вашего друга, потом в того, кто в постели. Он плачет, просит не убивать, но вы стреляете, потом…

— Достаточно! — Лингард резко выпрямился, развернулся, подошел к вешалке, забрал фуражку. Обернулся, резкоприказал:

— Этого парня беречь! Всякие сомнительные для здоровья опыты — прекратить! Ответите лично!

Лингард ушел, а я продолжал видеть. Как в огромном кабинете ему жмет руку Гиммлер и вручает ему витые погоны штурмбаннфюрера. За что же такая честь? Сразу через четыре чина. От унтера до штубстера. Что, этот Лингард лично застрелил главаря штурмовиков Рема в «ночь длинных ножей»? Как же он пустил его к себе в дом?

Я «перекрутил» видения назад. Все ясно. Лингард тоже был другом Рема. И часто гостил у него дома. Сцену в спальне с участием юного голубоглазого арийца и старого пидора я досматривать не стал — противно.

Меж тем доктора еще чуть повозились, погремели чем-то, а затем я вновь ощутил безболезненный укол в место чуть ниже первого. Одурь быстро стала проходить. Реальность вошла в берега: я лежу на кушетке, вижу белые стены и потолок медизолятора и слышу вполне нормальный голос:

— Пауль! Пауль! Как самочувствие?

Самочувствие было не очень. Во рту противно пересохло, голова казалась тяжеленной, и виски сильно ломило — но это все не беда. Пройдет.

— Нормально, — я сел.

Вид, должно быть, у меня был не самый лучший. Доктор заботливо спросил:

— Голова болит? Во рту сохнет?

— Да. Но не сильно. Терпимо.

— Терпеть не надо. Возьми, — он протянул мне таблетку, которую я жадно запил большим стаканом воды.

При этом краем глаза успел заметить, что Карл своим «вечным пером» усердно строчит что-то в журнале. А доктор посмотрел на стенные часы и сказал, что я могу идти в комнату и спать до вечера. Разрешается.

Так я и сделал.

Меж там дни бежали, лето кончилось, становились прохладнее. Солнечную погоду сменил унылый мелкий дождь, который толком и не шел, но и не кончался. Потом вновь проглянуло солнышко…

А я все никак не мог решить, с чего начать. Начать борьбу, помогать своей Родине. Пока Родину я видел только на карте во время политинформаций. Огромное серое пятно на окраине Европы. Понятное дело, что у нас в классе на стене висела карта, где в центре Европы был Берлин. Так что СССР даже полностью не влез. И странное дело, Советским Союзом эту страну никто не называл, даже на карте она была обозначена, как «Советская Россия», где правили жидобольшевики.

Четкого плана у меня пока не было. А за образец действий я мог взять пока только прочитанные книги Юлиана Семенова да фильмы «Семнадцать мгновений весны» и «Щит и меч». Ну еще «Вариант Омега» — тоже про разведчиков, там Олег Даль лихо фашистского асса разведки надул.

Конечно, я понимал, что никакого Штирлица в реальности не существовало, как и Иогана Вайса из «Щит и меч». Но ведь было же подполье в Германии. Были антифашисты. Была же «Красная капелла», которая передавала радиограммы в Москву и союзникам. Через них можно было выйти на связь с советской агентурой. Только как?

Глава 7. Цирк

Была какая-то надежда на начало учебного года. Нас же должны были отправить в школу. Там можно было нащупать какие-то связи, но…

Учить нас стали здесь же, в усадьбе. Учителя приезжали из города. Математика, физика, химия, немецкая литература, язык и история. После обеда с нами занимались по «особой программе» прям до ужина. Развивали наш дар. Почти без перерыва.

Это время было насыщено экспериментами, которые кураторы, похоже, разрабатывали по ходу дела, «методом тыка». Однажды с утра до вечера работали с картами Зенера, до помутнения в мозгах.

И если утром результаты еще подавали надежду, то ближе к ужину превратились почти в нулевые — все очумели от усталости и уже мало что соображали. А Генрих однажды и вовсе упал в обморок.

— Кажется, перестарались, — философски заметил Хоффман. — Что ж, бывает. Ребятам нужно отдохнуть.

Нам объявили выходной. И обещали отвести развлечься.

Это случилось в воскресенье. Подъема утром не было, и наш роттенфюрер в спальне не появился. Как я узнал, Аксельбаума по выходным отпускали в Берлин на побывку. Он отвозил матушке свое скромное ефрейторское жалование и помогал ей по хозяйству. Вот бы никогда не подумал, что этот рыжий дылда к тому же заботливый сын.

Так что можно было спать, сколько угодно. Но мы сами поднялись и даже сбегали на зарядку — покидать мяч в кольцо. После олимпиады эта заокеанская игра набирала популярность.

На завтраке нам дали помимо обычной каши по паре вареных яиц и по куску яблочного пирога.

Кроме старосты в этот день домой отправился Юрген, за ним приехала матушка на большой черной машине, и… Генрих. За ним пришел отец, мужчина невзрачного вида с сизым носом. На станцию они пошли пешком. И я заметил взгляд Генриха. Какой-то затравленный…

После завтрака меня вновь вызвали в кабинет к Веберу. Он листал какую-то рукопись, хмурился, однако, увидев меня, проворно сунул бумаги в ящик стола.

— Входи, присаживайся, — пригласил он. — Как самочувствие?

— Отлично.

Чистая правда. Я вполне отошел от экспериментов и выспался. И теперь был свежий, как огурчик.

— Отлично. Но…

— Что "но"?

Я сделал крохотную паузу.

— Но хотел выяснить, зачем со мной проделали такой опыт. Я про тех двух врачей. С сывороткой правды.

Вебер слегка покраснел и отвел взгляд:

— Видишь ли… Это была инициатива Лингарда. С ним здесь стараются не спорить. Номинально здесь директор доктор Хоффман, но Лингард, как куратор от Аненербе… Он имеет прямой выход на Гиммлера. Обычно, к детям эти препараты не применяются, но это был его прямой приказ. И потом этот случай в лесу. Сам понимаешь…

Оказалось, по поводу событий у места силы в «кривом лесу» среди ученых вспыхнула дискуссия.

— Но ты не волнуйся, — поспешил Вебер обрадовать меня. — Ты показал высочайшую устойчивость к разного рода психическим воздействиям. Просто рекорд! Лингард после сеанса пулей вылетел из дома и сразу поехал докладывать в Берлин.

— А это правда, что он — голубой? — спросил я.

— Что? — удивился Вебер.

— Ну… гомосексуалист.

Вебер испуганно посмотрел в сторону двери.

— Забудь об этом! Штурмбаннфюрер Лингард выполнял личное задание рейхсканцлера, понято?! И не нам судить… Впрочем, для тебя он не так опасен, как его протеже…

— Этот доктор Карл… — догадался я.

— Да, — кивнул Вебер. — Он из спецгруппы Аненербе. Считается там одним из сильнейших суггесторов. Теперь уверяет, что еще не встречал такой сильной психозащиты, как у тебя… Кстати! — спохватился он, — я тебе так много не говорил!

И улыбнулся.

— А я ничего и не слышал, — улыбнулся я. И ощутил, как между нами возникло какое-то доверие, теплые чувства, взаимная симпатия. Очень хорошо! Возможно, это первая ласточка будущей дружбы, что поможет мне выстроить здесь СВОЮ сеть. Он, похоже, неплохой парень, этот Вольфганг Вебер, и здесь посвящен во все дела. С ним надо будет поработать по-своему! А пока возьмем его на заметку.

Мы с ним еще поговорили, и он постепенно делался откровеннее. Сказал, что это мое качество (я про себя окрестил его «антимагией») для наших кураторов пока еще чемодан без ручки: понятно, что вещь ценная, но как использовать, не очень ясно…

— Думаю, по этому поводу еще предстоят дискуссии, — предположил он.

Я тоже так думал. И еще думал о том, что мне надо самому как-то ненавязчиво подсказать кураторам, в какую сторону направить мой талант. Пусть им покажется, будто это они догадались, а не я.

— Руководство решило, что пора переходить к индивидуальным занятиям, — перешел к главному доктор. — К каждому курсанту будет прикреплен отдельный наставник. И твоим наставником…

— Вы будете моим наставником? — обрадовался я.

— Да! Я сам попросил! Кажется, у нас с тобой что-то получается, да? Сегодня, Пауль, мы идем на ярмарку! — весело объявил он, с интересом следя за моей реакцией. — Любишь ярмарочные балаганы? Фокусники, гипнотизеры.

Но мне хватило секунды, чтобы понять смысл фразы. Вряд ли руководство решило нас просто развлечь.

— Будем проверять себя на всяких пройдохах и шарлатанах? — предположил я.

— В целом да, — улыбаясь, ответил Вебер. — Хотя я не думаю, что все они шарлатаны. Во всяком случае, это любопытно. Вот и разберемся.

Он не без гордости объявил, что это его идея: походить со мной по всякого рода балаганам, проверить, насколько моя «антимагия» может влиять на персонажей, выступающих в роли кудесников, медиумов, спиритов.

— Неплохой практический подход, а? — гордился он. — Кстати! Я придумал специальный термин твоему феномену: эфирная транквилизация. Это значит…

Тут он пустился в рассуждения, которые по-русски вполне можно было бы выразить двумя-тремя фразами. Но немцы — чемпионы по длинным словам и умению запутанно и нудно говорить о простых вещах. Приходилось слушать и кивать.

Впрочем, в скучном словесном потоке была и вполне здравая струя: Вебер собирал материалы для большой статьи или даже монографии. И я стал для него этаким подарком.

— Иди, готовься к выходу в город, — сказал Вебер. — Для вас купили новые выходные костюмы. И сегодня как раз — балаганный день!

Я переоделся в новенький серый костюмчик, и мы с доктором поехали в Берлин. Одного дня, конечно, нам не хватило. Мы прошлись по нескольким аренам и сценам: доктор Вебер был дотошный, добросовестный исследователь.

Первый объект — это было на эстраде в парке — оказался самым наглым, самым пошлым мошенничеством. Однако публика смотрела, вылупив глаза и разинув рты.

Выступала «ясновидящая» — крупная, красивая, белокурая девушка. Но она лишь столбом стояла на сцене, а зрителей успешно лоховозил конферансье: очень шустрый, очень подвижный человечек лет сорока, заметно помятый жизнью. Я бы не удивился, если б узнал, что его неоднократно били за шулерство и тому подобные подвиги.

— …Мы продолжаем искусство наших древних валькирий, недоступное низшим расам! — напыщенно вещал он. — Они могли видеть незримое! Заглядывать в будущее! Но есть и сейчас среди арийских девушек и женщин те, кто владеет этим даром. Одна из них перед вами: фрейлейн Грета!..

И объяснил, что он сейчас погрузит фройляйн в «гипнотический транс» во время которого она сможет ответить на вопросы желающих. И «погрузил». Делал пассы руками вокруг лица Греты, она медленно полузакрыла глаза. Вид у нее стал жутковатый. Зомби, черт возьми!

Первые вопросы были, конечно, подставные. Потом люди, осмелев, начали выкрикивать свои, особенно женщины. А жулик-ведущий, смекалистый и многоопытный плут, старался угадать, и с помощью условных слов и жестов передавал догадки Грете, отвечавшей загробным голосом.

Я наклонился к Веберу:

— Нам здесь нечего делать. Это сплошь надувательство.

— Вижу, — сквозь зубы ответил он. — И ведь морочат головы и деньги зашибают… Молодцы, что тут скажешь! Заработок на глупости — такой же гешефт, что и все прочие. А вот сейчас посмотрим:

— Эй, фрау! А вот скажите, где родился этот парень? — и Вебер похлопал меня по плечу.

Конферансье тут же подскочил, с интересом глянул на меня. Скорее всего, он сразу определил в светленьком голубоглазом мальчике коренного берлинца. Но виду не подал.

— Фрау Грета легко это увидит. Нужен всего лишь предмет, принадлежавший этому юноше. Что-нибудь, чего он касался рукой.

Я пожал плечами и протянул ему носовой платок из карманчика.

— И еще скажи, в каком классе ты учишься, и какой твой любимый предмет в школе? — поинтересовался пройдоха.

— Я учусь в седьмом классе, а любимый предмет — история.

Понятно было, зачем этот вопрос. Опознать диалект. Специалист по языку легко отличит прусака от коренного берлинца или уроженца Вестфалии.

Конферансье тут же подбежал к сцене и потянул платок Грете, что-то то ей шепнув. Она что-то в ответ промычала.

— Ну конечно! — взвизгнул шарлатан. — Этот милый парень родился в нашем милом, солнечном Берлине! Верно?!

Вебер встал, погладил меня по голове и кивнул. Народ зааплодировал. А обрадованный конферансье взбежал на сцену, раскланялся:

— На этом наше представление…

Зрители стали подниматься с мест, собираясь на выход, но тут фрау Грета вдруг громко замычала.

Все повернулись в ее сторону. Оно мяла в руках мой платок, потом вдруг протянула трясущуюся руку и громко прокричала.

— Город! Вижу город на слиянии двух великих рек! С высокого холма видно это слияние! Он называется… Называется… Кислый!

Я непроизвольно вздрогнул. Она сказала по-немецки «Зауер». А надо было «Херб» — горький. В моей настоящей метрике местом рождения значился город Горький. И с высокого холма в современном Нижнем Новгороде, действительно, видно, как сливаются Ока и Волга. Дед несколько раз водил меня на стрелку. Просто смотреть, как сливаются две великих реки. И говорил, что это… «Место силы».

— Я же говорю, шарлатаны, — пробурчал Вебер. — Ну, идем, Пауль!

— Почему все-таки Зауер? — спросил Вебер как бы между прочим, когда мы ехали домой.

— Не знаю. А что, есть такой город? Возможно… Мой отец из Тюрингии и, кажется, работал на фабрике Зауер, — сказал я. — Делал охотничьи ружья. Еще до войны. Матушка рассказывала.

Вебер ничего не ответил.

Я, конечно, соврал. Про отца Пауля Зильбера я знал лишь, что он вернулся с первой мировой войны с двумя медалями на кителе, отравленный газом, полуслепой и с осколком в спине. Но нежданно получил в наследство бакалейную лавку в Берлине от умершего дяди. С мужчинами тогда было трудно, выбор невест был огромен. Так, несмотря на инвалидность, удачно женился и заделал трех детей-погодков. Так и жил, пока не помер.

Отцы бывают разные… Ночью я опять услышал тихий плач с соседней койки.

— Генрих, ты что? — спросил я шепотом.

— Ничего… Я убью его. Убью! — всхлипнул Генрих и отвернулся. На вопросы не отвечал, но больше и не плакал.

А утром, умываясь, я случайно посмотрел на спину Генриха. На бледной коже от поясницы до лопатки багровели две жирные полосы.

От такого вида я аж зубной порошок просыпал в раковину.

— Это отец? — спросил я.

Генрих не ответил и спешно натянул майку.

— Чем это он тебя? — не отставал я. — Палкой?

— Резиновым шлангом, — ответил Генрих. — И хватит об этом. Я справлюсь сам.

Наши цирковые занятия с доктором Вебером продолжились через неделю. В воскресенье мы снова поехали в Берлин, побывали на паре похожих представлений— на ярмарках в предместьях, во второсортных шапито. Но там ничего особенного не увидели. И не почувствовали. Ни я, ни доктор Вебер. Хотя один раз случилось такое…

Это были цыгане. Не то чтобы табор, просто цыганская семья поставила на ярмарке свой фургон и устроила представление. Старый цыган играл на гитаре, а две девчушки с бубнами в руках плясали и пели. Причем, довольно сносно. Мы уже хотели пройти мимо, когда я увидел двух полицейских. Они решительно направлялись к цыганам, видимо, собираясь все это дело пресечь.

— Эй, где твое разрешение на выступление? — крикнул один из полицаев.

Цыган прекратил играть, отложил гитару, залез в карман. И очень спокойно протянул полицейскому… сложенный лист газеты. Ну да, обычной газеты! Полицейский ее взял, рассмотрел, удивленно посмотрел на цыгана.

— Хм… Странно… Ну раз сам господин Краух подписал… Можете продолжать…

Полицейский вернул «документ», цыган усмехнулся, пожамкал газету, словно собрался сходить с ней в сортир, и небрежно бросил ее на землю. Мы с доктором Вебером переглянулись и решили досмотреть представление до конца.

Когда девчонки закончили петь и прошли по кругу зрителей со шляпой, доктор Вебер бросил в нее целую марку. Когда зрители разошлись, мы подошли к цыгану.

— Послушай, любезный, как это у тебя получилось? — спросил доктор Вебер.

Цыган обернулся, внимательно посмотрел на нас. Не знаю, как именно словами передать эффект от этого взгляда. Ну вот словно тебя по темечку подушкой шарахнули, и как в мультиках звездочки вокруг головы закружились.

— А, господин хороший, — словно из тумана услышал я вкрадчивый голос цыгана. — Принесли мне долг? А то старый Марко заждался.

— Ка-ка-какой долг, — пролепетал доктор.

— Да как же вы могли забыть? Сто марок, которые вы заняли у меня на прошлой ярмарке!

— Ах, да, — сказал доктор и полез в карман за бумажником.

Ну уж нет! Ничего не имею против цыганских песен, но это уже наглость! Невзирая на звездочки, которые продолжили роиться в моих глазах, в резко шагнул вперед.

— Слушай, ромал, — сказал я грозно, пнув смятую газету ногой. — А может, позовем полицейских, и они еще раз проверят твои документы?

Цыган удивился и еще раз глянул мне в глаза.

— Че пялишься? Так что, зову полицейских, — и я указал пальцем на служителей закона, домотавшихся до какого-то бродяги.

— Простите, господин, — поспешил извиниться цыган. — Я вас спутал с другим господином. А у вас я занял десять марок.

И цыган сунул руку в карман и протянул доктору «купюру».

Вот сволочь! Опять газета!

Я усмехнулся, перехватил «долг» и повторил его же движение, пожамкав газетный лист. Тут же бросил его цыгану под ноги. Я заметил, как какой-то зевака жадно на него уставился и остановился в сторонке.

— А ты силен, парень, — усмехнулся цыган. — Если захочешь когда-нибудь заработать, найди старого Марко. Меня каждый ромал в Берлине знает. А пока вот держи цыганские деньги, заработал.

Цыган забрался рукой за пазуху, вытащил кожаный мешочек. Высыпал на ладонь серебряные монеты, выбрал две, бросил мне. Я поймал, разглядел одну. На аверсе профиль Гитлера. На реверсе орел со свастикой. 5 новеньких рейхсмарок. Чистое серебро!