Kitabı oxu: «Черкес. Книга 2»
Название: Черкес. Книга 2. Барочные жемчужины Новороссии
Авторы: Greko, Петр Алмазный
Глава 1. Пароход на Одессу.
Ветер с берега развевал ленты капора Марии и мешал мне разглядеть флаг над шлюпкой. Чтобы он развернулся, как нужно, бризу следовало бы вспомнить о законах природы и задуть в сторону суши. Оставались лишь ждать и молиться.
Сестра догадалась по моему побледневшему лицу, что дело пахнет неприятностями.
— Это всё? За нами? – тихо спросила она, крепко вцепившись в перила палубы одной рукой, а другой прижимая сына к себе, словно надеясь его защитить.
— Как вы ласково звали отца на женской половине? – спокойным тоном ответил я вопросом на вопрос.
— Как звали? – она развернулась ко мне в недоумении. – Конечно, Яни. Ты не догадался, почему я назвала сына Янисом?!
Упс, вот это я маху дал. Выходит, Коста – сын Яниса, а не Спиридона! Теперь сделанного не воротишь: так и останусь Спиридоновичем. Рассказать кому – не поверят: сам себя породил.
Матросы засуетились. За борт полетел веревочный трап. Рядом принялись устанавливать нечто вроде мини-крана с подвешенной к нему приспособе, вроде детских качелей.
Шлюпка начала красивый маневр поворота по широкой дуге. Шесть гребцов в расшитых галунами красивых мундирах слаженно опускали весла на воду. Флаг, наконец, заполоскал во всю свою ширь. Русский! Над шлюпкой и над Босфором гордо реял Андреевский флаг!
— Все в порядке, Мария! – выдохнул я облегченно: сам не заметил, в каком напряжении был несколько минут. – Это посол и его свита. Решил воспользоваться служебным положением и сэкономить несколько часов. Сейчас погрузится – и поплывем дальше. Одесса ждет нас!
Сестра оторвала руку от поручней и погладила меня по плечу. Я лишь улыбнулся в ответ, надеясь вселить в нее спокойствие, которым сам не обладал.
— Мне следует проведать мистера Спенсера. Быть может, у него найдутся ко мне поручения. А вы потихоньку устраивайтесь на палубе. Нам тут более двух суток предстоит провести.
Двухмачтовый деревянный пароход имел одну палубу, условно разделённую на две части торчащей прямо из настила широкой черной трубой с прикрученной к ней еще одной, узкой. Палубные пассажиры размещались на баке, то есть, в передней части корабля, под которой, как я понял, были устроены каюты офицеров. Мне же нужно было пройти на корму. Там размешались каюты пассажиров первого и второго классов. На пароходе не было помоста, называемого на парусном флоте шканцами – традиционного места капитана. Его роль играла часть палубы около рулевого, где в настоящую минуту Спенсер о чем-то увлеченно беседовал с капитаном. Поодаль сгрудилась немаленькая толпа людей в роскошных восточных одеяниях – по-видимому, пассажиры второго класса.
— Вы только взгляните, Спенсер, как эти болваны заводят штормовой трап?! – горячился капитан, оказавшийся, к моему удивлению, англичанином.
Матросы на мгновение отвлеклись от своей работы, чтобы радостными криками поприветствовать подходящую шлюпку. Она мягко скользила по волнам, управляемая одним рулевым. Гребцы встали у своих банок и вздёрнули весла в приветствии. Лопасти торчали строго вверх в двух безукоризненных линиях. Сразу была видна суровая боцманская муштра, научившая турецкий экипаж шлюпки русским флотским порядкам. Ничто не должно было умалить чести русского посланника!
— Какая жалость, что я не имею права ответить выстрелом из пушки, – пожаловался капитан.
— Не огорчайтесь, сэр. Считайте это вашей маленькой местью русскому флагу. Мы здесь, в Стамбуле, наслышаны, какой скандал устроил наш посол в России пару месяцев назад, когда его в Одессе не встретили подобающим салютом, – успокоил его Спенсер.
У веревочного трапа какой-то морской офицер в эполетах и треуголке пытался построить несколько матросов, наряженных в белые мундиры с двойным рядом пуговиц и в забавные цилиндры,для отдания чести посланнику.
— У меня восемь матросов и восемь работников машинного отделения. И все поголовно лентяи, пьяницы и непроходимые тупицы! Мне бы хватило 10 человек, прошедших Королевский флот, чтобы все работало как часы. Но с этим народом приходится держать ухо востро!
— Уверен, капитан Кови, вам хватит решимости держать команду в повиновении, – расшаркался Эдмонд.
Он был, как я успел заметить, из породы людей, которых принято называть «плезент-мэн» и которые умели вовремя сказать собеседнику именно то, что он желал услышать.
— Благодарю, Эдмонд, за понимание, – отозвался капитан. – Эти канальи за два года, что корабль торчал в доках на ремонте, почти отбились от рук. И сейчас, когда на мою голову свалились эти чертовы аристократы, придется повертеться. В моем распоряжении всего два эконома – один мужского пола, другой – женского, и, уверен, всё их внимание достанется первому классу. А армянские и турецкие купцы с нижней палубы будут всю дорогу ныть, что им не подали вовремя обед.
— Кстати, об обеде. Можно ли ожидать вечернего застолья в кают-компании?
— Вы же понимаете, сэр, – скривился капитан, – когда на борту посол, я не полновластный хозяин на своем корабле. Как он прикажет, так и будет. Нет! Черт побери! Нет! Эти идиоты сейчас уронят мадам Нарышкину!
Моряки поднимали наверх веревочную люльку с Ольгой-сладострастницей.
К моему глубокому огорчению, высадка нежного груза прошла штатно, без приключений. Нарышкина, не удостоив и взглядом Спенсера и Кови, проследовала к своей свите, прибывшей на борт еще в Стамбуле – молодого щеголя в офицерском мундире и итальянца-врача, которого, как я слышал ранее в посольстве, звали Титус Ванцетти и который сопровождал княгиню во всех ее поездках. Рядом с ними отирался какой-то венгерский дворянин в синем доломане, расшитом золотыми шнурами, как у заправского гусара.
— Сэр, – обратился я к Эдмонду, – будут ли какие-то указания?
Он кивнул мне, подтверждая, что услышал вопрос и обратился к Кови, не отрывавшего взгляда от подъема на борт супруги посланника с ребенком на руках:
— Капитан! Какие мне дать указания моему слуге и переводчику? Есть ли какие-то строгие рестрикции на вашем корабле в отношении сервисного обслуживания?
— Он – палубный пассажир? – уточнил Кови. Спенсер кивком подтвердил. – В таком случае нечего ему тут шляться. Пускай появляется на юте, когда придет время подавать вам чай. А вниз, на палубы – особенно, первого класса – ни ногой! Там и так тесно, как в марсельском кабаке ближе к ночи.
— Дозволено ему будет сейчас, пока все пассажиры наверху, спуститься и разложить мой дорожный набор?
— Эй, ты! – окликнул меня капитан-грубиян. – Спустишься на верхнюю палубу, найдешь эконома. Он покажет тебе каюту твоего хозяина. Разложишь вещи – и марш на бак!
— Ступайте, Коста, – отпустил меня Спенсер с невозмутимым видом.
Вечно эти моряки напридумывают названий, от которых – хоть на стенку лезь! «Вниз на верхнюю» – вот как это понимать?! Оставалось лишь предположить, что мне надлежит спуститься на один пролет лестницы – трапа, как говорят на флоте – и там искать нужного человека.
Впрочем, в поисках не было нужды. Стоило мне оказаться на первой палубе под ютом, нырнув в открытый люк, как еще один грубиян-англичанин свалился на мою голову: как оказалось, тот самый эконом. Он ткнул пальцем в нужную мне дверь и посоветовал держаться подальше от «зала» и тем более от «ванны», чтоб ему не пришлось пересчитать мне ребра. Под «залом» и «ванной», вероятно, следовало понимать кают-компанию и туалетную комнату.
Да уж, тесновато здесь, в первом классе, и вовсе не люкс!
Шесть кают были устроены с помощью поперечных и продольных перегородок. Прибежище Спенсера на время перехода до Одессы оказалось узким пеналом с прямоугольным окошком в переплете. Кроватями служили два открытых ящика, подбитых изнутри парусиной. В одном из них были небрежно свалены два знакомых мне дорожных кофра.
Извлек из одного несессер в виде прямоугольного ящика с выдвижными полочками и сигарный хьюмидор (о нем Эдмонд меня заранее предупредил). Из другого – вечерний костюм со всеми аксессуарами, который с трудом пристроил на стенке перегородки на сверкающих начищенной медяшкой крючках. И поспешил наружу, опасаясь встречного потока из благородных господ, с которыми, непонятно как, пришлось бы расходиться в узком проходе коридора.
Вспомнил, что не вытащил домашние туфли для Эдмонда, но решил не возвращаться. В конце концов, я не нанимался тапочки хозяину подносить, словно тренированный спаниель. Как-нибудь сам справится, не маленький. Мне еще сестру нужно было с племянником устроить.
На баке было не менее тесно, чем в господской части. Матросы сбили пассажиров в плотную толпу, чтобы не мешали им устанавливать кливер: пароход, оказывается, шел не только с помощью гребных колес. Мария с Янисом испуганно жались друг к другу в самом центре, в ужасе глядя на плотный дым, валивший из трубы. Под палубой грохотала машина.
Я ободряюще им улыбнулся и помахал рукой. И тут же чуть не полетел на палубу от толчка очередного грубияна в форме моряка.
— Не путайся под ногами, сухопутная крыса! – буркнул мне матрос, не подумав извиниться.
— Эй, эй, полегче, братишка! Не стоит так называть бывшего капитана! – прихвастнул я былыми подвигами настоящего Косты.
— Ух, ты! Ты – из наших? Одессит? – тут же сменил тон моряк. – Что же ты ходишь по-рачьи?
— В первый раз на пароходе, – попытался я выкрутиться из очевидного и неизбежного провала моей легенды – по крайней мере, в морской ее части: из меня – такой же моряк, как из Спенсера – добропорядочный сквайр.
— Не ты первый, не ты последний. У всех, кто сюда в первый раз попадает, поджилки трясутся. Грек? – мигом определил он мою национальность. – Из одесских или балаклавских?
— Из грецких, – улыбнулся я.
— С Архипелага что ли?
— С Островов, – подтвердил я.
— Ух, ты! – снова восторженно воскликнул моряк. – Воевал с туркой?
— Было дело.
— Наш человек! В Одессе много греков, встретят как родного!
— Мне бы, братишка, семью свою пристроить покомфортнее на ночевку. Поможешь?
— Покомфортнее? Слово-то какое барское…
— Не цепляйся. Я у англичанина переводчиком – нахватался разного. Так поможешь с удобствами? А с меня бакшиш. Специально для такого случая табачку отборного из Константинополя прихватил.
— Братишка! Да я и без табачка тебе помогу! Хотя в Туретчине табачок знатный. Ща бозману шепну про тебя…
Младший офицер в коротком темном мундире с одной звездой на эполете выскочил, как черт из табакерки, из-за трубы, схватил морячка за шиворот белого кителя и пинками погнал на нос корабля, не удостоив меня и взглядом. Тот смешно семенил ногами, хватаясь руками за свой форменный цилиндр.
Я застыл в растерянности, не зная, что предпринять. На меня угрюмо пялились палубные пассажиры – разношерстная толпа, в которой выделялись своими полосатыми накидками, восточными нарядами и грязными лицами еврейские паломники из Палестины – успел на них насмотреться в Стамбуле.
Офицер вернулся и любезно осведомился:
— С кем имею честь…?
— Личный переводчик мистера Спенсера, Коста Варвакис, – отрекомендовался я, на всякий случай, как можно более пафосно в надежде, что мой визит на ют не остался незамеченным.
— Мичман торгового флота Савелий Касатонов! – офицер лихо откозырял.
— Торговый, а все по-военному…
— Так ведь – пушки на корабле… – удивился моему вопросу мичман. – Я правильно понял, что вы переводчик?
— Так точно! – подыграл в ответ, вызвав улыбку, и перечислил языки, которыми владел.
— Бог вас нам послал, господин Варвакис! Помогите с басурманами разобраться! Ни бельмеса же, черти, по-нашему не разумеют.
С моей помощью мы с грехом пополам смогли успокоить пассажиров и придать всему происходящему на баке некое подобие порядка. Взамен мне помогли разместить Марию и Яниса с максимально возможным комфортом.
Митька, морячок, с которым я столкнулся у пароходной трубы, притащил парусину и мигом соорудил нам постели. Пообещал брезент, если ночью закапает с неба. Научил, как чаем разжиться.
В его активности беспокоило лишь одно: уж больно заинтересованным взглядом он на сестру косился. Вот не было раньше печали, а ныне приходилось беспокоиться о вопросах нравственности. Еще та забота на меня свалилась, и об этом нужно было много думать. Как устроить сестру с племянником перед моим отъездом в Крым и далее? Вот на какой вопрос требовалось найти быстрый ответ.
Не выходило из головы и другое: вроде, обещал табаком Митьку угостить, но как с моряками общаться? Мигом просекут, что я в морских делах – полный профан и «краб». А ну как доложат кому не следовало бы? С другой стороны, знания из этой области нужны кровь из носу, чтобы моя легенда не лопнула, как мыльный пузырь, в самый неподходящий момент. Не на конях же мы в Черкесию поскачем?
Мои страхи, вроде, оказались напрасными.
На баке, в стороне от пассажиров, возле бочки с водой нашлось место для курения свободных от вахты матросов. После того, как пароход выскочил из Босфора и уверенно зашлепал колесами, правя курс на север, Митька освободился. Потащил меня в «курилку», чтобы я исполнил свое обещание насчет «угоститься табачком». И все разговоры там вертелись исключительно вокруг табака.
Меня просветили, что мода на сигары, что нынче завелась в Одессе, где ими дымили все подряд, «на корабле ни в жизнь не приживется». Только трубка, как издревле заведено. Дерево кругом, пенька, нет ничего более страшного для моряка, чем пожар на борту.
— Нам после заката и к трубке запрещено прикасаться. Мигом линьков отхватим, – пояснили мне матросы, беззастенчиво разбиравшие турецкий табак из маленького бочонка, который Митька ловко вскрыл, зачистив от смолы крышку.
— А я своему, – признался, имея в виду Спенсера, – сигарный ящик приготовил в каюте.
— Так – то «значительные», перший класс, у них свой порядок, – важно ответил мне седой моряк, вовсю пыхающий своей гнутой трубкой. – Хороший табачок! Благодарствуем!
— Все равно не пойму. У вас из трубы дым валит, искры летят. А курить – только на баке.
Матросы засмеялись. Седой снисходительно пояснил:
— Мачты отнесены от трубы так, чтоб на такелаж ничего горящего не попало. Анжанеры считали. Вот сколько, по-твоему, нас лошадей по морю тащат?
Я лишь развел руками: откуда мне знать КПД парового котла, что надрывался в трюме, заглатывая дрова или уголь.
— Говорю всё честь по чести: полная сотня! – продолжал важничать седой моряк. – Ежели встречный не поймаем, можем и за пятьдесят часов до Одессы обернуться.
Я хмыкнул про себя: в моей «сузуки» с двухлитровым мотором и то поболе было «лошадок».
Моряки меж тем сердито зашипели: мол, не дело заранее время прибытия сообщать. Плохая примета!
Суеверные, хуже бабок старых. Впрочем, их можно понять: пусть пароход перестал зависеть от ветра, что дало возможность установить регулярное сообщение Одесса-Константинополь, неожиданностей все равно хватало. И первая среди них – это буря или шторм.
— А я говорю: нормально пойдем! – не унимался Седой. – Ветер в корму. Щаз ахфицеры свистнут парусов прибавить!
— Так вы не только под парами ходите? – удивился я. – И под парусами?
— Вот ты – чудак-человек! Нешто не видишь, какая у «Невы» оснастка?
Па-бам, приплыли! И что мне ответить? Сколько раз мне еще предстоит выглядеть в глазах окружающих полным болваном? Сейчас на меня с ехидством смотрели три пары глаз, а я не знал, что ответить. Пауза затягивалась.
Вскинул голову и тихонько пропел:
Надоело говорить и спорить
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимала паруса.
Моряки в разнобой загалдели в восхищении.
— Как-как ты напел? Усталые глаза?
— Что за море такое – флибустерское…?
— Глядишь, ты! Не ошибся!
— А я говорил, я говорил… – громче всех разорялся Митька. – Наш человек, морская кость! Сразу определил, что у нас от бригантины оснастка!
Вот это я в яблочко попал! Вот так бы каждый раз!
Моряки громко требовали, чтобы я продолжил песню.
Но тут пришел дворник и всех разогнал… То бишь – злой мичман. Он нарисовался, стоило морякам расшуметься.
— А ну! Разорались, как чайки! Быстро отдыхать! – концерт по заявкам закончился, не успев начаться. – И вы, Варвакис, шли бы спать. Пользуйтесь тем, что море спокойно. Кто знает, что нас ждет завтра?
Как в воду глядел (хотя куда тут еще глядеть – море вокруг?). С утра посвежело, появилась продольная качка.
На меня не действовала морская болезнь – и слава Богу. Тем более, что меня вызвали на ют подать чай Спенсеру. Вчера он словно забыл о моем существовании, а сегодня вот вспомнил. И как тут это все устроено?
Миновав прохаживавшихся по палубе дам под зонтиками, прошел к открытому люку, ведущему в каюты первого и второго классов. Оттуда высунулся давнишний грубиян-эконом, пихнул мне в руки поднос с чашкой и чайником. Следом он выставил складной столик, который я зажал под мышкой.
Застыл в растерянности, но тут – на мою удачу – подошел лакей в ливрее цветов Нарышкиной и тоже вооружился чайным набором. Я знаком предложил ему показать мне мастер-класс. Лакей надменно склонил седую голову, согласившись. С его зеленым цветом лица это выглядело, по меньшей мере, нелепо.
Он раскрыл столик, водрузил на него чайный набор и трубку и степенно зашагал в направлении рулевого. Справа от матроса, с подветренной стороны, стояли господа, включая Спенсера, курившего сигару. Стоило лакею приблизиться, как качка сыграла с ним злую шутку. Он не удержал равновесия и запнулся, опрокинув столик. Чашка с чайником уцелели, столик рассыпался, а трубка улетела за борт, подло проскочив под перилами палубы.
Молодой офицер из свиты Нарышкиной, лениво растягивая слова, заключил:
— Яшка! Вернемся домой, напомни мне приказать тебя высечь.
Лакей – первый русский крепостной на моем пути – оправдываться не стал и принялся молча собирать обломки столика.
Теперь мой выход.
Глава 2. Пыльная неласковая красавица.
— Не огорчайтесь, мон бель ами, возьмите мою сигару, – обратился к молодому офицеру Спенсер, протягивая узкий походный кожаный портсигар. – Коста, не стойте болваном. Поставьте поднос на палубу и сперва разложите столик. Нам хватит приключений, а я, как англичанин, не могу позволить себя остаться без полуденного чая!
Вся компания вокруг дружно рассмеялась.
Я благополучно проделал все необходимые манипуляции, включая наполнение чашки, и замер в ожидании дальнейших указаний. Спенсер меня пока не отпускал.
— Благодарю за сигару! – склонил голову в легком поклоне напыщенный юнец и продолжил прерванный инцидентом с лакеем разговор. – Уверяю вас, Одесса – город совсем не русский. Это город иностранный, вам это сложно будет понять. Нет там милого нашему сердцу русского гостеприимства. Да, наместник Новороссии граф Воронцов устроил нам блестящую жизнь с балами, оперой и променадом с военным оркестром. Но сам город дышит одной наживой.
— Одессу сделала торговля зерном, – пояснил посланник Бутенев из-за плеча Спенсера.
Он неожиданно мне подмигнул.
Что это значит? Он в курсе моей миссии?
— Мне говорили, что корабли из Италии везут в качестве балласта пиленый камень для мощения улиц, чтобы потом отправиться обратно, доверху забитые зерном, не так ли? – спросил Эдмонд.
— Не только камень, милорд, – охотно пояснил Бутенев. – В Одессу везут все, что производит весь мир! Порто-франко! Город превратился в гигантский склад под открытым небом. Люди предпочитают использовать свои дома для складирования товаров, вместо сдачи их в наем. Имейте это в виду, с жильем в Одессе напряженно. Впрочем, отели великолепны, не уступают по роскоши парижским, и среди них самый шикарный – это Ришельевский.
— Отель «Ришелье»? – уточнил Спенсер.
— Именно так!
— Благодарю за подсказку!
— Я вам рекомендую подготовить письмо в отель, чтобы забронировать комнату. Вас ждет 14-тидневный карантин на берегу, но письмо у вас заберут, не беспокойтесь. Увы, это общее правило для всех прибывающих в Одессу – и для русских, и для иностранцев. Никто не в силах его отменить, даже мой дядя, губернатор Лев Нарышкин, – пояснил Спенсеру молодой офицер.
— Правило есть правило, – уныло согласился Эдмонд: идея проторчать в изоляции две недели никого не воодушевит.
Меня тоже. Услышанное – поразило. Хотелось побыстрее расспросить в подробностях моих знакомых матросов обо всех ожидавших нас неприятностях.
— Позвольте, господа, традиционный вопрос туриста… Чем славна Одесса в гастрономическом смысле? – попытался взбодриться Спенсер.
— Вам непременно следует отведать черной икры из устья Днестра, – немедленно отозвался племянник Нарышкина.
— О, кавиар! – обрадовался Спенсер.
— Так же рекомендую французский ресторан Цезаря Отона на рю Дерибас!
— Благодарю вас, милорд, – Спенсер изысканно поклонился, поставил пустую чашку на столик. – Вы можете это убрать, Коста.
С радостью исполнил приказание: мне не терпелось увидеть Митьку с товарищами.
Снова собрались в курилке, бочонок с турецким табаком пошел по кругу.
— Ребята, объясните мне, что за строгости с карантином?
— А что ты хотел, капитан? – мое вчерашнее выступление подняло мои акции в глазах моряков до предела. – Знаешь, сколько раз в Одессу завозили чуму и холеру? Народу перемерло – ужасть!
— Самое жуткое дело было, когда хранцузы на Рассею поперли. Из Турции наши войска чуму с собой притащили. Из всех казней египетских – та была самая страшная! – добавил седой матрос, который пытался меня подловить в прошлый раз.
— Да что там 12-й год! То старина седая, уж почитай! А три года назад, когда корабли из Царьграда домой вернулись, их на рейде оставили, не пустили в порт. Так один корабль весь и перемер! И ведь никто у турок ни то что умер – не заболел ни один. А домой вернулись – так и отдали богу душу, глядя на берег родной. И батька мой – тоже, – всхлипнул Митька.
Моряки похлопали его по плечу, сочувственно поглядывая.
— Вот и повелел царь-батюшка, – продолжил Митька, смахнув одинокую слезу, – устроить в старой крепости карантин. Там цельный городок. Лазарет, домики, деревья. Хорошее место, не жарко. Посидишь две недели – поймешь.
Я впечатлился не на шутку. Ладно, две недели взаперти. Но болезни, да еще какие! Кто знает, что везут с собой наши соседи по палубе? Чувствовал себя ягненком, которого ведут на закланье, испытывая одновременно страх за сестру с племянником.
Настроение еще больше испортила погода.
Ближе к вечеру качка усилилась. Пароход взлетал на волнах так, что лопасти порой впустую молотили по воздуху. Моряки поставили штормовые паруса.
Дамы из первого класса не выдержали и выбрались наверх. Им стали устраивать постели прямо на палубе. В толпе палубных пассажиров на баке поднялся вой и плач. Кто-то истово молился, сестра не отставала. Матросы носились мимо с озабоченными лицами.
Так и промучились всю ночь.
А на утро выглянуло солнце, разогнав тучи. Волнение улеглось. Пароход уверенно держал курс на север. Незадолго до подачи утреннего чая прошли устье Дуная, потом миновали каменную блямбу на воде – пустынный остров Федониси.
Когда склянки на корабле пробили четыре часа пополудни, впереди по курсу что-то забелело.
— Одесса! – пояснил мне Митька.
Мы стояли на самом носу у ограждения позади бушприта и вглядывались в приближающийся берег. Высокие скалы, увенчанные парадными зданиями, еще не были видны во всех подробностях, но уже накатывало волнение от предстоящей встречи.
— Что за странное облако над городом? – спросил я матроса.
— Так ведь – пыль! – охотно пояснил мне Митька.
— Пыль? – переспросил я удивленно.
— Еще какая! Летит с песков за Привозом и со степи. Ее возчики-чумаки своими обозами поднимают – только держись!
— Чумаки?
— Казаки. Везут зерно с Умани, а потом на Сиваш, за солью.
Эх, Одесса, жемчужина у моря! Ты, оказывается, пыльная красавица!
В порт зашли до вечерних сумерек – в левый, Карантинный, а не в правый, Практический. Встали на рейде.
Тут же подошел весельный баркас, в который загрузилась вся компания Бутенева и Нарышкиной. Белая кость, ей карантин не грозил.
С баркаса на борт поднялся таможенный офицер в кителе темно-зеленого сукна и фуражке. Перед ним построили в ряд вдоль борта всех пассажиров.
— Господа, у кого есть письма – шаг вперед, положить на палубу и вернуться на место! – скомандовал он и продублировал свой приказ на четырех языках.
Пассажиры выполнили требование, на темном дереве палубы забелели прямоугольники писем.
Вперед выступили трое солдат с замотанными лицами. Один подхватывал письма щипцами и засовывал их в горячий железный ящик, который держал на вытянутых руках второй солдат. Третий окуривал их дымом. Тут все было серьезно устроено, без скидок на русский авось.
— Господа! За исключением средств гигиены и книг, которые будут проверены отдельно на предмет разрешения их ввоза на территорию Империи, все остальные свои вещи и багаж вы оставляете на борту. Они будут доставлены в специальное помещение, где будут подвергнуты дезинфекции путем окуривания дымом.
На палубе поднялась суматоха. Таможенник и солдаты терпеливо ждали, пока все соберутся. Далее последовала погрузка на лодки и переезд на берег на тендерах.
Снова плотной группой в сопровождении держащихся на расстоянии солдат мы проследовали в здание в конце пирса. Все перемешались между собой, вся предварительная процедура своим нечеловеческим автоматизмом полностью стерла сословные границы.
Внутри здания мы попали в зал, разделенный легкими перегородками. Там нас поджидали чиновники для проверки документов. Но прежде, чем к ним попасть, нас осмотрел доктор. Он приказал нам расстегнуть пуговицы на рубашках и брюках и хорошенько похлопать ладонями под мышками и в паху.
— Это те места, где впервые проявляются смертельные язвы. Прошу прощения за причиненные неудобства и оскорбление вашей нравственности, но я выполняю свой долг! – пояснил он бесстрастно.
К чиновникам выстроилось несколько очередей. Прием нашей вёл офицер в шикарном мундире, расшитым золотым позументом. Два американца, судя по их произношению, стояли перед нами и не переставали им восхищаться.
— Глубокоуважаемый мистер Стефенс, не кажется ли вам, что офицеру с таким благородным лицом и манерами пристало находиться не здесь, в преддверии Чистилища, а в петербургской гостиной?
— Сам не перестаю удивляться, сэр. Он свободно говорит на том языке, на котором к нему обращается любой пассажир. Весь его вид и образ действий свидетельствуют, что перед нами – человек глубокой культуры и отменный полиглот.
Так и было: офицер свободно заговорил со мной на греческом, чтобы Марии были понятны его вопросы. Он осведомился о цели нашего визита, проверил наши бумаги и сообщил, что мы прибыли во владения его Императорского Величества Николая Первого.
Пока шел пограничный контроль, на улице стемнело. Солдаты, поджидавшие нас, зажгли факелы.
Нас осталось около 30 человек. Мы столпились у выхода из здания, не понимая, чего ожидать далее. К нам верхом на лошади выехал бравый офицер в годах и, не приближаясь к нам, закричал:
— Я – комендант карантинного городка! Карантин – это вынужденная мера, вы не должны себя чувствовать заключенными в тюрьме. Каждому будет предоставлен отдельный домик. Вам дозволено общение друг с другом на прогулочной тропе в сопровождении вашего смотрителя. А сейчас вам следует отправиться в лазарет на более тщательный осмотр.
После этого он минут пять распинался, как он сожалеет, и ускакал. Солдаты махнули рукой, показывая, что нам нужно идти вслед за комендантом.
В свете факелов, окруженные солдатами, мы не спеша побрели к темному зданию, словно толпа овец, сопровождаемая пастушьими собаками. Мне снова и снова приходил на ум образ агнца на заклании или – я старался гнать эти мысли – депортации евреев во время войны, как ее показывали в фильмах.
Сюрреалистичности и одновременно правдоподобию этому сравнению добавляла группа евреев-паломников. Один из них, выглядевший лидером группы, уселся на дорогу и ни в какую не соглашался двигаться дальше. Поднялся крик, солдаты требовали продолжить наш скорбный марш, пассажиры возмущались, надеясь завершить это безумие, а паломники не знали, что им делать, и метались между нами, не то ругаясь, не то поддерживая своего вождя.
Все закончилось неожиданно: какой-то поляк из числа пассажиров второго класса подскочил к еврею, объявившему итальянскую забастовку, и ударил его сильно по голове. Вздёрнув его на ноги, он погнал его пинками вперед, приговаривая что-то грубое про «проклятых жидов».
Нас завели в лазарет и приказали снять свои вещи. Распоряжался всем старый солдат-кладовщик, стараясь даже не дышать в нашу сторону.
—Их подвергнут дезинфекции в парах серной кислоты в течение 24-х часов, – объявил нам кладовщик абсолютно бесцветным голосом, выдав каждому фланелевый халат, панталоны и чулки.
Пришлось переодеваться прямо в толпе.
Из двери выглянул новый врач и, не отрывая руки от дверной ручки, что-то быстро спросил. Исчез он так же неожиданно, как появился. Это называется «более тщательный осмотр»?
Все недоуменно переглянулись. Кто-то принялся его тщетно звать обратно. Одна женщина истерически рыдала после того, как ее заставили переодеваться в присутствии мужчин. Марию эта унизительная процедура не задела: нам со Спенсером удалось прикрыть ее своими телами. Янис весело хохотал, глядя на этот дурдом. Эдмонд находил все происходящее занимательным, но выглядел растеряно.
Наконец, в комнате появились два чиновника в мундирах, которые долго перед нами извинялись и успокаивали, добившись этим прямо противоположного эффекта. Люди в халатах зароптали и категорически отказались выдвигаться к домикам, предназначенным для проживания.
Наверное, так выглядит приемная психбольницы – те же фланелевые халаты, всклоченные волосы, безумные взгляды и бессвязная речь.
— Бедлам, – резюмировал Спенсер: похоже, ему пришли в голову те же мысли, что и мне.
Я решительно двинулся к выходу, увлекая своих за собой. Эдмонд решил, что я знаю, что делаю, и зашагал следом.
В итоге, мы первыми выбрали каменные домики для проживания – и рядом, и с видом на море. Участки делили подстриженные кусты акации. Внутри каждого «бунгало» обнаружилась приличная постель, на которую я рухнул без задних ног. Прежде чем отключиться, вспомнил свои недельной давности рассуждения про отель, который не выбирают.
На утро обнаружилось, что ночные страхи оказались сильно преувеличенными.
Карантинный, почти курортный, городок выглядел мило. Все было засажено деревьями, дарившими приятную прохладу, вдоль моря шла прогулочная тропа, а на задворках нашлись срытые наполовину бастионы старой крепости. От Одессы нас отделяла высокая скала, у подножия которой мы оказались. В общем, ни дать, ни взять – пансионат или санаторий.
