Kitabı oxu: «Криминальный роман Кавказская пленница»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА
ГЛАВА 1. Хромой ангел
Вечер опускался на Пятигорск мягко, как тёплая шаль на плечи уставшей женщины. Горы на горизонте ещё хранили золотую кайму уходящего солнца, но город внизу уже зажигал свои огни – робко, поодиночке, а потом всё смелее, пока вся долина не засияла россыпью бриллиантов на чёрном бархате ночи.
Руслан стоял на балконе люксового номера санатория «Источник» и смотрел на этот свет. Трость с массивным серебряным набалдашником привычно упиралась в пол, принимая на себя часть веса, который левая нога держать уже не могла. Тридцать семь ступеней от лифта до номера – он считал их каждый раз. Врачи говорили: «Разрабатывайте, Руслан Андреевич, разрабатывайте». А он думал: «На хрена? Чтобы быстрее бежать на тот свет?»
В стекле балконной двери отразился его силуэт. За сорок пять – сорок пять и было, но выглядел он на все пятьдесят пять, а то и больше. Глубокие морщины на лбу прорезала не столько жизнь, сколько мысли. Тяжёлые, как валуны. Седина на висках – не модная, благородная, а какая-то пепельная, словно время посыпало его голову золой перегоревших лет. Он не любил смотреться в зеркала. Там всегда оказывался кто-то чужой – уставший, сломанный, но всё ещё опасный, как старый волк, который уже не может догнать оленя, но перегрызёт глотку любому, кто подойдёт слишком близко.
Тело под дорогой, но небрежно надетой рубашкой хранило память о каждом ударе судьбы. Шрамы – вот его настоящая биография. Пулевые, ножевые, один от осколка на плече, другой – длинный, наискось через ребра, оставленный заточкой в давней разборке ещё в девяностых. Но самый страшный был скрыт. Там, где левая нога заканчивалась ниже колена, уступая место протезу из высокотехнологичного пластика и титана. Чечня. 2000 год. Засада на горной дороге. Он тогда вытащил троих раненых, прежде чем граната решила, что нога ему больше не нужна. Медаль «За отвагу» где-то в сейфе, в Нижневартовске, пылится. А протез – вот он, напоминает каждый день, что ангелы всё-таки существуют. Только хромые.
Но сейчас Руслан не думал о войне. Не думал о шрамах. Не думал о том, что Кузя, его правая рука, уже полчаса торчит в холле с каменным лицом, дожидаясь, когда шеф соизволит принять доклад.
Руслан думал о ней.
Алёна сидела в кресле-качалке, которое он сам перетащил с веранды на балкон. Укрытая пледом – тонким, несмотря на тёплый вечер, потому что она всё время мёрзла, даже летом, – она дремала, чуть склонив голову набок. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и лежала на коленях, раскрытая где-то посередине. Ахматова. «Реквием». Руслан не понимал стихов, но эту книгу он видел в её руках часто. Особенно по ночам, когда ей не спалось.
Алёна. Жена. Слово-то какое непривычное для него. За сорок пять лет он привык к другим словам: «авторитет», «смотрящий», «положенец». А «муж»… Это было что-то из другой жизни. Чужой. Светлой. Которую он не заслужил.
Он смотрел на неё и вспоминал.
Три года назад. Городишко в Тверской области, названия которого он даже не запомнил. Какая-то разборка с местной шантрапой, которая посмела не поделиться с людьми Руслана. Мелочь, но принцип есть принцип. Он приехал сам – тогда ещё на двух ногах, хотя хромота уже давала о себе знать, – чтобы поставить щенков на место.
Воняло в том городишке свалкой и дешёвым пивом. Местный «цеховик», папаша какой-то девчонки, задолжал крупно. И когда люди Руслана пришли к нему домой, чтобы напомнить о долге чести, дверь открыла она.
Руслан помнил этот миг до сих пор, как фотографию. Старая дверь, обитая дерматином. Тусклая лампочка на лестничной клетке. И она – в халате, наброшенном поверх майки, с мокрыми после душа волосами и глазами такими синими, что у него перехватило дыхание.
Она не закричала. Не упала в обморок. Она посмотрела на троих амбалов с битами, на него – с тростью и холодным взглядом – и спросила тихо: «Вы кого-то ищете?»
За её спиной заскулил отец, спрятавшийся в комнате. А она стояла на пороге, загораживая собой этот вонючий притон, и смотрела прямо в глаза Руслану.
Он тогда подумал: «Таких не бывает. Таких придумывают поэты, чтобы было о ком писать».
Он вошёл. Разобрался с отцом быстро – тот был тряпка, не стоящий внимания. А её… он забрал. Просто сказал: «Собирайся. Поживёшь пока у меня».
Она не спросила «зачем?». Не спросила «почему я?». Она только кивнула, накинула куртку поверх халата и села в машину. Потом, уже в дороге, Руслан понял: ей было всё равно. В том аду, где она жила, любой исход казался лучше. Она просто выбрала его. Или не выбрала, а покорилась судьбе.
Сначала она была вещью. Красивой, тихой, удобной вещью, которая не мешала, не задавала вопросов, ждала его с «дел» и грела постель. Так прошёл месяц. Два.
А потом он поймал себя на том, что спешит домой. Что думает о ней среди перестрелок и дележа денег. Что покупает ей книги – целые стопки книг, потому что однажды увидел, как она плачет над стихами, и понял: это единственное, что делает её счастливой.
В ту ночь, когда ему прострелили плечо, и он, истекая кровью, думал только об одном: «Успею ли попрощаться?». Кузя привёз его к ней, к Алёне, потому что везти в больницу было нельзя. И она, эта тихая библиотекарша, с руками, которые никогда не держали ничего тяжелее книг, достала пулю, зашила рану обычной иголкой и кипячёной ниткой, и двое суток сидела рядом, меняя повязки и вытирая пот с его лба.
Когда он очнулся, она спала в кресле, такая же, как сейчас, укрытая пледом. И он понял, что пропал. Что этот хрупкий человек с синими глазами стал единственным, за что он готов умереть. Или убить. Что, впрочем, для него было одно и то же.
Из парка, расположенного внизу, за сотню метров от санатория, донеслись звуки музыки. Городские репродукторы, замаскированные под старинные фонари, каждый вечер транслировали классику. Сейчас играл вальс. Какой именно, Руслан не знал – в музыке он разбирался плохо, на слух не имел, – но мелодия была тягучей, печальной и прекрасной.
Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Чёрт знает что. Сорок пять лет, две ходки, пятнадцать трупов за спиной (официально – ни одного, неофициально – считай, не пересчитаешь), а тут вальс из репродуктора – и слёзы. Старый дурак.
Он подошёл к креслу, стараясь ступать бесшумно, хотя протез всё равно чуть поскрипывал. Алёна спала глубоко, доверчиво, как ребёнок. Руслан наклонился, поправил сползший с плеча плед, укутал её плотнее. Потом осторожно, едва касаясь, поцеловал в лоб. Кожа её пахла чем-то родным – то ли ромашкой, то ли просто чистотой. Тем, чего в его жизни никогда не было до неё.
– Спи, родная, – прошептал он одними губами.
Музыка лилась из темноты, огни города мерцали внизу, горы молчаливыми стражами сторожили горизонт. Руслан сделал шаг назад, ещё раз посмотрел на спящую жену, и на миг ему показалось, что всё это – не с ним. Что где-то есть другая жизнь, где он не Руслан Хромой, не авторитет, не убийца. Где он просто мужчина, который стоит на балконе и слушает вальс, пока его жена спит в кресле-качалке.
Стеклянная дверь балкона отъехала в сторону с тихим шорохом. Руслан вздрогнул, мгновенно возвращаясь в реальность. Тело напряглось, рука машинально сжала набалдашник трости – там, под серебром, в потайной кнопке, ждал своего часа тонкий, как игла, стилет из дамасской стали.
– Шеф, – раздался тихий голос. – Прости, что отрываю.
Кузя стоял на пороге балкона, загораживая своим массивным телом свет из номера. Бывший старший сержант ВДВ, а ныне – телохранитель, водитель, советник и просто друг, которого Руслан ценил больше, чем иных родственников. Кузя умел появляться бесшумно, несмотря на свои сто двадцать килограммов, и умел исчезать так же незаметно. Сейчас он стоял, виновато опустив глаза, но Руслан знал: если Кузя пришёл сам, значит, дело дрянь.
Руслан кивнул в сторону комнаты, давая знак отойти от балкона, чтобы не разбудить Алёну. Они прошли в гостиную номера – просторную, безвкусно-роскошную, с позолотой на всём, к чему можно было прилепить позолоту. Руслан опустился в кресло, вытянул протез, давая ноге отдых. Кузя остался стоять – так было заведено.
– Докладывай.
Кузя переступил с ноги на ногу. Это было плохим знаком. Кузя никогда не переминался.
– Гурам Церетели, – сказал он глухо. – Отказался платить.
Руслан молчал. Смотрел на позолоченную люстру, на которой, кажется, даже хрустальные подвески были под золото.
– Совсем отказался? – спросил он наконец.
– Совсем. Сказал, передай, мол, Руслану, что Кавказ – не Сибирь. Тут свои законы. И что чужие ему тут не указ.
– Чужие, – повторил Руслан, словно пробуя слово на вкус. – Значит, чужие.
Кузя ждал. Он знал своего командира: сейчас тот думает. Просчитывает варианты, ходы, последствия. Кузя видел, как Руслан устал. Видел эти морщины, эту седину, эту хромоту, которая с каждым годом становилась всё заметнее – не физически, а душевно. Кузя был рядом десять лет, с той самой Чечни, где они вместе вытаскивали раненых из-под огня. И он знал: Руслан хочет на покой. Хочет жить. С ней.
– Что скажешь, Кузьма? – спросил Руслан, не глядя на него.
– Я скажу, что щенок этот наглый, – Кузя позволил себе злость в голосе. – Молодой, амбициозный. Его люди по всему Кавминводам шастают, местных кошмарят. Денег у него много, стволов – ещё больше. Думает, что он теперь царь и бог.
– И?
– И я думаю, командир, что просто так он не отдаст. Этот будет драться.
Руслан кивнул. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.
– Завтра, – сказал он. – Завтра решим.
Кузя хотел что-то добавить, но передумал. Только кивнул и направился к двери.
– Кузь, – окликнул его Руслан.
Кузя обернулся.
– Людей своих предупреди. Чтоб были готовы. Но тихо. Пока тихо.
– Понял, командир.
Дверь закрылась бесшумно – Кузя и тут был профессионалом.
Руслан остался один. Посмотрел в сторону балкона, где за стеклянной дверью спала Алёна, укрытая пледом, под звуки вальса, льющиеся из городских репродукторов.
«Завтра решим», – сказал он Кузе.
Но в душе, глубоко-глубоко, там, где даже сам себе боялся признаться, Руслан хотел только одного. Чтобы этого «завтра» не было. Чтобы можно было остаться здесь, на этом балконе, слушать эту чёртову музыку, смотреть на эти огни и знать, что она рядом. Что она спит. Что она в безопасности.
Но «завтра» всегда наступало.
Руслан тяжело поднялся, опираясь на трость, подошёл к бару, налил себе коньяка – немного, на два глотка. Выпил, не почувствовав вкуса. Потом ещё раз посмотрел на балкон, на спящую жену, на огни города, на чёрные силуэты гор на горизонте.
Где-то там, в этих горах, сидел молодой шакал по имени Гурам Церетели и думал, что он неуязвим. Что Кавказ – его. Что чужие тут не указ.
Руслан усмехнулся своим мыслям. Чужие. А он-то думал, что за двадцать лет в этом бизнесе перестал быть чужим где бы то ни было. Оказывается, нет. Оказывается, для таких, как Гурам, он всегда будет чужим. Русским. Хромым псом, который пришёл на готовенькое.
Ну что ж.
Руслан допил коньяк, поставил бокал на столик и, прихрамывая, направился к балкону. Он бесшумно прикрыл дверь, чтобы Алёна не замёрзла, хотя ночь была тёплой. Потом выключил свет в гостиной, лёг на диван – чтобы не разбудить её скрипом протеза, когда она пойдёт в спальню, – и закрыл глаза.
Вальс всё играл. Огни всё горели. Горы всё молчали.
А завтра… Завтра будет война.
ГЛАВА 2. Хозяин гор
Время действия: Раннее утро следующего дня.
Место: Фешенебельный ресторан на горе, с видом на долину. Отдельный кабинет.
Содержание:
Резкий контраст с первой главой. Здесь все кричит о власти и молодости. Гурам Церетели (35 лет) – воплощение дерзости. Дорогой костюм сидит на нем как влитой, на запястье – часы за полмиллиона долларов. Он не ходит, он шествует. Его сопровождают трое «быков» – телохранителей.
Гурам проводит «утренний прием» для местных бизнесменов. Это не просто завтрак, это выбивание дани. Он культурно улыбается, пьет минеральную воду, но каждый его жест – угроза. Одному из предпринимателей, который «задержал отчетность», Гурам собственноручно наливает кипяток в дорогую обувь, улыбаясь и говоря: «Ботинки жмут, дорогой? Надо чаще ноги мыть».
Мы видим, что Гурам умен, хитер и бесконечно жесток. Он презирает русских «варягов», которые приезжают на готовенькое. Он говорит своему приближенному, Вано: «Руслан этот… Хромой пёс. Приехал команды давать. Пусть идет лечит ногу в нашем Ессентуках, а дела наши не трогает».
Здесь же проявляется его слабость: падкость на красивых женщин. Он замечает за соседним столиком туристку (пока не Алису, просто девушку), посылает Вано пригласить её на ужин. Для него женщины – такой же трофей, как и деньги.
ГЛАВА 2. Хозяин гор
Утро в горах начинается не с рассвета. Утро в горах начинается с тишины. А потом приходит солнце – и тишина взрывается птицами, светом, звоном посуды в открытых кафе и гулом машин, что ползут по серпантинам вверх, к облакам.
Ресторан «Вершина» висел над пропастью, как орлиное гнездо. Стеклянные стены, открытая терраса, вид на долину, от которого захватывало дух даже у бывалых туристов. Сюда приезжали, чтобы почувствовать себя богами – хотя бы на один вечер. Здесь подавали осетинские пироги по цене золота и вино, которое пили цари. Здесь играла живая музыка – не попса из динамиков, а настоящий рояль, на котором худой длинноволосый пианист исполнял что-то из Чайковского.
Но по утрам «Вершина» принадлежала только одному человеку.
Гурам Церетели вошёл в ресторан ровно в девять утра. Не потому, что спешил по делам – дела подождут. А потому, что так было заведено: ровно в девять он появляется на пороге, и весь персонал замирает, а посетители (те, что местные) опускают глаза. Это был ритуал. Власть любит ритуалы.
Он был молод. Тридцать пять – возраст, когда мужчина уже не мальчик, но ещё не старик. Возраст хищника в самом расцвете сил. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и породистый нос с горбинкой – настоящая кавказская порода, чистая, как слеза. Тёмные глаза смотрели цепко, без стеснения, чуть насмешливо. Губы, которые могли улыбаться самой обаятельной улыбкой, и через секунду – кривиться в жестокой усмешке.
Костюм сидел на нём как влитой. Серый, в тонкую полоску, явно сшитый на заказ где-то в Италии – может, в Милане, может, во Флоренции. Рубашка белоснежная, запонки с бриллиантами – мелкие, но настоящие, чтобы не кричать о деньгах, но чтобы знающие люди видели. Часы на запястье – Patek Philippe, модель, которую в России можно пересчитать по пальцам. Полмиллиона долларов. Может, шестьсот тысяч. Гурам не помнил точно. Подарок самому себе на тридцатипятилетие.
Он не шёл – он шествовал. Каждое движение было плавным, уверенным, чуть замедленным – так двигаются люди, которые знают: мир подождёт. Сзади, в трёх шагах, держались трое. «Быки» – так Гурам называл свою охрану про себя. Двое из Осетии, свои, проверенные. Один – чеченец, Руслан (тоже Руслан, надо же), переманенный за большие деньги. Все трое – горы мышц, короткие стрижки, тёмные очки даже в помещении, руки чуть на отлёте, чтобы в любой момент достать ствол. Не то чтобы Гурам ждал нападения в ресторане. Но привычка – вторая натура.
– Гурам Георгиевич, – метрдотель выскочил из-за стойки, как чёртик из табакерки, кланяясь и заискивающе улыбаясь. – Всё готово, как вы любите. Столик у окна, минеральная вода, фрукты…
– Воду убери, – бросил Гурам, не глядя на него. – Боржоми оставь. Остальное – убери.
– Сделаем, Гурам Георгиевич!
Гурам прошёл к своему столику – отдельный кабинет, хоть и без дверей, но с живой изгородью из плюща, отделяющей его от общего зала. Вид отсюда открывался такой, что дух захватывало даже у него, хотя он видел это тысячу раз. Долина внизу, утопающая в зелени, крыши санаториев, купола церквей, а дальше – горы, горы, горы, уходящие в самое небо.
Он сел. Телохранители заняли позиции: двое у входа в кабинет, один – чуть поодаль, перекрывая проход с чёрного хода. Профессионалы.
– Зови, – кивнул Гурам Вано, своему приближенному, стоящему рядом.
Вано был ровесником Гурама, но выглядел старше – лысеющий, с вечно озабоченным лицом человека, который отвечает за слишком многое. Он выполнял функции начальника штаба, секретаря, а иногда и палача – смотря что требовалось. Сейчас требовалось первое.
– По одному, – сказал Вано в рацию тихо. – Первый пошёл.
Первый был толстым, лысым, в дорогом, но безвкусном костюме. Владелец сети продуктовых магазинов по всему Кавминводам. Фамилию Гурам забыл сразу – запомнил только кличку «Колбасник».
– Садись, – Гурам указал на стул напротив. – Кофе? Чай?
– Спасибо, Гурам Георгиевич, я уже…
– Я спросил: кофе или чай?
Колбасник сглотнул. Понял, что ляпнул лишнего.
– Кофе, если можно.
– Вано, распорядись.
Вано исчез. Гурам смотрел на Колбасника в упор, не мигая. Тот ёрзал, вытирал платком лоб, хотя в ресторане работали кондиционеры.
– Как торговля? – спросил Гурам доброжелательно. Даже ласково.
– Хорошо, Гурам Георгиевич, слава богу, хорошо. Сезон, туристы едут, всё раскупают…
– Раскупают – это хорошо. Значит, деньги есть.
– Ну… есть немного.
– А в общак, я смотрю, денег нет.
Колбасник побледнел. Открыл рот, закрыл. Снова открыл.
– Гурам Георгиевич, так я ж в прошлом месяце всё отдал сполна. До копеечки…
– В прошлом месяце – да. А в этом?
– Так месяц ещё не закончился, Гурам Георгиевич!
Гурам улыбнулся. Широко, открыто, обаятельно. Настоящая улыбка, от которой у нормальных людей теплело на душе. У Колбасника от неё похолодело в животе.
– Ты прав, дорогой, – сказал Гурам. – Месяц не закончился. Я просто спросил. Интересуюсь, как идут дела. Нельзя?
– Можно, конечно можно…
Принесли кофе. Маленькая чашечка, дымящийся аромат. Гурам взял её, понюхал, отставил в сторону. Колбасник потянулся к своей – и отдёрнул руку, потому что Гурам снова заговорил.
– А скажи мне, дорогой, – голос Гурама стал чуть тише. – Ты когда последний раз ноги мыл?
– В смысле? – опешил Колбасник.
– Ноги. Ноги когда мыл?
– Да я… сегодня утром… в душе…
– А ботинки? Ботинки когда чистил?
Колбасник растерянно посмотрел на свои ботинки. Дорогие, итальянские, из мягкой кожи. Чистые. Он чистил их вчера вечером, перед сном. Это было его ритуалом – он любил хорошую обувь.
– Чистые вроде… – пробормотал он.
– Чистые, говоришь? – Гурам взял чайник с кипятком, который принесли для чая. Медленно, не спеша, поднёс его к ноге Колбасника. Тот смотрел, не веря своим глазам.
– Смотри, дорогой, – Гурам наклонил чайник. Тонкая струйка кипятка полилась прямо на носок дорогого ботинка. Кожа потемнела, пар повалил. Колбасник дёрнулся, но не посмел отдёрнуть ногу. Только зашипел сквозь зубы.
– Ботинки жмут? – спросил Гурам ласково. – Надо чаще ноги мыть. И общак платить вовремя. А то ботинки совсем испортишь. Новые покупать придётся. А на новые деньги нужны. А деньги ты мне должен.
Он убрал чайник. На ботинке расплывалось мокрое пятно, кожа уже пошла пузырями. Колбасник сидел белый, как мел, и мелко дрожал.
– В пятницу привезу, – выдавил он. – Всё привезу. До копейки.
– Верю, – кивнул Гурам. – Ступай. И ноги больше мой.
Колбасник выскочил из-за стола, чуть не упав, и исчез быстрее, чем можно было сказать «до свидания».
Вано появился из-за живой изгороди.
– Злой ты сегодня, Гурам, – сказал он без тени подобострастия. Только Вано и мог позволить себе такой тон.
– Добрый я, – усмехнулся Гурам, отпивая наконец кофе. – Добрее некуда. Кто следующий?
Второй был мужик из Пятигорска, владелец автопарка. С ним разговор вышел короткий: нужны были машины для «одного дела». Мужик понял с полуслова, кивал, соглашался, даже цену не спросил. Умный. Гурам таких любил – меньше мороки.
Третий пришёл с цветами. Букет роз для Гурама. Гурам расхохотался – искренне, весело.
– Ты мне цветы принёс, дорогой? Я тебе кто, девушка?
– Это уважение, Гурам Георгиевич, – залепетал мужик, владелец небольшой гостиницы. – Просто уважение…
– Уважение деньгами показывают, – отрезал Гурам, но цветы взял, понюхал. – Ладно, садись. Что там у тебя?
Гостиничный бизнесмен оказался должен немного, и Гурам отпустил его с миром, ограничившись устным внушением. Настроение было хорошим. Солнце светило, горы сияли, деньги текли рекой.
Когда последний посетитель убрался, Вано подсел к столу, налил себе минералки.
– Колбасник в пятницу принесёт, – сказал он. – Я проверял, у него есть. Просто жадный.
– Знаю, – кивнул Гурам. – Пусть боится. Когда боятся – платят лучше.
Он откинулся в кресле, посмотрел на горы. Вано молчал, давая шефу насладиться моментом. Но молчание длилось недолго.
– Вано, – Гурам повернул голову. – Что там с русским?
Вано помрачнел.
– Хромой? В санатории стоит, на КМВ. С женой. Вчера вечером в ресторане ужинали.
– С женой, – Гурам скривился. – Слышал, красивую бабу себе отжал где-то в Твери. Библиотекаршу. Представляешь? Авторитет, смотрящий, а бабу из библиотеки привёз.
– Любовь, – пожал плечами Вано.
– Любовь, – передразнил Гурам. – Уважать себя не заставляет, если бабу из грящи тащит. Уважающий себя мужчина берёт женщину, которая его достойна. Которая статус подчёркивает. А эта… библиотекарша. Что она понимает? Книжки читать умеет? Ну и пусть читает. А он с ней как с писаной торбой носится. Люди смеются.
– Люди разное говорят, – осторожно заметил Вано. – Говорят, он за неё любого порвёт.
– Пусть рвёт, – усмехнулся Гурам. – Посмотрим, как он порвёт, когда я ему ногу вторую отстрелю.
Он замолчал, глядя в окно. Вано ждал.
– Отказался платить, – сказал Гурам наконец. – Я послал его людей. Сказал, Кавказ – не Сибирь. Тут свои законы.
– И что он?
– А что он? Приползёт. Куда денется. У него людей здесь – кот наплакал. А у меня – сотня стволов. Пусть только сунется.
– Гурам, – Вано понизил голос. – Ты не зарывайся. Хромой – не простой. Он в Чечне воевал, у него награды. Его люди по всей России. Если он поднимет шум…
– И что? – Гурам резко обернулся, глаза сверкнули. – Кого он поднимет? Москва сказала – не лезут. Сами разбирайтесь. Значит, сами и разберёмся. А я здесь хозяин. Понял? Хозяин гор.
Вано промолчал. Он знал Гурама с детства – они росли в одном дворе во Владикавказе. Знал, что Гурам умён, хитёр, жесток. Знал, что он поднялся с низов, отбивая своё место под солнцем зубами и ногтями. Знал, что Гурам верит в свою звезду и в то, что ему всё позволено. И именно это пугало Вано больше всего. Потому что нет ничего опаснее человека, который перестал бояться.
Но вслух он ничего не сказал.
Четвёртым должен был прийти кто-то из мелких, но Гурам махнул рукой:
– Потом. Дай воздухом подышать.
Вано понятливо кивнул и ушёл распорядиться.
Гурам остался один. Заказал ещё кофе, закурил – хотя врачи запрещали, и мать ругалась, но кто здесь мать, а кто хозяин? Смотрел на горы, на долину, на тонкую нитку дороги, по которой ползли машины, и думал.
Думал о Руслане. О «Хромом». О том, что этот русский – последний кусок, который нужно дожать. Когда он уйдёт, когда признает власть Гурама, тогда можно будет спать спокойно. Тогда все поймут: Кавказ – не игрушка. Здесь свои правила. Здесь хозяин – тот, кто родился в этих горах, кто впитал этот воздух с молоком матери, кто знает каждый камень и каждую тропу.
А Руслан… Что Руслан? Пришлый. Чужой. Хромой пёс, которому место на свалке.
– Гурам Георгиевич, – голос Вано вывел из задумчивости. – Там это…
Вано мялся, что было на него не похоже.
– Ну?
– Там девушка. За соседним столиком. Красивая очень. Одна сидит. Смотрит на вас.
Гурам оживился. Повернул голову, скользнул взглядом по залу. И замер.
Девушка сидела у окна, спиной к стеклу, лицом к залу. Одна. Перед ней – чашка кофе и раскрытая книга, в которую она не смотрела. Она смотрела на Гурама. Прямо. Не отводя глаз. Без тени смущения или заискивания. Просто смотрела – изучающе, спокойно, будто видела его насквозь.
Гурам таких не встречал. Точнее, встречал, но в кино. Или в журналах. Длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Лицо – то, что называют «породистым»: тонкие черты, высокие скулы, чуть припухлые губы, которые сейчас были сжаты в лёгкой полуулыбке. Глаза – большие, серые, с поволокой. Одета просто – лёгкое платье в цветочек, открытые босоножки, на запястье – тонкая серебряная цепочка. Никакой вызывающей роскоши. Никакой пошлости. Просто красивая девушка, которых много на курортах.
Но что-то в ней было не так. Что-то, от чего у Гурама кольнуло под ложечкой. То ли взгляд – слишком прямой для простой туристки. То ли осанка – слишком прямая спина, слишком гордая посадка головы. То ли эта книга – томик, обёрнутый в коричневую бумагу, как старые библиотечные книги, что выдавали студентам.
– Вано, – сказал Гурам не оборачиваясь. – Кто такая?
– Не знаю. Только что села. Заказывала кофе и круассан. Говорит без акцента, по-русски чисто. Похоже, из Москвы или Питера. Туристка.
Гурам смотрел на неё. Девушка не отводила взгляда. И вдруг – чуть заметно, одними уголками губ – улыбнулась. Не зазывно, не кокетливо. Просто… приветливо. Будто говорила: «Я тебя вижу. Ты мне интересен».
У Гурама пересохло во рту.
– Пригласи, – сказал он хрипловато. – Скажи, Гурам Церетели просит разделить с ним завтрак.
Вано удивился: обычно Гурам не просил, он приказывал. Но кивнул и направился к столику девушки.
Гурам смотрел, как Вано подходит, наклоняется, что-то говорит. Девушка слушает, чуть склонив голову, потом снова смотрит на Гурама – и кивает. Один раз. Коротко.
Вано вернулся.
– Согласилась.
– Что сказала?
– Сказала: «Передайте, что с удовольствием». Спросила, не помешает ли.
– Умная, – усмехнулся Гурам. – Зови.
Девушка поднялась. И вот тут Гурам понял, что не ошибся. Она двигалась не как обычная туристка – вяло, расслабленно, лениво. Она двигалась как кошка – грациозно, бесшумно, каждый шаг точный, каждое движение выверенное. Платье колыхалось вокруг длинных загорелых ног, босоножки мягко ступали по паркету, и Гурам поймал себя на том, что задержал дыхание.
Она подошла к столику, остановилась в шаге.
– Здравствуйте, – голос у неё был низкий, чуть хрипловатый. – Меня Алиса зовут. А вы, как я понимаю, Гурам?
– Садись, Алиса, – Гурам указал на стул. – Кофе будешь? Или, может, шампанского? Утро, конечно, но для такой красоты и шампанское не грех.
– Кофе, – она улыбнулась той самой лёгкой улыбкой. – Я вообще не пью. Спортсменка.
– Спортсменка? – Гурам поднял бровь. – Какой вид?
– Раньше биатлоном занималась. Профессионально. Но ушла.
– Биатлон – это с винтовкой бегать?
– С винтовкой, – подтвердила Алиса. – И стрелять. Быстро и точно.
Гурам хмыкнул. Ему нравилось. Нравился её голос, её манера говорить – спокойно, ровно, без дрожи в коленках, которая обычно появлялась у девушек при знакомстве с ним. Нравилось, что она не кокетничала, не строила глазки, не пыталась казаться глупее, чем есть. Нравилось, что она смотрела прямо и улыбалась чуть насмешливо, будто знала что-то, чего не знал он.
– Алиса, – повторил Гурам, пробуя имя на вкус. – Красивое имя. Откуда ты, Алиса?
– Из Петербурга.
– Туристка?
– Можно и так сказать.
– А на самом деле?
Алиса чуть прищурилась.
– А на самом деле – искусствовед. Приехала изучать архитектуру Кавказских Минеральных Вод. Пишу диссертацию.
– Диссертацию? – Гурам расхохотался. – Красивая девушка, биатлонистка, пишет диссертацию про архитектуру? Ты издеваешься?
– Нисколько, – Алиса сделала глоток кофе. – Архитектура КМВ уникальна. Здесь смешались стили: классицизм, модерн, неоготика. А вы, Гурам, чем занимаетесь?
– Я? – Гурам улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. – Бизнесом.
– Каким?
– Разным. Торговля, недвижимость, транспорт.
– Звучит скучно, – Алиса посмотрела на него с лёгким сожалением. – А я думала, вы тут главный мафиози.
Вано, стоящий за спиной, поперхнулся воздухом. Телохранители напряглись. Гурам замер на секунду – и вдруг расхохотался так громко, что пианист сбился с такта.
– Ты смелая, – сказал он, отсмеявшись. – Очень смелая. Тебе кто-то говорил, что на Кавказе такие шутки опасны?
– А я не шучу, – Алиса допила кофе, поставила чашку. – Я просто смотрю и вижу. Вы здесь главный. Это видно. А что вы главный мафиози – так это же прекрасно. Значит, вы знаете, чего хотите, и умеете этого добиваться. Это редкость.
Гурам смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает азарт. Не похоть – с этим у него проблем не было, девушек он менял как перчатки. А азарт охотника, который наткнулся на странную, непонятную дичь.
– Алиса из Петербурга, – сказал он медленно. – Искусствовед. Бывший биатлонист. Ищешь приключений?
– Ищу красоту, – поправила она. – Приключения сами меня находят.
– И часто находят?
– Достаточно, – она поднялась. – Спасибо за кофе, Гурам. Было приятно познакомиться.
– Ты уже уходишь?
– Дела, – она улыбнулась. – Диссертация сама себя не напишет.
– Постой, – Гурам тоже встал. – Мы ещё увидимся?
Алиса остановилась, обернулась.
– Это Кавказ, Гурам. Здесь горы, солнце, красивые рестораны. Мир тесен.
Она ушла так же легко, как появилась – бесшумно, грациозно, оставив после себя лёгкий запах духов (свежих, цитрусовых, не сладких) и странное чувство, будто только что произошло что-то важное.
Гурам смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью.
– Вано, – сказал он тихо. – Пробей по своим каналам. Алиса из Петербурга, искусствовед, биатлон. Кто такая, зачем приехала, где остановилась. Всё.
– Понял, – Вано кивнул и отошёл.
Гурам сел обратно в кресло, машинально взял чашку – кофе остыл. Посмотрел на горы. Утреннее солнце заливало долину, птицы пели, где-то внизу сигналили машины.
А он всё думал о ней. О её глазах. О её улыбке. О том, как она сказала: «Вы тут главный мафиози».
И о том, почему в её взгляде не было ни капли страха.
Через полчаса Гурам покидал ресторан. Настроение было сложным: с одной стороны, утренний сбор прошёл успешно, деньги потекли, все боялись и уважали. С другой – этот разговор с Вано про Хромого, про войну, про неизбежное. И эта девушка. Алиса.
Он сел в свой «Мерседес» (чёрный, бронированный, с тонировкой в ноль), откинулся на кожаном сиденье.
– Домой? – спросил водитель.
– В офис, – бросил Гурам. – Дела.
Машина плавно тронулась, покатила вниз по серпантину. Горы проплывали за окном, величественные и вечные. Гурам смотрел на них и думал о том, что скоро эти горы станут его полностью. Безраздельно. Когда Хромой уберётся восвояси – или когда его унесут вперёд ногами.
И ещё он думал о девушке. О её взгляде.
«Надо будет пригласить её куда-нибудь вечером, – решил он. – В хороший ресторан. Показать, кто здесь хозяин».
