Kitabı oxu: «Неистовый скальпель»

Name: Неистовый скальпель
Author: Пётр Геничев
ISBN: 9785449613134

Şrift:

Основано на реальных событиях. Сведения о некоторых получены у знаменитого хирурга В. П. Демихова. Автору довелось присутствовать на невероятных экспериментах, прославивших этого медика на весь мир, но он оставался почти безвестным в собственной стране. Ибо сказано: «Нет пророка в своём Отечестве»…

ISBN 978-5-4496-1313-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пёсьи головы

Бассейн обрывался… никуда. Его дальний бортик, обтянутый прозрачной плёнкой голубой воды, служил едва различимой границей, за которой с высоты птичьего полёта распахивался бескрайний аквамарин умиротворённого океана. Трепетное единение морской стихии и неба нарушал дрожащий силуэт белоснежного пассажирского теплохода; британский многопалубный лайнер покинул порт Кейптауна пару часов назад.

Как и морская гладь, всё вокруг излучало спокойствие, солидность, навевало благолепие, гармонировало с небольшой роскошной виллой, и ничуть не хуже — с тщательно ухоженным садом, напоминавшим, скорее, английский мини-парк.

В шезлонге на каменной площадке бассейна возлежал поджарый загорелый мужчина лет сорока пяти. Он был в жёлтой футболке и светло-серых «бермудах». Солнечные очки живописно примостились на его высоком, «сократовском» лбу. В досягаемости вытянутой правой руки — передвижной столик с прохладительными напитками, початыми бутылками джина и виски. С левой стороны шезлонга возвышалась стопка англоязычных газет и журналов.

Джентльмен лениво перелистывал толстую ЮАРовскую газету «Меркьюри» (The Mercury). Из транзисторного приёмника на круглом столе под большим белым зонтом негромко лились модные песни «Ливерпульской четвёрки».

Из-за буйно цветущих вечнозелёных кустов, обступивших прямоугольную площадку бассейна, бесшумно возник пожилой чернокожий слуга в синем комбинезоне садовника. В руках он держал большой поднос с ворохом разноцветных конвертов.

Негр деликатно кашлянул.

— Откуда сегодня письма, Джейкоб? — не поворачивая головы, осведомился хозяин виллы.

— Почти все из Европы, сэр. Но есть несколько десятков из Японии, Канады и Америки.

— А из России?

— Нет, мой господин, сегодня тоже не принесли. Зато есть одно аж из Советского Союза. На конверте налеплено много каких-то странных почтовых марок…

— Что же ты молчал, Джейкоб?! Давай его сюда.

Бой аккуратно положил охапку писем на площадку и начал быстро их перебирать.

— Секундочку, мой господин. Вот оно — из Москвы. «Мистеру Кристиану Барнарду».

Адресат нетерпеливо выхватил из рук садовника измятый конверт неопределённого цвета. Мигом вскрыл, проигнорировав ножницы, услужливо протянутые Джейкобом, и погрузился в чтение.

К бассейну подошёл похожий на хозяина виллы, но более молодой джентльмен.

— Привет, Крис!

— Привет, Мариус. Располагайся и выпей чего-нибудь; озверевшее солнце сегодня палит особенно нещадно, такого лета я что-то не припомню. — Он с видом победителя поднял над головой листок бумаги. — Пришло наконец-то долгожданное послание от Владимира. Говорил же тебе, что русский академик обязательно откликнется на такое событие. Ведь я не раз публично называл его своим учителем. А с некоторых пор это дорогого стоит.

— Да уж! За один день ты стал мировой знаменитостью, куда там голливудским звёздам!

— Ладно, не перебивай старших, не ёрничай, и тем более не завидуй — у тебя ещё всё впереди, многому у меня успеешь научиться. Увы, в письме из Москвы всего несколько фраз. Скупо, конечно. Но, при скромности и сдержанности русского кудесника скальпеля, и это немало. Тем более что ему наверняка пришлось обратиться к переводчику, а я замечал, что он избегает просить кого бы то ни было даже о пустяке.

— Ну и о чём письмо от твоего далёкого русского друга, если не секрет?

— Какие могут быть секреты от единственного родного брата!

Вот что пишет Владимир: «Дорогой Кристиан! Позвольте поздравить Вас с огромным успехом. Я искренне радуюсь Вашему достижению, означающему подлинный прорыв в области практической медицины. Уверен, Вы спасёте ещё много обречённых людей. Не останавливайтесь на достигнутом и ни в коем случае не пасуйте перед трудностями. Помните: то, что сегодня в нашей профессии кажется фантастическим и абсолютно не достижимым, завтра станет рутиной. Старайтесь и впредь быть первым. Жму руку».

И постскриптум: «Я узнал, что Вы публично назвали меня своим наставником. Спасибо, но теперь мне бы не помешало поучиться у Вас. Искренне Ваш, Владимир Дементьев». Подпись и дата: 17 декабря 1967 года.

Мариус бросил кусочек льда в стакан, плеснул джина, добавил тоника, удобно устроился в плетёном кресле и, с наслаждением пригубив напиток, заметил:

— Краткость, конечно, сестра таланта — кто бы спорил. Но послание, на мой взгляд, звучит суховато… Даже сдержанные британцы проявили гораздо больше эмоций, когда весть из Кейптауна достигла их острова.

Кристиан пропустил слова брата мимо ушей, продолжая задумчиво разглаживать листок.

— До Москвы дозвониться почему-то труднее, чем, наверное, до Антарктиды, которая, правда, к нам гораздо ближе. Но я сегодня же наберусь терпения и попытаюсь: очень хочется поблагодарить академика за тёплые слова.

— Разве он понимает по-английски?

— Не беда, поймёт хотя бы по тону моих слов.

А сейчас надо выбрать красивую рамку. Хочу поместить его письмо в моём кабинете рядом с поздравлениями от президентов, премьер-министров и прочих великих деятелей.

Эй, Джейкоб! Отправь-ка водителя в хороший художественный салон. Пусть там ему покажут рамки из натурального дерева ценной породы, самые дорогие. Для документа размером двадцать два на пятнадцать сантиметров, и обязательно с качественным стеклом.

Из приёмника полилась битловская A Day In The Life («Один день в жизни»).

Кристиан оживился:

— Братец, прибавь-ка звук! Эта песенка появилась совсем недавно, но успела стать одной из моих любимых. Когда её слышу, становится легче на душе — будто бабочки порхают.

— Наверняка легче и на сердце. На сердце величайшего кардиохирурга современности! — засмеялся Мариус.

И охотно повернул кругляш на радиоприёмнике до самого упора.

…В тускло освещённом помещении мастерской Школы фабрично-заводского ученичества из чёрной картонной «тарелки» звучала задорная мелодия композитора Исаака Дунаевского «Легко на сердце от песни весёлой». В 1934 году она била рекорды популярности в Советском Союзе.

Над небольшим токарным станком склонился вихрастый юноша, почти подросток, в замасленном халате тёмно-синего цвета и самодельных защитных очках. К нему подкрался наголо остриженный такой же чумазый парень. Вытирая руки промасленной ветошью, он звонко крикнул:

— Суши вёсла, Вовка! Пора по домам. Заработались тут.

— Да подожди полчасика, вот закончу эту деталь…

— Опять свои груши точишь? Неужели не надоело? На что только тратишь молодые годы!

В разговор встрял появившийся из-за спины парня пожилой мастер с прокуренными «чапаевскими» усами.

— И чего ты пристаёшь к человеку, Митька? Прямо как банный лист сам знаешь, к какому месту. Володя вытачивает не грушу, а сердце. Навроде протеза. Может, кому и пригодится. Для такой детали требуется очень тонкая работа, а у Дементьева золотые руки и соколиный глаз. Попомни моё слово, он далеко пойдёт, в отличие от тебя, лоботряса. Токарь — важная, но, как бы это сказать, начальная специальность. Надеюсь, доживу до того дня, когда наш Вовка чем-нибудь прославится, и я буду гордиться, что обучал его в Школе ФЗУ…

— Ну-ну, Ефимыч, за мечты деньги не берут. А что ж ты, будущий Кулибин, не сказал мне, что мастеришь сердце? Неужели человеческое? Давай помогу — две руки хорошо, а четыре лучше.

— Да это пока просто так, баловство. Если не справлюсь — позову тебя на подмогу. Да и Ефимыч всегда готов что-то дельное подсказать. От вас у меня секретов нет, и никогда не будет. Просто не люблю бежать впереди паровоза.

— А вообще-то, Вовка, если откровенно — не верю я в твою затею. Это как же должно получиться — вынул настоящее больное сердце, мясное, вставил стальное, протезное, заштопал живого человека, и он побежал на работу в цех или кочегарить на паровозе, как ни в чём не бывало? Такое никак невозможно. По радио недавно сказали — сам слышал! — что природу не обманешь. Я считаю так: каждому ребёнку сердце делают папка с мамкой. И не на токарном станке! — парень расхохотался и хотел добавить ещё чего-нибудь посолонее.

Но Ефимыч предостерегающе покачал головой, пряча улыбку в усы.

III

В прозекторской в старом здании МГУ на Моховой улице в то утро мигом образовалось настоящее столпотворение — яблоку негде упасть.

В центре помещения, на оцинкованном столе, лежала «распятая» дворняга с тщательно выбритой и обильно вымазанной раствором йода грудью. Тело крупного животного, опутанное трубочками разного диаметра и проводами разного сечения, замерло под действием глубокого наркоза.

Студенты расступились перед престарелым профессором в старомодном круглом пенсне, белом халате и такой же шапочке, смешно надетой набекрень.

Покряхтывая, он с трудом взобрался в высокое деревянное кресло, чтобы тесно окружившие стол парни и девушки не мешали наблюдать за предстоящей операцией.

— Итак, голубчики-студиозусы — будущие выдающиеся биологи, которые, я надеюсь, совсем скоро прославят отечественную науку, приступаем.

Дементьев, начинай! Посмотрим, как проявит себя это твоё, — о, извини! — собачье механическое чудо-сердце. Имей в виду, что одно дело — теория, и совсем другое — практика. Откровенно говоря, я не очень верю в твою затею. Но не хочу опережать события, а тем более — мешать. Смелость, как известно, города берёт.

Владимир глубоко вздохнул и задержал дыхание. Одна из студенток пододвинула лоток с хирургическими инструментами. Он выбрал самый крупный скальпель. Уверенно, одним движением сделав разрез, протянул руку за маленькой округлой ножовкой и принялся пилить грудину собаки по всей длине. Толстая кость поддавалась с трудом. В прозекторской воцарилась напряжённая тишина, слышалось лишь позвякивание железок, вздохи и неразборчивое бормотание профессора.

Студенты-третьекурсники биологического факультета главного вуза страны, вытягивая шеи и, слегка подталкивая друг друга, наблюдали за происходящим так, словно им посчастливилось стать свидетелями священнодействия. Профессор изредка одобрительно улыбался, но чаще с сомнением или недовольством качал головой. Однако держался отстранённо, видимо, припасая замечания на потом. Дементьев выпрямился. Поспешно сдёрнул окровавленные резиновые перчатки, белую шапочку и вытер ею вспотевший лоб. Он и остальные студенты, как по команде, повернулись к преподавателю в ожидании его приговора.

— Пульс? Кровообращение? — строго спросил тот.

— Есть, есть! — радостно ответил рыжий парень, дежуривший у изголовья безжизненного тела собаки.

— Ну что ж, подождём минуты две-три. Больше, к сожалению, нам вряд ли понадобится, — уверенно сказал профессор, вперив стёкла пенсне в большие настенные часы.

Все дружно повернулись к стене с белым циферблатом. На его крупных римских цифрах стрелки показывали без двадцати одиннадцать. Раскрасневшееся лицо вихрастого Владимира внешне казалось спокойным, но отражало целую гамму чувств, среди которых преобладала надежда.

Ужасно медленно, будто спотыкаясь, стрелки преодолевали свой заколдованный круг. Но вот они уже показывают ровно одиннадцать. Закусив верхнюю губу, Дементьев застыл в неудобной позе — вполоборота к столу и лицом к часам.

Престарелый наставник упорно молчал, невольно нагнетая нервозность. Некоторые студенты успели разбрестись по небольшому помещению; трое-четверо из-за нехватки стульев сидели на корточках, ещё столько же — прямо на полу, не отрывая взгляда от циферблата.

— Не может быть! Это что-то неправдоподобное, — взвизгнул, наконец, профессор, когда стрелки переместились на половину двенадцатого. — Неужели подопытное животное просуществует целый час? Невероятно, в это трудно поверить!

Студенты начали перешёптываться, а затем и обсуждать вполголоса операцию, свидетелями которой им только что довелось стать.

— Оно всё ещё бьётся! — радостно воскликнул рыжий, стоявший на своём посту у изголовья дворняги, когда часы показали без четверти двенадцать. — Уже шестьдесят пять минут!

— Ура! — заорали студенты. В их дружном хоре нашлось место и профессорскому фальцету.

— Ура! Виват академия! Вивант профессорес! — звучало в тесной комнатёнке общежития МГУ на Стромынке, куда набилось не меньше студентов, чем было в прозекторской.

На столике красовалось щедрое угощение — пять бутылок пива «Жигулёвское», несколько буханок чёрного хлеба, большой кусок сала, присланный кому-то с Украины родителями, и жертвенная пирамидка солёных огурцов, сооружённая усилиями сразу нескольких друзей Дементьева. Скатертью служила запятнанная вареньем газета.

Рыжий парень наполнил стаканы тем, у кого они были, и взял на себя роль тамады:

— Поднимем бокалы пенного напитка за Володьку, нашего будущего гения! Вот это успех — бездомный кобель протянул почти два с половиной часа с металлическим сердцем на месте собственного! Как сказал профессор Золотницкий, он ожидает от тебя многого. А учёные с таким именем в своих прогнозах ошибаются редко. Надеюсь, ты и нас не забудешь на вершине мировой славы!

— Да ладно тебе, Федька. Не вгоняй меня в краску. А если серьёзно — что бы я делал без вашей помощи, ребята?

— Не надо благодарностей, мы всегда готовы помочь, — весомо выступил студент, единственный в пиджаке. — Можем даже скинуться по полтиннику, а то и по рублю, если твоему механическому чуду нужны ещё какие-то детали. Так ведь, хлопцы?

— Спасибо, Витёк, скидываться не надо. Но вот если ты захочешь купить мой свитер, связанный мамой, то я готов его уступить.

— А ты в чём останешься? Другого же у тебя нет, да и вряд ли предвидится.

— Зачем он мне, обойдусь. А деньги сейчас и правда очень нужны — на две серебряные пластинки, которыми надо бы заменить жестянки в механическом сердце. Я высмотрел в комиссионном на Арбате столовый нож и вилку, массивные, из чистого серебра. Их легко расплавить и отлить обе пластины.

— Ну, раз такое дело — беру твой свитер. Тащи его сюда, пока я не передумал! И только если сойдёмся в цене…

Вечеринка обещала затянуться на всю ночь, но в одиннадцать вечера её прервала бдительная вахтёрша, не пожелавшая разделить пирушку студиозусов.

Как назло, в тот вечер дежурила самая несговорчивая и строгая блюстительница общежитской дисциплины.

Очередное заседание учёного совета МГУ ожидалось как вполне рядовое, рутинное, и должно было уложиться в отведённое время. Семестр оказался довольно спокойным, без громких научных открытий, но и, слава богу, без серьёзных чрезвычайных происшествий, которые для краткости именовались ЧП.

— В заключение, коллеги, заслушаем краткий доклад товарища Золотницкого. Нет возражений? — ректор окинул присутствующих строгим взглядом. Он предназначался тем, кто украдкой начал позёвывать и поглядывать на часы.

Возражений никто не высказал. К массивному овальному столу из карельской берёзы решительно приблизился престарелый профессор в пенсне. Он суетливо порылся в чёрной дерматиновой сумке, достал грушевидный предмет с торчащими в разные стороны резиновыми трубочками и разноцветными электрическими проводами.

Торжественно поднял его обеими руками над головой.

— Уважаемые товарищи, дорогие коллеги! Мне довелось стать свидетелем поистине невероятного, а, можно даже сказать, исторического события, в которое я и сам ещё недавно отказывался поверить.

Вот в чём суть дела. Пытливый паренёк по фамилии Дементьев, из крестьян, третьекурсник нашего факультета с отделения «Физиология животных», сконструировал и своими руками слепил вот эту штуковину, которую назвал ни много — ни мало механическим сердцем. И оно смогло временно взять на себя функции живого сердца собаки! В результате самая обыкновенная, тощая шелудивая дворняга, прожила с этой примитивной механикой два часа и двадцать семь минут!

Присутствующие недоумённо переглянулись. Нависла продолжительная неловкая тишина, которую нарушил, наконец, басовитый голос:

— Коллега, Вы, наверное, хотите сказать, что эта штуковина не заменила сердце пса, а была подключена к его телу, и не успела его умертвить. Пожалуйста, формулируйте свои мысли чётче, чтобы не вводить нас в заблуждение и не терять время на пустяки, — нахмурившись, изрёк седовласый профессор с горделивой бородкой клинышком.

— В том-то и дело, что предварительно из грудной клетки подопытного животного было извлечено его собственное сердце! Повторюсь — я присутствовал на эксперименте от начала до конца и видел это собственными глазами. Как и то, что собака просуществовала без малого два с половиной часа! Невероятно, но факт…

— И что этот факт означает для отечественной науки или практики, позвольте Вас спросить? — вскинулся молодой профессор. — Я как декан медицинского факультета смею утверждать, что это похоже на чистую случайность — вам попалось редкое по выносливости животное. Его предсмертные конвульсии необычно затянулись, а вы, биологи, приняли это за продолжение жизни.

— Да, вполне вероятно, — поддержал коллегу тучный декан физического факультета. — Речь в этом случае может идти о некой механистической инерции организма, вызванной выбросом накопленной собакой энергии…

— А мне, как историку, позвольте поинтересоваться совсем другим, но не менее важным аспектом, — не упустил возможности напомнить о себе заместитель декана исторического факультета. — Какова цель данных опытов на биологическом факультете? Чему там учат студентов? Чего хотят добиться преподаватели, в чём состоит, так сказать, потенциальная материальная отдача, их вклад в строительство социалистического общества в нашем Отечестве? Какими достижениями университет сможет отрапортовать товарищу Сталину теперь, ровно через двадцать лет после победы Великого Октября? И, наконец, зачем будущие биологи издеваются над самыми верными друзьями человека, подвергая их мучительным предсмертным пыткам? Это, по меньшей мере, омерзительно! Какая-то бесовщина, честное слово!

— Мне кажется, — неуверенно возразил профессор Золотницкий, — что это первый в мире удачный опыт по замене такого жизненно важного органа, как сердце. Наш эксперимент может означать преодоление какого-то научного рубежа. Сначала тщательно разрабатывается техника по подмене больного сердца у животных, а потом — как знать? — и у людей. Конечно, в очень далёком будущем, быть может, лет через сто…

— Вот тогда-то и придётся всем нам собраться здесь снова, чтобы подробно обсудить всемирное достижение наших пионеров биологической науки. А пока это — чистой воды блеф! — выкрикнул замдекана исторического факультета.

В зале раздался сдержанный смех, постепенно переросший в громкий хохот. Ректор с большим трудом сохранял серьёзное выражение лица. Но вскоре и он украдкой вытер уголки глаз носовым платком. Встав, громко сказал:

— Объявляю заседание учёного совета закрытым. Всем спасибо за плодотворную работу, товарищи! До новой встречи в этом зале. Она непременно состоится, и, смею вас заверить, ещё в этом столетии.

Усталые, но довольные, учёные мужи весёлой гурьбой направились к высоченным дверям.

Летом 1941-го мужская часть бывших сокурсников Дементьева добровольно явилась на призывные пункты. И почти всех вчерашних студентов, за исключением парней, забракованных даже не слишком придирчивой медицинской комиссией по причине близорукости и прочих недугов, отправили на фронт.

Одним из первых отбыл Владимир. И сразу же попал в крупный передвижной госпиталь, в котором помогал опытным хирургам. Совсем скоро ему стали доверять несложные операции. Особенно горячие деньки выдались в сражении на Курской дуге, где танки полыхали, как спичечные коробки. Зачастую вместе с танкистами…

Он терял немало друзей и коллег, а сам был словно заговорён от смерти и даже ранений. Правда, пережил одну контузию, когда снаряд взорвался в опасной близости, но это же пустяк для последствий «мясорубки», в какой его угораздило оказаться. Зимой 1944 года мало кто сомневался в исходе Великой Отечественной, а значит, и Второй мировой войны: вожди союзных держав вовсю кроили будущую политическую карту Европы. Однако на отдельных фронтах гитлеровцы всё ещё оказывали очень упорное, самоубийственное сопротивление частям Советской Армии.

Дементьев трудился в небольшом военном госпитале и уже пару лет слыл хирургом «с лёгкой рукой». Впрочем, ему приходилось не только много оперировать, но и работать патологоанатомом, терапевтом, пульмонологом, психиатром и далее по списку медицинских специальностей.

В тот поздний вечер, под неумолчный грохот канонады, бывший токарь Сталинградского тракторного завода и выпускник-отличник биологического факультета МГУ, был в белом халате, накинутом поверх шинели. Он не успел заснуть, когда потребовалось срочно прооперировать тяжело раненного солдата.

Владимиру помогал ещё более молодой медбрат.

— Товарищ лейтенант, у меня от холода уже руки не слушаются. Этот — последний на сегодня?

— Если не доставят с передовой ещё кого-то. Но даже если никого не привезут, мне этой ночью всё равно понадобится твоя помощь. Ты же знаешь, мне не справиться одному. Отоспимся после победы, она уже не за горами.

— Опять будем до утра возиться с трупами?

— Выбирай выражения. Что значит — возиться? Мы будем делать сложные медицинские опыты с телами некоторых погибших безвестных бойцов. Чтобы потом обеспечивать выживаемость смертельно раненным товарищам, снова ставить их на ноги. И чтобы вернувшиеся с того света солдаты и офицеры опять могли сражаться с врагом. Или в мирное время надёжно охранять границы Советского Союза от будущих агрессоров.

— Вы уверены, доктор, что это у нас когда-нибудь получится?

— Обязательно получится, мы на правильном пути. Не сомневайся, Сашок! От нас с тобой требуется только старание. И упорство, ведь, как верно гласит народная мудрость, «терпение и труд всё перетрут».

Саша тяжело вздохнул. Приказы старших по званию не обсуждаются.

Значит, предстоит ещё одна бессонная ночь.

VII

Закончив операцию, немного отдохнув и выпив кипятка с сахаром вприкуску, они перешли в просторную брезентовую палатку.

Слабо светились, часто мигая, несколько маленьких электрических лампочек. Под ними вытянулся длинный стол, наспех сколоченный из досок. Вдоль двух стен палатки штабелями лежали трупы погибших красноармейцев. Почти непрерывно доносились взрывы снарядов, слышалось бульканье пулемётных очередей и сухой треск автоматов.

Владимир внимательно осмотрел тела. Выбрал труп тщедушного юноши и кивнул помощнику. Вдвоём они уложили его на стол, сняли пропитанную кровью гимнастёрку.

— Кажись, мой ровесник, а то и помладше будет. Эк его продырявили фрицы, патронов не пожалели, — заметил санитар.

Дементьев молча взял короткую, с широким лезвием, «ножовку» — точно такую же, как в университетской прозекторской, — и начал пилить вдоль грудину убитого солдата.

Саша подвёз на самодельной тележке к изголовью стола огромный танковый аккумулятор. Приладил к нему пару толстых электрических проводов, которые заканчивались алюминиевыми полусферами от двух столовых ложек.

Он помог хирургу раздвинуть посередине грудную клетку погибшего бойца и зафиксировать её в таком положении с помощью тщательно отполированного деревянного бруска.

Владимир несколькими ловкими движениями удалил сердце убитого и положил его в эмалированный лоток.

Медбрат принёс трёхлитровую стеклянную банку, в мутной жидкости которой угадывалось человеческое сердце. Поставил сосуд на стол перед врачом.

Тот осторожно извлёк чужой орган, поместил его в грудную клетку трупа и начал быстро сшивать сосуды согнутой иглой, работая, в основном, на ощупь.

Кропотливое занятие потребовало всего несколько минут — по всей видимости, подобные эксперименты проводились много раз. Хирург приложил алюминиевые ложки к двум противоположным сторонам пересаженного сердца, и скомандовал:

— Включай дефибриллятор!

Раздался громкий щелчок электрического разряда. Тело убитого сильно вздрогнуло, почти подпрыгнуло на столе.

Попытку заставить биться пересаженное сердце после коротких пауз повторили ещё несколько раз. Но добиться сокращений донорского органа не удалось.

Тело красноармейца с забинтованной грудью бережно вернули на место. Саша постоял рядом. Тяжело вздохнув, вывез аккумулятор из палатки.

Владимир задумался. Затем, отпустив помощника спать, принялся лихорадочно строчить «химическим» карандашом в толстой «амбарной» книге.

Отдохнуть и в ту ночь не случилось.

VIII

Послевоенная Москва неласково, а то и почти враждебно встречала многих вчерашних фронтовиков.

Столица ощетинилась строительными лесами, ей срочно требовались созидатели едва ли не всех профессий, но большинство вояк привыкли разрушать и успели подрастерять мирные специальности. На бывших тыловиков, ставших влиятельными бюрократами, не слишком сильное впечатление производили ордена, медали и орденские колодки, украшавшие кители и гимнастёрки демобилизованных…

«А кому теперь легко?» — утешал себя, как мог, Дементьев. Он не ныл и не жаловался на судьбу. Сегодня предстояла очередная попытка устроиться на работу. Все предыдущие почему-то закончились ничем.

Вот бы повезло на этот раз!

В гимнастёрке без погон, в галифе и сапогах, Владимир вошёл в кабинет главного врача одной из столичных больниц. На вид тот был, пожалуй, одних лет с ним, но бросалось в глаза, что военные годы прошли для него гораздо более гладко и сытно. «Упитанный товарищ. Из тех, кто дружат с физкультурой и умеют жонглировать тремя пудовыми гирями», — почему-то промелькнуло в голове.

— Здравствуйте! Я — старший лейтенант запаса военно-медицинской службы Владимир Петрович Дементьев. Звонил на прошлой неделе, и Вы назначили мне встречу на сегодняшнее утро.

— Присаживайтесь, — главврач, снисходительно кивнув, остановил на посетителе пытливый взгляд. — Да, припоминаю. Нам действительно очень нужны специалисты-практики, особенно хирурги. Ну и патологоанатомы по совместительству — Вы ведь согласитесь поработать какое-то время в морге?

Владимир кивнул.

— Правда, тут вдруг возникла одна серьёзная закавыка.

Главврач выдержал длинную паузу, почему-то сильно напрягшую Дементьева. Сокрушённо вздохнув, хозяин кабинета продолжил:

— Вчера я внимательно ознакомился с Вашим послужным списком. Причём, с подробным вариантом — Вы меня понимаете? — и обнаружил одну неприятную деталь.

В личном деле засвидетельствовано, что на фронте Вы работали много и хорошо, в нескольких госпиталях и, как говорится, прошли всю войну от звонка до звонка. Но кто-то письменно доложил куда надо, что подозревает Вас в возможном проведении хирургических опытов на трупах наших солдат и офицеров, которые были не совсем трупами…

— То есть как это — не совсем трупы?! Не понимаю.

— Ну, называя вещи своими именами, Вы якобы экспериментировали над телами ещё не скончавшихся красноармейцев. Точнее, над людьми, смерть которых официально не была зафиксирована и юридически зарегистрирована.

— И кто же, кроме военных медиков, должен был её официально фиксировать и юридически регистрировать под пулями и бомбами?! Может, судьи, юристы и адвокаты, срочно доставленные на фронт, в окопы, прямиком из Москвы?

— Не знаю, не знаю… И не хочу знать. Я в окопах не сидел. Но и не отлынивал, а, как теперь говорят, ковал великую победу в глубоком тылу. И горжусь этим.

— Какой абсурдный навет! Я же работал врачом, спасал жизни нашим героям. Сам был контужен фашистским снарядом. Разве мог поднять руку на кого-то из наших?

— Охотно готов Вам поверить. Но сначала правоту требуется доказать в соответствующих органах. Так сказать, очистить послужной список от, как Вы выразились, навета. Понимаете?

Ну а потом приходите, милости просим. Буду рад. У меня дефицит опытных специалистов.

Покинув кабинет главврача, Владимир кипел от возмущения и бессильной злобы. Неужели это правда?! Кто из бывших коллег-фронтовиков оказался способен оклеветать его таким мерзким образом? Мысленно перелистав воображаемый фотоальбом с их лицами, он не смог заподозрить в подлости ни одного знакомого по прошлой жизни. И чего теперь ждать от судьбы, если эта ложь угнездилась в каком-то секретном персональном досье? Как минимум — придётся распрощаться с любимой профессией.

Дементьев с горечью размышлял об этом в автобусе, который, чихая вонючими клубами дыма, двигался натужными рывками по улице Горького в сторону Белорусского вокзала, когда раздался радостный возглас:

— Доктор, Вы ли это? Сколько лет, сколько зим, а мы с Вами ещё живы, курилки!

Владимир поправил очки и близоруко присмотрелся к немолодому майору, китель которого был усеян орденами. На самом видном месте, сверкая золотом, красовалась Звезда Героя Советского Союза.

Офицер пробрался через плотно стоявших пассажиров, крепко пожал и долго тряс руку Дементьева.

— Как же я рад Вас видеть, доктор! Как жизнь? Давайте выйдем на ближайшей остановке и хлопнем за встречу по сто грамм фронтовых. Я угощаю.

Они вошли в довоенную закусочную и успели занять места за высоким столиком. Тарелку украсило единственно доступное кулинарное блюдо — бутерброды из чёрного хлеба и селёдки.

Майор наполнил гранёные стаканы водкой.

— Жизнь прекрасна и удивительна, как метко сказал величайший из поэтов, сам проживший до обидного мало и пустивший себе пулю в висок. Она, наша жизнь, особенно расчудесна, если ты дважды вернулся с того света.

Первый раз оттуда вытащили меня Вы, доктор. Я Ваш должник по самый гроб. А второй раз, когда меня угораздило получить пулю из «шмайссера» почти точно в самое сердце — уже в Берлине, за четыре дня до капитуляции фрицев, — спас сам главный военный хирург Александр Васильевич Вишневский. Он так заинтересовался моим редкостным ранением, а скорее, выживанием, что лично сделал операцию и собственноручно меня выхаживал. И мы даже успели подружиться. Да что я всё о себе!

Давайте-ка ещё по пятьдесят грамм, и Вы расскажете, как привыкаете к мирной жизни в Москве.

— Да рассказывать-то особо нечего. Временно тружусь санитаром в районной больнице — замещаю постоянного коллегу. Снимаю комнату в коммунальной квартире на окраине. Когда не дежурю — ставлю кое-какие опыты. Правда, комнатёнка тесновата и мебели почти нет, но всё-таки собираюсь жениться.

Может, помните медсестру Лизу? Моя фронтовая подруга. С ней мне очень повезло, она переносит все тяготы, а главное — поддерживает меня морально. В общем, живу — не тужу, не хуже и не лучше других москвичей…

— Работаете медбратом? Вы?!

— Так получилось. Долго обивал пороги столичных госпиталей, больниц и клиник, а потом плюнул. Но сегодня снова попытался — и опять от ворот поворот. Всюду — отказы без объяснения причин. Видно, не вышел физиономией или фамилией. Какое-то время пришлось носильщиком на Ярославском вокзале поработать.

— Но Вы ведь хирург от бога, это знали все! Нет, дорогой товарищ доктор, с такой несправедливостью надо покончить немедленно. Ваши хождения по мукам должны прекратиться!

Я заброшу словцо Александру Васильевичу в ближайшие дни.

— Что Вы, что Вы, Юра! Не надо, прошу Вас. Неудобно беспокоить такого большого человека. Кто — он, и кто — я?!

— Это моя проблема. И решать её мне.

Дементьев робко переступил порог внушительного кабинета руководителя Института экспериментальной и клинической хирургии. В кресле за старинным столом, под парадным портретом Сталина, вальяжно разместился тучный пожилой, усталый человек в кителе с генеральскими погонами военно-медицинской службы.

Вот он какой, академик А. В. Вишневский собственной персоной! Владимир столько слышал о нём, а теперь предстояла беседа с глаза на глаз с великим врачом-легендой.

— Так-так, молодой человек. Значит, Вы решили посвятить себя экспериментальной медицине. Да ещё трансплантологии. А представляете ли себе, сколь трудна избранная Вами стезя? В науке она — одна из самых тяжёлых, неблагодарных и к тому же находится лишь в зачаточном состоянии.

Многие врачи у нас, да и за границей, люди с громким именем, вообще считают это занятие не только бесперспективным, но и — страшно сказать! — аморальным. Готовы ли Вы к неудачам, провалам и к нападкам многих «доброжелателей»? Вытерпеть такое могут только одержимые.

— Я с детства очень терпеливый, Александр Васильевич. У меня крестьянская закваска — родом я из донской станицы. А казаки не дрейфят, трудностей не боятся и никогда не сдаются.

— Вот это мне по душе!

Конечно, меня заинтересовали опыты на животных, которые Вы давно и настойчиво проводите. Но сегодня ещё более фантастической, чем удачная пересадка сердца собаке, представляется успешная трансплантация этого органа в комплексе с лёгкими. И чтобы животное просуществовало хотя бы несколько часов. Вот это стало бы великим достижением, прославляющим советскую медицину на весь мир!

— Наверное, пока рано говорить, но сейчас я как раз подбираюсь к такому эксперименту. В теории уже чётко всё себе представляю, на бумаге обозначил неизбежные роковые «узлы». Занимаюсь поиском их развязки…

— Прекрасно! Ну что ж, я распоряжусь устроить под лабораторию небольшое помещение и выделю помощника. Посмотрим, посмотрим… Да, пока не забыл: медицинские препараты и перевязочные материалы прошу расходовать максимально экономно, нам не всегда хватает и для пациентов. Надеюсь получать от Вас регулярные отчёты о проделанной работе, скажем, в конце каждого месяца. Зайдите к кадровикам и приступайте к делу, не теряя времени.

Желаю успеха!

Утром следующего дня в кабинет Вишневского вошла взволнованная пожилая секретарша. Наклонившись к сидевшему в рабочем кресле академику, она что-то тихо сказала.

— А, незваные гости! Да ещё спозаранку. Пусть войдут. Но не забудьте предупредить, что у меня для них не больше пяти минут.

Порог осторожно переступили мужчина и женщина чиновничьего вида. Обоим — лет по сорок, не больше. Тщательно прикрыли дверь.

— Здравствуйте, глубокоуважаемый Александр Васильевич! — заискивающе улыбаясь, сказала женщина. — Руководство министерства поручило нам узнать, как идут дела в Вашем институте, не нуждается ли он в дополнительной поддержке. Учитывая важное значение вверенной Вам организации…

— Здравствуйте, здравствуйте, — небрежно прервал её хозяин кабинета, не предложив гостям сесть. — Неужели вы сподобились нанести нам столь ранний визит ради ответов лишь на эти дежурные вопросы? Да ещё не предупредив заранее. Выкладывайте, зачем пожаловали, не тяните резину, у меня скоро обход.

Чиновники смущённо переглянулись; женщина едва заметно подтолкнула своего спутника локтём. Тот, запинаясь, затараторил:

— Уважаемый Александр Васильевич, руководству стало известно, что Вы приютили у себя некоего экспериментатора в области трансплантологии, у которого репутация на прежней службе оказалась сильно подмоченной. Вряд ли такому знаменитому учреждению, как Ваше, стоит допускать в свой замечательный коллектив подобных сотрудников. К тому же сами эти его эксперименты сомнительны и скорее всего, ведут в тупик…

— Что значит — репутация подмочена?

Своими полезнейшими очень смелыми опытами и разнообразной научной работой товарищ Дементьев — вы ведь, несомненно, его имеете в виду — собственную репутацию в любом случае успел не только подсушить, но и высушить.

Если это вообще не клевета на молодого учёного.

— Но в министерстве полагают…

— Пусть служащие министерства занимаются своими бумажными делами, а мы будем заниматься своими, лечить больных. И сами решать, кого нам брать на работу, а кого увольнять.

У вас — всё? У меня нет времени на пустопорожние беседы. Благодарю за ранний визит, вы свободны.

И не забудьте передать привет товарищу министру.

XII

Первая Всесоюзная конференция по грудной хирургии собрала в Москве немало участников. Этот форум готовили как очень важное событие, ожидалось много «прорывных» докладов. Плодотворной обещала стать и дискуссия светил в этой перспективной области медицины.

Ближе к заключительной части конференции слово предоставили Владимиру Петровичу Дементьеву. Он мгновенно завладел вниманием переполненного зала: часть аудитории — врачи, студенты медицинских вузов и чиновники — прилежно конспектировала его доклад, другая недоумённо переглядывалась и перешёптывалась. Кое-где среди соседей вспыхивали споры и перепалки. Шум нарастал, в нём безнадёжно тонул глуховатый голос оратора.

Председательствующий раздражённо постучал карандашом по графину с водой.

— Тише, товарищи! Давайте проявим уважение к коллеге. Желающим выступить я готов предоставить слово, но надо соблюдать регламент.

И, обращаясь к докладчику:

— Сколько минут ещё потребуется?

— Минуту, не больше, я почти закончил. Но в заключение хотел бы показать короткую любительскую киносъёмку.

В зале погас свет, и на куцем тканевом экране появились неумело снятые, трясущиеся чёрно-белые кадры, запечатлевшие операцию по пересадке собаке донорских сердца и лёгких. Следующий фрагмент показывал, как, едва очнувшись от наркоза, животное самостоятельно встаёт, медленно, пошатываясь, бредёт к миске и жадно лакает воду.

В зале поднялся шум, послышались удивлённые возгласы.

— Вот так кино! И сколько же часов просуществовала эта собачка? — раздался громкий голос.

— Ровно двое суток, — невозмутимо ответил Дементьев. — Однако причина смерти пока не совсем ясна, я подробно изучаю биологические данные организма пост-мортем.

— А не кажется ли Вам, уважаемый коллега, что подобные опыты — это более чем странный путь для современной медицины? Ну, добьётесь продления жизни смертельно больным животным ещё на пару суток, а дальше что? — спросил начальственным басом некий явно уверенный в себе делегат конференции.

Вопрос из зала потонул в одобрительных криках и хлипких аплодисментах.

Докладчик стушевался, надолго умолк, потом забормотал что-то неразборчивое, оставаясь на трибуне.

Председательствующий с трудом смог перекричать шум:

— Слово попросил доктор Бакулев. Прошу полной тишины!

На сцену неторопливо, солидно поднялся знаменитый кардиохирург Александр Бакулев.

— Уважаемые товарищи! Я хотел бы поздравить нашего молодого коллегу с этим важным достижением. Да, услышанное, а тем более увиденное здесь на экране, убедило меня, что это несомненный крупный успех всей советской медицины и даже, если хотите, мировой хирургии в целом!

Скажу больше. Судя по всему, наш молодой коллега не просто разработал разновидность новой хирургической технологии, он заложил основу целой философии, опирающейся на законы природы.

Нам остаётся пожелать Дементьеву ни в коем случае не останавливаться на достигнутом и с удвоенной энергией продолжать удивительные опыты.

Зал замер в раздумье, а потом взорвался долгими аплодисментами.

Смущённый Владимир торопливо покинул трибуну.

XIII

Напутствие сверхавторитетного в те годы Бакулева придало Дементьеву так не хватавшей ему уверенности. В голове сразу же зароился план ещё более дерзкого эксперимента. Ранним утром, мурлыча весёлую мелодию, он привычно распахнул дверь своей лаборатории. Но вместо помощника, всегда приходившего на полчаса раньше, в крошечной прихожей его встретил кадровик.

— Добрый день, глубокоуважаемый Владимир Петрович. Хотя… какой уж там добрый!

— А что стряслось?

Кадровик немного помялся и выдавил из себя:

— Мне велели доложить Вам, что эта лаборатория закрывается. Точнее, в связи с кончиной академика Александра Васильевича Вишневского её решено перепрофилировать. А других подходящих помещений в институте, к сожалению, нет.

Но самая плохая новость — Ваша ставка ликвидируется уже с завтрашнего дня. Если бы я мог что-то для Вас сделать, то, не сомневайтесь, не пожалел бы усилий…

Однако теперь главная задача нашего института, как Вам известно, — создание методов обезболивания при хирургии сердца и лёгких, а не их пересадка. Так что ни один трансплантолог больше не потребуется.

Дементьев, успевший снять пальто лишь с одного плеча, помрачнел и задумался.

— Понятно, — вздохнув, с трудом произнёс он. — Вы тут совершенно ни при чём. Спасибо за участие. Я соберу свои пожитки сейчас же, не беспокойтесь.

Да мне и собирать-то кроме бортовых журналов нечего.

XIV

Как ни странно, работу уволенный нашёл довольно быстро, да не где-нибудь, а в Первом Московском медицинском институте имени И. М. Сеченова. Когда-то должно же было повезти!

Но радость Владимира была недолгой — вскоре директор вуза начал всячески гнобить исследователя, увидев в нём перспективного конкурента. Под разными, иногда взаимоисключающими предлогами, институтские начальники не допустили Дементьева к защите давно готовой диссертации — об экспериментальной пересадке жизненно важных органов — на соискание звания кандидата медицинских наук. Через несколько лет он был вынужден покинуть этот храм науки и устроиться в Институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского.

Впрочем, как гласит пословица, нет худа без добра: Владимир сумел защитить свою диссертацию на биологическом факультете МГУ. Да ещё как! В один день стал сначала кандидатом, а потом, совершенно неожиданно, и доктором биологических наук — так высоко оценил его вклад в науку учёный совет факультета. Из кандидатов через пару часов в доктора — поистине уникальный случай!

В «Склифе» Дементьев быстро зарекомендовал себя одним из ведущих сотрудников. Заниматься опытами в области трансплантологии ему не помогали, но и, к счастью, не мешали. Относились, скорее, как к забавному хобби, чудачеству, на всякий случай выделив под лабораторию пустовавшее помещение…

Вот почему приглашение из Мюнхена «глубокоуважаемому герру доктору Владимиру Дементьеву» на соответствующий международный симпозиум стало для него, а тем более — для руководства института — полной неожиданностью.

Выезд за рубеж оформляли, по тогдашним правилам, как в рай или на другую планету. Но вот все круги партийно-бюрократического ада (включая обязательное прохождение придирчивой комиссии старых большевиков в районном комитете КПСС) остались позади. Скоро можно будет воскликнуть: «Здравствуй, таинственная, притягательная и пугающая заграница! И не какая-то там Болгария („Курица — не птица, Болгария — не заграница“ — гласила в советские времена шутливая поговорка), а самая что ни на есть на-сто-ящая, да ещё — Федеративная Республика Германия».

В вестибюле мюнхенской клиники, где проходил этот крупный научно-практический форум, Владимира встретила большая афиша с надписью на немецком и английском языках: «Международный симпозиум по трансплантологии». Чуть ниже — чёрно-белая фотография улыбающегося доктора Дементьева в белой шапочке и подпись: «Среди участников — советский кудесник пересадок жизненно-важных органов животным». Ещё ниже — фото одной из его двухголовых собак.

Огромный актовый зал не смог вместить всех желающих; люди подпирали его стены и теснились в коридоре.

Председательствующий, известный немецкий хирург, объявил в микрофон:

— Уважаемые коллеги, давайте поприветствуем господина Дементьева, представителя московского Института скорой помощи имени Склифосовского. И даже попробуем предоставить ему слово. Приглашая советского доктора на наш симпозиум, мы почти не надеялись на его приезд в Мюнхен, и поэтому не включили заранее в список ораторов. Наша вина, каемся!

Открою секрет: он очень скромный человек и вчера, несмотря на мои настойчивые просьбы, наотрез отказался даже ответить на наши расспросы. И тем более не стал давать интервью никому из осаждавших его в гостинице многочисленных газетчиков. Но я надеюсь, что если мы дружно попросим коллегу сейчас выйти сюда, он согласится сказать хотя бы несколько слов о своих невероятных экспериментах, которые сделали его мировым лидером в области нашей науки!

Все встали и громко, от души зааплодировали. Молодой немец-переводчик взял Дементьева под руку и чуть ли не силой увлёк к трибуне. Владимир начал говорить, сбиваясь и запинаясь, но вскоре раскрепостился, и переводчик едва успевал за его речью.

Окончив импровизированное выступление, советский хирург под овацию спустился в зал. Его окружили иностранные коллеги. Рукопожатия, дружеское похлопывание по плечу, множество протянутых визитных карточек, блокнотов для получения автографа… Дементьев снова растерялся и робко отвечал на поздравления.

Но тут его и переводчика вежливо отвели в сторону два солидных господина.

— Переведите как можно точнее наши слова русскому учёному, — попросил один из них. — Сообщите, что мы были бы счастливы предложить ему поработать в нашей клинике — любой подходящий для него период и в любое удобное время. Предоставим в его распоряжение самую современную лабораторию Европы, хорошо обученный вспомогательный персонал, передовую медицинскую технику, любых животных для экспериментов.

Ну и, конечно, достойное жалованье — пусть он сам назовёт приемлемую для него сумму, а мы постараемся её обеспечить.

Готовы подписать контракт уже сегодня.

Внимательно выслушав переводчика, Дементьев вздохнул:

— Спасибо, уважаемые господа, за ваше заманчивое предложение.

Но у меня слишком много дел и забот дома. Не могу бросить начатое, я не привык останавливаться на полпути.

И потом, как я посмотрю в глаза трём моим двухголовым собачкам, если останусь здесь? Они наверняка очень соскучились и с нетерпением меня дожидаются. Шесть пар опечаленных долгой разлукой глаз… Только представьте!

К тому же я уже купил им кое-какие немецкие гостинцы — скоропортящиеся деликатесы, и хочу привезти их свежими.

Так что, извините, но мне пора в Москву.

Это крошечное полуподвальное помещение по соседству с моргом, в одном из старинных зданий Института скорой помощи имени Склифосовского, считалось, скорее, заброшенным; его использовали крайне редко. Выложенный истёртыми, когда-то белыми кирпичами, сырой пол. Растрескавшийся мрачный серый кафель на стенах. Слабое электрическое освещение. Полноправным хозяином здесь чувствовал себя стоявший посередине длинный оцинкованный стол.

В тот день вокруг него суетились Владимир Дементьев, четыре иностранца и молодой советский переводчик. Среди гостей высоким ростом и актёрской внешностью выделялся господин, назвавшийся Кристианом Барнардом.

— Скажите им, что перед сложным и таким важным экспериментом, который продлится часов пять-шесть, по существующей у нас традиции не худо подкрепиться. Если, конечно, гости не побрезгуют обстановкой и скромной трапезой. Чем богаты — тому и рады, — улыбаясь отеческой улыбкой, обратился к переводчику Дементьев.

В операционную протиснулся внушительных габаритов санитар. Поверх белого халата на нём было синее пальто с меховым воротником, в руках — распухшая тяжёлая «авоська». Он по-хозяйски подошёл к столу, тщательно разостлал газету «Правда». Аккуратно расставил шесть бутылок кефира, положил несколько батонов и большой кусок «докторской» колбасы, завёрнутый в толстую серую бумагу. Достал из стенного шкафчика скальпель, небрежно вытер его тканевой салфеткой и принялся нарезать белый хлеб и колбасу.

— Угощайтесь! — пригласил хирург.

Он извлёк из-под стола гранёные стаканы, которые вместе с медбратом ловко наполнил кефиром.

Все дружно чокнулись за успех предстоящего опыта. С аппетитом выпили кефир и «закусили» бутербродами.

Дементьев велел переводчику:

— Расспросите мистера Барнарда, как ему всё-таки удалось проникнуть в Москву, а затем и сюда, к нам?

Переводчик коротко побеседовал с Кристианом и поведал:

— Когда ему отказали в советской визе — ведь у нас нет дипломатических отношений с Южно-Африканской Республикой, — он пошёл на хитрость: запросил визу в Лондоне. И как любой желающий, по туристической путёвке прибыл к нам с группой попутчиков, пожилых англичан.

А найти лабораторию, по его словам, оказалось нетрудно, ведь на Западе гремит слава о Вас и Ваших двухголовых собаках. Там всё ещё смакуют сообщение о том, как слабонервный русский фоторепортёр грохнулся в обморок, впервые увидев такое животное… В британском посольстве в Москве господину Барнарду дали адрес «Склифосовского». Он взял такси — и сюда. В клинике пристроился к этим трём стажёрам из Восточной Германии и явился к Вам.

— Ну и ну, смелость не только города, но и лаборатории берёт! А не рискует ли наш подпольный гость, чего недоброго?

— Я задал ему примерно такой же вопрос. Он отмахнулся в том духе, что игра стоит свеч. Мол, за пару дней он так многому у Вас наверняка научится, что можно будет и пострадать в случае чего.

Да, и ещё он поинтересовался — не навредит ли Вам своей молниеносной стажировкой.

— Мне? Мне уже нечего опасаться. Я и так невыездной после посещения этого чёртового Мюнхена — якобы поделился с немцами государственной тайной в области медицины, и чуть ли не собирался там остаться. Всё равно теперь работаю почти нелегально. Но это не для перевода иностранцам, боже упаси!

Кстати, уточните у южноафриканского «лазутчика», что интересует его в наших опытах в первую очередь?

Переводчик пошептался с Барнардом на английском, и доложил:

— Прежде всего, разумеется, секрет успешного вживления второй головы собакам — их фактического превращения в сиамских близнецов. Но нисколько не меньше — метод аортокоронарного шунтирования. За границей все считают Вас пионером в этой области. Ведь именно Вы ещё в 1952 году первым додумались вшить часть внутренней грудной артерии в коронарную, пояснил мне мистер Барнард. А теперь он очень хочет позаимствовать этот ценный опыт из первых рук, чтобы научиться спасать обречённых на скорую смерть людей. И посетовал, что до сих пор ему удаётся только замена сердечного клапана.

— Понятно. Ну что же, господа-товарищи, наш торжественный банкет завершён. Приступаем к делу.

Игорь, ввози собачек!

Все быстро надели марлевые маски, поправили белые шапочки и помогли друг другу натянуть резиновые перчатки.

XVI

— Подлецы, подлецы! Нет, какие же они подлецы! Ну, просто пёсьи головы!

Разгорячённый Дементьев втиснулся в крошечный коридор своей однокомнатной квартирки, не переставая громко возмущаться. Навстречу поспешила жена Лиза. Её обычно спокойное добродушное лицо выражало тревогу.

— Что стряслось, Володенька? Опять неприятности на работе?

— Ах, какие же негодяи! Чем он им помешал? Они убили моего Тришку!

— Не может быть! Ты уверен?

— Никто ничего не видел, не слышал и не знает. Но сторож шепнул мне, что Тришка с проломленным черепом, уже мертвый, валялся во дворе института, возле лаборатории. А потом кто-то — сторож не говорит, кто, — приказал ему тело убрать. Что он и сделал.

И зачем мы выпускали Тришку гулять без присмотра… Ведь он был знаменитостью, о нём писали в иностранных журналах. Вполне здоровый, жизнерадостный, с прекрасным аппетитом.

— Кому же эта расправа понадобилась? Кто из коллег так сильно тебе завидует и ненавидит твоих животных?

— Откуда мне знать? Главное, что Тришка прожил уже больше четырёх месяцев с двумя сердцами в грудной полости, и, я уверен, мог бы протянуть ещё немало. Но кому-то помешал.

Вот пёсьи головы! Они не останавливаются ни перед чем, лишь бы покончить с развитием трансплантологии. А ведь за ней будущее советской и мировой медицины. Но если этого не понимают в министерстве — всё пропало! Указиловка сверху священна.

— Значит, мщение исходит от Минздрава?

— Не знаю, не берусь утверждать, ведь не пойман — не вор. Но чиновная братия и некоторые коллеги чуют, откуда ветер дует.

Не стал говорить тебе полгода назад, что я наотрез отказался сделать министра соавтором моей монографии «Пересадка жизненно-важных органов в эксперименте». Вот она и валяется у нас дома. А теперь ещё и убийство Тришки…

— И что ты собираешься делать? Уже обращался в милицию?

— Зачем? Бесполезно. Тришку не вернуть же.

Жена на минуту задумалась и решительно сказала:

— Выход есть! Давай брать собак сразу же после операции к себе домой. Конечно, только по одной. Будем выхаживать здесь, так безопаснее.

— Здесь?! В наших хоромах? А что скажут соседи?

— Соседей я беру на себя. Как-нибудь умаслю.

— Но тогда придётся и кормёжку животных взять на себя. А разве сможем вписаться в мою девяносторублёвую зарплату младшего научного сотрудника?..

Хотя можно ведь сдать в комиссионный магазин мой «кобеднешный» костюм — всё равно он мне не нужен, в церковь никогда не ходил, а на конференции и симпозиумы меня больше не зовут.

— Пусть и деньги тебя не волнуют. Справлюсь, впишусь в бюджет. Главное — чтобы ты продолжал спокойно заниматься своим любимым делом. Я давно уже поняла, что в этом весь смысл твоей жизни.

— Спасибо тебе, Лиза! Ты — моя единственная опора и надежда, боевая подруга до конца дней. Зови дочку, давайте ужинать, а потом освободи мне стол на кухне. Хочу поработать над одной брошюркой.

Он проник в тесную кухню, одну из стен которой украшали около десятка почётных дипломов на немецком, французском и английском языках.

XVII

Морозным декабрьским днём 1970 года у здания министерства здравоохранения СССР в Рахмановском переулке столицы лихо затормозил голубой микроавтобус «Латвия».

У входа, поеживаясь от холода, стояли трое солидных мужчин. Они были без пальто и головных уборов, в тёмных костюмах, белых рубашках и при галстуках.

Дверь автомобиля распахнулась и оттуда выпорхнула переводчица Минздрава, ярко-рыжеволосая «советская испанка» Ева. За ней, поочередно, боясь поскользнуться и упасть, пятеро невысоких смуглых мужчин в одинаковых длинных чёрных пальто и серых кроличьих шапках-ушанках, завязанных под подбородком. Неловко скользя в негнущихся зимних ботинках, которыми их, как и остальной амуницией, озаботилось снабдить родное посольство, они добрались до ступеней, ведущих в здание.

Прежде, чем поздороваться, чиновники министерства встретили делегацию громким возгласом:

— Вива Куба, вива Фидель!

Гостей проводили к гардеробу, помогли снять пальто и провели в просторный кабинет. Все расселись за длинным прямоугольным столом. Секретарша налила кофе в чайные чашки. Кубинцы, пригубив по глотку, дружно отодвинули их в сторону.

Ева вполголоса сказала хозяину кабинета:

— Забыла предупредить, Виталий Семёнович, что латиноамериканцы не пьют растворимый кофе. Моя вина…

Укоризненно покачав головой, Виталий Семёнович встал:

— Дорогие гости, уважаемые коллеги! Мы рады приветствовать вас на московской земле. Удобно ли вас разместили в гостинице «Пекин», всем ли вы довольны, не требуется ли что-то ещё? Не стесняйтесь, просите, требуйте. Мне приятно сообщить, что стипендия каждого из вас составит сто восемьдесят рублей в месяц — примерно столько же получают опытные врачи, заведующие отделениями в больницах нашей страны. Единственное, чем мы не сможем вас обеспечить — это горячим тропическим солнцем. Но тепло и заботу советских людей гарантируем!

Переведите мои слова, Ева. Да, кто там у них за старшего?

— Военный врач из Гаваны, хирург Хосе Льоренс. Вот тот, лысоватый, в роговых очках с зелёными стеклами. Все медики направлены в Москву ведущими клиниками Кубы.

Выслушав приветствие по-испански, Хосе Льоренс встал:

— Огромное спасибо за радушие, дорогие советские товарищи, коллеги. Благодаря вашему приглашению, мы впервые оказались на родине великого Ленина! И вот впервые в жизни нам довелось увидеть снег не в холодильнике, а прямо на улицах, ощущение от этого просто непередаваемое. Мы очень рады, что наша стажировка в Москве продлится целых десять месяцев, и позволит нам перенять передовой опыт светил советской хирургии. От имени всей делегации хочу заверить ваше министерство, что условия нам обеспечены великолепные, мы ни в чём не нуждаемся. И с нетерпением ждём начала работы.

— Замечательно! Мы заранее составили подробную программу вашей стажировки действительно у самых знаменитых советских медиков, которые готовы поделиться с вами своими знаниями и методами работы. От посланцев кубинской революции у нас секретов нет.

При вас постоянно будут находиться два переводчика — уже знакомая вам опытная товарищ Ева и студент последнего курса филологического факультета МГУ, недавно сдавший государственный экзамен по испанскому языку на «отлично».

Итак, сначала вам предстоит прослушать месячный курс лекций ведущих хирургов в Первом Московском медицинском институте — с синхронным переводом, разумеется. Затем вас примет в своей клинике сам академик Петровский, возглавляющий и наше министерство. А дальше — практика в Институте сердечной хирургии, в других знаменитых медицинских учреждениях Москвы. И даже — в Институте трансплантологии. Более того, профессор Соловьёв и профессор Шумаков готовы разрешить вам ассистировать им во время сложнейших операций на открытом сердце. Что скажете, компаньеро Льоренс?

Прежде, чем ответить, кубинец шёпотом посовещался с коллегами. Немного помедлив, заявил:

— Прекрасно, мы даже не мечтали о такой насыщенной программе, а тем более — о возможности ассистировать таким светилам! Но всё-таки есть у нас одна дополнительная коллективная просьба. Конечно, если вам не трудно будет её выполнить. Все мы мечтали начать стажировку с посещения великого академика Владимира Дементьева. О его фантастических опытах мы регулярно читали в английском журнале «Ланцет». И находимся под сильнейшим впечатлением всего того, что он сумел достичь.

Виталий Семёнович наклонился к чиновнику, сидевшему по правую руку:

— Дементьев, Дементьев, академик медицинских наук? Ты когда-нибудь слышал эту фамилию?

— Нет, признаться, я тоже не в курсе. Давайте сейчас же позвоню в Академию и выясню.

Чиновник вышел и через несколько минут сообщил:

— Никакого академика Владимира Дементьева не существует в природе. Там с трудом вспомнили, что есть один чудаковатый экспериментатор с такой фамилией, который наловчился пришивать дополнительные головы собакам. Но у него даже профессорского звания нет. Не так давно стал доктором биологических наук, а защитился только после скандального увольнения из Сеченовского института. Сейчас трудится в одном из подвалов «Склифа».

— Вот как! Не шарлатан ли, боже упаси и помилуй? Странная просьба! Но желание гостей, да ещё с Кубы, для нас — закон. Обеспечьте им посещение и этого биолога, раз уж они так жаждут с ним повидаться.

Улыбнувшись, Виталий Семёнович обратился к кубинцам:

— Будет вам и академик Дементьев, раз вы так хотите с ним встретиться.

Ну а теперь, как говорят на Острове Свободы, «Родина или Смерть!»

За работу, дорогие друзья.

XVIII

Из открытой двери вырывался убойный коктейль запахов хлорки и йода. Трудно было назвать кабинетом хирурга тесное полуподвальное помещение с единственным окном, кое-как задраенным полусгнившей рамой, которую ощутимо продувал холодный ветер. Но именно там доктор Дементьев и пожилая санитарка принимали посланцев далёкого тропического острова.

Впрочем, тех мало волновала окружающая обстановка: впервые в жизни они наблюдали процесс кормления двухголовой собаки.

Послеоперационное восстановление организма успешно завершилось, у неё был ненасытный аппетит, и обе головы пытались опередить друг друга, поедая кашицу из двух стоявших рядом мисок.

Кубинцы суетились вокруг животного, у каждого в руках было по новенькому советскому фотоаппарату «Зенит»; затворы «зеркалок» щёлкали непрерывно.

Один из гостей обратился через студента-переводчика к санитарке:

— Пожалуйста, поделитесь с нами важной информацией, если это не секрет. Каков дооперационный и послеоперационный рацион питания у ваших подопытных животных?

Она усмехнулась:

— Да какой там секрет! Кормим их в основном варёной картошкой и хлебом. И ещё разными кашами. Иногда нашим любимым собачкам перепадает молоко, но лишь в первые дни после опытов. Ну и мясо, в основном, тушёнка. Правда, только по большим праздникам.

Так ведь, Петрович?

Владимир молча кивнул.

Кубинец старательно записал полезную информацию в блокнот.

— Как Вы думаете, можно ли уменьшить долю картофеля, дополнив рацион рисом, фасолью, а вместо тушёнки включить куриное мясо и свежую морскую рыбу?

— Ещё бы, — оживился хирург. — За такую пищу собачки скажут вам спасибо и будут восстанавливаться ещё быстрее.

XIX

Сложную операцию доктор Дементьев решил предварить непродолжительным, но торжественным чаепитием в своём «кабинете». Санитарка раздала кубинцам и переводчикам разнокалиберные чашки. На столике уютно, по-домашнему пыхтел электрический чайник с помятыми боками.

Царили приподнятое настроение и полное взаимопонимание профессионалов, которым не слишком препятствует необходимость общаться с помощью толмачей. К тому же наставник держался так, будто постоянно подтрунивает над самим собой, и это сразу же располагало к нему собеседников.

— Сегодня у нас большой день, — сказал хирург иностранным гостям. — Вы будете помогать в проведении очень сложного опыта, который мы ставили уже не раз, но с разной степенью успеха.

Предстоит полностью заменить кровь у живой собаки трупной человеческой кровью. Потом мы подключим к кровеносной системе животного сердце молодого человека, погибшего около трёх часов назад в автомобильной катастрофе. И попытаемся оживить этот орган, а затем будем поддерживать его в функционирующем состоянии максимально возможный период времени.

Ну а более отдалённая задача — стабильное использование посторонней, можно сказать, промежуточной системы кровообращения для спасения жизни человека. Вам всё понятно, друзья? Если есть вопросы — не стесняйтесь. Да, работать с нами будет мой опытный коллега Михаил Гуров, он уже в операционной, там и познакомитесь.

Руку поднял единственный мулат среди кубинских стажёров:

— Доктор, а разве решить такую задачу реально? Неужели есть шансы на успех?

— Шансы есть, и немалые. Один из экспериментов, правда, с использованием подопытной свиньи, позволил нам оживить сердце через шесть часов после смерти донора. Причём человеческий орган мы поместили тогда непосредственно в брюшную полость животного и полностью зашили её.

Ещё вопросы?

А теперь вопрос задам я. Известно ли вам, какое животное биологически, с точки зрения совместимости крови и тканей, самое близкое человеку? Вижу, что не знаете, а надо бы знать… Отвечаю: ни кто иной, как свинья!

Он выдержал паузу, приличествующую вызванному у стажёров изумлению, и сказал:

— Поэтому в перспективе я вижу такую картину: все кареты «скорой помощи» в Москве и других городах Советского Союза станут выезжать по срочному вызову обязательно с живой Хавроньей в белой шапочке и халате. Каждая будет заранее подготовлена к немедленному подключению к ней двух-трёх систем кровообращения пациентов. Отмечу, что мы успешно подсоединяли уже и четыре комплекса. Это позволит избежать многих смертельных случаев по дороге к операционному столу. А также обеспечит доставку функционирующего донорского сердца для срочной трансплантации нуждающимся.

Кубинцы возбуждённо загалдели, обмениваясь репликами.

Хирург обратился к переводчикам:

— Чуть не забыл! Предупредите кубинских коллег, что для откачки трупной крови мы будем использовать старый пылесос, самый обыкновенный, домашний. Пусть не удивляются и не задают лишних вопросов. Объясните им, что до покупки подходящего компрессора, дескать, руки никак не доходят.

По жесту Дементьева все дружно направились по коридорчику в соседнее подвальное помещение — «операционную» площадью не более пятнадцати квадратных метров.

Свой доклад на заседании секции трансплантологии Академии медицинских наук, на которое неожиданно получил приглашение выступить Владимир Петрович Дементьев, он посвятил необходимости создания всесоюзного банка донорских органов.

— Возможность временного поддержания жизнедеятельности человеческих органов, включая сердце и лёгкие, специально подготовленными для этого животными, убедительно доказана нашей лабораторией на практике.

Подопытными служили собаки и свиньи. Проведены десятки успешных экспериментов. Сердечно-лёгочные комплексы функционировали довольно длительное время — до семи суток, но и это не предел. Важно, что к системе кровообращения животных, через их бедренные сосуды, вполне можно подключать сразу два-три донорских органа. Это позволило бы медикам экономить драгоценные минуты, и даже часы. А значит, спасать жизнь многим людям.

Он окинул взглядом притихшую аудиторию, и продолжил:

— А теперь о главном. Я уверен, что настала пора создать банк донорских органов.

Скажу больше. Было бы разумно и весьма плодотворно организовать это дело не только в масштабах Советского Союза. В решении такой задачи должны быть заинтересованы врачи и пациенты в большинстве стран мира. Почему бы нам не выступить с инициативой такого банка, Всемирного банка трансплантологии?

Современная реактивная авиация и вертолёты позволяют всё быстрее доставлять ценные грузы на огромные расстояния и в самые недоступные места. Такими грузами должны стать и специальные термостаты с донорскими почками, печенью, сердцем и лёгкими, подключёнными к промежуточным организмам домашних животных…

Докладчика прервал председательствующий на заседании секции профессор Вихров:

— Не слишком ли широко шагаете, коллега? Штаны, простите, брюки, не лопнут? Давайте сначала разберёмся у себя дома, нужен ли нам вообще подобный банк.

Да и, кстати сказать, проводимые Вами чудовищные эксперименты — тоже.

Лично мне они представляются, извините за прямоту, ахинеей и даже в некотором роде — бесовщиной. Подумать только: двухголовые собаки! Вряд ли Вы, товарищ Дементьев, надеетесь сделать этих животных в два раза умнее — такое непостижимо. Скорее всего, Вы просто хотите прославиться на всю страну, а в мечтах — и на весь мир.

Одобрительный голос из зала не заставил себя ждать:

— Верно! Эти опыты попахивают обыкновенным шарлатанством, пора бы запретить их раз и навсегда.

Вобрав голову в плечи, Владимир шаркающей походкой покинул трибуну и возвратился на своё место в небольшом зале.

Председательствующий довольно хмыкнул.

— Позвольте предоставить слово доктору медицинских наук, профессору Ананьеву. Он зачитает проект решения нашего уважаемого собрания, за который нам предстоит проголосовать.

Появившийся на трибуне немолодой тщедушный мужчина начал монотонно бубнить, как пономарь, и его мало кто слушал.

В конце, повысив голос, он подвёл итог:

— Таким образом, секция трансплантологии обращается в соответствующие вышестоящие инстанции с просьбой ликвидировать за ненадобностью лабораторию при Институте скорой помощи имени Склифосовского. А её руководителя Владимира Петровича Дементьева лишить звания доктора биологических наук — за обман медицинской общественности и явное шарлатанство.

Дементьев вскочил, но тут же с трудом присел и схватился за грудь. Его лицо исказило страдание.

Под шум и улюлюканье на сцену выбежала женщина средних лет. Председательствующий принялся энергично жестикулировать и отрицательно качать головой, но всё-таки был вынужден предоставить ей слово.

— Коллеги, давайте выслушаем мнение заведующей кафедрой гистологии Второго Московского медицинского института, профессора Григорьевой.

Татьяна Николаевна, сколько времени Вы просите?

Женщина проигнорировала его вопрос.

— Я не собиралась сегодня выступать, но не могу сдержаться. Мне стыдно, стыдно, стыдно! То, что здесь происходит, покроет всех нас несмываемым позором!

Мы травим одного из самых выдающихся коллег. Присутствуем на судилище хирурга-экспериментатора, автора всё ещё единственной монографии по трансплантологии, только сейчас изданной у нас, но игнорируемой и замалчиваемой, хотя она немедленно была переведена на многие иностранные языки. В этой работе уже давно говорилось о возможности пересадки человеческого сердца. И это наш, советский учёный-самородок, которого знаменитый на весь мир Кристиан Барнард с гордостью именует своим учителем! Напомню, что Барнард смог успешно трансплантировать собаке вторую голову на двенадцать лет позже Владимира Петровича.

Теперь о банке жизненно важных донорских органов человека. Я решительно поддерживаю эту идею и считаю её блестящей. Конечно, такое хранилище должно стать международным.

Раз уж я упомянула Кристиана Барнарда. Всем нам известно, что первая успешная пересадка сердца висела на волоске, потому что единственным донором на тот момент оказался чернокожий мужчина, а в расистской ЮАР хирург не решался имплантировать его сердце белому пациенту. К счастью для Барнарда и умиравшего пятидесятипятилетнего бакалейщика Луиса Вашкански, неожиданно подоспело сердце погибшей в автомобильной катастрофе молодой белой женщины по имени Дениза Дерваль.

Всемирный банк донорских органов позволит избежать подобных драматических и абсолютно нелепых, позорных ситуаций. Какими бы ни были расовые, религиозные и прочие предрассудки в той или иной стране, каждый её гражданин страстно желает жить, и он вправе получить последний шанс на выздоровление. «Импортные» органы позволят продлить существование неизлечимо больным.

Её прервал выкрик из зала:

— Однако же этот мистер Вашкански просуществовал всего восемнадцать суток. Вот так всемирно-историческое достижение расистской ЮАР!

— Прошу не перебивать! Но всё-таки напомню, что этот первый пациент Кристиана Барнарда скончался от лёгочной инфекции. К тому же техника и медикаменты тогда были гораздо примитивнее, чем сегодня. Тем не менее, второй человек с пересаженным сердцем прожил уже полтора года. И это только начало многообещающего пути.

Возвращаясь к «делу Дементьева», которое некоторые коллеги пытаются здесь «шить».

Я категорически против клеветы на талантливейшего учёного. Призываю всех вас выступить на его защиту и отвергнуть резолюцию, сильно смахивающую на несправедливый приговор, выносимый некомпетентными судьями!

Зал загудел, раздались робкие аплодисменты. Многие приветствовали Татьяну Григорьеву стоя.

Посрамлённый председатель, а также доктор Ананьев и ещё несколько человек, демонстративно покинули зал.

XXI

…В малолюдном московском сквере по дорожке, усыпанной осенними листьями, брёл очень скромно, почти бедно одетый пожилой человек. Очки с толстенными линзами скрывали значительную часть его лица. На голове красовалась старомодная шляпа, правая рука судорожно вцепилась в дорогой импортный поводок, заканчивающийся двумя ошейниками. Сутулый старик выгуливал двух небольших дворняг.

Он подошёл к киоску, поздоровался со знакомой продавщицей и стал тщательно выбирать газету. Сделав покупку, сел на ближайшей скамейке. Развернул газету «Сегодня» и совсем близко поднёс её к лицу.

Крупный заголовок на первой полосе кричал:

ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ ПОЙДЁТ ПОД НОЖ!

ЯДЕРНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК ВРЕМЕННО ОКАЖЕТСЯ В РУКАХ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВИКТОРА ЧЕРНОМЫРДИНА!

ОПЕРАЦИЮ НА ОТКРЫТОМ СЕРДЦЕ БОРИСА ЕЛЬЦИНА

ДОВЕРЕНО ПРОВЕСТИ РЕНАТУ АКЧУРИНУ. А КОНСУЛЬТИРОВАТЬ ЕГО БУДЕТ ЗНАМЕНИТЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ КАРДИОХИРУРГ МАЙКЛ ДЕБЕЙКИ, ЛЕЧИВШИЙ ЕЩЁ ПРЕЗИДЕНТА ДЖОНА КЕННЕДИ.

Прочитав главную заметку номера, старик аккуратно сложил газету, засунул в карман куртки, и, вздохнув, побрёл в сторону панельной девятиэтажки.

— Здравствуйте, Владимир Петрович! Как Ваше самочувствие? — поинтересовалась шедшая навстречу молодая женщина, в которой он с трудом разглядел одну из соседок по подъезду.

— Спасибо, спасибо. Ощущаю себя, как говорится, по возрасту и по погоде. Как же ещё в мои-то годы…

— А Ваши четвероногие друзья?

— Они радуются собачьей жизни. Наслаждаются тёплым деньком.

XXII

В ВИП-зале международного аэропорта «Шереметьево» царило нервное ожидание. Министр здравоохранения России Ольга Самойлова, известный кардиохирург Ренат Акчурин, несколько чиновников Минздрава и министерства иностранных дел, группа российских и американских журналистов готовились к тёплой встрече важного гостя из США. И вот в зале появился престарелый, но на удивление бодрый и энергичный Майкл Дебейки. Немногочисленные сопровождавшие его лица служили лишь «приправой» к этому «главному блюду». Ещё бы, врач с мировым именем, спасший жизнь немалому числу тех, кого принято причислять к когорте сильных мира сего! А теперь от него во многом зависит судьба главы ядерной державы.

Россияне и американцы обменялись приветствиями и дружескими рукопожатиями, хозяева вежливо поинтересовались, как проходил трансатлантический полёт. Наконец, расселись за низким столиком. Официантки предложили кофе, чай, кока-колу.

Уже через несколько минут оживлённой беседы, спохватившись, Майкл Дебейки сказал министру:

— Я хотел бы отдать дань уважения, почтить память величайшего русского учёного и экспериментатора мистера Дементьева. Ведь именно ему принадлежит первенство в разработке методологии аортокоронарного шунтирования, которое нам предстоит сделать президенту Борису Ельцину. Могу я посетить могилу русского хирурга? С этой церемонии, если у Вас нет возражений, я и хотел бы начать моё пребывание в Москве. А потом приступим к главному делу.

Министр Самойлова и сидевшие рядом с ней чиновники обменялись недоумёнными взглядами.

Она обратилась к стоявшему поодаль помощнику:

— А разве Владимир Петрович умер? Я ничего об этом не слышала.

— Да нет, конечно, нас бы об этом проинформировали. Но мне кто-то говорил, что после давнего инфаркта во время экзекуции на сессии по трансплантологии Академии медицинских наук СССР, и нескольких последовавших инсультов он теперь совсем плох. Почти полностью потерял зрение, у него скверная память, жена и дочь опасаются выпускать из дома в одиночку. И живёт он, то ли где-то на окраине Москвы, то ли на более чем скромной даче. Кажется, ему уже восемьдесят лет или около того.

— Надо подробно объяснить эту непростую ситуацию нашему уважаемому американскому гостю. А потом я решу, как поступить дальше.

XXIII

В апрельский день 1999 года на Ваганьковском кладбище было многолюдно; в России жива традиция в первую послепасхальную неделю навещать могилы близких людей.

Миновав пугающие монументы убитых в бандитских разборках «авторитетов», по одной из дорожек среди скромных памятников медленно двигались седовласый элегантный джентльмен, в котором теперь уже с большим трудом можно было узнать Кристиана Барнарда, и русский переводчик.

Иностранный гость, прибывший в Россию на два дня с единственной целью — почтить память Владимира Дементьева — нёс скромный букет хризантем. Паломничество столичных жителей на кладбище вызвало у Барнарда нескрываемое одобрительное удивление. Он с любопытством оглядывался по сторонам.

Тихим хрипловатым голосом знаменитый кардиохирург рассказывал своему спутнику:

— Разумеется, в прошлом году швейцарское телевидение, радиостанции и газеты сразу же сообщили о кончине моего Учителя и посвятили ему много подробных материалов. Я хотел немедленно, в тот же день — 22 ноября — вылететь в Москву, чтобы успеть проститься с Владимиром. Но не смог, здоровье, знаете ли, пошаливает: всё-таки мне семьдесят шесть годков. Пришлось задержаться в Швейцарии, где живу уже более двух десятков лет.

Как его хоронили? Наверное, с подобающими почестями?

— Нет, про особые почести я не слышал. К тому же, говорят, деньги на его скромный памятник пришлось собирать коллегам-врачам. Правда, президент Борис Ельцин после выздоровления не забыл наградить доктора Дементьева орденом как первопроходца аортокоронарного шунтирования. Однако на смерть хирурга откликнулись всего-то две-три московские газеты. И те ограничились воспоминанием о двухголовых собаках. Да ещё о том, что в нашей стране первая успешная пересадка сердца человеку состоялась ровно на двадцать лет позже, чем в Вашей кейптаунской клинике «Гроте Схюрт».

— Хорошо, что ему удалось дожить до того счастливого дня, когда доктор Шумаков провёл такую операцию и у вас. Да, Владимир на свою беду слишком сильно опережал время. Учитель, Учитель… Подумать только — осуществил более полутора тысяч экспериментов, один смелее другого! И в каких жутких условиях!

Во время моего второго посещения Москвы, а было это очень давно, в шестьдесят третьем году, он признался, что мечтает дожить до того времени, когда не только будет возможно целиком трансплантировать голову человека, но эта операция станет почти рутинной. Помнится, Учитель обронил эту фразу таким тоном, будто единичная пересадка этой части тела homo sapiens ему уже вполне по силам. Представляете?

Барнард взволнованно продолжал:

— Мне показалось тогда, что Владимир не ожидал от себя этой мимолётной откровенности, поскольку, вероятно, скрывал что-то очень важное.

К сожалению, я не придал его словам должного значения, но потом у меня появилась мысль: уж не опасается ли доктор Дементьев религиозных, моральных и юридических проблем, которые неизбежно навлекут на него такие операции, технику которых он, возможно, уже освоил — что звучит фантастически и сегодня! Не скрою, меня это сильно заинтриговало, и я подумал, что он наверняка не досказал что-то очень важное. Но я постеснялся приставать к нему с расспросами, а потом не раз об этом жалел. И кляну себя за проявленную тогда нерешительность до сих пор…

— Трансплантация головы человека, венца «венца природы»! Неужели такое осуществимо? И с какой целью?

— Цель — величайшая, но она пока кажется совершенно нереальной. Как и многие проекты и разработки Учителя. Но когда-нибудь станет возможно, например, такое: голову любого гениального учёного, мыслителя или художника, почувствовавшего приближение смерти, вживить в тело погибшего крепкого парня. У которого мозг уже отказался функционировать, но сердцебиение ещё продолжалось или его можно было «подтолкнуть», чтобы оно возобновилось и обрело нормальный ритм. А остальные органы было ещё не поздно возвратить к долгой плодотворной жизни. То есть, фактически обеспечивать бессмертие мудрому мозгу, который много чем полезным ещё способен одарить цивилизацию нашей планеты.

Почему бы нет?

Трансплантологии обеспечен потрясающий прорыв благодаря созданию в 1980 году препарата «циклоспирин», препятствующего отторжению тканей. Благодаря этому средству, сразу же доказавшему свою эффективность, некоторые наши современники живут с чужим сердцем не один десяток лет. Да, не случайно мой великий коллега Дементьев непоколебимо верил в прогресс и не сомневался, что наука когда-нибудь одержит победу над смертью.

Оба помолчали, и переводчик затронул другую тему.

— Помнится, наши газеты писали, что при первом же посещении Соединённых Штатов Вам предлагали остаться там и сделаться миллионером. Вероятно, американцы обеспечили бы идеальные условия для работы, и Вы смогли бы добиться в хирургии ещё большего. Почему не согласились? Не жалеете об этом?

— А почему мой Учитель не остался в Западной Европе, где его завлекали роскошными условиями и где он тоже стал бы очень богатым человеком? Я, как и он, хотел служить своей стране. В сонную благополучную Швейцарию с её прекрасным климатом перебрался, как теперь говорят, на дожитие, когда оставил медицинскую практику. Но стало скучновато, и теперь, уже напоследок, собираюсь вернуться на родину и устроить заповедник для редких животных где-нибудь в сельской местности. Ну и продолжу руководить моим благотворительным фондом.

— Кажется, эта организация оказала значительную помощь пострадавшим от Чернобыльской аварии детям, которые лечились в онкологической клинике Минска?

— Да, это стало нашей самой первой благотворительной акцией.

— А чем занимается Ваш брат? Он ведь тоже известный хирург.

— Мариус — талантливый медик, одно время он хорошо работал в моей команде. Мы вместе экспериментировали на обезьянах, и довольно успешно. Поначалу нас вдохновлял пример американца Джеймса Харди, который пересадил одному старику сердце шимпанзе. Увы, неизлечимо больной пациент прожил всего полтора часа. Этот путь оказался тупиковым, а мы упорно стучались не в ту дверь — в отличие от мудрого русского доктора.

Потом Мариус увлёкся политикой, превратился в видного борца с расистским режимом в Южно-Африканской Республике. Теперь мой брат очень уважаемый общественный деятель в нашей стране, и я горжусь им.

Они подошли к скромному памятнику. Переводчик тактично оставил гостя наедине с могилой В. П. Дементьева.

Кристиан Барнард положил цветы к подножию обелиска, склонил голову и постоял несколько минут, размышляя о чём-то своём…

Выдающийся южноафриканский кардиохирург покинул этот мир менее чем через три года после своего московского наставника.

«Вот и всё. Смежили очи гении», — сказал, но по другому поводу, талантливейший советский поэт Давид Самойлов.

Кстати, многие завистливые коллеги считали Барнарда баловнем судьбы, ведь ему посчастливилось стать учеником САМОГО Владимира Дементьева.

Как бы то ни было, значение первой в истории удачной пересадки сердца человеку, сделанной в ночь со 2 на 3 декабря 1967 года в городе Кейптауне, в большинстве стран мира сравнивали с полётом Юрия Гагарина в космос. А сегодня на нашей планете живут с чужим, донорским сердцем, уже несколько десятков тысяч человек!

Да, советско-российский кудесник Дементьев оказался провидцем во множестве сфер практической медицины. Одно из его предсказаний — об активном использовании организма «Хавроний» для срочного спасения людей — тоже постепенно сбывается: в 2017 году группа американских учёных объявила, что через несколько лет воплотится в жизнь идея использования свиней как естественной фабрики жизненно важных органов для пересадки пациентам. Они вполне подходят, чтобы нормально функционировать в организме человека.

Но и это не всё. В 2015 году весь мир облетела сенсационная новость: итальянский нейрохирург Серджо Канаверо объявил о своей готовности осуществить первую пересадку головы живого человека на тело погибшего донора! И в России на это готов был отважиться неизлечимо больной тридцатилетний мужчина Валерий Спиридонов, житель города Владимира. Полностью обездвиженный редкой наследственной болезнью — спинальной мышечной атрофией — и доведённый до отчаяния, он решился подвергнуть себя такой операции, мечтая начать здоровую жизнь.

Если бы эта или подобная ей пересадка мозга одного человека другому прошла успешно, то с чем сравнивали бы её? Быть может, с первой высадкой астронавтов на Луну в далёком 1969 году?

Однако операция не состоялась: то ли не удалось собрать достаточно денег — двадцать миллионов долларов, то ли итальянец испугался огромной ответственности, то ли его готовность «перешить» голову изначально была блефом. Теперь уже не узнать.

Впрочем, нет худа без добра. Знаменитостью стал не только доктор Канаверо, но и российский смельчак. Валерий сделался завсегдатаем и «звездой» международных конференций и симпозиумов, автором многочисленных публикаций. Не расставаясь с инвалидным креслом, он теперь постигает секреты компьютерных технологий в американском штате Флорида. Женился на девушке из родного Владимира и стал отцом здорового ребёнка. Столь приятные перемены в жизни напрочь развеяли мысли об эксперименте с непредсказуемыми последствиями…

А что же синьор Канаверо?

Нейрохирург направил свои стопы в Китай — в поисках богатых спонсоров и, главное, потенциального пациента, готового рискнуть головой в истинном смысле этого слова.

Операция «Генералиссимус»

XXIV

Мне давно не даёт покоя вопрос, на который нет, и не может быть ответа: как бы отреагировал Кристиан Барнард, выпытай он тогда, во время второго визита в советскую столицу, главную тайну своего Учителя? Самую сокровенную во всей такой трудной жизни Владимира Петровича Дементьева в окружении пёсьих голов — в прямом и переносном смысле этого словосочетания.

Как признался когда-то француз Арвер:

«Есть у жизни моей свой секрет,
У души моей есть своя тайна…»

Да, вот бы Барнарду выведать ту самую тайну, которую случайно или с какой-то определённой, только ему известной целью, хирург-экспериментатор почему-то доверил мне (у меня и на этот вопрос нет, и теперь тоже, к сожалению, не будет ответа).

…Вспоминается поздний летний вечер 1994 года. В нашей квартире — мы жили тогда на Зоологической улице, напротив «новой» территории зоопарка (на месте этого крепкого дома с широким светлым «парадным», одного из образцов московской архитектуры самого начала XX века, теперь высится безликая скоропортящаяся «лужковская» многоэтажка) — раздался телефонный звонок. Глуховатый голос показался мне знакомым, но я, к стыду своему, не смог вспомнить, кому он принадлежит. Что сразу же почувствовал невидимый собеседник, деликатно поспешивший на помощь: «Это доктор Дементьев Вас беспокоит». И попросил о встрече.

Нужно ли говорить, с какой радостью я откликнулся на его приглашение! Однако наше рандеву оказалось до обидного коротким. Владимир Петрович устало и слишком односложно ответил на мои дежурные вопросы, а затем ошарашил:

— Я хотел бы доверить Вам свой дневник, который давно жжёт мне руки. Почему — узнаете из первых же страниц. Несколько раз собирался его сжечь, извините за тавтологию, но не хватило силы воли, в отличие от Николая Васильевича Гоголя. В конце концов, решил подарить эту тетрадку Вам.

Дело в том, что я — давний подписчик «Советской культуры», и из Ваших публикаций в этой газете догадался, что профессию переводчика Вы сменили на международную журналистику. Успели поработать на Кубе, где-то ещё в Латинской Америке и в Европе. А других знакомых среди Ваших коллег у меня нет, и никогда не было. Я всегда избегал контактов с прессой, да и она не проявляла интереса к моей персоне — и слава богу.

Немного помолчав, непререкаемым тоном добавил:

— Можете распорядиться моими записями по своему усмотрению, например, уничтожить. Но если с журналистской точки зрения они покажутся Вам сколько-нибудь интересными, вправе использовать их полностью или частично в своих будущих очерках, статьях.

Только очень прошу — и это единственное моё условие — не раньше, чем через двадцать лет после моих похорон. Вы ещё довольно молоды и каким-нибудь образом узнаете об этом не столь уж важном событии. И, тем не менее, придётся выдержать эту очень длительную паузу перед публикацией.

Обещаете?

Я горячо, и, как мне показалось, очень убедительно, пообещал. Даже изъявил готовность немедленно поклясться или дать расписку, заверенную в нотариальной конторе.

Он устало улыбнулся:

— Это абсолютно лишнее, верю Вам на слово. Мы ведь знакомы давно, ещё по совместной работе с делегацией кубинских врачей в 1970—71 годах, если мне не изменяет память. Сколько воды утекло с той поры…

Кстати, и в нынешние, непонятные и враждебные научным исследованиям времена, постигшие нашу страну, я продолжаю трудиться во всё той же лаборатории. Силы у меня пока есть — крестьянская закваска не иссякла. А вот условия для работы стали совсем никудышными — не исключено, что придётся «прикрыть лавочку», которой отдано столько лет. Ну, ничего, переживём и этот период, и даже прорвёмся к новым вершинам медицины. Нам не привыкать.

Уверенности в его голосе я не услышал. Дементьев грустно вздохнул, и мы распрощались.

Оказалось, навсегда.

XXV

Минули ровно два десятилетия после ухода в небытие этого великого человека, блестящего русского самородка, не понятого и не принятого многими его коллегами. И — хуже того — дружно игнорируемого влиятельными бюрократами и Советского Союза, и новой России.

Чего только не случилось за прошедший миг и вечность с его горячо любимой страной, которой он великодушно прощал проявления вопиющей несправедливости! Да и прежняя страна, в которой ему суждено было родиться и совершить большинство своих научных открытий, сгинула в небытие прямо на его глазах — к ликованию одних и неизбывной печали других её жителей. Однако наверняка всё ещё здравствуют и процветают пережившие многочисленные катаклизмы, непотопляемые «пёсьи головы», а также их верные наследники и продолжатели неразумных дел…

Педантично сдержав слово, я счёл своим долгом представить читающей публике краткую версию мемуаров доктора Владимира Петровича Дементьева.

Точнее, вольное изложение результата моей кропотливой расшифровки страниц, исписанных торопливой рукой с очень неразборчивым «врачебным» почерком. Мало того: по всей видимости, манускрипт долго хранился в сыром месте, наверное, где-то на даче, и отнюдь не шикарной, а представлявшей собой садовый домик с протекающей крышей. Урон, нанесённый бумаге, тоже сильно затруднил вникание в записи выдающегося биолога-хирурга, всемирно признанного «кудесника скальпеля».

Помню как, вручая свою толстую расползающуюся на отдельные листки тетрадь, он с присущим ему смущением сказал: «Мне всегда приходилось иметь дело только с писаниной на медицинские темы, так что не обессудьте, если наткнётесь на какие-то ошибки или стилистические огрехи — я не литератор… А если всё-таки решите опубликовать, придётся существенно потрудиться над моим опусом.

Считайте, что я предоставляю карт-бланш».

XXVI

…Температура тела почти зашкаливала. Приятель-терапевт, заподозрив после беглого осмотра воспаление лёгких, категорически велел Владимиру отлежаться и ни в коем случае не выходить на улицу, в необычно раннюю февральскую слякоть.

Елизавета без устали хлопотала над мужем — делала инъекции пенициллина, ставила банки, меняла бельё… До выздоровления оставалось не меньше недели.

Ранним утром, едва дочь отправилась в школу, у подъезда дома, в полуподвальной комнате которого ютилась семья Дементьевых, скрипнув тормозами, остановилась чёрная «Эмка». Лиза, взглянув вверх, успела заметить в окне две пары ног в синих галифе, заправленных в хромовые сапоги. «За кем-то приехали!» — тревожно шепнула она мужу.

Через несколько минут в дверь требовательно постучали. Побледнев, жена посмотрела на полусонного больного. Тот грустно, но ободряюще улыбнулся, и взглядом разрешил впустить незваных гостей.

В комнату по-хозяйски вошли двое коренастых молодых мужчин. Их румяные выбритые лица благоухали недешёвым одеколоном «Шипр».

— Товарищ Дементьев? Владимир Петрович? Вам надлежит проследовать с нами. Одевайтесь, пожалуйста, автомашина ждёт у дверей.

Он не стал задавать вопросы. К чему? И так всё ясно.

— Да куда же он поедет?! У него температура под сорок, только взгляните на него; еле-еле успеваю менять полотенца и простыни.

Пришельцы не удостоили Лизу ответом.

— Одевайтесь живее, доктор. Вас срочно затребовало наше руководство. Где одежда? Мы поможем. Никаких вещей с собой брать не нужно, они не потребуются.

— Я тоже поеду с ним! — выкрикнула Елизавета.

На неё не обратили внимания.

Кряхтя и покачиваясь от слабости, Владимир начал одеваться с помощью жены.

Незваные гости деликатно отвернулись и стали разглядывать стены, пестревшие маленькими репродукциями известных картин, вырезанными из журнала «Огонёк».

Елизавета лихорадочно обмотала шею мужа шерстяным кашне, нахлобучила кожаную шапку-ушанку. Он долго не мог попасть в рукава ратинового пальто, и один из пришедших неумело поспешил ему на помощь. Жена натянула калоши на ботинки фабрики «Скороход».

Под сдерживаемые всхлипывания супруги военные взяли Дементьева под локти и осторожно повели к двери.

Улочка была безлюдной. В нескольких окнах, плотно закрытых тюлем, угадывались лица испуганных соседей.

XXVII

Дементьевы жили в центре Москвы, недалеко от Петровского бульвара. «Эмка» мчалась по узким переулкам, весело расплёскивая первые весенние лужицы. День выдался солнечным,

Владимир в полузабытьи обмяк на заднем сиденье и лишь изредка поглядывал в запотевшее окно.

Он был уверен, что их путь лежит к известному тяжёловесному зданию на площади Дзержинского или в приземистое строение по соседству. Но это не вызывало особой тревоги: к так называемому делу врачей его приплести при всём желании невозможно — специализация не та. Значит, возникло какое-то досадное недоразумение; скоро всё прояснится и встанет на свои места.

Скрывать ему абсолютно нечего, а политикой он всегда интересовался в меру, искренне веря, что товарищ Сталин уверенно ведёт советскую державу к сияющим вершинам коммунистическое завтра. Под его мудрым руководством одержана победа в Великой Отечественной войне. И продовольственные карточки в Союзе отменили даже раньше, чем в богатой высокомерной Британии! Тяготы военной жизни остаются в прошлом, советская страна быстро восстаёт из руин, и это признают даже её недруги… Впрочем, сталинистом Дементьев себя не считал, ибо с детства привык по-настоящему чтить только Ленина.

И тут он заметил, что автомобиль движется вовсе не на Лубянку, как многие коренные москвичи по привычке называли площадь Дзержинского, а, вероятно, в противоположную сторону. Это немало его озадачило, но скорее насторожило, нежели вызвало испуг.

Минут через тридцать они подъехали к покоробленным деревянным воротам грязно-серого цвета, которыми заканчивался обшарпанный, довольно «пьяный» забор. Ворота распахнула невидимая рука, и «Эмка» пробралась в тесный двор, замерев перед низким кирпичным зданием барачного типа. Окружающий пейзаж напоминал Марьину рощу, которая слыла задворками столицы. В этот захудалый район его случайно занесло последний раз давно, вскоре после окончания войны.

В квадратной комнате без единого окна нетерпеливо прохаживались двое штатских и военный в погонах генерал-лейтенанта министерства государственной безопасности (МГБ). Конвой отрапортовал ему о выполнении задания. Тот небрежным кивком отпустил офицеров и указал Дементьеву на стул.

Прежде чем тяжело «приземлиться», Владимир успел обратить внимание на спартанскую обстановку в помещении: колченогий стол под зелёным сукном и с неизменным графином, доверху наполненным водой, несколько стульев, прежде никогда не сосуществовавших вместе, большая матовая лампа под казарменным металлическим абажуром.

На одной из стен — крупные бронзовые барельефы Ленина и Сталина. Вот и весь антураж.

Нет, это совсем не похоже не только на самый убогий кабинет Лубянки, но даже на какое-нибудь заплёванное районное отделение милиции в столице.

XXVIII

К Дементьеву обратился штатский неприметной внешности, которому на вид было около пятидесяти лет. Второй, чуть старше, молча буравил гостя изучающим взглядом, будто пытаясь проникнуть в его черепную коробку.

Владимир успел заметить, что они похожи на партийцев в высоком чине. Из тех, чья карьера стартовала чуть ли не в пионерском возрасте, и методично преодолевала этапы большого пути.

— Глубокоуважаемый Владимир Петрович, мы вынуждены Вас побеспокоить, хотя нам известно о Вашем весьма болезненном состоянии. Пожалуйста, извините и поверьте, что дело исключительной важности, о котором сейчас узнаете, абсолютно не терпит отлагательств. Вот уж действительно: «промедление смерти подобно». Хуже того, оно подобно гибели горячо любимой нами и Вами Отчизны!

Почему мы пригласили именно Вас?

Ответ прост — нам известны Ваши гениальные разработки, и даже ближайшие дерзкие проекты, о которых Вы пока благоразумно предпочитаете не распространяться. И которые смахивают на научную фантастику. Я не любитель пышных фраз, но считаю Вас достойным продолжателем дела таких выдающихся отечественных учёных-экспериментаторов, как физиологи Сеченов и Павлов.

А теперь — в двух словах о деле.

Мы завершаем формирование уникальной команды единомышленников-патриотов из высокопоставленных военных, известных и уважаемых гражданских деятелей, а также авторитетных учёных и медиков. Доктору Дементьеву полностью доверяем, поэтому уже сейчас могу сообщить кое-что важное: если согласитесь возглавить выполнение самой ответственной части задания, которое будет иметь поистине всемирно-историческое значение, то Вашими помощниками станут ведущие сотрудники сверхсекретной лаборатории. Той самой, что была создана ещё в 1924 году выдающимся нейрохирургом, академиком Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Её главной и широко известной теперь целью служило исследование мозга Владимира Ильича Ленина, чтобы попытаться постичь тайну его гениальности.

Но этим деятельность научного центра, разумеется, не ограничивалась, и он добился очень значительных результатов в других, так сказать, смежных и полностью закрытых от посторонних взоров областях. Эти засекреченные бесценные наработки будут предоставлены в Ваше полное распоряжение.

Борясь с лихорадкой, Владимир несколько раз пытался прервать длинный монолог незнакомца своими уточняющими вопросами, но ему никак не удавалось их сформулировать. Помещение и собеседники казались нереальными, будто окутанными липким розоватым маревом, в котором время от времени появлялись и исчезали двойники этих таинственных людей. Вся сцена походила на мучительный сон, который вот-вот должен прерваться долгожданным пробуждением, и можно будет, наконец, спокойно полежать в постели, чтобы придти в себя и упорядочить мысли, разбегающиеся, как тараканы от высыпанного на них вонючего дуста.

Говорливого штатского бесцеремонно прервал генерал:

— Нет нужды предупреждать Вас, уважаемый Владимир Петрович, что всё происходящее здесь должно остаться в глубочайшей тайне. Навсегда! Мы не только готовы доверять Вам, но и рассчитываем на полное взаимопонимание. Поверьте, ставки в этой игре слишком высоки и, следовательно, малейшая утечка информации вызовет катастрофические последствия для всех нас.

Итак, беру быка за рога и перехожу к сути проблемы.

От наших источников в ближайшем окружении Иосифа Виссарионовича недавно стало известно, что его здоровье сильно пошатнулось из-за нечеловеческих рабочих нагрузок в солидном возрасте, и теперь неуклонно ухудшается. И что дни великого вождя, к глубокому сожалению, скорее всего, сочтены.

— Но ведь я никогда не работал личным лечащим врачом, — успел выдавить из себя Дементьев, прежде чем затрясся от сухого удушливого кашля.

— А этого и не потребуется, — после вежливой паузы продолжил военачальник. — Позвольте мне досказать главное. Оно состоит в том, что некоторые приближённые к генералиссимусу деятели — вроде бы, испытанные соратники, которые обязаны ему всем и которым он привык доверять! — сплели изощрённый заговор, нацеленный на захват верховной власти. Эти «товарищи-злодеи», судя по нашим абсолютно достоверным сведениям, в случае необходимости не остановятся даже перед физическим устранением своего покровителя.

Лицо генерала побагровело. Он сделал несколько шагов, преодолев расстояние до ближайшей стены, резко повернулся, и только тогда Дементьев заметил с дюжину рядов орденских планок на его кителе — сплошь высокие боевые награды. «Фронтовик», — с уважением подумал он, и это почему-то подействовало успокоительно.

— Подноготная упомянутых Иуд, которую мы тщательно изучили, говорит нам, истинным патриотам, что их приход к власти обернулся бы гибелью почти всех завоеваний социализма — из-за ужасного невежества, некомпетентности, самоуверенности, импульсивности, нерешительности и целого ряда других отрицательных качеств. Более того, они, видимо, попытаются сокрыть собственные тяжкие преступления, огульно свалив их на вождя.

К чему всё это приведёт?

Несомненно, наша держава оказалась бы отброшенной на десятилетия назад, неминуемо обречена на поражение в развязанной Черчиллем «холодной войне» — со всеми вытекающими для советского народа-победителя последствиями. Нельзя исключать, что одним из таких последствий — страшно даже представить! — станет фактическая реставрация капитализма, хотя и не сразу, конечно, а каким-нибудь завуалированным, ползучим образом. Однако беда в том, что предотвратить ни покушение, ни тем более естественную смерть товарища Сталина, мы, к глубочайшему сожалению, не в силах.

— Позвольте теперь мне, Николай Алексеевич, — вкрадчиво вмешался молчавший до сих пор штатский. — Я тоже не буду ходить вокруг да около.

Уважаемый Владимир Петрович, мы пришли к выводу, что единственным шансом избежать катастрофу советской страны будет отчаянный шаг — спасение мозга этого гениального человека, хотя бы на пару-тройку лет, чтобы подготовить ему более-менее достойную замену. И тут без Вашего богатого биолого-медицинского опыта никак не обойтись. Ведь именно Вас по праву считают отцом советской и даже мировой трансплантологии. Исходя из масштаба и значения возникшей задачи, больше обратиться нам не к кому.

Дементьев не нашёлся, что ответить. Ему стало казаться, что он присутствует в качестве зрителя на каком-то примитивном театральном действе, поставленном неумелым режиссёром, а все актёры почему-то обращаются только к нему. Штатский многозначительно переглянулся с военным чином, тот кивнул, и он продолжил:

— Во всяком случае, почему бы не попытаться? История в любом случае нас, а тем более Вас, оправдает. И тут многое будет зависеть от знаний и мастерства хирурга-экспериментатора.

Следует ли извлечь мозг Иосифа Виссарионовича из черепной коробки, как это было сделано в случае с покойным Владимиром Ильичом, или придётся полностью пересаживать голову Сталина на подходящее тело другого человека — такое решение предстоит принять именно Вам. Таким образом, всё в Ваших волшебных руках…

— Уважаемые товарищи, я, конечно, как и вы, в молодости зачитывался замечательным романом Александра Беляева «Голова профессора Доуэля». Но ведь всё описанное в книге — фантастика, неужели непонятно? Реальная успешная трансплантация целой головы, а тем более отдельно мозга человека, станет возможной лет через пятьдесят-шестьдесят, никак не раньше! То есть, это произойдёт в далёком двадцать первом веке, но и тогда будет означать одну из величайших научных побед в истории человечества.

— Позвольте, позвольте! Пересаживать собакам сердце отдельно и вкупе с лёгкими Вы научились вполне успешно, а недавно Вам стала по силам даже подсадка этим животным и второй головы. Такие операции ведь тоже были удачными, не так ли?

А что касается важнейшего задания, то придётся дерзнуть, дорогой доктор, иного выхода просто нет, и не предвидится.

И вот ещё что: никаких претензий и даже упрёков, если трансплантация окажется провальной, у нас к Вам не будет. Как и к Вашим помощникам-нейрохирургам, работавшим ещё с академиком Бехтеревым. Они, кстати, проявили патриотизм и с энтузиазмом уже дали своё согласие. Готовы активно участвовать в попытке спасения бесценного мыслительного аппарата вождя-титана во благо многонациональному советскому народу. И не только советскому… Но эти специалисты нуждаются в опытном лидере-профессионале в области трансплантологии.

— Да поймите же, мои неоднократные попытки приживить человеческую голову на максимальное время подопытному животному — чаще всего это были свиньи — заканчивались одинаково: довольно быстрой гибелью мозга. Лишь однажды удалось добиться его более-менее удовлетворительного функционирования, но и оно продолжалось менее суток. И это можно считать большой удачей, а вероятнее всего, простой случайностью.

Владимир с трудом преодолел очередной приступ кашля, прежде чем продолжить:

— Не хочу здесь и сейчас углубляться в дебри медицины, только упомяну, что анатомически питание ствола головного мозга человека обеспечивается позвоночными артериями, и при этом ствол головного мозга и шейные сегменты снабжаются кровью как единое целое. То есть, ствол и позвоночные артерии, среди предстоящих прочих сложнейших задач, необходимо с ювелирной точностью сочленить и сшить. Операция продлилась бы в лучшем случае часов пятнадцать, а исход её был бы неясен: начнёт ли мозг получать необходимое питание, и на какой период достаточную «кормёжку» удастся обеспечить. Не говоря уже о прочих «мелочах»… Понятно ли я излагаю?

Генерал сделал нетерпеливый жест.

— Мы знаем, в каких ужасных условиях Вы работали все эти годы — отсюда наверняка и некоторые неизбежные неудовлетворительные результаты, огорчающие Вас. Теперь, поверьте, всё будет по-другому. Соглашайтесь! Вы упомянули подопытных свиней. Нет, у нас нет аллергии на этих съедобных животных; мы не мусульмане. Но трансплантацию головы целиком или только её мозга на этот раз Вам придётся осуществить на донорское тело человека.

Как Вам хорошо известно, не только в институт имени Склифосовского, но и в некоторые другие больницы Москвы ежесуточно доставляют десятки погибших по разным причинам людей. Среди них немало молодых, крепких парней, которым бы жить да жить, но, увы и ах… Наши единомышленники среди медиков оперативно доставят Вам подходящий, с позволения сказать, материал. На выбор, и он будет зависеть только от Вас.

— А как же я, в случае согласия, смогу совмещать столь ответственную работу со службой в «Склифосовском», который платит мне жалованье?

— Пусть Вас это не заботит. Мы вполне можем организовать для знаменитого на Западе доктора Дементьева якобы официальный вызов сроком на квартал или даже на семестр. Будто бы во Францию, для чтения лекций о проблемах современной трансплантологии в каком-нибудь провинциальном медицинском университете или колледже. А можем «призвать» старшего лейтенанта запаса военно-медицинской службы Дементьева В. П. на временную работу в один из армейских или морских госпиталей. Скажем, на Дальнем Востоке, за многие тысячи километров от столицы. Так что слово за Вами. Искренне советую не отказываться!

В воспалённом воображении Владимира затрепетала, как дикая птица в клетке, чёткая мысль: брать на себя ответственность за «продление жизни мыслительного аппарата» вождя — сущее безумие! Любая попытка обречена на провал. Но как втолковать это людям, явно далёким от медицины, а тем более — от трансплантологии?!

Вежливо, но решительно отвергнуть их предложение без ссылки на какую-либо уважительную причину? Это может не только усилить остракизм, к которому он уже успел привыкнуть, но и означать собственный смертный приговор — всего лишь за владение подобной информацией любым посторонним человеком.

Эврика! Неопровержимый аргумент, кажется, удалось найти — спасибо высокой температуре, вызвавшей лихорадочную гонку мыслей. Жаль, что в самом начале беседы он был так потрясён и подавлен, что не додумался задать вопрос, который наверняка может расстроить слишком уж дерзкий и неосуществимый план.

— Товарищи, я вынужден с порога развеять надежду на возможность успешного вживления чужого мозга, извлечённого из черепной коробки человека, в голову донора здорового организма или путём подсадки к его телу в какой-либо капсуле. В наше время это совершенно недоступно по целому ряду причин и нерешённых проблем.

Поэтому только голова целиком, да ещё непременно с частью шеи и шейных позвонков, может стать объектом отчаянной попытки пересадить этот сверхсложный и слабо изученный орган другому homo sapiens. Следовательно, в таком случае вождя после его кончины пришлось бы хоронить, извините за ужасное выражение, обезглавленным.

Кто и как возьмёт на себя ответственность объяснить миллионам советских людей причину подобного кощунства?

Один из «партийцев» снисходительно улыбнулся:

— Доктор, разве мы похожи на профанов, а тем более — на идиотов? Обижаете! Конечно, мы тщательно продумали всё заранее. И ещё полгода назад заказали одному известному учёному, а по совместительству и талантливому скульптору — его фамилия не имеет значения — максимально точный муляж головы Иосифа Виссарионовича. Можем показать и дать пощупать, если у Вас появится желание.

Поверьте на слово — изделие получилось абсолютно не отличимым от оригинала, если не считать, что оно немного легче, чем хотелось бы. И это единственное упущение. Но до взвешивания отдельных фрагментов сталинского тела правительственной комиссией по похоронам дело не дойдёт, можно не сомневаться. А главный патологоанатом кремлёвской больницы — наш единомышленник; именно ему, в случае необходимости, предстоит тайком отделить голову вождя, чтобы срочно доставить её нам, и затем сделать вскрытие тела. Он же незаметно пришьёт или приклеит муляж, изготовленный по нашему заказу. И сразу же люди этого весьма уважаемого медика обрядят генералиссимуса в его любимый мундир и уложат в гроб перед похоронами.

Говорливый штатский продолжил монолог:

— Более того, мы предусмотрели ещё кое-что. Даже если правительство примет решение забальзамировать труп вождя — исключать такого развития событий, конечно, нельзя, поскольку общественность наверняка потребует поместить его в мавзолее рядом с Лениным — мы сможем решить и эту проблему.

Руководство соответствующего института заверило, что готово пойти нам навстречу: его научные сотрудники «не заметят» подмену головы, и, разумеется, сохранят это обстоятельство в глубочайшей тайне. Впрочем, их работа даже несколько облегчится: придётся регулярно погружать в ванну с необходимым химическим составом только тело, не заботясь о том, как уберечь от тления и голову.

Увы, других веских аргументов у Владимира не нашлось, и он ощутил себя крошечным насекомым, запутавшимся в ловко сплетённой паутине. Скорее всего, придётся участвовать в опаснейшей авантюре. Он прекрасно понимал, что, раскрыв перед ним карты, новые знакомцы не оставят его в покое и в случае категорического отказа.

Ему немедленно подсунули на подпись две бумажки, заранее отпечатанные жирным шрифтом на машинке: о неразглашении предоставленных сведений, включая содержание беседы, и о готовности выполнить важное задание Советского государства. После чего собеседники энергично пожали ему руку, и те же два румяных «нашипренных» офицера бережно усадили Дементьева теперь уже в тёмно-серую «Победу».

По дороге домой его одолевал вопрос: кто все эти люди?

Нет, вряд ли чекисты, хотя на плечах генерала погоны МГБ. А если они не с Лубянки, то откуда же? Возглавляют подпольную группировку новоявленных «декабристов», раскольническую партийную фракцию, тайный политический кружок? Или какую-то глубоко законспирированную религиозную секту? И каков охват их «сети» — столичный или всесоюзный, ведь один из «партийцев» говорил с явным белорусским акцентом. В любом случае, они достаточно могущественны, чтобы замыслить такое! С ними шутки плохи.

Вот и попал ты, доктор Дементьев, как кур в ощип…

Машина остановилась за добрых полсотни метров от дома, и Владимир обречённо пошлёпал по снежной каше, не успев придумать для Лизы вразумительную версию причины своего отсутствия. Вряд ли жена сомневается в том, что ему пришлось посетить кабинет, а то и подвал ведомства, вызывающего панический страх у москвичей. Придётся это подтвердить, но надо найти убедительные слова, чтобы как-то успокоить.

Однако жена так обрадовалась его скорому возвращению, что не решилась волновать расспросами. Раздев и уложив больного в постель, поспешила в ближайшую булочную за хлебом и очередной баночкой мёда.

Вернулась весьма озабоченной. Поставив чайник на электрическую плитку, и обильно намазав куски чёрного хлеба мёдом, полушёпотом сказала:

— Володенька, у нашего дома появился какой-то подозрительный тип — никогда раньше его не видела. Лениво прогуливается, словно ему совсем нечего делать — в разгар рабочего дня! Я обратила на него внимание, когда шла в магазин и на обратном пути тоже. С виду очень неприятный, отталкивающий гражданин…

— Не надо волноваться, Лиза. Видимо, за кем-то следят, а может, и охраняют. Вполне вероятно, что в нашем доме поселилась какая-то важная птица. Вот и приставили к ней «топтуна» на всякий случай.

Но нас это не касается; ко мне претензий у «органов» нет, отпустили после вежливой беседы на все четыре стороны. И даже извинились за причинённое беспокойство, чего я никак от них не ожидал. К тому же, ни о каких новых вызовах на допросы речи не шло.

— Хорошо, если так. Твои слова да богу в уши. Но мне всё равно почему-то тревожно.

XXIX

Глубокое потрясение — вот что испытал Дементьев, когда его, ещё не выздоровевшего окончательно, провели по лаборатории, операционной и показали единственную — реанимационную — палату крошечной клиники. О наличии в Советском Союзе такого сверхсовременного оборудования, в том числе американского, немецкого и японского происхождения, да и больничного комфорта, он не подозревал! Под непривычно ярким освещением всё вокруг сверкало и блестело. Это богатство резко контрастировало с затрапезной «штаб-квартирой» самозваных спасителей мыслительных талантов вождя. Что, разумеется, говорило только в пользу вербовщиков Владимира. Но, с другой стороны, «опрятная бедность» строения в Марьиной роще и его внутренних «покоев» вполне могла и опровергать заявленное влияние, а тем более — всесилие, на которое ему прозрачно намекнули…

Всё это великолепие размещалось в небольшом, невзрачном с виду трехэтажном здании, построенном в середине 1920-х годов на юго-западной окраине Москвы и едва скрытом от любопытных глаз жидкой рощицей хилых берёз. Где-то неподалёку находился могильник атомных отходов, захороненных секретными исследовательскими институтами. Знающие люди, среди которых были, конечно, и сотрудники «органов», избегали здешних мест, опасаясь схватить дозу радиации.

Наряду с замечательной аппаратурой медицинского центра впечатлял и немногочисленный, но опытный, вышколенный вспомогательный персонал, понимавший Дементьева, как он сразу заметил, буквально с полуслова.

В первые же дни Владимир с восхищением обнаружил: в изучении загадок человеческого мозга и в области нейрохирургии — благодаря бехтеревским достижениям и взращённым академиком кадрам — советская наука оказалась, пожалуй, впереди планеты всей. Однако от него потребуется невозможное — непременно успешная пересадка ни чего-то там, а головы человека. Да ещё принадлежащей… страшно даже вымолвить имя!!!

И за какие грехи угораздило влипнуть в эту историю?

Но отступать некуда.

Он погрузился в работу, проводя в лаборатории по шестнадцать часов в сутки, а иногда задерживался ещё на час-другой и оставался ночевать в единственной палате, когда её не занимало подопытное тело. Эксперименты на животных в лаборатории «Склифа», временно возложенные на верного помощника Михаила Гурова, мгновенно отошли на второй план, напрочь заслонённые предстоящим судьбоносным событием.

Теперь доктор Дементьев не только опасался, но и ожидал его даже с некоторым азартом.

Недостатка ни в донорах, ни в «пересаживаемом материале», действительно, не ощущалось. Все его просьбы выполнялись неукоснительно, по-военному чётко и с максимальной быстротой. При этом у здания с крупной вывеской «Лаборатория по исследованию свойств и разработке методов утилизации вторичного сырья» суеты не наблюдалось.

Омрачало лишь одно: многочисленные попытки неизменно заканчивались провалом, хотя и по разным причинам, иногда не совсем понятным. Главной преградой оставалось отторжение тканей, как, впрочем, и при трансплантации других жизненно важных органов. На устранение всевозможных препятствий требовалось немало времени.

Куда там! «Кураторы» вежливо, но настойчиво напоминали о приближении рокового часа.

И он мог пробить в самый неожиданный момент.

XXX

Как томительно тянулось время и как быстро летели дни! Рокового события Дементьев и двое осведомлённых специалистов из его новой команды и ждали, и побаивались. Грянуло оно, как нередко это бывает, внезапно — в первый календарный день весны.

В ночь на 1 марта 1953 года Владимир готовился к очередному эксперименту. Его только что снабдили очень подходящим «материалом» — великолепно тренированным телом 28-летнего воздушного гимнаста, двумя часами ранее сорвавшегося с трапеции в столичном цирке. Во время падения с большой высоты по замысловатой траектории его случайно лишил головы натянутый тонкий канат, сыгравший роковую роль огромной бритвы или гильотины. Да ещё и в самом удобном для трансплантации месте шеи.

С минуты на минуту должны были доставить и труп пожилого москвича, попавшего под трамвай. Никаких документов при погибшем милиционеры и врачи «скорой помощи» не обнаружили и отвезли в морг «Склифосовского». Оттуда его заберут люди генерала, и доктору Дементьеву предстоит, отделив голову, заняться её пересадкой циркачу.

Телефонный звонок с условленной фразой заставил Владимира встрепенуться. Неужели всё-таки свершилось, и он одним из первых в СССР и в мире узнал о кончине вождя? В это никак не хотелось верить, хотя кому же, как не медикам знать, что любой человек смертен.

Даже могущественный Хозяин Кремля…

Недаром знаменитый поэт и учёный Омар Хайям ещё в XI веке мудро изрёк:

«Хоть сотню проживи, хоть десять сотен лет,
Придётся всё-таки покинуть этот свет.
Будь падишахом ты иль нищим на базаре, —
Цена тебе одна: для смерти санов нет».

Дементьев распорядился ускорить подготовку тела циркача к приёму донорской головы — правда, в этом особенном случае трудновато было разобраться, кто именно выступает донором, да хирурги и не пытались докопаться до истины. Ассистировать себе он велел двум самым опытным медсёстрам; третью и врачей, как назло, отпустил по домам ещё вечером. Теперь приказал срочно послать за ними машину.

Не прошло и двадцати минут, как трое незнакомцев в штатском бережно внесли в операционную тяжёлый громоздкий термостат и водрузили его на столик перед раковиной. Получив расписку, подтверждающую доставку ценнейшего, но безымянного груза, козырнули по-военному и молча покинули помещение. Владимир был так взволнован и озабочен, что забыл поблагодарить и попрощаться.

Дрожащими руками он отвинтил круглую хромированную крышку, осторожно наклонил сосуд над раковиной, вылил часть дымящейся ледяной жидкости и медленно вытянул за смерзшиеся седые волосы голову с полузакрытыми глазами.

И тут же услышал два почти одновременных громких шлепка: обе санитарки дружно упали в обмороке на белый кафельный пол. Хотя несколькими минутами раньше он успел предупредить их, с чьей именно головой предстоит работать этой ночью, они или не поверили, или приняли его слова за шутку дурного тона.

Перепуганных женщин пришлось привести в чувство с помощью нашатырного спирта. Одна из них была так шокирована, что находилась в прострации, и он велел вывести её из операционной. Вторая успела придти в себя и согласилась ассистировать, с трудом превозмогая ужас. Пользы от неё было мало: пальцы не слушались, лицо искажал страх, неведомая сила вынуждала отворачиваться от «объекта».

В операционную один за другим вбежали потрясённые помощники — кардиохирург, реаниматолог, нейрохирург и даже невропатолог, кем-то вызванный из дома на всякий случай. Его вмешательство, как предполагалось, могло потребоваться лишь в реабилитационный период, и то в случае удачного исхода трансплантации. Но он явился одним из первых.

Сражение за жизнь гениального мозга, представлявшее собой кропотливо-изнурительное действо, затянулась на пятнадцать с половиной часов. В палату Пациент с забинтованной, как у человека-невидимки с первых страниц одноимённого романа Герберта Уэллса, головой, и с телом погибшего циркача, завёрнутым в кокон из тщательно продезинфицированной марли, был доставлен изнемогающими медиками почти в четыре часа пополудни первого весеннего дня.

Бледное, изрытое оспинами, такое знакомое по многочисленным отретушированным портретам и фотографиям, сталинское лицо казалось посмертной маской и не внушало надежды на благополучный итог сложнейшей операции. Правда, Дементьева и его команду немного обнадеживали показатели внушительных размеров осциллографа, датчики которого опоясывали пересаженный череп. По шкале прибора лениво бежала слабо светящаяся волнистая линия, подтверждая, что мозг на новом месте всё-таки не погиб.

Зато радовали критически важные послеоперационные данные организма молодого циркача. Сердце довольно легко заставил сокращаться мощный дефибриллятор; ритмичность была вполне приемлемой, наполняемость пульса — хорошей.

Питание мозга кровеносной системой донора удалось наладить своевременно, и это коллектив, трудившийся в «Лаборатории по исследованию свойств и разработке методов утилизации вторичного сырья», счёл своим главным и пока единственным достижением. А в остальном…

Опытные врачи и медсёстры хорошо понимали, что ближайшие дни и даже часы могут преподнести любые неприятные «сюрпризы».

XXXI

Падая от усталости и отчаянно борясь со сном, немногочисленная дементьевская команда в полном составе дежурила у постели необычного пациента, пребывавшего в глубокой длительной коме. Тут же нервно вышагивал облачённый в белый халат генерал. Хорошо ещё, что он не досаждал медикам нетерпеливыми расспросами, смиренно дожидаясь результатов невероятного опыта. Но его хмурый вид не сулил ничего хорошего.

Бледные лучи за матовым оконным стеклом уже сигнализировали об очередном уходе дневного светила на покой, когда Владимир вернулся в операционную. Он собирался хоть немного вздремнуть, положив голову на металлический стол. Столько суток без сна! И в этот момент с воплем «Он очнулся!» вбежала медсестра, которая сильнее остальных пострадала 1 марта от шока, зато теперь проявляла наибольшее присутствие духа и лихорадочную активность.

Усталость как рукой сняло; хирург бросился в палату. Коллеги расступились.

Первое, что он увидел, были налитые свинцовой злобой глаза вождя. Через минуту-другую они помутнели ещё больше.

Проснувшийся от длительного глубокого наркоза Больной, или Пациент (так его предпочли называть по профессиональной привычке) заскрипел зубами и начал тонким, каким-то детским, плачущим голосом повторять одни и те же непонятные слова:

— Дэда, дэда! Ай, чеми дэда…

Анестезиолог, недавно вернувшийся из отпуска с целебных вод Цхалтубо, радостно воскликнул:

— Я понял, понял! Он зовёт свою мать. По-грузински «дэда» — значит «мама», «чеми» — «моя». Так мне говорили знакомые на курорте. А «папа» по-ихнему будет «мама»; «спасибо» — «мадлоб»…

Воодушевлённый своим лингвистическим багажом медик хотел продемонстрировать знание и других грузинских слов, но Дементьев резким жестом заставил умолкнуть.

Кроме дежурной медсестры, все покинули палату, и только потом дали волю переполнявшему их чувству — взрывоопасной смеси радости и озабоченности. Ибо начавшееся у Пациента, пусть очень робкое и скудное, возвращение речи говорило само за себя, порождая слабую надежду: мозг вождя сможет функционировать какое-то, вероятнее всего, очень короткое время. Хотя и неизвестно, в каком объёме восстановятся функции, и какие из них.

А главное — что за этим неизбежно последует.

В воздухе витал роковой вопрос: какой урон мыслительным способностям Хозяина Кремля могла нанести эта сложнейшая трансплантация, да ещё длившаяся так долго при искусственном кровообращении? И какое влияние она окажет на его внушающий страх характер — не усугубит ли?

Но об этом избегали говорить вслух.

Из реанимационной послышался хриплый голос:

— Курить, хочу курить! Душа с телом расстаётся! Дайте закурить, где моя любимая трубка из вишни?

Дементьев и невропатолог наперегонки устремились в палату…

В 6 часов утра 6 марта знаменитый по озвучиванию военных сводок и важнейших докладов Сталина диктор Юрий Левитан своим уникальным басом объявил в микрофоны Всесоюзного радио о кончине верного соратника Ленина и величайшей утрате, постигшей многонациональный советский народ.

Согласно официальному сообщению, смерть наступила накануне в 21 час 50 минут московского времени.

Огромная страна немедленно погрузилась во вселенскую скорбь. В эфире с раннего утра до позднего вечера зазвучали надрывающие душу траурные мелодии Шопена, Чайковского, Моцарта, Бетховена. Взрослые люди, особенно женщины, не стыдились рыданий на улице, в автобусах и вагонах метро, во всех общественных местах.

Искренне проливала слёзы и Елизавета, собиравшаяся 9 марта непременно пойти на похороны, но Владимиру удалось её удержать. Убеждая, он чуть не проговорился о подлинной дате кончины вождя. К счастью, спохватился в последний момент.

И попытался утешить жену, как мог. Не исключено, что это спасло ей жизнь, ведь и она могла стать жертвой обезумевшей толпы, в которой погибло немало москвичей, пожелавших лицезреть «Отца народов» в Колонном зале Дома Союзов в самый последний раз.

XXXII

Минуло больше недели со дня торжественных, по-восточному пышных похорон Иосифа Виссарионовича — «достойного продолжателя бессмертного дела Маркса, Энгельса, Ленина», как заявили во время траурного митинга на Красной площади его официальный преемник Георгий Маленков и неутомимый вездесущий Лаврентий Берия. Прозрачный саркофаг с забальзамированным телом Сталина по-хозяйски разместился в мавзолее рядом с точно такой же усыпальницей Ленина.

А в это время, к изумлению и восторгу доктора Дементьева и его команды, «покойник» понемногу шёл на поправку. Пожалуй, лишь генерал-лейтенант и двое его штатских коллег были невозмутимы и воспринимали такое развитие «истории болезни» как вполне ожидаемое и естественное.

Признаков несовместимости тканей и, как следствие, почти неизбежного их отторжения, чего так опасались медики, пока не наблюдалось. Мозг вождя и его речевой аппарат постепенно восстанавливали способность формулировать простейшие фразы, что требовало колоссальных усилий и затрат энергии. После каждого короткого предложения Больной надолго умолкал, предпочитая общаться с медицинским персоналом мимикой и взглядом. Выражение лица генералиссимуса с каждым днём становилось не только осмысленнее, но и капризнее, раздражённее, требовательнее. Из сталинских уст нередко звучал мат — отборный русский и, по всей вероятности, грузинский, в котором тоже упоминалась мать («дэда»).

Владимир с замиранием сердца размышлял: «А что же будет дальше, если Пациент всё-таки полностью восстановится? Кто отважится объяснить ему случившееся? И самое главное: каким образом Он отреагирует на спасение своей головы и упокоение собственного тела в саркофаге, поклониться которому уже приходят и приезжают издалека тысячи людей?!..»

Плотные бинты пока не позволяли вождю хотя бы немного двигать головой, а конечности всё ещё бездействовали; их упорно массировали и пытались оживить разнообразными инъекциями. Тщетно — руки и ноги оставались парализованными. На почти непрерывных консилиумах Дементьев и оба нейрохирурга размышляли над возможной причиной атрофии и над тем, как её преодолеть.

Было понятно, что сигналы головного мозга не доходят до соответствующих нервных центров либо эти центры не откликаются на поступающие импульсы. В результате Больной, похоже, обречён провести остаток подаренной ему второй жизни только в лежачем и сидячем положении. Он будет лишён способности самостоятельно передвигаться, а возможно, и хоть как-то действовать руками. Значит, его вспыльчивый характер станет ещё более раздражительным, что не сулит окружающим ничего хорошего.

При этом общая картина, складывающаяся из жизненно-важных показателей организма, давала доктору Дементьеву и его коллегам основания для некоторого оптимизма.

Наконец голова заговорила более-менее связно — по-русски, сохраняя присущий Сталину знакомый по нечастым радиотрансляциям тяжёлый акцент. «Кураторы» тут же приставили к вождю двоих дюжих охранников, которые теперь находились в палате круглосуточно. Оба словно язык проглотили — никто из окружающих не слышал от них ни слова.

Вскоре генерал потребовал ограничить контакт «посторонних лиц» (включая самого хирурга!) с Пациентом лишь «крайне необходимым минимумом специалистов». Владимир мог теперь навещать вождя всего три раза в сутки и присутствовать только на самых сложных восстановительных процедурах, стараясь не задерживаться у его постели.

Нет, он не обиделся на несправедливый приказ, а скорее испытывал некоторое облегчение.

Конечно, процесс выздоровления любого человека, перенесшего сложнейшую трансплантацию, заслуживал самого детального изучения и анализа. Увы, Дементьева не забыли вежливо, но строго предупредить ещё за пару недель до операции: никаких «амбарных книг», дневников и прочих записей, касающихся чего-либо происходящего в этом центре! Они абсолютно недопустимы, как и любая попытка повторить пересадку головы какому-то другому человеку, и чреваты для нарушителей этого приказа сокрушительными последствиями.

Значит, даже если всё самое главное, без важных деталей, чудом и уцелеет в памяти, то по окончании ответственной миссии это придётся забыть навсегда? С такой вынужденной утратой нового достижения медицинской науки трудно было смириться, но выхода не существовало.

Между тем вмешательство и надзор хирурга требовались всё реже, зато присутствие невропатолога — всё чаще. Однажды он признался Владимиру, что очень удивился, обнаружив: память и мыслительные способности престарелого Больного восстанавливаются быстрее, чем можно было мечтать. Однако обнадёживающий процесс сопровождается постепенным возникновением всё новых сложных невралгических и психологических проблем, решать которые приходится на ходу, импровизируя на свой страх и риск…

Не прошло и двух месяцев после судьбоносного 1 марта, как у вождя подскочила температура, и тут уже тревогу не смог скрыть даже внешне всегда спокойный Николай Алексеевич. Казалось несомненным, что жар тела Сталина (точнее, циркача) вызван начавшимся отторжением тканей, которого все так опасались. Пациент бредил, выкрикивая бессвязные слова. Когда Дементьев вошёл в палату, он уставился на врача остекленевшими глазами и прошипел:

— Предатели, кругом одни предатели! Лаврентий, немедленно арестуй их. И этого шута Никиту, всех без разбора. Под трибунал — и к стенке! Не щадить никого!

Владимиру стало не по себе, но он всё-таки осмотрел Больного и сумел погасить панику, охватившую коллег, хотя и сам поначалу склонялся к фатальному прогнозу. К счастью, вскоре выяснилось, что ослабленную иммунную систему атаковал один из вирусов, распространённых весной 1953 года. Своевременно принятые медикаментозные меры позволили купировать инфекцию в начальной стадии.

Вождь шёл на поправку; признаков не только несовместимости тканей, но и отдельных воспалительных процессов пока не наблюдалось. И тогда Дементьева обожгла крамольная мысль: «А не родственники ли они? Неужели бывший циркач — внебрачный сын вождя? Нет, такое совпадение просто невозможно ни по одной из теорий вероятности или невероятности».

Примерно через неделю в клинике появился военный врач, которого генерал представил как подполковника Дмитрия Тимофеева. Несмотря на молодость, держался он весьма уверенно, если не сказать — развязно, панибратски. Однако надо отдать ему должное — очень быстро вошёл в курс дела. «Кураторы» стали вызывать новичка для регулярных докладов чуть ли не чаще, чем Владимира Петровича. Это неприятно удивляло и задевало самолюбие. На одной из летучек в узком кругу доктор Тимофеев принялся доказывать генералу, что Пациента пора переместить на некий объект «А», мотивируя это тем, что теперь требуются гораздо лучшие условия для ускоренной реабилитации и продолжения попыток восстановления базовых функций конечностей.

Когда Николай Алексеевич согласился, не посоветовавшись с Дементьевым, тот понял: его собственная миссия близка к завершению.

Мавр сделал своё дело…

XXXIII

Да, потребность в опыте и знаниях Владимира таяла, как весенняя сосулька на южной стороне крыши — даже за советами к нему обращались всё реже. Промелькнули ещё полтора месяца, и Николай Алексеевич, успевший получить за неведомые заслуги погоны генерал-полковника, пригласил хирурга на конфиденциальную беседу.

В Марьиной роще, в знакомой квадратной комнате без окон в строении барачного типа, военачальник встретил его весьма любезно. Он горячо поблагодарил за ценнейшую работу и пообещал «в не столь отдалённом будущем, когда всё встанет на свои места», выхлопотать доктору Дементьеву высокую правительственную награду и назначить директором крупной клиники. А пока, извинившись, неловко протянул конверт с деньгами: «Здесь семь тысяч рублей». Такие деньги на своей службе в «Склифе» Владимир мог заработать, пожалуй, почти за год. Изрядная и весьма своевременная материальная поддержка семьи!

Он искренне поблагодарил за щедрость и не смог удержаться от вопроса:

— Товарищ генерал-полковник, я, конечно, понимаю деликатность темы, но меня как медика, мучает загадка: от какого недуга скончался вождь? Официальное заключение его лечащих врачей и правительственной комиссии, опубликованное с таким опозданием, откровенно говоря, меня не убедило. А первого марта показалось, что это не было и насильственной смертью. В пользу чего говорит недавняя реабилитация так называемых врачей-убийц… Или я не прав?

— Правы, правы. Как бы это объяснить… Ладно, буду откровенным — ведь Ваша расписка о неразглашении будет храниться у нас вечно.

Да, генералиссимус мог бы пожить ещё, и немало, если бы его враги, о которых я упоминал во время первой встречи в этих стенах, намеренно не воспрепятствовали оказанию своевременной медицинской помощи. Когда Ему стало плохо — случился первый в жизни инфаркт — так называемые соратники расчётливо оставили Хозяина один на один со смертью. И тут же занялись делёжкой власти, чем без промедления воспользовались верные нам люди. Остальное хорошо известно.

Николай Алексеевич помолчал, словно размышляя — не пора ли закончить беседу, но всё-таки добавил:

— Предвосхищая Ваш вопрос о том, кто эти «соратники», фактически совершившие чудовищное отцеубийство… Воздержусь сейчас от раскрытия имён и высоких должностей, ограничусь лишь подсказкой внимательно следить за сообщениями печати о скорых очень громких арестах и судебных процессах.

Самодовольно улыбаясь, он выдержал многозначительную паузу.

— Неизбежные аресты откладываются по той причине, что, согласно нашему решению, дальнейшей судьбой предателей должен распорядиться лично вождь, и никто другой. А мы всё ещё оберегаем Его от волнений, которые, как Вы нас убедили, весьма противопоказаны.

Но пройдёт необходимое время, и полетят с плеч долой глупые головы! Их, однако, никто не станет спасать с помощью трансплантаций, — громко рассмеялся генерал-полковник, явно довольный своей шуткой.

Вдруг глаза его хищно сузились. Он вновь напомнил — хотя мог бы этого не делать — о необходимости хранить тайну:

— Доктор, не забывайте об этом и не забывайтесь ни на секунду, даже во сне. Иначе сами понимаете — он провёл большим пальцем правой руки по своему острому кадыку, — неизбежна так называемая секир-башка. И вряд ли я смогу спасти от кары, которая стала бы в таком случае оправданной и справедливой. Кстати, в целях глубокой конспирации, в будущем лучше не обращаться к нам за какой бы то ни было помощью, даже если усилятся притеснения на основной работе. Например, палки в колёса примется вставлять Минздрав или произойдёт что-нибудь подобное. Надеюсь, Вы меня понимаете?

Несмотря на недвусмысленный намёк на секир-башку, прощались они почти дружески. «Вполне возможно, ненадолго», — счёл нужным уточнить генерал. И добавил, что если того потребуют срочные обстоятельства, за доктором Дементьевым в любое время суток будет послан автомобиль.

Уже направляясь к двери, Владимир услышал:

— Да, вот ещё что: Вас ожидает сюрприз, правда, не ахти какой. О нём узнаете через неделю-другую и уже не от меня.

Желаю всяческих успехов!

XXXIV

Дементьев не придал значения последним словам Николая Алексеевича, решив, что, вероятнее всего, ему пришлют какую-то почётную грамоту. Или, в лучшем случае, добавят деньжат, а вот это было бы весьма кстати.

Однако вскоре сам директор института, никогда не скрывавший пренебрежительного и даже презрительного отношения к «возне нашего чудаковатого экспериментатора с несчастными собаками», удостоил его своим высоким вниманием.

Впервые пригласив Владимира в кабинет, он, излучая благожелательную улыбку, вручил ему ключи от «комфортабельного жилья, которого достойны многие наши сотрудники, не один год стоящие в очереди».

— Надеюсь, коллега, это вдохновит Вас на новые научные подвиги и победы. Как знать — может, даже удастся вживить собаке и третью голову. Вот тогда-то наш институт прославится не только на весь мир, но и на его окрестности! — добавил директор с нескрываемой иронией.

Вечером того же дня выяснилось, что ключи — не от отдельной квартиры, а всего лишь от комнаты в коммуналке.

Но она оказалась (или показалась Дементьевым) очень просторной: двадцать шесть квадратных метров, широкое окно, балкон. Да ещё в длиннющем восьмиэтажном кирпичном доме в начале бурно застраиваемой Большой Калужской улицы. Через несколько лет ей предстояло превратиться в Ленинский проспект — одну из главных столичных магистралей, на которой решат обосноваться ведущие институты Академии наук.

К тому же повезло с соседями. Оба — холостяки интеллигентной наружности — назвались преподавателями Московского Государственного Университета, гигантский комплекс зданий которого был торжественно открыт 1 сентября как раз в год кончины Сталина. А ведь слепой случай мог обречь семью Дементьевых на долгое сосуществование с «новыми москвичами» — переселенцами из ближайших деревень, по привычке державшими в ту пору на балконах кур, а нередко и коз…

Однако недоверчивая прозорливая Елизавета — иногда Владимир в шутку называл её «ясновидящей» — сразу же обратила внимание на военную осанку соседей.

— Да какие они доценты, а тем более — профессора! Взгляни на них пристальнее и сразу поймёшь, кто они на самом деле, — усмехнулась она. — Скорее всего, оба «топтуны», как ты именуешь чекистов, следящих за кем-то подозрительным. Дожили — «топтуны» под одной крышей с нами! Надеюсь, они приставлены не к нам с тобой — мы, вроде бы, не заслужили такой чести. Что с нас взять, ты без конца экспериментируешь, а я всего лишь медсестра и студентка вечернего курса медицинского института.

Присмотревшись к вежливым общительным соседям, он был вынужден согласиться с подозрениями жены. Действительно, «университетские преподаватели» словно несли посменную вахту, оставаясь по очереди в коммуналке, когда Дементьев пребывал дома.

А в лаборатории он теперь задерживался редко. Смелые опыты над животными продолжались, но превратились в рутину, и он не придавал им прежнего значения. Хотя техника трансплантаций была доведена почти до совершенства, количество двухголовых собак росло, и жили они всё дольше, его интерес к этой работе постепенно угасал. Вот бы снова заняться пересадкой «мыслительного аппарата» человеку! Пожалуй, максимально напрягшись, он смог бы восстановить в памяти практически весь ход сверхсекретной операции. Увы, увы — это невозможно под страхом расстрела, и он не должен ставить под удар ни себя, ни бывших коллег.

На стене в общем коридоре квартиры висел телефон — что ещё нужно новосёлам для полного счастья! Дементьевы торопились оповестить родственников и знакомых об улучшении своих жилищных условий и смене адреса.

Из всех участников недавней команды Владимир позвонил только невропатологу Виктору, чей номер телефона он знал. Бывший коллега предложил повидаться в ближайшее воскресенье на Чистых прудах. Этот, судя по всему, честный, но ершистый парень располагал к себе и вызывал симпатию; но главное — мог что-то поведать о Больном. Разумеется, если не был отстранён и продолжал с ним работать.

Они прогулялись по Чистопрудному бульвару. Встреча не оправдала надежды разузнать хоть что-нибудь о здоровье вождя. Виктор всячески избегал касаться этой темы: «Мне и так уже поставили на вид, что у меня будто бы слишком много знакомых, и настойчиво посоветовали сузить их круг. Сам знаешь, кто дал такой совет», — не скрывая тревоги, посетовал он.

Невропатолог пообещал изредка звонить Владимиру, но не сдержал слово. Когда Дементьев решил пригласить его на свой день рождения, незнакомый мужской голос грубовато ответил по телефону, что «данный товарищ здесь больше не живёт». Попросил не беспокоить и повесил рубку.

В дальнейшем Виктор о себе не напоминал.

…Огромные портреты Сталина по-прежнему отовсюду строго глядели на москвичей, словно внушая им мысль, что он всё ещё жив, и они должны вести себя «правильно». Но жив ли его мозг? Оставалось только гадать: «кураторы» позабыли о существовании Владимира, да он теперь и сам не рвался в бой. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. А к остракизму привык давно.

Весть о задержании маршала Берии стала полной неожиданностью для всех советских людей. Дементьев вспомнил совет Николая Алексеевича следить за сообщениями печати о скорых арестах высокопоставленных персон и о грядущих судебных процессах. Значит, вербовщики не блефовали.

Напрашивался и ещё один вывод: голова Пациента продолжает функционировать! Ведь без приказа вождя никто не посмел бы взять под стражу партийно-правительственного деятеля, который после официально объявленной смерти «Отца народов» фактически возглавил страну, манипулируя Маленковым и «серым кардиналом» Хрущёвым, о чём шушукались осведомлённые москвичи.

Анонимные авторы с облегчением откликнулись на сенсационное событие незамысловатыми частушками в жанре «барачной лирики»:

«Берия, Берия вышел из доверия,
А товарищ Маленков дал нам хлеба и блинков».

«Лаврентий Палыч Берия
Не оправдал доверия!»

Не меньшее облегчение испытывали Елизавета, её подруги и девушки-коллеги по работе в Филатовской больнице. Знаменитая детская лечебница находилась в опасной близости — в каких-то двухстах пятидесяти метрах — от особняка, прятавшегося за высоким каменным забором. В этом приземистом строении с множеством окон обитал советский министр внутренних дел, внешний вид которого вызывал страх и отвращение, несмотря на интеллигентское песне, словно вросшее в его мясистую переносицу.

Столицу давно будоражили слухи, что подручные маршала Берии охотились на молодых привлекательных женщин, отдавая предпочтение киноактрисам. Заталкивали в автомобиль, доставляли хозяину, и тот насиловал их.

По слухам, этим его преступления якобы не исчерпывались: случалось, он «награждал» своих жертв сифилисом. Правда, кое-кому повезло больше — Лаврентий Павлович помог сделать блестящую карьеру в «важнейшем из искусств», как охарактеризовал кинематограф В. И. Ленин.

XXXV

Повседневная возня в убогой лаборатории «Склифа» теперь навевала Дементьеву скуку. Какой контраст с недавней работой в шикарном подпольном медицинском центре! Какие научные перспективы она открывала. А главное — мозг какого выдающегося деятеля ему удалось спасти! Лучом света оставались лекции на «родном» биологическом факультете МГУ, которые он изредка читал по приглашению деканата. Но с наступлением летних каникул необходимость в них временно отпала. Его стала донимать назойливая мысль о никчемности и обременительности подобной жизни. Владимир терял аппетит, отказывался от семейного ужина, несмотря на уговоры Елизаветы правильно питаться: «Тебе нужны силы, они всегда пригодятся!» — наставляла она мужа.

Москва опустела; многие горожане разъёхались по дачам или в отпуск на юг. Остававшиеся в столице наслаждались белыми ночами, до утра гуляя в парках и на набережных.

«Эмка» со знакомым водителем примчалась за ним в четыре утра.

Стук в дверь первой разбудил Елизавету, она бросилась открывать, и, увидев одинокого шофёра, успокоилась. В конце концов, что-то могло случиться с подопытными животными в лаборатории…

На этот раз машина с аппетитом заглатывала влажный асфальт безлюдной улицы, ведущей к Белорусскому вокзалу. «Эмка» пересекла одноимённую площадь и уверенно въехала в просторный двор одного из ближайших шестиэтажных зданий довоенной постройки. Рядом с угловым подъездом угадывалась узкая металлическая дверь тёмно-коричневого цвета. Водитель нащупал замаскированную кнопку звонка и вернулся в машину.

Владимиру пришлось дожидаться несколько минут, прежде чем дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы он не без труда смог протиснуться на ступеньки металлической лестницы, круто уходившей вниз. На первой же площадке его встретил молодой капитан с новенькими знаками различия министерства внутренних дел — всемогущий ещё совсем недавно Лаврентий Павлович Берия успел преобразовать в это ведомство бывшее МГБ. Офицер почтительно поздоровался с прибывшим и знаком пригласил следовать за собой.

Пару минут в молчании шли по узкому, скупо освещённому коридору, пока не упёрлись в стальную лифтовую клеть. Военный пропустил гостя вперёд, захлопнул оглушительно лязгнувшую дверь, и кабина устремилась вниз. Как глубоко оказались они под привокзальной площадью? До её асфальтовой поверхности было метров сорок, а то и пятьдесят. Во всяком случае, так показалось хирургу.

Наконец они покинули кабину и двинулись по более широкому и лучше освещённому, чем верхний, коридору. Через десяток метров миновали приоткрытую дверь — стальную, толщиной напоминающую сейфовую, — и Дементьев успел заметить огромный, абсолютно пустой зал, сплошь уставленный ровными бесконечными рядами столиков с телетайпами, готовыми в любой момент включиться в работу. Странное, тревожное чувство вызвало это безжизненное помещение с аппаратами, способными застрекотать мощным хором: в них уже заправлены рулоны чистой бумаги, и не хватает лишь команды сверху — в прямом и переносном смысле.

Перехватив недоумённый взгляд Дементьева, капитан небрежно бросил:

— Это на случай войны или самых серьёзных угроз, ЧП и прочих опасных пертурбаций. Главный коммуникационный центр страны с радиорубками и всем необходимым. Он сможет бесперебойно вещать в эфире на весь Союз и на заграницу, даже если на Белорусскую площадь упадёт самая тяжёлая авиабомба в мире.

Они дошли до второго, более просторного лифта, способного вместить медицинскую каталку и нескольких сопровождающих санитаров. На этот раз погружение в преисподнюю длилось совсем недолго.

Кабина замерла в ярко освещённом «предбаннике», в который выходили сразу четыре массивные металлические двери. Одна была гостеприимно распахнута; за ней маячили две фигуры в белых халатах и шапочках. Близоруко прищурившись, Дементьев убедился, что обоих врачей он видит впервые — они не из его бывшей команды.

Коллеги провели гостя в помещение, где можно было тщательно вымыть руки и переодеться. Появившийся военврач Тимофеев выглядел усталым и подавленным; от прежней спесивости не осталось и следа. Он сдержанно приветствовал Владимира и торопливо ввёл в курс дела: вторые сутки Пациента приходится держать на лошадиных дозах обезболивающих средств. Особое беспокойство вызывают вроде бы проявляющиеся первые симптомы несовместимости тканей. Однако уверенности в диагнозе нет.

Его-то и необходимо установить, причём, срочно и с максимальной точностью.

Дементьев начал с требования предоставить свежие рентгеновские снимки шеи и позвоночника вождя, а также все имеющиеся результаты анализов. Долго рассматривал плёнки на свет матовой лампы. Кальцинация сосудов, к счастью, возникнуть не успела. Так в чём же дело? Скорее всего, случился перегиб одного или нескольких важных кровеносных сосудов, питающих мозг.

Не отвечая на нетерпеливые расспросы Тимофеева, он успокоился и решительно вошёл в палату высочайшего Пациента.

XXXVI

…Из дальнейших записей в дневнике доктора Дементьева явствует, что в то раннее утро в конце июня он исследовал сосуды шеи вождя и выявил признаки резкого нарушения кровоснабжения, выразившегося в уменьшении кровотока к затылочным долям мозга. Спешно принятые меры позволили спасти жизнь Больного, едва не отдавшего богу душу. Да, судя по некоторым симптомам, он находился на грани второй, и, скорее всего, окончательной гибели. На этот раз — из-за элементарного недосмотра опытнейшего персонала.

К экстренной помощи Владимира «кураторы» были вынуждены прибегнуть, по меньшей мере, ещё дважды, как можно понять из трудно читаемых строк его дневника. Впрочем, он нигде не выпячивает своей роли в удавшемся невероятном эксперименте, предпочитая нахваливать работу всей команды «специалистов высокого класса» — именно так, и только так он их характеризует. И не скрывает радости по поводу удачи в «общем труднейшем деле», не поминая лихом даже военврача Дмитрия Тимофеева, который вольно или невольно сыграл роль кукушки, вытеснив его из «гнезда» — маленького, успевшего сработаться, коллектива.

Не менее замечательна отчётливая устремлённость автора записок в будущее. В нескольких пассажах он рассуждает о том, как сделать трансплантацию головы человека операцией если не обыденной, то почти такой же, как пересадка почки. При этом углубляется и в анализ неизбежных морально-этических, а также юридических проблем, не предлагая, однако, их конкретного решения. По его мнению, поиском выхода в столь деликатной сфере давно пора заняться сообща авторитетным представителям разных профессий и религиозных конфессий. Весьма желательно — на международном уровне.

Значительная часть текста в толстой тетради изобилует медицинскими терминами, выводами и предположениями великого биолога-хирурга, которые вряд ли интересны широкой аудитории, а, главное, непонятны её подавляющему большинству.

Моё внимание привлекло краткое, сделанное как бы походя, дементьевское замечание о том, что примерно через полгода после расстрела маршала Советского Союза Берии и его ближайших подручных, Николай Алексеевич получил точно такое же высшее воинское звание. Это, как и его фамилию (Варфоломеев), автор мемуаров узнал из подписи под фотографией на первой странице «Правды», где «куратор» был запечатлён во втором ряду, сразу за главными вождями. Причём вербовщик Владимира располагался наискосок, но в многозначительной близости от самого Хрущёва. Внимательные читатели, поднаторевшие в разгадках советских бюрократических кроссвордов, должны были сделать соответствующий вывод о месте и роли этого персонажа в руководстве страны.

Только теперь доктор делает весьма логичное предположение: вероятнее всего, именно знакомый военачальник служил проводником указаний «почившего» Сталина (пока тот не отправился в мир иной вторично, но когда это произошло и случилось ли такое вообще — оставалось тайной, судя по всему, и для Владимира Петровича). Свежеиспечённый маршал стал, наверное, весьма значительной теневой фигурой «на самом верху». А номинальные вожди — Маленков, Булганин, Ворошилов, Микоян и даже Хрущёв, — превратились в марионеток, поскольку у каждого из них было полно своих «скелетов в шкафу». Значит, шантажировать их было не так уж трудно.

Что наводит на подобную мысль, которую многие сочтут вздорной?

Прежде всего, очевидные метания Никиты Сергеевича. Он словно находился между молотом необходимости продолжать сталинский курс и наковальней провозглашённой, давно назревшей, «оттепели» во внутренней и внешней политике. Казалось, что он не был свободен в выборе действий, несмотря на прочную в то время поддержку товарищей из Центрального Комитета КПСС.

Неуклюжие хрущёвские телодвижения были настолько нелогичными, противоречивыми и хаотичными, что невольно закрадывается подозрение: а не действовал ли крикливый «Кукурузник» (как его беззлобно прозвали в народе) под влиянием какой-то неодолимой тайной силы?..

XXXVII

Зимой 1956 года затянувшиеся до начала февраля морозы пытались испытать жителей Москвы на выносливость и стойкость. Пешеходы стремились не задерживаться на улицах, предпочитая тёплое укрытие метрополитена. Возвращаясь ранним вечером из «Склифа» домой, Владимир спешил нырнуть в спасительно гудящее чрево ближайшей станции подземки. Он поднял воротник своего пальто на «рыбьем меху», оставив не защищёнными только нос и глаза. Толстые стёкла очков постоянно запотевали, их приходилось протирать носовым платком. На Садовом кольце было непривычно малолюдно и почти не видно машин.

Когда Дементьев остановился на углу слабо освещённого переулка и в очередной раз снял очки, его подхватили чьи-то сильные руки и поволокли к чёрному фургону с надписью АВАРИЙНАЯ на борту. На запястьях защёлкнулись наручники. С помощью квадратного парня, распахнувшего дверцу высокого фанерного короба, двое неизвестных, громко сопя и чертыхаясь, втащили Владимира в кузов. И нахлобучили на голову что-то вроде клеёнчатой сумки.

Мотор «полуторки» работал непрерывно, как того и требовал сильный мороз. Машина дернулась раз, другой и неохотно покатилась вниз по кривобокому переулку. «Что случилось, куда вы меня везёте?», — только и смог выдавить из себя растерянный пленник, с трудом перекрикивая противно завывающий двигатель грузовика. Ответом ему было прерывистое дыхание захватчиков.

Минут через пятнадцать его ввели в маленькую комнату. Она напоминала не камеру предварительного заключения, а скорее, чулан: решёток не было ни на крошечном окошке под потолком, ни в дверном проёме. Владимира освободили от наручников, сняли шапку и пальто. Усадили на стул, не забыв пристегнуть широким солдатским ремнём, и, не проронив ни слова, удалились.

За столом сидели двое, оба в одинаковых чёрных шерстяных свитерах толстенной ручной вязки.

— Итак, приступим, — буднично, по-деловому сказал корпулентный блондин и взял со стола «самописку». — Доктор Дементьев, нас интересует ответ только на один вопрос: кому и когда Вы раскрыли доверенную под страхом смерти тайну? Советую не тянуть резину, колитесь, это в Ваших же интересах. Иначе нам придётся применить меры грубого физического воздействия, и тогда признаний мы точно добьёмся.

— Слово своё я не нарушал, это не в моих правилах, — тихо, но твёрдо ответил Владимир. — Я ничего не рассказывал даже жене — самому близкому мне человеку.

— Верится с трудом. Вот, выпейте воды, успокойтесь и вспомните хорошенько, с кем в последние месяцы общались на профессиональные темы. Вы ведь могли вольно или невольно проговориться о сверхважном проекте, поставив его под удар.

Поймите, мы не шутим. Одного только серьёзного подозрения, даже не доказательства, достаточно, чтобы заставить предателя умолкнуть навсегда. Без суда и следствия.

— Да говорю же — я никому ничего не сообщал. Дал расписку вашему начальству…

— Ладно. Для начала попытаемся развязать Вам язык другим способом, так сказать, фармацевтическим — хорошо понятным медикам.

Он выразительно посмотрел на напарника. Тот покинул «чулан» и тотчас же вернулся с пожилой женщиной, в руках которой был большой шприц. Она демонстративно подняла его вверх, выплеснула из иглы немного прозрачной жидкости, решительно подошла к пленнику, подвернула правые рукава его пиджака и рубашки, и уверенным движением вонзила иглу в вену.

У Владимира мелькнула мысль, что он немедленно потеряет сознание или контроль над речью. Но этого почему-то не произошло.

Оба дознавателя уставились на него с нескрываемым любопытством, явно дожидаясь воздействия инъекции. Так и не заметив внешнего проявления укола, поочередно продолжили допрос. Оба грозились заставить его «запеть с помощью настоящей пытки, которую не выдерживал ещё никто».

Дементьев молчал, как партизан в лапах полицаев, чтобы под влиянием неизвестного препарата, не дай бог, не наплести на себя напраслину.

Психологическая пытка длилась ещё около часа — во всяком случае, по ощущениям пленника, которые в этой ситуации могли быть далеко не точными. Вдруг дверь распахнулась, и он увидел… одного из «партийцев», имени которого узнать не довелось. Но хорошо запомнился его белорусский говорок.

«Куратор» довольно улыбался. Щёлкнув пальцами, он выпроводил «полицаев», собственноручно отстегнул ремень, стеснявший грудь Дементьева, и поразил словами:

— Дорогой Владимир Петрович, простите за инсценировку допроса, которая стоила Вам нервов! Для полноты театральной постановки пришлось даже впрыснуть безвредный физиологический раствор, но, разумеется, лишь самую малость. Поверьте, подобная инквизиторская проверка стала вынужденной и необходимой в силу важной причины, точнее, опаснейшего события, которое нам удалось предотвратить. Хотя Вам-то мы по-прежнему доверяем.

Упреждая недоумённые вопросы, могу только сказать, что ситуация в стране совсем скоро снова кардинально изменится. Больше поведать я ничего не могу, к глубокому сожалению.

Николай Алексеевич намерен лично сделать это подробнее и гораздо лучше меня.

XXXVIII

На следующий вечер у подъезда их дома нарисовался длинный чёрный ГАЗ-12, предшественник ЗИМа. Солидный представительский лимузин — такую невидаль — сразу же облепили дворовые мальчишки, мешавшие армейскому старшему лейтенанту открыть переднюю дверцу.

Военный позвонил в квартиру Дементьевых и отрапортовал Владимиру:

— Прибыл за Вами. Вас ждёт маршал!

— Маршал? Какой и по какому поводу?

— Очень срочному. Остальное мне неизвестно.

На этот раз путь выдался совсем коротким — на Фрунзенскую набережную, в монументальный дом из крупного желтоватого кирпича. В сопровождении старлея Дементьев поднялся на лифте на пятый этаж. Двери в необъятную квартиру открыл, судя по всему, ординарец военачальника.

Как и предполагал Владимир, хозяином невиданных прежде покоев оказался Николай Алексеевич. Оставалось только удивляться сноровке, с какой его главный «куратор» умудрялся преодолевать ступени военной карьеры и получать приличествующие новому статусу блага; тут без магического «лифта» вряд ли обошлось.

Энергично пожав гостю руку и предложив сесть на чёрный кожаный диван, хозяин снова, как и при первой встрече, «взял быка за рога».

— Доктор, привычная жизнь советских людей в ближайшее время резко изменится, и, к сожалению, далеко не в лучшую сторону. Этот неугомонный чудак на букву «м» — Вы догадались, конечно, кого я имею в виду? — близок к расправе над почившим, как он считает, великим вождём. Точнее, теперь уже над его добрым именем и всем тем грандиозным, что он успел свершить для Страны Советов, — клеветники постарались вовсю. Таким образом, сбывается даже худший сценарий из тех, которые я упомянул во время нашего знакомства.

Однако мы не бездействуем, прилагаем колоссальные усилия, чтобы сорвать коварный план. За последние годы наши возможности значительно возросли, но они небезграничны и главное, нам чуть-чуть не хватило времени — осуществление самоубийственного замысла намечено на самый конец текущего месяца. То есть, как можно ближе к трехлетней годовщине ухода товарища Сталина с политической арены. Увы, для этих людишек мёртвые стыда не имут… И что самое омерзительное: Никита успел заручиться согласием подавляющего большинства ещё недавних сталинских соратников. Теперь они, задрав хвост, перебежали к нему в попытке спасти свою шкуру, и, желая быть на стороне победителя, этого временщика, в схватке за высшую власть. Но их победа станет пирровой!

Маршал рывком покинул кресло и бесшумно зашагал по толстому ковру с зелёно-голубым среднеазиатским орнаментом.

— Жалкие чинуши не способны понять, в какие дебри они заведут великую страну. А положение сейчас складывается такое, уважаемый доктор, какого не было, пожалуй, с 1941 года, когда грозный враг чуть не вступил в Москву. Поверьте, я не запугиваю, но нам, как участникам войны, будет, с чем сравнивать.

Николай Алексеевич умолк, взглянул на высокие напольные часы. Нажал на невидимую кнопку на письменном столе и скомандовал немедленно появившемуся ординарцу: «Машину!»

— Напоследок перехожу к причине нашей внеочередной встречи.

В связи с предстоящими событиями во внутренней политике, нами принято вынужденное решение эвакуировать Пациента, как Вы именуете товарища Сталина, за границу.

— Как же так?! Этого делать нельзя, вряд ли Он транспортабелен и сможет выдержать долгий путь.

— Не перебивайте, доктор. Эта мера необходима в связи с ситуацией, которая возникнет уже в начале марта. Мы должны действовать на опережение.

Рассматривали возможность перевезти вождя в Китай, под защиту его большого и верного друга товарища Мао Цзэдуна. Но некоторые мои коллеги предсказывают неизбежное ухудшение отношений между Кремлём и Пекином как раз из-за предстоящего вскоре неожиданного для китайцев и всего мира события. После того как оно случится, неизвестно, как поведёт себя в разгар грядущего конфликта амбициозный китайский вождь. К тому же не подольёт ли масла в огонь присутствие Сталина в КНР. И самое главное — не превратятся ли распри верхов в войну между великими народами двух крупнейших социалистических государств.

Как быть, что предпринять, да ещё в условиях возникшего цейтнота? Коллективный разум подсказал нам единственный правильный выход: Албания и только Албания! В этой маленькой, не привлекающей внимание, и очень красивой стране Ему будет обеспечено всё необходимое и самое главное — полная безопасность.

Твёрдый последователь сталинских идей товарищ Энвер Ходжа будет счастлив проявить заботу о таком госте. Албанский вождь помнит, кто наградил его орденом Суворова, он благодарен нашей стране за постоянную бескорыстную помощь. К тому же тамошний морской климат, чистый горный воздух, обилие винограда и других полезных фруктов — всё это живо напомнит Иосифу Виссарионовичу его родную Грузию и ускорит полное и окончательное выздоровление. И тогда, накануне триумфального возвращения в Москву, Он сможет даже оценить местные вина, конечно, с Вашего высочайшего позволения.

— А как его самочувствие сейчас? Ко мне ведь давно не обращались за помощью, и я совсем не в курсе…

— И это очень хорошо, замечательно! Если верить некоторым историкам, в Древней Греции труд эскулапов вознаграждали только в те периоды, когда их подопечным не требовалась медицинская помощь — просто не было больных. А Пациент в последнее время чувствует себя неплохо. Верхние конечности начали действовать, хотя пока слабо. А вот с ногами — беда… Но главное — его вулканический мозг уже работает, как реактор первой в мире атомной электростанции в городе Обнинске.

Маршал счёл свою метафору удачной и довольно хохотнул.

— Исходя из нашего плана, мы хотели бы и впредь рассчитывать на Вашу помощь, — вдруг жёстко, с нажимом, сказал он. — Потому-то я и пригласил Вас сюда.

Вам предстоит иногда навещать вождя в албанской столице городе Тиране. Если, конечно, потребуют обстоятельства. Обещаю, что по пустякам тревожить доктора Дементьева не станем — работайте спокойно, как те древнегреческие лекари, и по мере сил продвигайте свою науку. Разумеется, веские обоснования Вашего отсутствия в институте имени Склифосовского мы всегда предоставим. Если у Вас возникли вопросы, спрашивайте прямо сейчас; у меня есть несколько минут, а потом поеду в Кремль.

Нет вопросов? Вот и отлично!

Ну и напоследок. Считаю своим долгом вновь предупредить Вас, товарищ Дементьев, что и этот наш разговор необходимо забыть навсегда, как только окажетесь за порогом моей квартиры.

Благодарю за понимание.

XXXIX

После встречи с маршалом Владимир стал внимательнее читать газеты и слушать новости по радио, хотя глубоко вникать в них у него не было ни желания, ни времени. К тому же в стране отсутствовали внешние проявления политики, если не считать, что по призыву советского руководства народ регулярно голосовал за кандидатов «нерушимого блока коммунистов и беспартийных». Скорее, чтобы отмахнуться от докучливых активистов-агитаторов, раболепно угождавших начальству.

Как и многие советские семьи, наряду с «Правдой» и «Известиями» Дементьевы регулярно получали ещё несколько газет и журналов, не считая пары детских изданий. По вечерам и выходным глава семьи добросовестно просматривал прессу от первой до последней страницы, пропуская лишь объявления о том, кто и с кем расторгает брак — эта рубрика привлекала в первую очередь женщин. А мужчины, гораздо больше, чем внутренними новостями, интересовались международной жизнью. Из скупых телеграфных сообщений они умудрялись извлекать, пожалуй, больше полезной информации о важнейших событиях в мире, чем их ровесники и коллеги в западных странах. Даже во время праздничных застолий нередко обсуждали события в Европе, Соединённых Штатах, Китае, Японии, демонстрируя глубокие знания той или иной темы.

Разоблачительные факты, вскрывшие «перегибы» Сталина, поведавшие о его культе личности и массовых преступлениях, которые Хрущёв исторг 25 февраля в Большом Кремлёвском дворце на потерявших дар речи делегатов XX съезда КПСС, вскоре посыпались на страницы газет, как из рога изобилия. Так вот к какому «судьбоносному дню» готовились маршал Варфоломеев и его люди!

Владимир испытал небывалый шок, даже испуг — гораздо больший, чем доводилось ощущать на фронте. Он содрогнулся от мысли: если хотя бы малая толика злодеяний вождя — не выдумка, не клевета злопыхателей, то хирург Дементьев добровольно выступил в роли спасителя настоящего злодея и душегуба! А если подручные «Отца народов» начнут каким-то образом претворять его новые преступные замыслы в жизнь, то тяжкая вина за это падёт и на глупую голову того, кто согласился продлить существование «мыслительного аппарата» генералиссимуса…

Как и чем искупить роковой поступок, и возможно ли такое вообще? Несколько дней он непрерывно тиранил себя безответными вопросами, а советоваться с женой о строжайшей тайне не мог, категорически себе запретив.

Доложить «куда следует»? Но он с юных лет презирал стукачей, испытывал к ним чувство брезгливости ещё до того, как сам стал жертвой навета об «опытах на живых красноармейцах», немало испоганившего ему послевоенную жизнь. В конце концов, он всего лишь биолог и медик, к тому же беспартийный, далёкий от политики. Пошёл на этот шаг не столько под давлением неизвестных людей, сколько подгоняемый любознательностью исследователя. И потом, разве не святой долг медиков ещё со времён Гиппократа — беззаветно и до конца бороться за жизнь любого пациента, даже если это приговорённый к казни серийный убийца или его кровавый палач.

Постепенно стали рождаться и преобладать иные вопросы.

Удалось ли «кураторам» тайно переправить вождя за границу, и как он в таком случае перенёс перелёт? Увы, неосведомлённость была полнейшей: проинформировать Дементьева не сочли нужным или попросту забыли. Зато стало очевидным, что, несмотря на заявленное могущество, у маршала и его окружения не получилось предотвратить начало взрывного процесса десталинизации, затеянного деятелем, которого они презрительно именовали предателем и глупцом.

Значит, роль прежнего вождя или то, что от него осталось, будет почти нулевой, не без некоторого облегчения предположил Владимир.

Однако сомнение в полном и окончательном поражении «Отца народов» вкупе с его верными сторонниками возникло совсем скоро. Когда 4 марта, накануне официальной даты кончины генералиссимуса, вспыхнули волнения на его малой родине.

Грузины, в основном, студенты и учащиеся старших классов, внезапно решили почтить память Иосифа Виссарионовича Сталина — и совсем не так, как это случилось во время финального аккорда партийного съезда в Москве. В мартовские дни они вышли на улицы Тбилиси, Кутаиси и родного городка вождя — Гори. Выступления были мирными и ограничились митингами, демонстрациями, освещением памятников «великому сыну грузинского народа» фарами автомобилей в ночное время.

Протестовала молодёжь вовсе не против советского строя; она не желала смириться с новым руководством огромной страны, требуя вернуть её на твёрдый «ленинско-сталинский путь». Казалось, многие земляки усопшего так и не поверили в его кончину. Или первыми почувствовали его незримое присутствие, ощутили что-то вроде фантомной боли. А может, кто-то направил им тайный сигнал к неповиновению?

События в Грузии вызвали ярость Хрущёва ещё и потому, что на тбилисском проспекте имени Руставели прозвучало требование отставки разоблачителя культа личности и назначения Вячеслава Молотова на главный пост. В ответ новый правитель приказал ввести в город войска. На мосту через Куру танки наехали на толпу демонстрантов с портретами Сталина, и обезумевшие люди начали прыгать в реку. Появились изувеченные и погибшие. В центре столицы по протестующим был открыт огонь…

Точное количество жертв тех волнений осталось неизвестным — ходили слухи о нескольких сотнях убитых, хотя официально объявили о двух десятках человек. Но приехавшая вскоре в Москву делегация грузинских врачей шёпотом поведала коллегам в «Склифосовском» о не менее чем тысяче погибших.

Как бы то ни было, Дементьеву стало ясно, что в первой, заочной схватке за власть с самыми непримиримыми и темпераментными сталинистами всех мастей, победу сумел одержать наместник Хозяина Кремля. И что настроен он достаточно решительно, чтобы прибегнуть к силе, если потребуется для сохранения нового курса страны. Уверенности Хрущёву наверняка придала расправа над самим «великим и ужасным» Лаврентием Берией.

Но главное — ему, похоже, удалось избавиться от надзора и вмешательства маршала Варфоломеева.

Или хотя бы ослабить его хватку. Временно?

XXL

Владимиру пришлось-таки навестить Пациента в закордонном убежище, хотя в глубине души он надеялся, что сия чаша минует его, поскольку дальнейшее участие в судьбе вождя было под большим вопросом, ведь «кураторы» собирались обращаться к хирургу лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Попытка сослаться на выдуманную причину, которая могла бы освободить от тяжкой миссии, успеха не имела: врать и хитрить он так и не научился. А поскольку избежать командировки не удалось, следовало убедить себя в том, что с научной точки зрения она важна и просто необходима.

…Горный албанский пейзаж он увидел из иллюминатора военно-транспортного самолёта только под вечер, и по улочкам Тираны удалось прогуляться совсем немного. Тихий провинциальный городок утопал в зелени деревьев и кустарников. А какие виды открывались с холмов! Вот бы побывать на тёплом Адриатическом море, которое совсем рядом.

Однако секретная заграничная поездка была рассчитана всего на двое суток, и он почти полностью провёл их в маленькой, но прекрасно оборудованной клинике при резиденции самого албанского правителя Энвера Ходжи. Советскому вождю отвели палату, занимавшую весь второй этаж.

«На хозяйстве» в столице Албании постоянно находился один из двух знакомых «партийцев» — Константин Яковлевич. Его имя стало известно Владимиру только теперь, правда, оно могло быть псевдонимом или «подпольной кличкой». Судя по всему, этот деятель не только надзирал за медиками, но и транслировал указания генералиссимуса своим товарищам в Москве.

Дементьева вызвали руководить тщательным обследованием, в котором, по мнению военного врача Тимофеева, крайне нуждался Больной. Хотя застрельщики «проекта» понимали, что Дмитрий по-прежнему боится возложенной на него ответственности и хочет, разделив её, на всякий случай подстраховаться, они согласились привлечь трансплантолога к участию в этом осмотре, чтобы, по их словам, получить максимально объективную картину здоровья «Отца народов». Он перенёс ангину, а потом и бронхит. Некогда могучий иммунитет донора заметно ослаб и начал давать сбои; «ангелы-хранители» вождя паниковали при одной только мысли, что воспаление лёгких, заболевание почек или кишечно-желудочного тракта может стать смертельным. Как и отторжение тканей, которого опасались все эти годы.

Приезжему бросилось в глаза, как постарел Пациент со дня последней консультации. Тем не менее, тот узнал московского медика, и, кажется, даже обрадовался его появлению. Не стесняясь присутствия Тимофеева, терапевта и нового невропатолога, постоянно находившихся «при теле», то бишь, «при голове», Сталин принялся жаловаться на «невнимательность неумелых коновалов в белых халатах». И голосом, в котором слышались металлические нотки, потребовал от Дементьева распорядиться о немедленном возвращении в Москву, дабы, как он выразился, «лично сковырнуть узурпаторов власти, предать их справедливому суду и восстановить ленинские принципы в партии».

Когда Владимир признался, что вопрос о возвращении вождя в Советский Союз — вне компетенции врачей, Больной заворчал, а потом гневно обрушился на него с обвинениями в потворстве предателям, имена которых на сей раз не назвал. Упомянул лишь «этого олуха царя небесного — Никиту». Но так же неожиданно успокоился, стал почти паинькой, и позволил продолжить обследование, которое начали коллеги к приезду хирурга.

Из длинного монолога «Отца народов» напрашивался вывод: его мозг восстановил основные функции, иначе он не смог бы так связно формулировать мысли и чётко артикулировать слова. Да что там речевые способности! Как с гордостью доложил доктор Тимофеев, дело дошло до того, что недавно подопечный потребовал ежедневно читать ему пару-другую страниц из учебника грамматики албанского языка.

— Судя по всему, Он желает продолжить свой знаменитый научный труд «Вопросы языкознания», расширив его какими-то важными лингвистическими выводами, — подмигнул довольный Дмитрий.

И добавил, что недавно вождь строго спросил врачей, хорошо ли они изучили его знаменитую статью «Головокружение от успехов». Кажется, собирается устроить им экзамен, а значит, и разнос.

Однако, к немалому огорчению Дементьева и его коллег, подробные анализы и рентгеновские снимки засвидетельствовали быстрое старение донорского организма, на что намекали и внешние признаки. Да, молодые внутренние органы циркача, состояние которых ещё сравнительно недавно было безупречным, теперь демонстрировали износ, присущий организму пятидесятилетнего мужчины, бурно пожившего и немало повидавшего на своём веку.

Почему, каковы причины?

Вот это загадка!

Нельзя исключать, что деятельность пересаженного мозга престарелого генералиссимуса требует столько энергии, что даже крепкий организм не в силах справляться с огромной нагрузкой. Если так, то маршал, сам не ведая, попал в «яблочко», когда в шутку сравнил умственную деятельность Сталина с реактором первой в мире атомной электростанции.

Однако не было понятно, на сколько лет хватит оставшегося «ядерного топлива» для бесперебойной работы неутомимой «турбины». Да и самой ей далековато до вечного двигателя. Уже в Москве, отчитываясь перед Николаем Алексеевичем и вторым «партийцем» о результатах командировки, Дементьев выразил серьёзнейшее опасение, что если износ донорского организма продолжится такими темпами, то жизнедеятельность мозга может прерваться, в лучшем случае, лет через пять. На это указывает выявленная патология сердца, лёгких, печени; нижние конечности всё ещё атрофированы и надежда на восстановление их функций иссякает. Вдобавок к целому «букету» недугов обнаружена начальная стадия артроза большой берцовой кости. Такое заболевание, скорее, мог заработать сам вождь ещё во время царской ссылки в суровый Туруханский район Красноярского края, нежели циркач, вряд ли успевший долго пожить в Сибири.

В то же время, как показало подробное исследование головы Пациента самой современной советской и иностранной аппаратурой, при обеспечении необходимых условий плодотворная деятельность мозга могла бы сохраняться неопределённое время. Не исключено, что и лет до десяти.

Вывод об ускорившемся исчерпании жизненных ресурсов донора заметно обеспокоил дуэт «кураторов». Они долго и в полном молчании «переваривали» короткий доклад.

— Раньше Вы пугали нас угрозой несовместимости тканей, а теперь перечисляете целую кучу не менее страшных напастей, — ворчливо начал безымянный гражданский белорус, в чьём голосе, впрочем, не слышалось привычной уверенности.

— Вероятность отторжения никуда не делась, она по-прежнему нависает дамокловым мечом. Да, сейчас советские и зарубежные учёные упорно трудятся над созданием препарата, способного подавлять это врождённое свойство любого организма. Но до изобретения такого чудодейственного лекарства пока далеко.

И тогда тоном, не допускающим возражений, заговорил маршал.

— Обсудим сначала так называемое преждевременное старение. Разве нельзя в случае крайней необходимости найти донорское тело ещё моложе и крепче, чем нынешнее, чтобы прибегнуть к новой трансплантации? Уверен, что товарищ Ходжа пожертвует и любым живым албанцем ради продления жизни Иосифа Виссарионовича. Ведь он доказал свою верность Сталину, демонстративно покинув двадцатый съезд КПСС, как только Хрущёв заговорил о пресловутом культе личности.

Главное — сталинский мозг не должен угаснуть ни через пять, ни через десять лет. А лучше — вообще никогда! Так что вся надежда на Ваш неистовый скальпель, способный творить чудеса.

Придётся опять пустить его в ход, чтобы провести повторную операцию.

— Исключено, — на этот раз решился повысить голос Владимир Петрович. — Голова вождя ни в коем случае не выдержит второй пересадки. Да я и не соглашусь её делать даже под угрозой пытки или казни. Вы ведь сами запретили мне фиксировать на бумаге хотя бы часть рабочего процесса, помните? Импровизация в таком деле недопустима, это должно быть ясно всем.

Хотя вынужден признаться, что с научной и практической точек зрения эксперимент с повторной трансплантацией этого органа стал бы крайне интересным и полезным для прогресса медицины.

XLI

Совсем скоро громыхнуло там, где меньше всего ожидало новое кремлёвское руководство, — в Венгрии. И снова, как в Тбилиси, спусковым крючком трагических событий послужил хрущёвский доклад на XX съезде КПСС.

Осенью Будапешт забурлил протестными выступлениями, которые многие венгры провозгласили движением за свободу, а в Москве заклеймили как контрреволюционный мятеж.

Влияние венгерских последователей «Отца народов» слабело с каждым октябрьским днём, и на авансцену маленькой страны прорвались реформаторы. Они требовали снести памятник Сталину в столице и вывести весь советский воинский контингент, находившийся на территории Венгрии с 1945 года. В демонстрациях протеста принимали участие уже до двухсот тысяч человек. Появились признаки неизбежной гражданской войны, о чём настойчиво докладывал Кремлю тогдашний посол Советского Союза Юрий Владимирович Андропов. Он призывал в своих шифрованных телеграммах принять твёрдые меры для пресечения вольнодумства, ибо это грозило вызвать эффект домино во всём социалистическом лагере.

Однако в высочайших московских кабинетах царила растерянность. Наконец с большим трудом её удалось преодолеть, и в Будапешт из других районов Венгрии перебросили около шести тысяч советских военнослужащих, почти триста танков и больше сотни бронетранспортёров.

Все эти данные с неодинаковой степенью точности разносило по Москве «сарафанное радио», подпиткой которому служило русскоязычное вещание зарубежных радиостанцией.

Двое политизированных коллег Дементьева считали своим долгом делиться с ним отрывочными новостями. Оба приходили на работу заспанными, поскольку значительную часть ночи проводили у радиоприёмников, вылавливая сообщения «вражьих голосов» сквозь непрерывный густой гул советских контрпропагандистских «глушилок» в эфире.

Первые бои в Будапеште между повстанцами и сторонниками социалистической власти случились как раз за овладение Домом Радио как главным стратегическим объектом страны. И те, и другие наверняка помнили ленинское указание восставшим в Петрограде в октябре 1917 года — захватить «в первую голову» почту и телеграф.

Подоспевшие советские солдаты не открывали ответного огня по мятежникам, пока те не убили одного офицера и не сожгли танк. В результате перестрелок обе стороны потеряли около шестидесяти человек. Ополченцы охотились на сторонников правительства, особенно на сотрудников венгерских спецслужб, и учиняли над ними расправы прямо на улицах столицы. Советскому контингенту было запрещено вмешиваться и вообще «поддаваться на провокации». А ровно через неделю военнослужащие получили неожиданный приказ: вернуться в места дислокации!

Но это была не единственная непоследовательность, проявленная Кремлём. Он официально заявил о готовности рассмотреть с другими странами Варшавского договора вопрос о пребывании советских войск на их территориях. Причём хрущёвское руководство охарактеризовало кровавые события в Венгрии как «справедливое и прогрессивное движение трудящихся», в которое проникли реакционные силы.

И вдруг в тот же день, 31 октября, Хрущёв потряс членов Президиума ЦК своим предложением не только «пересмотреть оценку» венгерских событий, но и не выводить советские войска из Будапешта! Словом, «навести порядок» в Венгрии. Он пояснил, что в противном случае Советский Союз проявит слабость, чем неизбежно воспользуется западные империалисты в своих агрессивных целях. Прочитав это сообщение в газетах, Владимир сделал вывод, что Пациент, оказывается, не только жив, но и не дремлет. Он крепко держит руку на пульсе важнейших событий, и при необходимости «давит» на Кремль, вынуждая его отказываться от принятых решений, о которых объявлено во всеуслышание. Но какие последствия ожидают страну, Европу и мир от Его грубого вмешательства?

Импровизатор Хрущёв, действуя в Венгрии по принципу «шаг назад — два шага вперёд», спешно назначил победоносного маршала Жукова руководителем широкомасштабной операции «Вихрь». Она могла спровоцировать американцев и их ближайших натовских союзников на ответные действия, чреватые кошмарным вооружённым конфликтом. К счастью, этого не случилось, но всё-таки пролилось немало крови. Повторный ввод советских войск, на этот раз — шестидесяти тысяч человек и трёх тысяч танков — обернулся гибелью более 2600 повстанцев и около 350 мирных жителей Венгрии, а для советских военнослужащих — потерями 669 человек убитыми и более 50 пропавшими без вести.

Трагические события в Венгрии продемонстрировали всему миру, что слывший «мягким» Хрущёв (особенно на фоне своего предшественника, которого на Западе давно окрестили «Стальным Джо»), тоже способен показывать зубы. И если потребуется, Кремль готов решать свои проблемы силовыми методами даже в странах-сателлитах Варшавского договора.

Однако совсем скоро этот руководитель, словно испугавшись поражения в «холодной», а то и «горячей» войне, пошёл на подписание советско-японской декларации, которая официально прекращала состояние войны между двумя странами.

Нормализация двусторонних отношений с такой важной страной одних в СССР обрадовала, а других шокировала. Как бы то ни было, но путь к заключению мирного договора был расчищен, причём Москва изъявила готовность передать два из четырёх спорных островов. С помощью этого жеста Хрущёв надеялся превратить Японию в нейтральное государство и обезопасить восточные границы. Но «недолго музыка играла»: вскоре Москва резко дала задний ход, сославшись на подписание японо-американского договора о безопасности. В результате Москва и Токио все последовавшие годы формально находятся в состоянии войны — с 9 августа 1945-го! — а вялотекущие споры о принадлежности четырёх стратегически важных Южнокурильских островов (они же — «Северная территория Японии»), то затихают, то вспыхивают с новой силой, отравляя двусторонние отношения…

Дальше — больше. Непоследовательность и противоречивость политики стали фирменным знаком Никиты Сергеевича. Преемник Сталина вполне в традициях «Отца народов» решил доказать всему миру, что Москву не запугать и угрозой ядерной войны. 1 мая 1960 года он приказал сбить ракетой над советской территорией американский самолёт-шпион. Единственный лётчик по фамилии Пауэрс был арестован и приговорён к десяти годам лишения свободы.

А в конце октября того же года Кремль не дрогнул и не отступил, когда на берлинской улице Фридрихштрассе сошлись, готовые к бою, американские и советские танки. Их противостояние «дуло в дуло» продолжалось почти сутки, и если бы огонь был открыт хотя бы случайно, опаснейший инцидент вполне мог привести к Третьей мировой войне с непредсказуемыми последствиями для всего человечества. К счастью, американские танкисты по приказу своего командования благоразумно покинули советский сектор города, где собирались снести часть Берлинской стены, что и вызвало конфликт.

Но буквально в шаге от применения атомного оружия Советский Союз и США оказались ровно через год, и опять в октябре — вот уж действительно коварный месяц! Карибский кризис начинался для Кремля «традиционно» — с растерянности и неразберихи, когда американская разведка обнаружила на Кубе советские ракеты с ядерными боеголовками, тайно размещённые по просьбе Фиделя Кастро. Ультиматум Вашингтона вызвал замешательство, но оно длилось недолго: Москва вдруг решительно, на равных, повела торг с Вашингтоном. И в конечном итоге добилась для себя главного — вывода аналогичных американских ракет с территории Турции. Это оружие представляло непосредственную угрозу советскому Закавказью.

Конечно, политики США превозносили мирное завершение Карибского кризиса как триумф собственной страны, а Москва не слишком громко, под сурдинку, твердила о собственной победе. Истинное положение вещей знали лишь очень немногие посвящённые. Суть в том, что Кремль пообещал президенту Джону Кеннеди не трубить на весь мир о его согласии вывести ракеты из Турции, дабы не помешать ему на очередных выборах в Белый дом. Своё слово советская верхушка сдержала даже после трагической гибели американского президента в Далласе…

Автор дневника отмечает также принятие руководством страны жёстких, даже жестоких мер во внутренней политике. Так, он коротко упоминает строго засекреченные от народа события в городе Новочеркасске, где с помощью армейских подразделений власти разогнали стихийные демонстрации оголодавших рабочих «Электровозостроительного завода имени Будённого». По просочившимся позже данным, были убиты более двадцати человек, ещё семеро приговорены к расстрелу, и 114 лишены свободы. Приказ о подавлении протестов министру обороны отдал ни кто иной, как «мягкотелый» Хрущёв!

Не правда ли, любопытные выводы делает наблюдательный доктор Дементьев, медик и учёный, весьма далёкий от большой политики.

С ними можно не соглашаться, но определённые параллели в изложенных событиях возникают неизбежно. А главное — причина временами твёрдой реакции импульсивного «Отца оттепели» на важнейшие из них становится логичной и потому понятной.

XLII

Да, новый лидер не позволял советскому народонаселению расслабиться и насладиться «блинками», обещанными Маленковым. Он затевал громкие, заведомо нереализуемые проекты, угрожал применением силы сначала Западу, а потом и Востоку, обещая «зарыть» и показать империалистам «Кузькину мать». Последнее выражение, звучавшее в его устах особенно свирепо, ставило в тупик даже самых опытных переводчиков.

Самозваный главный борец за мир (в ход тут же был пущен анекдот: «Никита так борется за мир во всём мире, что скоро на планете камня на камне не останется») на публике вёл себя столь вызывающе-невежественно, что московские и ленинградские интеллектуалы сгорали от стыда, наблюдая лидера великой державы в воспевавших его кинохрониках. Впрочем, простые люди уже не боялись Хрущёва так, как его предшественника в Кремле, о чём свидетельствовало почти свободное хождение множества анекдотов, главным героем которых неизменно был «дорогой Никита Сергеевич». А отсутствие страха у народа и стало, пожалуй, главной заслугой непредсказуемого лидера.

…В первой половине дня 3 ноября 1961 года Дементьеву позвонили на работу и условной фразой приказали прибыть вечером на подмосковный аэродром Быково, для вылета… понятно куда.

Значит, что-то стряслось с Пациентом?

«Опять придётся ехать в Тирану в гости к вероятному тирану», — обречённо скаламбурил он.

И сразу же мелькнула мысль: «А ведь дальнейшее существование или гибель мозга бывшего всемогущего вождя — в моих руках. Достаточно незаметно блокировать один-единственный сосуд и… Чур меня, чур! Разве можно допустить такое даже гипотетически?» И он поспешно изгнал воображаемую чудовищную картину как недостойную представителя самой гуманной профессии на Земле.

На рассвете пропеллеры военно-транспортного самолёта натужно вскрыли плотные облака, и колёса шасси дробно застучали по мокрой взлётно-посадочной полосе. Начался второй (как потом выяснится, последний) визит Владимира Петровича в столицу Албании.

Терпкие ароматы моря и запахи цветущих даже осенью кустарников живо напомнили ему Абхазию, город Сухуми, где с женой и дочерью когда-то довелось провести три недели в санатории по семейной путёвке профсоюзного комитета клиники. Отдых в субтропиках показался ему таким долгим и нудным, что уже через несколько дней он затосковал по Москве и своим подопытным животным.

Прямо с военного аэродрома его доставили в палату генералиссимуса, спавшего глубоким безмятежным сном младенца. А по измученному бессонницей лицу доктора Тимофеева было видно, что он вынужден бодрствовать не первые сутки.

Дмитрий поведал, что последние два дня Больной так буянил и неистовствовал, что Его долго не могли утихомирить даже с помощью сильнодействующих средств, и пришлось прибегнуть к инъекции большой дозы морфина. Причина буйства: вождь каким-то невероятным образом узнал, что его тело в ночь на 1 ноября тайком вынесли из мавзолея и захоронили у Кремлёвской стены.

— Он ревел, как раненный рогатиной медведь. Мне никогда ещё так от него не доставалось! Орал, будто во всём виноват я, поскольку слишком долго держу его здесь. Константин Яковлевич с перепуга доложил о происходящем в Москву, маршалу, считая ситуацию критической, — рассказывал военный врач.

— Кто же мог так бездумно проговориться Пациенту о перезахоронении? — спросил Владимир.

— Это выясняет военный прокурор, прибывший на Вашем же самолёте. Он уверен, что смертный приговор подписал себе кто-то из медицинского персонала, а значит, не сдобровать и мне; руководитель за всё в ответе…

Воспользовавшись сном вождя, Дементьев провёл тщательный осмотр, затем изучил данные многочисленных анализов. Чего-либо вызывающего серьёзную тревогу не обнаружил.

— Сдаётся мне, что слабовато работает нынешний невропатолог. У его предшественника получалось гораздо лучше, он сразу же установил доверительный контакт с Пациентом, умело гасил вспышки гнева без помощи сильнодействующих препаратов. Вы не в курсе, почему Виктора вдруг отстранили от работы? И случайно не просили начальство его вернуть? — поинтересовался Владимир.

— Ещё бы! Просил и не раз. Но натыкался на глухое молчание. — Он перешёл на шёпот. — Я почти уверен, что Виктор тогда покинул не только нашу бригаду, Москву, но и… Вы меня понимаете? А вот за какие прегрешения — загадка, но вряд ли нам стоит проявлять излишнее любопытство.

Такая же участь ожидает, видимо, и неизвестного пока безумца, который в верноподданническом порыве нашептал Сталину убийственную новость с Красной площади. Его скоро вычислят, и он тоже исчезнет, у меня нет ни малейшего сомнения.

Их тихую беседу прервала медсестра:

— Доктор Дементьев, Константин Яковлевич давно дожидается Вас с отчётом о состоянии Больного, — напомнила она.

Владимир сходу начал объяснять «куратору», что причины для принятия каких-либо чрезвычайных мер отсутствуют. Конечно, психофизическое состояние Пациента весьма тяжёлое, но скоро Он успокоится. Изоляция от внешнего мира должна быть полной; психику ни в коем случае нельзя подвергать столь тяжким испытаниям. Как и слишком часто прибегать к таким сильным успокоительным средствам.

А в заключение чёрт дёрнул высказать пожелание:

— Хорошо бы привлечь к работе опытного психотерапевта, способного благотворно влиять на расшатанную нервную систему товарища Сталина. И мягко, без насилия над организмом, отучить его от курения. Но таких специалистов в Союзе очень мало, это пока штучная профессия…

— А может, потребуются ещё пульмонологи, урологи и гинекологи? — вспылил обычно интеллигентный, вежливый Константин Яковлевич. — Разве Вы до сих пор не поняли, что круг посвящённых в наш проект должен быть максимально ограничен? Никаких лишних глаз и ушей!

XLIII

За традиционным семейным чаем после ужина Владимир едва не поперхнулся, услышав по радиоточке строки из нового стихотворения Евгения Евтушенко:

Он был дальновиден. В законах борьбы умудрён,
наследников многих на шаре земном он оставил.
Мне чудится, будто поставлен в гробу телефон.
Кому-то опять сообщает свои указания Сталин.
Куда ещё тянется провод из гроба того?
Нет, Сталин не сдался. Считает он смерть поправимостью.
Мы вынесли из мавзолея его.
Но как из наследников Сталина Сталина вынести?
Иные наследники розы в отставке стригут,
а втайне считают, что временна эта отставка.
Иные и Сталина даже ругают с трибун,
А сами ночами тоскуют о времени старом.

Дементьев обомлел, ему стало не по себе.

Не посвящён ли автор стихотворения в тайную операцию «Генералиссимус»?.. Или некоторые талантливые поэты действительно одарены способностью подпитываться таинственными лучами из космоса и настолько прозорливы, что видят нечто, недоступное взору простых смертных? Или всего лишь вновь подтверждается мудрость, гласящая, что всё тайное неизбежно становится явным…

К счастью, крик души Евгения Евтушенко был воспринят общественностью и властями всего лишь как красивая поэтическая гипербола, и об этом стихотворении вскоре дружно забыли. Советские люди были поглощены гораздо более земными повседневными заботами.

Доктор Дементьев, нащупав новое направление в трансплантологии, с энтузиазмом проводил целую серию дерзких экспериментов по пересадке жизненно важных органов млекопитающим, изредка читал лекции на биологическом факультете МГУ, делился опытом с иностранными делегациями, посещавшими лучшие медицинские учреждения Москвы.

В нём крепла надежда, что «кураторы» навсегда оставили его в покое — в конце концов, не могла же голова вождя сохранять жизнедеятельность вечно! Но не исключено, что Владимиру сумели-таки подыскать подходящую замену — богата талантами земля советская. Оба варианта его вполне устраивали и позволяли дышать свободно, не мучаясь догадками и не вздрагивая от условных звонков по телефону.

За политической жизнью он теперь следил скорее по привычке и, как говорится, вполглаза. Тем не менее, нельзя было не заметить, что некоторые косвенные признаки могли сигнализировать о сохраняющемся настойчивом вмешательстве «извне» в управление страной.

В первую очередь, оно, вероятно, проявилось в неожиданном отстранении от власти слишком энергичного и непредсказуемого Никиты Хрущёва. Его «рокировка» в Кремле с Леонидом Брежневым, сильно смахивающая на государственный переворот, явила народу и миру гораздо более уверенного, решительного, жёсткого и последовательного правителя, не испытывающего аллергии к сталинскому периоду истории. Что в дальнейшем подтвердит не только ползучая реабилитация имени и многих деяний «Отца народов» (благодаря официальной пропаганде, он из «исчадия ада» постепенно превратится в «выдающегося руководителя, совершившего немало грубых ошибок»), но и подавление советскими танками знаменитой «Пражской весны» — попытки чехов и словаков заняться строительством «социализма с человеческим лицом». А спустя годы грядёт и вооружённое вторжение в Афганистан…

Неужели Иосиф Сталин, точнее, Его мозг, просуществовал десяток-другой лет после гармоничного врастания в тело циркача-канатоходца?! Или кому-то удалось успешно осуществить повторную пересадку головы? О, Владимир Петрович многое бы отдал за точный ответ на этот вопрос. А ещё больше — за возможность взглянуть на Пациента, исследовать его состояние и проанализировать основные показатели организма. На худой конец — всего лишь получить доступ к накопленным коллегами ценнейшим медицинским данным.

А что же маршал?

Он отнюдь не затерялся в лабиринте новой верховной власти. Удостоился назначения на пост заместителя начальника Генерального штаба Вооружённых сил СССР. И, судя по всему, сыграл не последнюю роль в принятии рокового решения о вводе советских войск в Афганистан.

XLIV

В трудах и заботах негромко прошелестела череда лет. Промелькнула странная «гонка на лафетах», как циничные москвичи окрестили помпезные похороны троих, одного за другим — почти цугом, генеральных секретарей ЦК КПСС. И всего-то за три года. Наиболее нервные граждане, те, кому назойливо мерещатся заговоры за каждым непонятным событием, реанимировали слухи о «новом деле врачей». Их, однако, мало кто воспринял всерьёз.

И тут нагрянули «ускорение» и «гласность», увенчанные «перестройкой», которая взбудоражила страну и породила немало надежд. В своём дневнике Дементьев откровенно признаётся, что не сразу разобрался в происходящем, но давно назревшие реформы «встретил с открытой душой».

Увы, вскоре его постигло суровое разочарование: работать и жить становилось труднее с каждым днём. Даже в столичном институте имени Н. В. Склифосовского дефицитными стали простейшие препараты и перевязочные материалы, необходимые для продолжения многообещающих опытов.

Приходилось тратить драгоценное время на прочёсывание стихийных рынков и платить вороватым хозяйственникам из собственного отощавшего кошелька — зарплата ощутимо скукоживалась от сорвавшейся с цепи инфляции. Немало знакомых врачей и медсестёр подалось в «челноки», и теперь они регулярно штурмовали турецкие склады залежалого ширпотреба. Однако главное — новые говорливые лидеры не пытались объяснить обескураженному народу, куда они ведут страну, поскольку и сами, очевидно, не ведали ни цели, ни маршрута.

Раздражённое уныние воцарилось на улицах Москвы, многие из которых превратились в жалкие импровизированные базары. Из скромных магазинов исчезли самые необходимые продукты и товары. Жителей столицы осчастливили персональными талонами, дававшими преимущество перед «понаехавшими». В ответ власти соседних областей запретили вывоз продовольствия в Москву. Всё популярнее становилась теория заговора — мол, некоторые деятели «наверху» задались целью разгневать народ с помощью искусственно созданного дефицита, дабы свергнуть «коммуняк» и самим окопаться в Кремле.

Впрочем, старшим Дементьевым были памятны и не такие времена. Теперь они волновались за семью дочери, особенно за крошечного внука. Что ждёт его в неведомой стране, которая сформируется на обломках великой державы?

Мучительно умиравший Советский Союз служил мишенью множества злых шуток и анекдотов, коробивших Владимира Петровича и Елизавету. Как можно злорадно топтаться на трупе страны, давшей своим жителям так много?! Ответственность за развал СССР Дементьев возлагал на застрельщиков очередной «революции» — младших научных сотрудников. Советская власть на свою погибель наплодила их столько, что уже не хватало «социальных лифтов» для карьерного роста. Полная безнадёга! Молодых, образованных, энергичных МНСов не устраивало прозябание на зарплату в 90 рублей, им хотелось двигаться вверх и жить «как там, на вечно загнивающем Западе». И не завтра или послезавтра, а непременно сейчас. Но ведь и Владимир незаслуженно долго, слишком долго прозябал в «ранге» младшего научного сотрудника, однако ему не приходило в голову обижаться на свою страну и пытаться свергнуть её строй.

В разгар самого чёрного периода «перестройки» Лена, то ли в шутку, то ли всерьёз спросила отца, не жалеет ли он, что когда-то отказался от заманчивого предложения остаться в Западной Европе. «И сейчас бы ты, дорогой папенька, попивал баварское и плевал в потолок», — в духе времени и популярных анекдотов сказала она.

— Нет, не пожалел ни разу. И никогда не воспользуюсь нынешней свободой, чтобы легально покинуть Россию, — ответил он. — Я верю в народную мудрость: «Где родился, там и пригодился». Надеюсь, что своей стране я не был бесполезен. А чужбина, запомни, дочка, подходит только толстокожим. Таким, кто не понимает — или не воспринимает — того, что даже знаменитые и очень богатые иностранцы в глазах простого Ганса или Жана — нахлебники, приехавшие на всё готовенькое, созданное потом и кровью их предков. Да, Ганс и Жан будут вежливо улыбаться успешным пришлым, но при этом думать, что те заняли их тёплые места. Так уж устроена психология людей. Поэтому мне было бы очень неуютно в тамошнем комфорте и изобилии. К тому же, как бы свободно ты не владел местным языком, всегда останешься чужаком в глазах европейца и американца, а тем более китайца или японца. Полностью раствориться в местном обществе, стать «своими», в чужих краях могут представители лишь третьего поколения…

Однако и неуклюжая попытка группы заговорщиков вернуться всей коммуналкой в Советский Союз не вызвала энтузиазма у Дементьева и его коллег. Не зря же гласит древнее изречение, что нельзя дважды войти в воду одной и той же реки. Самой видной жертвой потуги опровергнуть эту истину стал, пожалуй, Николай Алексеевич Варфоломеев, покончивший жизнь самоубийством, о чём очень скупо сообщили газеты. Да и не до судьбы какого-то совкового орденоносного маршала в то время было журналистам и обывателям.

…В солнечное, но прохладное октябрьское утро 1993 года, недалеко от центра Москвы загрохотала танковая канонада, в окна верхних этажей российского Белого дома вонзались снаряды, высекая столбы чёрного дыма. Появились первые убитые и раненые, сначала среди многочисленных зевак. Для приёма пострадавших в институте имени Склифосовского и в других столичных больницах был задействован весь медицинский персонал.

Владимир Петрович только что извлёк осколки бетона из шеи молодого парня и с помощью медсестры снимал хирургические перчатки, когда в операционную поспешно вкатили нового раненого, не подававшего признаков жизни. В потерявшем много крови пациенте он узнал… своего бывшего «куратора», говорившего с характерным белорусским акцентом. Как второй «партиец» оказался среди защитников взбунтовавшегося парламента?

Дементьев решил присутствовать на операции, которую выполнял главный врач больницы. Когда вскрыли брюшную полость, стало ясно, что раненый — не жилец. Автоматная пуля со смещённым центром тяжести вволю «похозяйничала» во внутренностях несчастного, распоров и разодрав на куски сразу несколько органов. Они превратились в ошмётки окровавленной плоти, сшить которые вряд ли удалось бы и самому искусному портному.

Но опытные медики отчаянно боролись за жизнь человека, имени которого Владимир Петрович так и не узнал — когда его доставили на «скорой помощи», при нём не нашли никаких документов. В кармане был лишь пистолет системы Макарова. После второй операции Дементьев навестил в реанимационной палате эту очередную жертву политических разборок.

«Партиец» грустно улыбнулся, узнав человека в белом халате, словно расстались они не так давно. Он понимал, что его дни сочтены, поэтому не стал расспрашивать о шансах на выживание; немого вопроса не читалось даже в угасающем взгляде. И хирург решил, что в общении с таким понятливым и мужественным приговорённым к смерти вовсе не обязательно тратить время на благоглупости, успокаивать, греша против истины.

— Пожалуйста, ответьте только на один вопрос, который не даёт мне покоя все эти годы. Сколько лет после трансплантации головы Он смог просуществовать? — спросил Дементьев.

Пациент облизал пересохшие, растрескавшиеся почти белые губы:

— Поверьте на слово, не знаю. Нас с Вами отстранили от проекта почти одновременно. Николай Алексеевич поручил мне возглавить другой, как тогда нам казалось, стратегически не менее важный. И вот чем всё это закончилось, — он указал глазами на свой перебинтованный живот.

— Тогда, может, Вам известна хотя бы судьба Виктора, невропатолога из моей команды. Не забыли за давностью лет?

Раненый долго молчал, то ли собираясь с силами, то ли задумавшись, не лучше ли навсегда унести эту тайну с собой.

— Не забыл, — наконец с трудом вымолвил он. — Этот товарищ оказался не таким простым, каким прикидывался. Он решил продать нашу тайну своему знакомому иностранцу — московскому корреспонденту японского информационного агентства «Киодо Цусин». Продать — не совсем точное слово, деньги его не особенно интересовали, он был бессребреником. Ваш «специалист по нервам» пошёл на это из идейных убеждений. Он был резко настроен против сталинизма и хотел сорвать операцию «Генералиссимус», сообщив о ней всему миру. А всё потому, что его дядя подвергся репрессиям в тридцатые годы. При тщательном отборе медицинского персонала мы, к сожалению, не учли этот важный факт. Поскольку его анкетные данные, проверенные не раз, не вызвали подозрения… — «Белорус» умолк и закрыл глаза.

Владимир Петрович бесшумно направился к двери, когда услышал слабый голос:

— Напоследок… чтобы Вас не мучила ещё одна загадка — как мы узнали о попытке злопамятного предателя нарушить клятву. Его квартира, как и Ваша, а также всех остальных посвящённых в проект, находилась на постоянной прослушке. Это позволило сорвать уже намеченную встречу невропатолога с японским журналистом. И предотвратить кое-что ещё, но уже по мелочам. А Вы уцелели, потому что были осмотрительны и вели себя правильно, не нарушая слово, что подтвердила и жестокая проверка. Кстати, простите меня за то испытание и не держите зла. Хотя мне теперь уже безразлично.

Не так?

XLV

Прочитав и перечитав рукопись, я отложил её в ящик письменного стола, чтобы не спеша «переварить» сенсационные события, о которых поведал доктор Дементьев. Не буду скрывать — они показались мне маловероятными, а местами даже фантастическими. Однако не доверять такому честному, серьёзному и прямому человеку, каким я знал Владимира Петровича, не было причины.

Спустя несколько недель решил более отстранённо прочитать захватившие меня мемуары «кудесника скальпеля». На этот раз случайно открыл заднюю обложку толстенной «общей» тетради советского изготовления. И обнаружил… начало другого текста, написанного вверх тормашками по отношению к главному.

Всё тот же неразборчивый почерк не оставлял сомнения в авторстве. Но второй текст был гораздо короче, написан ещё торопливее и сначала показался черновиком. На всякий случай, я углубился в чтение.

Воспоминания дубль-два открывались эпизодом памятной встречи хирурга с незнакомцами в Марьиной роще.

…В лицо упёрлись недоверчивые, изучающие взгляды настороженной троицы — генерал-лейтенанта и двоих штатских. Молчание длилось несколько минут и становилось тягостным. Высокая температура накатывала волны лихорадочной дрожи во всём теле, в ушах слышалась барабанная дробь, выбиваемая сердцем. Как много он отдал бы за счастье немедленно очутиться в спасительной постели.

— Тысяча извинений, доктор! Побеспокоить Вас вынудило государственное дело исключительной важности. Без Вашего непосредственного и активного участия оно может потерпеть неудачу, — начал беседу один из гражданских, говоривший с белорусским акцентом. — Знаем, что Вы беспартийный, и воздействовать по этой линии невозможно, но нам также известно, что Вы — фронтовик, патриот своей Родины, много сделавший для отечественной медицины и науки.

Собачки, живущие с пересаженным сердцем и даже с двумя головами — это же надо! Именно такому уникальному специалисту мы хотим доверить руководство небольшой медицинской бригадой, которая скоро займётся решением грандиозной практической задачи. В случае успеха Вы сможете претендовать на Нобелевскую премию по медицине — шучу, шучу, к сожалению…

Дементьев собрался с духом, чтобы спросить, что вообще-то имеется в виду и чем он обязан таким вниманием к своей скромной персоне, но его опередил генерал:

— Хватит слов, теперь — к делу! Во-первых, эта встреча должна остаться в строжайшей тайне, будто её вовсе и не было. Во-вторых, речь идёт — а теперь не пугайтесь — о попытке продлить жизнь самому Иосифу Виссарионовичу Сталину. Точнее, обеспечить дальнейшее функционирование его мозга, а тем самым и умственных способностей.

По имеющимся у нас данным, великого вождя скоро попытаются умертвить неизвестным способом. А Ваша лаборатория — пионер в деле успешных трансплантаций важнейших органов животным.

Владимир поперхнулся и закашлялся, скорее, чтобы выиграть время и привести мысли в порядок. Провокация? Но с какой целью? Пожалуй, не похоже. Ему стало казаться, что он присутствует на съёмках кинофильма с захватывающим, но не очень удачным сюжетом и вдобавок с актёрами из самодеятельности ближайшего Дома культуры.

— Всем нам придётся рискнуть, другого выхода нет. Мы с Вами как ветераны Великой Отечественной, — с нажимом продолжил военачальник, — можем чётко представить, что означало бы отстранение прославленного генералиссимуса от руководства страной, а тем более — умерщвление, которое ему реально грозит… И это в разгар «холодной войны», когда за океаном размахивают атомной бомбой, мечтая применить её против Советского Союза! Но мы сорвём план заговорщиков, и тем самым спасём страну от внутренних и внешних врагов.

Разгорячившись, генерал-лейтенант обрушил на поникшего гостя поток фраз, изобилующих цифрами, которые тот воспринимал с большим трудом. Ясно одно: трое незнакомцев — они даже не сочли нужным представиться — объявляют себя спасителями Хозяина Кремля, а заодно и Отечества.

И хотят сделать это руками доктора Дементьева!

— Я не могу взять на себя такую ответственность, поскольку уверен в неудачном исходе операции, и, следовательно, в неизбежной окончательной гибели товарища Сталина, к которой оказался бы причастен. Но главное — мои достижения в этой сложнейшей области трансплантологии пока более чем скромные. Извините — никак не могу.

— Скромные, говорите? Нам известно, что Вашу лабораторию иногда посещают высокие иностранные гости — не буду называть их имена, — очень заинтересованные в Ваших опытах. Уж не собираетесь ли поделиться с ними секретами своего мастерства в ущерб советской науке?

— У меня и в мыслях такого нет. Зарубежные делегации с ведома руководства института изредка просто присутствуют на операциях, поскольку на Западе большой интерес вызвали фотографии моих двухголовых собак.

А что касается трансплантации головы или мозга «хомо сапиенс». Да, я уверен, что когда-нибудь появится техника пересадки мудрой головы старого человека на молодое донорское тело. Возможно, что какое-то время будут сосуществовать оба мозга — старый займётся обучением молодого и передачей ему житейской мудрости. Но пока медицина далека от этого научного подвига.

— Вот вместе и попробуем его совершить! Не спешите отказываться, не горячитесь, подумайте хорошенько. Давайте-ка встретимся послезавтра, в среду, и снова всё обсудим. Чуть не забыл: в случае согласия Вам будут обеспечены уникальные условия для работы, Вы не будете нуждаться абсолютно ни в чём.

На прощанье напоминаю о необходимости строжайшим образом хранить тайну. Считайте её военной, за нарушение которой отдают под трибунал.

Никогда ещё Владимир не сталкивался с таким выбором: согласиться — значит, почти наверняка собственноручно умертвить мозг вождя, причём со всеми вытекающими последствиями. А отказ поставит под не менее сильный удар его и жену с дочерью. Похоже, эти странные люди церемониться с каким-то медиком не станут. Как минимум, создадут ещё больше проблем на работе. А как максимум… лучше об этом даже не думать.

Где выход?

Во вторник он капитулировал перед обуревавшими его сомнениями и решил посоветоваться с женой, хотя понимал, чем чревато нарушение клятвенного обещания хранить тайну.

Елизавета сначала отказалась поверить «в эту выдумку воспалённого ума; я не зря тебе говорила, что надо больше отдыхать, ты совсем заработался!» Но по озабоченному лицу мужа поняла, что он не фантазирует и тем более не шутит.

— Есть ли хоть один шанс на успех? Можно ли в принципе спасти человеческий мозг хотя бы на несколько суток? — спросила она.

— Почти уверен, что нет. Лет через пять-семь я бы, пожалуй, пошёл на подобный риск ради науки — было бы непростительно упустить такую возможность. Но сегодня это безумие, с какой стороны не посмотреть.

— А какой у тебя, то есть, у нас, остаётся выбор? Оперировать такого человека, полубога! Летального исхода хирургу, конечно, не простят. Как и отказа от попытки продлить жизнь вождю, признанному гению. К тому же долг любого медика — бороться за существование больных до самого конца… Но раз шансов нет, то эта попытка превратится в умерщвление мозга, находящегося в коматозном состоянии. Ещё вопрос, что хуже.

Такие размышления вслух совпали с мучительными раздумьями самого Владимира. Поистине, «муж и жена — одна сатана». Но от осознания этого вдохновляющего факта легче на душе не становилось.

— Володенька, в любом случае всех нас не ждёт ничего хорошего. Возможно даже — Колыма. Ну что ж, поеду туда с тобой, а Ленку придётся отдать в детский дом. Судьбу не переиначишь. Так что решать тебе, взвесь хорошенько ещё раз все «за» и «против».

Чудес, конечно, не бывает, но надежда умирает последней. Так что давай пока на всякий случай вместе поищем какое-нибудь убедительное обоснование твоего отказа.

И найти его удалось — так, во всяком случае, им тогда показалось.

XLVI

В среду встреча состоялась в скромной чистенькой квартирке старой большевички, которая, как не преминул упомянуть генерал, сообщая адрес, «много-много лет назад познакомилась с товарищем Сталиным и немало ему помогала в самые трудные дни».

На улицу Кирова, к солидному дому, обессиливший от болезни Дементьев прибыл на такси минут за десять до назначенного часа. Совершенно седая женщина с добрым лицом, открывшая ему дверь, приветливо улыбнулась и сразу же покинула квартиру.

Знакомое трио, расположившись по-хозяйски, уже поджидало его, не скрывая нетерпения.

— Решились принять предложение, доктор? — с надеждой спросил один из штатских, едва они обменялись приветствиями.

— К сожалению, нет! И считайте это моим последним словом, — твёрдо ответил Владимир.

— Вы так испугались ответственности, что предпочитаете нарушить врачебный и гражданский долг советского человека? — вскипел генерал. — Тогда подумайте о своей карьере и вообще о дальнейшей судьбе. Мы не станем мелочно пакостить, но обязательно припомним Вам такое отношение к заданию исторической важности.

Любой другой эскулап на Вашем месте счёл бы за счастье попытку оправдать доверие, выполнив такое поручение. А Вы…

— Уважаемые товарищи, вы плохо представляете себе колоссальную сложность трансплантации человеческой головы. Да, такие опыты на собаках я провожу, но техника до конца ещё не отработана. Чего только стоит многоэтапность пересадки этого органа! Если очень коротко, то предстоит успешно отделить голову от туловища, сохранив жизнеспособность такого малоизученного и во многом загадочного органа, как мозг. Затем потребуется точнейшая работа по сшиванию трахеи, пищевода, позвоночника, не говоря уже о «менее важных частях тела», каких у живого существа просто нет. Сколько времени может продлиться такая операция? Сегодня науке это неизвестно. Но на протяжении почти всего периода хирургического вмешательства искусственное кровообращение должен будет обеспечивать «автожектор» — аппарат, изобретённый гениальным Сергеем Брюханенко. А если его машина внезапно остановится? И даже в случае успеха, что маловероятно, на восстановление основных функций организма пациенту потребуется много-много времени. А результат реабилитации опять же совершенно не ясен.

Дементьев перевёл дыхание и торопливо продолжил, пользуясь тем, что его пока не перебивают:

— Сейчас мои эксперименты сосредоточены на отработке методики соединения сосудов и нервной ткани у собак. Подчеркиваю — у собак, а не у человека. Хотя несколько опытов я успел провести также на трупах «венца природы». Результаты пока не обнадёживают…

— Спасибо за краткую лекцию, доктор. Вы нас, тёмный народец, неплохо просветили, — брякнул генерал. — Но это пустая трата времени. Вам предлагают ответственейшее задание, и его необходимо выполнить наилучшим образом. Иначе за дело возьмётся кто-то другой, настоящий советский патриот.

И тогда Владимир решил использовать «козырь», найденный совместными усилиями с женой.

— Товарищи, думаю, что и кто-то другой вряд ли пойдёт на такой риск. Ведь хирургам и реаниматологом всего мира хорошо известно, что, казалось бы, простой вопрос: с какого момента человека следует считать мёртвым, то есть, когда он окончательно покидает этот мир, до сих пор юридически не решён.

Пока что медицина устанавливает смерть после прекращения биения сердца. Если руководствоваться этим незыблемым правилом, то пересаживать голову вождя придётся на хладный труп, а затем, после очень длительной операции, ещё и заставить снова работать донорское сердце. Представляете, сколь ничтожны шансы на успех?

Надеюсь, что в недалёком будущем это религиозно-юридическое ограничение отменят, и скончавшимся будет считаться человек с уже не работающим мозгом, но с ещё бьющимся сердцем. Вот когда трансплантология совершит гигантский скачок!

— Вы хотите убедить нас дожидаться светлого будущего? — с издёвкой спросил один из штатских. — Извините, но это шутка дурного тона. Сейчас на кон поставлена судьба великой державы, а Вы витийствуете о каком-то неписаном законе, за который горой стоят церковники даже сегодня, когда на дворе — вторая половина двадцатого века. Да плевать нам на предрассудки и глупые правила! О трансплантации узнает лишь очень ограниченный круг людей, которые не посмеют нарушить клятву.

Скудный боезапас аргументов Дементьева был израсходован без остатка, не достигнув цели и не оправдав последней надежды. Он умолк.

Тягостную паузу прикончил генерал.

— Оказывается, и среди лекарей встречаются неплохие ораторы, — примирительно хохотнул он. — Я бы не прочь послушать нашего мудрого доктора в более спокойной обстановке, дабы обогатиться полезными знаниями.

Он переглянулся с сообщниками.

— Ну что, соратники, дадим Владимиру Петровичу возможность ещё разок тщательно всё обдумать и взвесить, уразуметь важность момента? Решиться ему трудно, что по-человечески понятно. Но на терпеливые уговоры у нас нет времени, нужно встретить кончину вождя во всеоружии.

Штатские дружно кивнули.

— Итак, уважаемый доктор, встречаемся ровно через неделю, в девять утра, в гостинице «Националь». Вас будут ожидать у входа и проведут в нужный номер.

Там мы в приятной обстановке, не торопясь, и заслушаем Ваше последнее слово. Но это не станет судилищем, обещаю, — счёл нужным не слишком тонко пошутить напоследок военачальник.

XLVII

Окончательное решение далось ему очень трудно. Но будь что будет! И он проигнорировал очередное деловое свидание, на сей раз в «Национале». Показавшийся слишком долгим назначенный день истёк, а дезертира, вопреки его тревожным предчувствиям, никто не побеспокоил. Хотелось верить, что грозное трио отказалось от своей бредовой идеи или, что гораздо менее вероятно, нашло подходящую замену.

Спустя полтора месяца кончина «Отца народов» погрузила осиротелую Москву в траурный анабиоз. Незнакомцы не лгали и не блефовали, у них и вправду имелось волшебное зеркальце!

Впервые закралось серьёзное сомнение: не совершил ли он роковую ошибку, отвергнув попытку спасти умственные способности вождя? Может, стоило рискнуть во благо страны и её науки. Тем более, что новое руководство не внушало доверия: все эти серые партийные бонзы, включая недалёкого Никиту Хрущёва, выглядели лилипутами на фоне исполинской фигуры Сталина.

Елизавета приняла смерть дорогого Иосифа Виссарионовича очень близко к сердцу. Мужу не удалось отговорить её от прощания с покойным. К счастью, она вернулась домой испуганной и изрядно помятой, но живой и невредимой. Быстро успокоилась, приняв большую дозу валерьянки.

По настоянию жены и дочки, в один из воскресных дней они отправились в «Мавзолей Ленина-Сталина». Владимиру Петровичу тоже очень хотелось взглянуть на тело, выставленное в прозрачном саркофаге, в надежде понять, свершилось ли медицинское чудо. Если так, то шея и голова усопшего вождя должны быть укрыты покрывалом. Не могли ведь даже самые искусные умельцы изготовить бутафорию, неотличимую от оригинала.

Отстояв на Красной площади казавшуюся бесконечной очередь, они осторожно спустились по нескольким ступеням в тёмное полуподземелье к двум саркофагам, залитым ярким электрическим светом. Каждого входящего встречал требовательный звук «Т-с-с-с-!», издаваемый дежурным офицером, кажется, в погонах майора. Для большей доходчивости он значимо прикладывал палец к губам. Но разве отважился бы кто-то нарушить тишину и покой в этой внушительной обители скорби? Гнетущая атмосфера внутри гранитного куба лишала дара речи даже малых детей.

Приблизившись к стеклянному параллелепипеду, в котором покоились останки генералиссимуса, Дементьев, вопреки ожиданию, не увидел покрывала и попытался разглядеть хотя бы мельчайший шов на шее вождя. Но эту часть мумии почти полностью скрывал высокий воротник мундира. Правда, медик успел обратить внимание на некоторое отличие цвета лица от оттенка кистей рук, сложенных на животе. Померещилось? Ведь внимательно рассмотреть труп не удалось — сзади нетерпеливо подталкивали любопытствующие визитёры.

И всё-таки посещение мавзолея не просто не осталось бесследным, оно взбудоражило воображение. Несовпадение цвета кожи рук, щёк и лба мумии могло быть результатом воздействия формалина и растворов других химических веществ, использованных для консервации тела. Но могло и означать, что на трансплантацию (успешную или фатальную) кто-то всё же решился.

Кто этот смельчак?

Иностранных хирургов Владимир Петрович исключил сразу, ведь за их помощью таинственное трио не обратилось бы ни в коем случае. К тому же советская медицина значительно опережала западную в области трансплантологии, и в этом — чего уж там скромничать! — главная заслуга принадлежала именно ему.

Он перебирал в памяти фамилии знакомых московских, ленинградских и киевских коллег, а также врачей разных специальностей и биологов-экспериментаторов, об опытах которых читал в медицинской литературе. Нет, исключено: никто из них не взялся бы за такую операцию даже под сильным давлением начальства: в то время для них это была «терра инкогнита», они находились в самом начале пути.

А верный помощник Михаил Гуров?

Невозможно по нескольким причинам: он — опытный, толковый ассистент, но не более. Главное — честный и открытый товарищ, который не стал бы скрывать от своего наставника подобное настойчивое предложение посторонних людей, и обязательно обратился бы за помощью к старшему коллеге.

Тем временем кто-то невидимый начал досаждать Дементьеву мелкими неприятностями. Вдруг активизировались и непосредственное начальство, и «научные круги», которые принялись ещё настырнее напоминать Владимиру Петровичу, что он — «гадкий утёнок», не имеющий звания даже кандидата медицинских наук, и вообще всего лишь биолог, а не врач-хирург по образованию. Мол, нагло залез в чужой огород, топчет урожайные грядки, да ещё путается под ногами. Отношение к плодам его экспериментальной работы ухудшилось, хотя раньше ему казалось, что неприятие уже достигло высшей точки.

Лабораторию держали в чёрном теле, но ликвидировать пока не пытались. И не увольняли её руководителя из «Склифосовского» — опасались зарубежной реакции? До сих пор начальство института игнорировало Дементьева, не мешая проводить опыты, и это вполне устраивало всех. А теперь, ссылаясь на указания «сверху», стало плотнее опекать трансплантолога и его крошечную сплочённую команду, вынуждая транжирить время на составление подробных планов работы, отчётов об экспериментах, а также многочисленных служебных записок о расходовании материалов. Более пристальное внимание бюрократов ощущал и Михаил Гуров. Спокойный и рассудительный, теперь он всё громче ворчал о засилье чиновных бездельников в медицине…

Всё это отнюдь не способствовало успехам, но Владимир Петрович проявлял недюжинное упорство, продолжая работать. И успевал размышлять над судьбой сталинского мозга, сопоставляя важные события с вероятностью его выживания и гибели.

Если голову удалось спасти, то вряд ли смогли восстановить её функции в прежнем объёме; скорее всего, она превратилась в никчемный безобидный «овощ», полагал он. Вывод о провальном исходе плана генерала и его приближённых подтверждал громкий арест, скорый суд и расстрел Лаврентия Берии. В противном случае, разве могло такое случиться с одним из самых верных сталинских соратников, которого многие считали «сторожевым псом» генералиссимуса?

Однако время от времени незримая, но вездесущая длань Сталина вроде бы давала о себе знать. Так, однажды знакомый медбрат в «Склифе», живший в юго-западном районе Москвы, поведал, что там всё-таки решили построить циклопический Дворец Советов, который помешала возвести война. Первоначально он должен был вырасти до небес на месте разрушенного женского монастыря у станции метро «Кропоткинская», но после войны там под открытым небом был создан крупнейший в мире бассейн «Москва» — на радость детям и взрослым, с утра до вечера, даже зимой, заполнявшим круглую чашу тёплой воды.

Теперь, по словам санитара, уже объявлен новый конкурс на исполинское сооружение, которому предстояло стать самым высоким в мире. Дементьеву подумалось: кто, как не «Стальной Джо», может упорствовать в строительстве этого объекта? И кто, вместо верного и закалённого невзгодами сталиниста Лазаря Кагановича, способен взяться за выполнение подобного задания?

И даже сделал вывод: пожалуй, это самый зримый символ сохранения влияния «Отца народов» и его последователей.

Однако двадцатый съезд партии, вывернувший наизнанку сознание многих людей, укрепил Владимира во мнении: попытка спасения мозга прежнего вождя, если и была предпринята, то завершилась провалом.

«Неужели всё, что сказано в докладе Никиты Сергеевича Хрущёва, правда? — допытывалась у мужа Елизавета, не привыкшая верить чужакам на слово. — Но если в этом перечне злодеяний есть хоть чуточка истины, то как хорошо, что ты отказался его спасать. Если бы спас, а теперь узнал бы обо всех этих мерзостях?!»

Владимир Петрович и сам уже не раз мысленно благодарил судьбу за то, что она уберегла его от участия в таком мутном деле. Хотя в глубине души не избылись угрызения совести; как-никак опытный медик уклонился от выполнения профессионального долга, и к тому же не воспользовался случаем осуществить уникальный научно-практический эксперимент.

XLVIII

Острейшие международные события, в которые так или иначе был вовлечён СССР, всё чаще подтверждали, по мнению автора мемуаров, отсутствие могучей сталинской руки. Москва не стеснялась теперь тушеваться и отступать перед превосходящими силами потенциального противника. Чего только стоило хрущёвское обвальное сокращение вооружённых сил СССР, небывалое по масштабам в современной истории! Конечно, советским людям хотелось жить гораздо лучше, а расходы на содержание гигантской армии становились непосильными для экономики. Однако, миролюбивый жест нового вождя, к сожалению, не отразился на материальном положении народа, да и не был по достоинству оценен Западом и его Североатлантическим альянсом. К тому же казну опорожняли космическая гонка с Соединёнными Штатами и всё новые прожекты Хрущёва…

У Владимира Петровича начались самые серьёзные проблемы. Его освистали на представительной конференции по трансплантологии в Москве и перестали приглашать на подобные встречи. Отлучили от «альма-матер» — биологического факультета МГУ. Профсоюзный комитет института имени Склифосовского упорно отказывал в просьбе улучшить жилищные условия, хотя фамилия этой семьи давно маячила в первых строчках очередников на квартиру… Но больше всего Дементьева огорчало презрительно-насмешливое отношение коллег и учёных. Защиту давно готовой кандидатской диссертации переносили из плана в план без объяснения причины.

Никак не удавалось опубликовать небольшую, но всё же первую в мире монографию о пересадке жизненно важных органов — рукопись возвращалась без рецензий. Лишь через несколько лет кто-то из коллег-хирургов смог «пробить» публикацию брошюры в Грузии. Несмотря на крошечный тираж, она вскоре была замечена в западных странах и переведена на несколько иностранных языков.

Владимир устал, несмотря на свою крестьянскую «закваску». Разве не походил он теперь на Дон-Кихота, сражающегося с ветряными мельницами? Неужели генерал-лейтенант и его подельники не утратили влияние и способность пакостить так долго? Однако надо работать и в этих условиях, двигать медицину вперёд. Благо за спиной крепкий тыл — его драгоценная семья.

Только дома он и мог расслабиться. Радовался, глядя на дочь и её подруг — представительниц «племени младого, незнакомого».

Мало того, что Лене удалось без всякой «мохнатой руки» выдержать труднейшие вступительные экзамены в Первый Московский медицинский институт при конкурсе около тридцати абитуриентов на место. Она успешно постигала азы науки, и, вместе с однокурсниками, жадно вкушала плоды хрущёвской «оттепели», весело шлёпая по её «проталинам»: не пропускала импровизированные концерты Булата Окуджавы и других модных бардов, спешила в Политехнический музей на выступления молодых поэтов. О такой вольнице поколение Дементьева не могло и мечтать… Однако и нынешнее нельзя было назвать легкомысленным. Насмотревшись художественных фильмов вроде «Коллег», дочь была готова сразу после получения диплома покинуть столицу и отправиться в любую глухомань, чтобы, по её словам, «быть полезной особо нуждающимся людям».

К тому же у неё неожиданно проявились способности к лицедейству, и ей стали доверять роли. Правда, пока второстепенные, в самодеятельном театре «Наш дом», организованном молодым Марком Розовским в Доме культуры МГУ на улице Герцена, совсем близко от Кремля. Там с неизменным аншлагом шли дерзко переиначенные классические произведения. Название одной из постановок, пользовавшихся огромным успехом у студенческой молодёжи, и не только, говорило само за себя: «Старьё берём и показываем».

Защита диплома у Елены прошла блестяще, и её как молодого специалиста распределили в одну из инфекционных больниц Москвы. Она увлеклась работой, отбросив на неопределённое время мысль о подготовке кандидатской диссертации.

…Апрельским воскресным утром семья в полном составе, что теперь случалось очень редко, гуляла в центре города. Елизавета и Лена не смогли пройти мимо ГУМа, манящего богатыми витринами и бурлящего приезжими со всех концов Союза. А Владимир Петрович решил воспользоваться случаем, чтобы взглянуть на могилу Сталина у Кремлёвской стены, за мавзолеем, над входом в который красовалась всё ещё непривычная надпись с единственным именем — ЛЕНИН.

К захоронению бывшего вождя вела жидковатая очередь, в основном, из провинциалов. Почти у всех в руках были жалкие букетики красных гвоздик, а у некоторых — всего по одному цветку, что выглядело особенно трогательно. Под строгим присмотром дежурного офицера их бережно укладывали на гранитное надгробие.

Нет, коленопреклонение не запретили, но жителям столицы было известно, что поздно вечером с могилы тщательно убирают и вывозят охапки цветов. Иначе всего за несколько дней выросла бы гора высотой с мавзолей, свидетельствующая о неизбывной любви к «Отцу народов», которая раздражала новых правителей огромной страны.

Вовсе не зря доктор Дементьев посетил могилу. Теперь он испытывал ощутимое облегчение, будто удалось избавиться от невидимого балласта, перевернуть, наконец, страницу давней мрачной истории, в которую его едва не угораздило вляпаться. Стало легче переносить невзгоды на работе, по-прежнему преследовавшие его, но отныне он не связывал их с неустанным воздействием подручных Призрака.

Более того, как и в отдалённой молодости, Владимира Петровича начали одолевать новые идеи, причём не менее смелые, чем пересадка главнейших органов человека.

Едва ли не первым в мире он пришёл к выводу: когда-нибудь (и надо всячески приближать этот день!) удастся заставить некоторые «полезные» клетки воспроизводить себя полностью. То есть, изъяв одну-единственную клетку из ткани живого или умершего пациента, можно будет вырастить любой его орган для трансплантации. А то и — от этой мысли перехватывало дыхание — целиком воссоздать донора так, чтобы он стал своей абсолютно точной копией, неотличимым ни по одному параметру двойником оригинала. Будучи атеистом, он, тем не менее, сравнивал этот метод с «сотворением Евы из ребра Адама». Вот он, ключ к бессмертию «царя природы»!

Достичь кажущейся фантастической цели наука и медицина смогут очень нескоро, даже не при наших внуках, предупреждает автор мемуаров. Но это произойдёт обязательно…

Жаль, что здесь текст дневника обрывается.

К счастью, доктор Дементьев частично застал важнейшее событие на предсказанном им пути: за два года до смерти он узнал о появлении на свет в Шотландии клонированной овечки Долли.

Это рукотворное чудо стало первым в истории теплотворным животным, родившимся из замороженной клетки умершей овцы-донора. Можно представить, с каким вниманием и волнением следил московский мечтатель за сообщениями о подробностях жизни «шотландки» Долли! А если бы ему стало известно, что она просуществует шесть с половиной лет, да ещё успеет родить шестерых ягнят. И что потом будет сделана целая серия успешных клонирований самых разных животных…

Записи нашего талантливейшего соотечественника подталкивают к множеству выводов. Среди них и к такому: Владимир Петрович Дементьев был не только хирургом от бога, но ещё и искусным мистификатором. Попробуй, пойми, какая версия изложенных событий соответствует действительности, а какая — плод фантазии, присущей всем и каждому «хомо сапиенс».

Впрочем, главное в другом.

Он предвидел и предсказал так много всякого разного, что его богатое научно-практическое наследие, несмотря на скудость оставленных публикаций, будут изучать и использовать ещё многие поколения людей в белых халатах, чей главный рабочий инструмент — обыкновенный скальпель, становившийся в руках выдающегося хирурга неистовым и почти всемогущим.