Kitabı oxu: «Корни обнажаются в бурю»
© П. Л. Проскурин (наследники), 2026
© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
* * *


Корни обнажаются в бурю
Часть первая
1
В июне было много солнца, с утра и до ночи оно стояло в небе, и в нагретой сырости появились тучи гнуса, он облеплял все живое, и олени уходили на открытые, ветреные места, у людей распухали и горели лица.
От низин несло холодом, там еще лежал нерастаявший, ноздреватый снег, а на возвышенностях уже запестрели цветы: карликовый камчатский лавр, подснежник, голубика, жимолость; косяки уток носились над разбухшими протоками и речками, густо шел на нерест в залитые водой травянистые места плодовитый карась. На сопках, наполовину белых, холодно искрились в синей высоте еще не тронутые снега; тайга у их подножий была испещрена недолговечными ручьями, в смолистом, словно промытом дождями воздухе стойко удерживались запахи прели и сырости.
Было воскресенье, на делянах лесорубов стояло затишье, молчали передвижные электростанции и тракторы, не было видно людей; когда на одной из дорог раздались голоса, проворная белка стрелой взметнулась по старой лиственнице на самую вершину, сердито фыркнула, торопливо замелькала по голым сучьям, иногда останавливаясь и замирая, присматриваясь к движущимся внизу людям, но они были заняты лишь собой, в их движении не было ничего угрожающего, и зверек скоро успокоился и стал чиститься. Александр, заметив его, тут же забыл и опустил глаза; он был высок и несколько сутуловат от возраста, лица его пока не касалась бритва, и во всем облике проглядывало много детского, неустоявшегося. Помахивая веткой, он шагал рядом с девушкой, осторожно обходившей непросохшие места, и не обращал, казалось, на нее никакого внимания, но это было не равнодушие, а скорее близость, когда люди, находясь рядом, понимают один другого почти без слов. И действительно, стоило ей слегка задуматься, как он тотчас спросил:
– О чем ты?
Он уловил в ее глазах растерянность.
– Никак не могу представить, что мы уже взрослые, Сашка… Ты вот уже окончил школу, мне остался один год…
– Да, – улыбнулся он неопределенно, – говорят, выпущенная из клетки птица долго не решается улететь.
– Человек не птица, и все же…
– Что? – спросил он, с любопытством взглянув ей в лицо.
– Непривычно как-то. Десять классов – и ты взрослый человек.
– Удивительное открытие!
– Смеешься!
– Приходится… Да ты погоди! – Он взял ее за руку. – Я ведь шучу. Зачем мне смеяться? Вот я недавно слышал от Генки Калинина, что ты меня любишь, ему вроде бы сестренка сказала.
С его стороны это была всего лишь шутка, но она сразу посерьезнела, она и раньше чувствовала перемену, назревавшую в их отношениях, только когда все это началось? Жили рядом, думала она, с усилием хмурясь, росли на глазах друг у друга, вместе учились, и всегда им было друг с другом интересно и свободно, а вот с некоторых пор он стал глядеть как-то иначе, словно бы со стороны, словно что-то отыскивая в ней и оценивая, и все это начинало ее тревожить, хотя и само смутное, не совсем приятное чувство беспокойства было ей приятно. А он старается делать вид, будто все остается по-прежнему, и они продолжают приглядываться друг к другу и ищут, все время ищут встреч. Видеться хотя бы мельком, хотя бы издали стало какой-то непреодолимой потребностью; вот и сейчас в его шутливых словах опять чувствуется желание отвлечь ее от главного, и в голосе у него неуверенность, почти просьба, а глаза странно вызывающи.
– Перестань, – негромко попросила она.
– А все же?
Молча посмотрев на него, она резко повернулась, и он едва успел удержать ее, схватив за локоть.
– Ведь да? Это ведь правда? Генка…
– Оба вы с Генкой идиоты. Вам бы…
– Ну ладно, кончено и забыто, Ирка, – сказал он, – я ведь тоже понимаю, что у тебя отец директор леспромхоза, а я… Ну кто такой я? – спросил он насмешливо, и она, быстро взглянув на него, с досадой отвернулась.
– Знаешь, Сашка, перестань, – сказала она медленно. – Ты меня всякими глупостями не удивишь, да ведь только к чему они?
Чуть приотстав, он нагнулся за еловой веткой, но девушка чувствовала на себе его взгляд, и это сердило ее и несколько волновало.
– Подожди, Ирина, – окликнул он другим, более спокойным тоном, – давай лучше к озеру сходим, красотища там сейчас, воды полно, на зорях карась балует. Ты знаешь, Раскладушкин туда недавно ходил, пятьдесят штук принес.
Свернув на влажную, еле обозначавшуюся тропку, ведущую вглубь, они пошли друг за другом молча, девушка впереди, Александр – за нею, тропинка была слишком узка и неудобна. Все так же, не выпуская из рук еловой лапы, не отрываясь, он смотрел на шагавшую впереди девушку, и опять, в который раз уже, на него нахлынуло радостное ощущение силы, ему захотелось подхватить ее на руки, и даже мускулы напряглись и стало трудно дышать. Только бы подхватить на руки, подумал он, весь настороженный, подхватить, чтобы она испуганно обняла его за шею, почувствовать ее руки, интересно, обидится она или нет?
Словно подслушав его мысли, Ирина оглянулась.
– Что ты?
Он с усилием заставил себя отвести глаза в сторону, пристально посмотрел на острую вершину молоденькой елочки.
– Я – я? Ничего. Подумал вот… Кем бы хотел меня отец увидеть после школы? Ты же знаешь, у меня ведь отца совсем не было. Нет, быть он, конечно, был, но я его совершенно не знаю. Мать не любит рассказывать, говорит, что погиб во время войны, в сорок четвертом. А вообще-то, она на этот счет неразговорчива.
– Ты только об этом думал сейчас? – спросила Ирина, делая удивленное и непонимающее лицо; она молча развела руками, улыбнулась. – Тебе, Сашка, в артисты бы…
– Куда уж, – сумрачно усмехнулся он. – Мы как-нибудь попроще проживем, наши идеалы: бревно – рубль, рубль – бревно. Правда, выражаясь так, я теряю в твоих глазах, но что поделаешь?
Тропинка, идущая по мягкой, мшистой почве, затейливо петляла по тайге то в обход валежины, то по молодому подлеску; между деревьями по земле ходил легкий ветерок, и в его шум дятел сыпал частую дробь.
Александр остановился.
– Ирина… Постой, Ирина!
Таким тоном он никогда еще не разговаривал с нею; и она, удивленно оглянувшись, споткнулась о корень и в следующую минуту оказалась у Александра на руках; ахнув, она испуганно обхватила его за шею и совсем близко, рядом увидела его светлые, показавшиеся огромными глаза.
Он хотел поцеловать ее в губы, но она резко откинула голову, и он прижался губами к ее шее, чуть ниже уха, и ей показалось, что вдруг установилась полнейшая тишина, и в первый момент она замерла от неожиданности, затем, вывернувшись у него из рук, отпрянула в сторону и прижалась к толстому стволу. Не отрывая от нее глаз, Александр медленно приближался, и она, забыв обо всем на свете, вскрикнула:
– Сашка!
Он остановился, поглядел на нее, моргнул и сел на валежину, спиной к Ирине, и она, постояв немножко, неуверенно пошла к нему; толстый слой мха скрадывал ее шаги, но он услышал и глухо сказал:
– А может, я тебя люблю…
– Да, любишь, – ответила она после долгой паузы, и ее голос прозвучал по-детски обиженно. – Любят, наверное, не так.
Прикрывая шею тонкими смуглыми пальцами, она наглухо застегнула воротник блузки, отодвинулась, и Александр медленно встал; они смотрели прямо в глаза друг другу.
– Нет, – внезапно произнесла она враждебно и четко и сейчас же смягчилась, повторила: – Нет, Саша, ты подумай, к чему это?
– Мне девятнадцатый год, я окончил школу и могу работать.
– Ну что школа, – прервала она, втайне довольная переменой разговора. – Десять классов сейчас ерунда, всего-навсего грамотный дворник.
– А это? – Александр выставил вперед большие исцарапанные руки, растопырил пальцы. – А это? Или ты хочешь сказать, что тут пусто? – шлепнул он себя по лбу и замолчал, приглядываясь к темневшему из-за воротника блузки пятну. – Знаешь, ей-богу, я не хотел, – проговорил он глухо. – Сам не понимаю, как получилось.
– Ладно уж. Вот если только отец заметит, влетит мне. Послушай, Сашка, не смей больше этого делать, ты, пожалуйста, руки не распускай. Никогда не смей, – повторила она резко, сдерживая неожиданное смятение в себе; ей больше всего хотелось сейчас уйти от него, остаться одной, сесть где-нибудь, и поглядеть в небо, и подумать, что происходит; но уж была какая-то особая нить, связывающая их иначе, чем это было часом раньше, и она понимала, что, если чересчур резко натянуть ее, будет и больней, и нехорошо, и неприятно.
Ближе к озеру настороженность у них возросла, им вдруг послышался чей-то голос, они остановились, прислушиваясь и выжидая.
– Дела, – пожал Александр плечами и решительно двинулся вперед; Ирина взяла его за руку, и они, прижавшись друг к другу, осторожно раздвинули кусты и переглянулись. У самой воды, по неширокой галечной отмели быстро и нервно расхаживал невысокий человек, он временами останавливался, кажется, о чем-то вслух рассуждал с собою, и со стороны это выглядело нелепо.
– Это ведь Павлыч, – сказал Александр удивленно. – Ты смотри, как он важно вышагивает, вот дела-то.
– Пьяный, наверно, – вслух подумала Ирина. – Пойдем, не надо к нему подходить, пьяный он нехороший, такой злой, ругаться начнет. Ну его…
– Подожди, надо же узнать, в чем дело, – остановил ее Александр. – Какой он злой, несчастный он, я у него всегда книги беру. Все свои деньги он на водку да на книги тратит. Знаешь, таких книг и в городе, пожалуй, не встретишь. Чудак-человек, чего это ему вздумалось забрести в такую глушь?
– Бывает же, хочется человеку одному побыть, – сказала Ирина. – Если не пьяный, тем более нечего ему мешать, у меня отец тоже любит один бродить. Подожди. – Взглянув снизу ему в лицо, она поправила свисшую на лоб и растрепавшуюся прядь светлых волос; как раз в это время Васильев опустился на гальку и замер, зажав ладонями уши, ему словно мешала стывшая вокруг таежная тишь, отражавшаяся от спокойно светившейся темной поверхности озера, окруженного со всех сторон большими мшистыми деревьями. Где-то недалеко в ненасытной истоме закричала утка, и Васильев озабоченно поднял кудлатую голову, прислушался, затем взял удочку и, помедлив, взмахнул ею.
– Нет, он не пьяный, – сказал Александр, – я все-таки выйду.
Легко раздвинув заросли, он выбрался на песок и медленно пошел к Васильеву, сидевшему к нему спиной; он знал, что Ирина не любила и боялась этого человека, но сам он был привязан к Васильеву с детства и остро переживал частые его запои; этот человек не был похож на остальных, и одно это делало его в глазах мальчика интересным, он то смотрел на Васильева волчонком, то тянулся к нему, а когда Васильев, живший рядом, однажды взял его на колени, то он сразу притих, впервые почувствовав руки мужчины. Таким мог бы быть и отец, подумал он тогда, чувствуя дрожь сильных, сжимавших его рук.
Так и началась их дружба; все это как-то сумбурно и сразу вспомнилось Александру, но не смогло перебороть его радостного настроения и того, что Ирина близко и он только что поцеловал ее; он подошел к Васильеву по мягкому песку, скрадывавшему звуки шагов, но Васильев все равно почувствовал и оглянулся, и Александр увидел его пустые, безразличные глаза.
– А тебя чего сюда занесло? – спросил Васильев с холодным удивлением, почти враждебно.
– Дело было, – отозвался Александр. – Здравствуй, Павлыч.
– Здравствуй. Уж если пришел, садись, покурим, а?
– Спасибо, не хочу тебе мешать.
– Ну если не хочешь, уходи, – сказал Васильев и отвернулся, все время подергивая удилище, и Александр видел, как плясал на воде пробковый поплавок; вот уж действительно старик не в духе, подумал он, словно тебя ледяной водой окатило. Что это с ним опять?
– А может, все-таки побыть с тобою? – неуверенно предложил он; Васильев лишь сильнее дернул удилище и остался сидеть, так же выставив широкую спину.
– Уйди, ради бога, Сашка, – сказал он неожиданно, – ты же знаешь, я, часом, сам себе не рад.
Помедлив, Александр вернулся к Ирине, и они побрели назад, долго шли молча и оживились у самого поселка, лишь встретив идущего куда-то хромого Раскладушкина – полнеющего мужчину лет сорока пяти, с бабьим, лишенным растительности лицом, над которым почти в открытую смеялись, потому что в последних числах каждого месяца от него уходила жена и Раскладушкин дня три-четыре разыскивал ее, обходя участок за участком, расспрашивая каждого встречного. Наконец ей надоедала холостяцкая жизнь, она давала себя найти, и оба возвращались домой успокоенные, примиренные и утомленные: она – бурно прожитой неделей, он – треволнениями долгих бесплодных поисков.
Проходя мимо, Раскладушкин молчаливо кивнул Александру, задержался взглядом на Ирине и, вздохнув с видом все понявшего человека, захромал дальше.
– От него вчера опять Марфа сбежала, искать отправился, – сказал Александр без тени улыбки на лице. Сумбурная и нелепая жизнь Раскладушкина предстала перед ним в каком-то ином виде, и он пожалел его за выпавшую на долю безалаберную судьбу и за непрестанные насмешки от старых и малых.
2
Игреньск – небольшой поселок, в центре – магазин, клуб, столовая, три небольшие улицы, вокруг – поредевшая, но все еще дружная тайга, которая в осенние дожди и ветра темнела и начинала гудеть. Зимой на поселок часто обрушивались метели, в сильные морозы деревья звонко постреливали, на крышах домов, у печных труб, находили глухарей. Весной было много воды, и через улицы перекидывали высокие дощатые мостики. Летом по таежным дорогам днем и ночью шли тяжело груженные лесовозы. За какой-нибудь месяц работы Александр врос в беспокойную шоферскую жизнь, привык к специфическим запахам бензина и масла, к грязной диспетчерской, ночным рейсам и узким, неудобным дорогам. Правда, ему дали старенькую газогенераторную машину, но для начала и это было неплохо; в первые же дни Александр открыл, что изношенный, залатанный газген стяжлив, хотя на него порой находили непонятные приступы: он останавливался, окутываясь удушливым дымом, и его нельзя было заставить сдвинуться с места самым героическим усилием. Нужно было просто оставить его на время в покое, пока где-то в его трубах и переходах не восстановится равновесие; тогда он вдруг мгновенно заводился и бодро тянул вперед до следующего каприза.
Заканчивая последний рейс, Александр, то и дело прибавляя газу, как раз вспомнил об этом; сегодня Ирина обещала побродить вместе по тайге; она встретилась ему утром с ведром воды и в ответ на его слова походить перед вечером вдвоем скупо улыбнулась и, не останавливаясь, кивнула.
Сдав машину сменщику, скуповатому украинцу Ивану Шамотько, Александр отправился домой, поглядывая на стекла окон, обращенные к западу и отсвечивающие густым багрянцем. По улице, поднимая пыль, наперегонки бегали ребятишки и собаки; мать встретила его у крыльца; она чистила карасей на ужин, и крупная карасиная чешуя, облепившая ей руки, отсвечивала медью; устало отерев лоб тыльной стороной ладони, она отложила нож и сказала:
– Рано что-то сегодня.
Не останавливаясь, Александр прошел в дом, и губы женщины тронула слабая улыбка, ну вот, ну вот, сказала она себе, все идет как надо, и то, чего была лишена она сама, даст Бог, будет щедрее отпущено сыну, так в жизни и получается.
Она посмотрела на остановившегося у калитки Головина, сразу чувствуя себя стесненно и неловко, и, сердясь на него, стала поправлять платок, стараясь не загрязнить его руками.
– Здравствуй, Трофим Иванович, – сказала она, как всегда при встречах и разговорах с ним, вся сжимаясь, уходя в себя и жалея, что в какой-то момент их простые, дружеские отношения кончились и нужно притворяться и скрываться, и, самое главное, что это все ни к чему. Дети ведь стали совсем взрослыми, и ей нечего ему сказать; он ведь умный мужик и сам хорошо все понимает. Ничему между ними не быть, знает, а не хочет остановиться, будут бабы зря языки чесать, и перед Сашкой стыдно, он теперь понимает.
Досадуя на себя, что не удержалась и высказала свое волнение, Нина Федоровна, пряча нездоровые, темные пятна под глазами, опустила голову, нащупала клейкий от рыбной слизи черенок ножа, выловила в ведре толстого золотистого карася и положила его на доску перед собой.
– Как мой там, справляется с машиной? – спросила она внезапно, не поднимая головы и ловко соскабливая с рыбины чешую.
– Да хлопец смышленый, кажется, – сдержанно отозвался Головин.
– Ирину в институт думаешь отправлять?
– Очевидно, через год, вот и подошло время, один остаюсь.
– Ненадолго.
– Почему?
– Еще спрашиваешь, ваш брат долго не выдержит.
– Интересно, зачем и кому это нужно такое воздержание?
– Тш-ш, – прервала она, увидев вышедшего на крыльцо сына.
Александр, приглаживая встрепанные волосы, сказал:
– Добрый вечер, Трофим Иванович.
– Здорово, Саша. Вот на карасей к вам напрашиваюсь.
Покосившись и пряча светлые глаза, тот пожал плечами.
– А чего… Приходите, хватит.
Позванивая ведрами, он пробежал мимо, Головин проводил его взглядом.
– Растут дети. Что ж… учиться дальше не думает?
– Не знаю, пока нет. Привык, говорит, к тайге, в городе скучно, мол, будет.
– Хороший хлопец.
– Жаловаться не приходится.
Ополоснув руки, Нина Федоровна стала собирать сухие щепки, чувствуя его взгляд спиной, и думала, что ему пора бы уйти, и, точно поняв ее мысли, Головин пошел к своей калитке; она услышала, как поскрипывали его новые кирзовые сапоги, и облегченно вздохнула. Кончился еще один долгий весенний день, вот и на лесопилке уже проверещала сирена, в поселок со всех сторон потянулись рабочие; у столовой в ожидании ужина собралась холостая молодежь, и во дворах начинали дымиться летние кухни; она разожгла огонь, поставила сковороду с маслом, налила в глубокую тарелку молока и, окуная в него карасей, клала их на шипящую сковородку; нет, нет, думала она в это время, никаких изменений для себя ей не надо, она, может, дождется, когда женится Сашка, он ее не обидит, а больше ей ничего и не надо. Раньше она даже не мечтала о таком вот хорошем и спокойном времени: он ей и воды наносит, и дров наготовит, и зарабатывает хорошо; ей остается только накормить его, сходить в магазин, прибраться дома. Им хорошо вдвоем, к чему же все это рушить, от добра добра не ищут. Да и какая из нее теперь жена, все болеет, постоянная слабость в теле, хочется подольше полежать.
И, накрывая стол, незаметно и споро делая домашние дела, Нина Федоровна по-прежнему была в каком-то непривычном состоянии и все думала и думала, и, когда сын, уже при свете поужинав и накидывая на плечи пиджак, сказал, что сходит к Васильеву и чтобы она ложилась и не ждала его, она, убирая со стола, лишь молча кивнула.
Давно прошло то время, когда она не могла уснуть, если сын задерживался, а теперь ее лишь удивляло порой, как быстро промчались годы. Ведь давно ли, кажется, рвалось в родовых муках тело и землянка, в которой она лежала, содрогалась от тяжелых взрывов бомб, но потом наступило затишье, и появился ребенок, и она, искусав от боли руки, долго глядела на него с испугом и недоумением. Ей было в то время чуть больше восемнадцати, и по земле шел тот самый сорок второй, когда дороги были густо завалены трупами, а соли было невозможно выменять и на золото.
3
Остановившись у клуба прикурить, Александр замешкался, ему не хотелось, чтобы Шамотько спросил, куда он так спешит. Шоферы, человек шесть, спорили о нормах вывозки. Шамотько горячился, то и дело хватал подвернувшегося кстати Александра за пиджак, и Александр насилу выбрал момент, чтобы незаметно отойти от него и нырнуть за угол. Он чуть не столкнулся с Галинкой Стрепетовой – молодой приемщицей леса на береговых складах.
– Ох, чтоб тебе, – сказала она, не двигаясь с места, и тут же рассмеялась. – Ты на пожар летишь, что ли?
Он не видел выражения ее глаз в полумраке, но видел ее высокую грудь, поднимавшуюся от легкого испуга, и заторопился сильнее.
– Некогда, – уронил он уже на ходу, и Галинка пожелала вслед ни пуха и ни пера, сказала что-то еще звенящим голосом, но он не расслышал.
Ирина ждала, она вышла ему навстречу из-за толстой березы и сказала неожиданно просто:
– Вот и я. Бежал?
– Ага! Ребята, понимаешь, встретились, задержали.
– Я здесь недавно. Стою и думаю, что тайга тоже спит.
Он сделал вид, что прислушивается, затем попытался взять ее за плечи, но она отодвинулась.
– Ирина… Знаешь… – Он оборвал; невозможно сказать ей вот так просто, что он без нее не может, что им нужно пожениться.
Было ветрено, они стояли в полном одиночестве, далеко от поселка.
– Не любишь ты меня, – неожиданно сказал Александр. – Так все, попусту, даже поцеловать не захотела.
– Сашка, ну как тебе не стыдно? Чего это вдруг целовать тебя? Чего ты хочешь? Мы же договорились, окончу десятый класс…
– Легко сказать, как старуха, по пальцам высчитываешь. А я только и думаю, вот вечером увижу…
Она шагнула к нему, взяла за руку; вот он сейчас поцелует меня, я знаю, поцелует, сказала она, и когда он в самом деле поцеловал ее раз и другой и все стоял, не отпуская, она, волнуясь от его близости, от горячих губ и рук, вдруг сама быстро и неумело поцеловала его и, с каким-то пугающим замиранием в сердце освобождаясь, быстро сказала:
– Ну вот я, какая есть, думай что хочешь. И подожди… наверное, это не сразу рождается. Мне сегодня тоже весь день хотелось, чтобы постоять с тобой, одним… вот так…
Она опять несмело прижалась к нему, и Александр почувствовал, как вздрогнули ее руки, у него потемнело в глазах, и он заставил себя отстраниться.
– Ты вот, возможно, учиться уедешь, – сказала она, заглядывая снизу ему в лицо и стараясь рассмотреть в темноте выражение его глаз. – Разве можно так?
Казалось, она говорила, как всегда, спокойно, и он не мог не сердиться.
– Учиться? – переспросил он. – При чем здесь это? Ты же знаешь: матери трудно работать. И потом, вряд ли мне выдержать конкурс. Пожалуй, я подготовлюсь получше, как следует, а пока работать буду. Там дело покажет.
– Хорошо, я же ничего не говорю. Я лучше пойду сейчас, уже поздно, отец тревожиться будет. До свидания, Саша.
– Мне с тобой можно? – спросил он, и она почувствовала в его голосе обиду; вот и хорошо, подумала она, ну что он какой-то прямо сумасшедший.
– Знаешь, Саша, только до поселка, – сказала она. – А там я сама… Хорошо, ты не будешь сердиться?
– Как я буду на тебя сердиться? – отозвался он сразу; сейчас ему даже хотелось, чтобы она ушла, и он, сдержанно попрощавшись с нею за руку, подождал, пока ее фигура исчезла, словно растворилась в темноте, и затем еще долго бродил по поселку и забрел наконец на берег Игрени, присел на камень, прислушался. И ему самому скоро показалось, что он куда-то движется вместе с рекой, и эта иллюзия движения в нем все усиливалась; в темной холодной воде перед ним то проплывало лицо Ирины, а то вдруг мелькнула и растаяла гибкая фигура Галины-приемщицы с туго обтянутой платьем грудью. Он закинул руки за голову, потянулся. Всего этого, пожалуй, не понять, пойти бы сейчас куда-нибудь дальше и дальше, идти бесконечно, дни и ночи в этом мраке, а потом взойдет солнце, и станет светло, и будет какая-то особая, непонятная жизнь. Незнакомые дороги, и реки, и люди, и на каждом шагу свои тайны и новости; сколько в мире разных людей, и городов, и девушек, и ведь все они кому-то встречаются и с кем-то целуются, кого-то любят; идет, идет эта дорога в ночном сумраке, в теплом, живом; и все что-то происходит, меняется, исчезает. Он стоял лицом к реке, жадно втягивая через ноздри сырую прохладу; потом его ноги в тяжелых кирзовых сапогах вдруг оказались в воздухе, он прошелся на руках, упал на песок, засмеялся. «А может, я какой-нибудь музыкант? – подумал он. – Или поэт? А что, если посвататься к Ирине? Так, мол, и так, дорогой Трофим Иванович…»
Он еще раз походил на руках, поболтал в воздухе тяжелыми сапогами и вернулся домой совершенно успокоенный.
На крыльце молча покурил, послушал собак и тихонько, стараясь не разбудить мать, открыл дверь.
4
Последнее время у Александра с Васильевым складывались какие-то непривычные отношения; он уже не мог прийти к нему просто так, посидеть, поговорить, порыться в книгах; между ними словно пролегла тень, и Александр, сам того не осознавая, начинал все больше присматриваться к Васильеву, оценивать его с беспощадной, свойственной молодости резкостью; Александру не нравилось, что Васильев много пил, он все чаще, словно невзначай, приносил с собой свежие газеты и, видя, как Васильев хмурился, был в душе доволен; все-таки я тебя пройму, думал он, если тебя ударила чем-то жизнь, нечего портить ее другим, другие здесь ни при чем.
В этом было много детского, и Васильев старался не обращать внимания на то злое и нехорошее, что появилось у Александра в отношении к нему; он любил этого парня, видел его словно насквозь, но что-либо менять в своей жизни не хотел и не мог, и, когда Александр как-то забежал к нему, положил перед ним газету и спросил, читал ли он о новом постановлении ЦК, Васильев, покосившись на его румяное, оживленное лицо, про себя усмехнулся, свернул не спеша самокрутку и, прикурив, со скрытой издевкой спросил:
– А что там читать-то? Это не в новость, Сашка, давно из младенческого возраста вышел. Все хорошо, только вот слов, слов много, покороче бы, попроще.
– Ну так ведь все книги из слов, – сказал Александр быстро и со значением. – Это еще Шоу сказал. Не злись лучше, Павлыч, смотри-ка вон, что пишут.
– Опять о культе, что ли? – нехотя спросил Васильев, скашивая насмешливый темный глаз. – Мне что-то неинтересно, надоело. Помер, похоронили – ну и кончено, и хватит.
– Речь не о мертвых – о живых, – все с тем же чувством превосходства перебил его Александр. – Для них нужно иногда вспоминать и говорить. Ты, вероятно, и сам так думаешь. Ты это должен понимать лучше всякого другого.
Глядя на Александра и наблюдая за ним, Васильев густо дымил, ему было интересно, как повернется разговор дальше, и он сказал:
– Может быть, и понимаю, только это разговор особый.
– Как это?
– Кончай, Сашка, не время сейчас. Ты ведь, как молодой воробей, вылетел из гнезда – и все тебе интересно. Не хочется мне свои старые болячки бередить, после поговорим.
– Ну сколько ты еще молчать собираешься? Тебе далеко не двадцать, Павлыч. А мне, например, очень хочется верить в хорошую жизнь. Понимаешь, на тебя глядеть порой тошно, Павлыч, сидишь в какой-то темной норе. Да, да, в норе, – повторил он смелее, заметив, что Васильев нахмурился. – Ты считаешь себя умнее всех, тебе, может, и разговаривать со мной скучно. Дело-то не в этом, в самом тебе. Ну чего ты смотришь?
– Ничего я не смотрю, – отозвался Васильев, – ты же на меня наскакиваешь. Верь себе на здоровье, верь, поживем – увидим. Тебе легче поверить. Борьба шла, может, и прошла, а корешки остались. Это как пырей – корнистая штука. Что там говорить о высокой политике, в ЦК правильную линию взяли. Только трагедия остается трагедией, Сашка. Народ – это много, для народа всего лишь этап! Тяжелый, но только этап. А для людей, попавших в это чертово колесо, – вся жизнь. Здесь как, по-твоему? Когда-нибудь придут люди ясного ума и большой души. Наверное, они напишут трагедии вроде греческих и всё поймут правильно, они будут глядеть на нас с высоты, может, ты и доживешь до этого, только не лезь ко мне сейчас, а то я и обругать могу.
Он говорил с усмешкой. Александр заметил, как он отстегнул верхнюю пуговицу, тут же опять застегнул ее, молча и жадно затянулся, глядя прямо перед собой, и Александру стало как-то не по себе; он тоже закурил, скрывая растерянность, пытаясь придумать, как смягчить возникшую между ними враждебность; пожалуй, старик прав, подумал он, я ведь почти ничего о нем не знаю, как он раньше жил и что с ним случилось, и туда же, лезу учить.
– Знаешь, Сашка, – сказал в это время Васильев, – иди-ка ты домой. У каждого своя жизнь, я уже не способен видеть все в розовой дымке, стар. Иди, зачем нам-то с тобой ссориться?
– Да ведь и я, Павлыч, не хочу ссориться, – горячо и быстро сказал Александр и неожиданно вздохнул: – Не понимаю я тебя, ты ведь никогда о себе не расскажешь.
– К чему ворошить погасший костер, Сашка… Только глаза засоришь, огня все равно не добудешь, – сказал Васильев со скупой и короткой усмешкой, и Александр, присев рядом с ним, задумался, сутуля плечи.
– Ну, Павлыч, как хочешь, – сказал он, – только не пойму я, зачем себе во вред делать? Твоя жизнь – значит твоя, но ты болеешь всякий раз после пьянки. Вот прошлый год с работы турнули. Головин все говорил, что назад не возьмет, сколько можно? Тебе-то это зачем?
– То же, что и раньше, – равнодушно ответил Васильев, выстукивая «Марш артиллеристов» о край табуретки. – А Головин… Что ж, всякому порядочному директору с нашим братом пьяницей положено не на живот, а на смерть биться, до последней капли крови, лично я не в обиде. Ему руководить, мне – пить, одно другому не мешает. Ты его зря недолюбливаешь, это умный и честный человек, таких, Сашка, в жизни не так много. Он, конечно, со своими причудами, у кого их нет… Тебе до него расти да расти, Сашка, а я сам виноват, тут винить некого. Да и потом, что́ Головин, никуда он не делся, работаю же и работать буду. Ты лучше скажи мне, как ты сам дальше жить надумал.
– А что я могу надумать? – пожал Александр плечами. – Я здесь решил остаться пока, немного поработаю, а потом дело покажет.
Он старался говорить небрежно, как о деле давно решенном, и Васильев не скрывал своего неодобрения, отчего лицо у него сделалось насмешливым и даже злым, время от времени кивал ему, затем встал, пошел к порогу, выпил воды и опять сел на свое место.
– А теперь, Саша, послушай, что я тебе скажу. Ты сегодня уж и так и эдак меня переворачивал, а что я? У меня все как раз ясно и прямо, мое дело на сей планете к концу подходит. А вот ты останешься в этой чертовой дыре, сдуру поскорее женишься, начнешь детей плодить, и все будет для тебя кончено. А величайшее благо жизни человеческой, наслаждение мыслью, знанием, останется для тебя за семью замками. А тебе ведь жить да жить. Ты же умен, чертушка… Эх, да, впрочем, что с тобой толковать, подай-ка вон кисет.
Он закурил, откинулся, устраиваясь удобнее, к стене с давно стершейся в этом месте побелкой.
– А впрочем… Инженер, профессор, земляной червь, вождь, не все ли равно? Живи, брат, живи как хочешь, не все ли равно, кем ты будешь?
– И речи у тебя, Павлыч, – покачал Александр головой, – черны, страшны, от вчерашнего, что ли? Помнится, ты рассуждал по-другому. Сам говорил, что главное в жизни – труд.
– Труд… Черны… А тебе светленького захотелось? – Васильев глядел исподлобья с нехорошей пристальностью. – Светлыми, Сашка, только дураки бывают да пуговицы у солдат: первым по природе, вторым по уставу положено. Не спорь сегодня со мной, лучше переменим пластинку. Почему долго не был? Молчишь? Ну, ладно, не красней, как девчонка, правильно, Сашка, все правильно, все идет своим чередом. Одно ваше мгновение где-нибудь наедине дороже любой философии… Да… Понимаешь, жить, жить – вот главное, и, пока ты живешь, чувствуешь, ты юн и счастлив. Видишь, как я сегодня много болтаю, а это потому, что ты мне не нравишься сегодня.
Александр принужденно засмеялся; он больше не стал ничего говорить, попрощался и вышел; после душной, прокуренной комнаты Васильева мир показался особенно чистым и просторным, в небе были крупные звезды; он постоял немного, прислушиваясь к голосам на другом краю поселка, и, хотя было рано, в клуб идти не хотелось; у своего дома он встретил только что вышедшего из калитки Головина, и тот, не ожидая этой встречи, прошел молча.
Мать сидела у окна; встретив ее взгляд, далекий, нездешний, Александр неожиданно почувствовал себя неловко и скованно, словно нечаянно заглянул в дверь чужой квартиры и увидел неположенное постороннему; он разделся, лег и неожиданно быстро заснул.
Утром опять началась привычная жизнь; тяжелый разговор с Васильевым как-то отодвинулся и вскоре забылся; он вставал затемно и приходил поздно; последние дни он избегал Ирины, чувствуя, что не удержится и опять его занесет не туда. Но это мало помогало, по ночам, часто просыпаясь, он потом уже не мог заснуть, лезла в голову всякая чертовщина, и он, стараясь избавиться от нее, отчаянно курил; уплывая за перегородку, дым вызывал кашель у спящей матери.
Стажировка, первый месяц работы, связанные с нею перемены захватили его на время полностью, он даже задерживался с ответами на письма своему школьному другу – Генке Калинину. Иван Шамотько, с которым они работали на пару, все трогал и подправлял усы.
– Не горячись, Сашкó, або пару не хватит на всю дорогу. Она у тебя длиннющая, як та самая… ну, галактика. Побереги пуп, Сашко, все мы смолоду рысаками голову дерем.
В разговоре Шамотько часто притрагивался к усам тыльной стороной ладони и густо прокашливался, и Александр, на которого обрушивались потоки его острот, шуток, анекдотов, скоро привык и только иногда хмурился. Он знал, что Шамотько подтрунивает всегда и над всеми, и жена его, спокойная, неторопливая женщина, часто на людях сокрушается, что мужик-балабон в могилу сведет ее своим дурацким языком. Александр отчасти был даже доволен – веселый напарник ему попался, часто он думал о другом и не слышал слов Шамотько – тот ненадолго обижался и, хитровато щурясь, уже в следующую минуту спрашивал:
– Эй, Сашка! Ты жив або концы отбросил? Н-ну, хлопец, треба тебе дивчину заиметь, от сумности не ожидай добра, а сумность твоя только от этого… Чуешь?
Александр привык к машине, его интересовали скрытые в ней возможности, с первых же дней он стал превышать дозволенные скорости, ему нравились движение, быстрота, и он не замечал ни дней, ни недель, ни солнца, а были в его памяти одни лишь дороги.
5
Тайга впервые покрылась изморозью, как-то в одну ночь загорелись березы червонной медью, тускло и скупо засветилась багрянцем дрожащая листва осин; хвою лиственниц тоже тронула желтизна, и только ели, массивные, коренастые, темнели на посветлевшем фоне тайги внушительно и строго.
Возвращаясь из последнего рейса, Александр часто курил, хотелось поскорее сдать машину и уйти домой спать; смена была тяжелой, дорога петляла, как все таежные дороги, проложенные наспех; на рытвинах и выбитых корнях сильно встряхивало, и пружины сиденья, сжимаясь до отказа, заставляли морщиться и ругаться…
«Заменить надо сиденье, только где ты его достанешь?» – подумал он, одной рукой придерживая руль, другой ухитряясь закурить.
Жидкое голубое утро мчалось навстречу, кострами пролетали мимо редкие старые березы. Тревожное чувство, не оставлявшее его весь день, вновь прихлынуло, он весь подобрался, глаза еще посветлели, руки тверже легли на баранку.
Машина теперь летела стрелой, грохотал сзади прицеп, но Александр, напряженно вглядываясь, все увеличивал скорость, зазевавшийся на дороге глухарь едва успел взлететь; Александр усмехнулся его неповоротливости.
Ветер гудел в приоткрытых щитках; погасла зажатая в уголке рта тощая папироса. Разве с чем сравнить ощущение собственной силы, быстрое пожирание пространства и чувство, что завтра опять будет день и Галинка-приемщица вновь будет дразнить его? И почему он при ней теряется? Что ей надо? Чертова девка! Иван начинает уже посмеиваться… «Что, хлопче, жидковат в коленках? Это тебе не книжки читать. Разумеешь?»
Александр беспричинно рассмеялся, раздувая тонкие ноздри, и все крепче сжимал баранку; он уже не ощущал нарастания скорости, не слышал высокого гула двигателя, ему казалось, что это всего лишь встречный тугой ветер, временами он словно приподнимал машину, и тогда захватывало странное ощущение облегченности, педали ускользали из-под ног и пропадало всякое чувство опасности и осторожности. Чрезмерным напряжением воли он еще заставлял себя глядеть на дорогу, руки и ноги механически, независимо от него, продолжали делать свое дело, но он не в силах был сбавить скорость, не мог остановить сумасшедшего бега машины, и крутой поворот стремительно мчался навстречу. Очень крутой поворот, он ясно представил это себе, и озноб пронизал его с головы до ног, он уже не слышал ни ветра, ни машины.
Поворот надвигался неумолимо, секунда… вторая… третья… Еще немного – и все исчезнет. Все. И тогда он закричал, и не от страха – от какого-то звериного, острого восторга, и машину швырнуло в сторону, приподняло правой стороной, опять швырнуло, и разом все оборвалось, он почувствовал свои руки, ноги, и тело ослабло; помог ли взлетевший в воздух прицеп, но в следующую секунду машина опять мчалась по дороге, постепенно теряя скорость, мчалась как ни в чем не бывало, и только на бледном лице Александра выступили крупные капли пота.
Принимая смену, Шамотько спросил о количестве вывезенного леса, Александр не ответил. «Что это было?» – продолжал думать он уже с некоторым испугом.
Придя домой, он торопливо умылся, поел, лег спать и словно провалился в темную глубокую яму, лишь в последний момент услышал приглушенный кашель матери, звон тарелок; он заснул с ощущением надежности и теплоты и, когда проснулся, долго не мог прийти в себя; было в нем и вокруг него какое-то тихое движение.
– Смотри, Павлыч… Павлыч… – донеслось до него откуда-то сверху, он, ничего не понимая, с усилием открыл глаза и увидел лицо матери. Мягкий вечерний полусвет скрадывал усталость и морщины, она показалась ему необычно молодой, и в глазах у нее были растерянность и радость.
Он увидел, как мать шевельнула сухими губами и, не отрывая от него глаз, медленно выпрямилась.
С возрастающим недоумением Александр приподнялся на локти, огляделся; чувствуя сильный голод и необычную легкость в теле, он перевел взгляд с матери на Васильева.
– Здравствуй, Павлыч. Что такое? Случилось что-нибудь?
Мать тяжело и неловко опустилась на стул.
Васильев задумчиво потрогал отросшую щетину на щеках и сказал:
– Ничего особенного, верно, переутомление. Странно, ты, как Святогор, проспал почти сутки. Как тебе нравится? – Он поднял руку и полушутливо-полуторжественно окончил: – Ничего не скажешь, случай забавный. Нина Федоровна перепугалась окончательно, никак разбудить не могла. Угораздило же тебя.
Александр взглянул ему в лицо и не сдержал улыбки, но, увидев мать, умолк на полуслове. Глаза у нее были закрыты, под ними еще резче проступила нездоровая, размытая тень; Нина Федоровна сидела, сдвинув плечи и сложив руки на коленях, и он впервые подумал, что мать еще молода, одинока и не очень счастлива.
Он вспомнил давний, полузабытый случай, лет десять назад, когда мать вернулась с работы вся вымокшая, оставляя на полу мокрые пятна, растопила плиту и долго отогревала непослушные, закоченевшие руки, он подошел, дернул ее за юбку и позвал:
– Мам…
– Что тебе? – Она не глядела на него и не двигалась с места.
– Я есть хочу, – сказал он.
– Подожди немного, сейчас суп доварится.
– Из картошки?
– Нет, картошка кончилась, дорога́ она здесь, не подступишься. Из пшена, с рыбой варю.
– Опять с рыбой?
Мать не ответила и стала отжимать подол кофты, и капли воды, попадая на плиту, шипели. Рассерженный ее молчанием, он отошел и решил не есть суп из рыбы, мать потом долго его уговаривала и, вконец разозлившись, стала искать ремень.
– Ну ладно, – сказал он из угла. – Буду. Только мне рыбы не надо, одного супу.
Он глядел исподлобья, со злом, и мать неожиданно для него повеселела и рассмеялась; сейчас Александру казалось, что все это было очень давно и с кем-то другим, но запоздалая нежность к матери пришла к нему, и он украдкой взглянул в ее сторону.
Нина Федоровна сидела у окна; переместившись, густой отсвет заходящего солнца падал прямо на нее, и волосы ее слегка пушились в свете.
– Тсс, – кивнул Александр Васильеву, заметив, что тот хочет что-то сказать. – Тсс…
Нина Федоровна открыла глаза, выпрямилась.
– Господи, кажется, задремала, – сказала она смущенно, встала, поправила платок на груди, вздохнула: – Если бы ты знал, как я испугалась!
Александр молча и признательно кивнул ей; ему казалось, что другой думает и чувствует за него, более мудрый и опытный; ему сейчас не хотелось разговаривать, и он закрыл глаза.
Нина Федоровна, еще помедлив, ушла готовить ужин. Васильев посидел рядом, покурил, потрескивая цигаркой, и тоже тихонько вышел.
Сумрак быстро заполнял комнату, вещи принимали расплывчатые очертания; Александр только сейчас осмыслил слова Васильева, что проспал он почти сутки, ему вспомнилось то странное состояние, когда он возвращался с работы; неясный, меняющийся свет на ветровом стекле, сумасшедшая гонка; он подумал, что последнюю неделю почти не спал, всего лишь два-три часа перед самым рассветом, не больше; еще и сейчас продолжало звенеть в ушах и слегка кружилась голова.
«Все же что это было?» – думал он.
За столом его продолжали одолевать те же мысли, и Нина Федоровна, приписывая его молчаливость болезни, осторожно спросила:
– Тебе плохо, Саша?
– Перестань ты, мам, я себя очень хорошо чувствую.
Он глядел на ее руки, и она спрятала их под фартук.
– Понимаешь, – сказал он, – за сутки могло многое случиться. Могли улететь на Марс, начать войну. Немножко странно, правда?
– Мысли у тебя – не дай бог, – покачала мать головой. – Успокойся, ничего не произошло. Письмо тебе от Гены Калинина, а больше никаких новостей нет.
– Да? – спросил он тихо и как-то безразлично.
Пока он читал письмо, Нина Федоровна убирала со стола. Ей снова было хорошо и спокойно оттого, что сын рядом; втайне она гордилась им, парень вышел работящим и красивым, а когда он родился, ей было меньше, чем ему сейчас.
Почти два десятка лет пролетело; о Господи, что это было за время, вспоминала она то невольное чувство враждебности, с которым встретила первый его крик на этом свете, и только, пожалуй, совсем недавно она поняла, как он для нее был нужен. Когда он подрос и стал расспрашивать об отце, она скупо рассказывала, стараясь как-нибудь увести в сторону, и он, очевидно, почувствовал и больше к этому никогда не возвращался. И сама она успокоилась и забыла, тогда ей приходилось много работать, Боже, Боже, сколько она работала, сколько работала, чтобы сын был накормлен, одет и обут не хуже, чем другие, чтобы он ни в чем не чувствовал разницы с теми, у которых были отцы; в любую погоду его приходилось затемно тащить в садик и сразу уходить, и он скоро привык и перестал цепляться за нее; Господи, а как она плакала от радости, когда он первый раз пошел в школу, кажется, тогда же ему в драке оторвали борт у нового костюмчика… Так вот и шла жизнь, и ребенок рос, ничем не виноватый, такой же, как и все остальные на земле, никто не знает, как много было от него тревоги и горя, как смотрела она на него в долгие ночные часы, когда он спал и, улыбаясь, шевелил губами; а теперь он все чаще занят своим, чем-то отдельным от нее; его школьные товарищи разлетелись по разным местам, этот Гена Калинин был тщедушным белобрысым мальчуганом, а теперь вот где-то на пароходе, он дружил с Сашей еще с первого класса и всегда говорил о море. Наверное, и сейчас о море пишет и зовет Сашу к себе, и она действительно многое угадала из письма.
Александр, дочитывая его, вздохнул и задумался. Где-то был большой город Владивосток, и шумный порт, и множество кораблей, а в море рядом с пароходом, кувыркаясь, играл кит. Он снова пробежал глазами конец: «С океанским приветом. Черкни, пожалуйста, парочку строк, как ты, еще не женился?»
Некоторое время именно эта фраза не укладывалась в сознании, потом Нина Федоровна услышала тихий смех сына и выглянула из соседней комнаты.
– Это я так, не обращай внимания, – сказал он в ответ на ее немой вопрос. – Пойду погуляю немного, на улице тепло?
– Ты пиджак все-таки накинь, – посоветовала она. – Иди, конечно. Чего тебе дома сидеть, еще успеешь, насидишься.
6
Тайгу окутывал синий полумрак, все вокруг было неясно и расплывчато, над дальними сопками стояла большая огненная заря, она еще набирала силу, и ее краски были переменчивы и неуловимы, от этого и на земле все было неясно и приглушенно, и поселок, готовясь ко сну, казался успокоенным и чистым.
Александр сел на скамейку, идти ему никуда не хотелось, и он стал глядеть, как Марфа Раскладушкина гонялась за курицей, которая, распустив крылья, судорожно и бестолково металась из стороны в сторону; наругавшись вволю и набегавшись, Марфа хватала горсть земли и начинала манить:
– Тип!.. тип!.. тип!.. Чтоб ты, шелудивая зараза, сдохла!
Марфе помогал восьмилетний сынишка Ивана Шамотько – белоголовый Васек; услышав оклик Александра, он остановился, глубокомысленно поковырял в носу и, не говоря ни слова, побежал дальше; Александр рассмеялся, младший Шамотько всегда смешил его своей серьезностью. Сын не пошел в отца, чем не раз досаждали веселому украинцу друзья-шоферы; и Александр знал, что Иван даже имел на этот счет полусерьезное-полушутливое объяснение с женой.
Проводив мальчугана улыбкой, Александр потянулся.
Темнело, по улицам ползли тени, временами с тяжелым рокотом проходили лесовозы с зажженными фарами. Вспыхнуло электричество, и сразу потускнела, отодвинулась заря, скоро из-за недалеких сопок вышла луна, ее тонкий, неверный свет залил землю. Становилось прохладно, и Александр поднялся, плотнее запахнул пиджак; раздумывая, куда бы направиться, он нерешительно оглянулся и увидел Ирину, она была в демисезонном пальто, шла, задумавшись, опустив голову; он подождал и окликнул ее, и она, остановившись, повернула голову, присматриваясь.
– Что же ты проходишь, не здороваешься? – спросил он мягко, вспоминая, как они встречались последний раз, и это сразу же напомнило что-то очень свежее и очень волнующее.
– Не успела. Здравствуй, Саша, – сказала она. – Как у тебя дела?
– Здравствуй. А что дела? Все, кажется, в порядке.
– Скучаешь?
– О ком?
– Тебе лучше знать. У вас там такая приемщица… Вы там, говорят, все от нее с ума сходите.
Он сразу понял, о ком идет речь, и, довольный прозвучавшей в ее голосе настороженностью и скрытой тревогой, подвинулся к краю скамьи, освобождая место. Ирина подумала и села.
– Это Галинка-то Стрепетова? – спросил он. – Кто же это говорит? Ты слушай больше, у нас наговорить умеют, разукрасят, сам себя не узнаешь.
Ирина пожала плечами, тщательно вычерчивая носком туфли треугольник по земле, и простодушно вздохнула:
– Она такая красивая…
– Вот как, а я и не знал. Да ты не бойся, не укушу, что ты все отодвигаешься? – спросил он, испытывая сильное желание обнять ее и поцеловать; он вдруг отметил про себя, что она сейчас какая-то совершенно другая, ведь вчера еще, кажется, по заборам вместе лазили и звали ее Иркой Головешкой за угольно-черные глаза и смуглую кожу. Странная она, Ирина, сидит и упорно молчит, и может промолчать весь вечер, а потом встанет внезапно и уйдет. С откровенно дерзким любопытством он, наклонив голову, заглянул ей прямо в глаза и, опасаясь опять спугнуть, осторожно предложил:
– Ты посиди со мной немножко, а? Куда тебе сейчас торопиться?
– Да я и не тороплюсь, – улыбнулась она. – Привет тебе от Ольги Поляковой, она теперь в Москве, вчера от нее письмо получила.
– Спасибо, для меня это, безусловно, важнее всего. А ты знаешь, эта Ольга была страшной обжорой, на уроках всегда ела тайком. Как-то ее даже из класса выставили, идет, а у нее крошки на платье. Ну вот, ты и рассмеялась, ты, оказывается, даже смеяться умеешь, – сказал он. – Послушай, давай теперь каждый вечер встречаться?
Она сбоку взглянула на него, почему-то она сейчас не верила его словам, слишком легко и бездумно они прозвучали.
– Ты же сам этого не хочешь, – сказала она, – позавчера увидел меня, скорее назад в гараж нырнул, чего же я тебе буду навязываться?
– Да ты что, Ирка, – сказал он от смущения грубовато. – Это все не так, я тебя, наверное, не видел или работа какая была… Неужели ты в самом деле обиделась?
Она промолчала, глядя на небольшое светлое пятно у края неба, оставшееся от перебродившей зари, и, чтобы не дать ему сказать что-нибудь еще, спросила, удерживая руки на коленях и слегка шевеля пальцами:
– Тебе Генка Калинин пишет? Слышно, он матросом стал.
– Да, на сейнере, – с некоторой растерянностью отозвался Александр. – Последний раз все селедкой восхищался. Что ты его вдруг вспомнила?
– Так. Из вашего класса один ты остался в поселке, все разъехались. Да и тебе, наверное, в армию скоро.
– Не знаю… Возможно, еще и не возьмут.
– Кто знает. Хорошо бы… Впрочем, не знаю, хорошо это или нет, тебе, пожалуй, было бы полезно, пообтерся бы немного, а то ведь ты медведь медведем, кроме себя, ты никого больше не видишь и ни о ком не думаешь.
Он, не перебивая, слушал ее все с большим интересом: вначале в нем шевельнулась обида за ее холодность, какой-то чужой, посторонний взгляд, но он и сам хорошо знал, что она права; она ему сейчас еще больше нравилась своей резкостью и открытостью.
– А ты сама, – сказал он медленно, – что будешь дальше делать? Ты вроде в педагогический хотела?
– Нет, я никуда не поеду, – тихо и твердо сказала она, как о деле давно решенном, и от этих ее будничных, простых слов он почувствовал себя хорошо и покойно.
– Почему? – спросил он, глядя на нее с затаенной нежностью и стыдясь этого, и она промолчала, но глаз не отвела, и оба смутились; ей показалось, что опять он придвинулся слишком близко; слегка отстранившись, она зябко повела плечами, сразу чувствуя отчуждение к нему; как-то странно, подумала она, ведь совершенно чужой человек, а хочется быть рядом и разговаривать, и он словно чего-то ждет, да ведь она знает, чего он ждет, все они, мальчишки, такие, даже стыдно подумать об этом.
В поселке пахло дымом, запоздавшие хозяйки готовили ужин и громко, иногда через улицу, переговаривались, выкладывая свои домашние новости.
– Мальчишкой я часто рвал штаны, – сказал Александр. – Здорово доставалось, бывало, от матери.
– Интересно, – отозвалась Ирина. – К чему вот только такое приятное воспоминание?
– Да просто потому, что сейчас мне в таких случаях не попадает.
– Наверное, стоило.
– А мне жалко. Знаешь, иногда хочется вернуться куда-то назад, ведь все было так просто, оказывается. Только я не думал об этом. Ты, например, думала о любви? – спросил он, удивляясь своей нерешительности, он чувствовал себя так, словно впервые встретился с нею, а раньше ничего не было. – По-настоящему, по-серьезному, раньше ведь все это так… детство.
– Любовь – это жизнь, – уверенно сказала Ирина.
– Травка тоже живет, и рыбка плавает, – сказал он неопределенно.
– Взбалмошный ты, Сашка. Иногда я тебя совсем не понимаю.
– Зря ты меня видишь как-то очень уж лохматым.
– Ты раньше понятнее был, хотя это вопрос, конечно, другой, – сказала она, однако отмечая про себя его слова. – Помнишь, как ты хвастался мне первой получкой? У тебя такие глаза были… Я чуть не рассмеялась.
– Помню. Семьдесят четыре рубля. Теперь я зарабатываю до двухсот, свои деньги есть, а все равно жаль детства. Бывало, мать принесет конфет-подушечек – такая радость! Скажи, Ирка, почему человеку всегда чего-нибудь не хватает? Что ему нужно… понимаешь, чтобы он совсем был доволен.
– Как раз этого ему, наверное, и не надо, – ответила она.
Александр поглядел на нее, поправил сползавший с плеча пиджак.
– Ишь ты… может, ты и права. Слушай, Ирка, давай сходим в клуб.
– Я не пойду.
– Как хочешь, – сказал он с деланым равнодушием. – А я пройдусь, я сегодня отоспался. Ну пойдем, чего ты, в самом деле?
– Я же сказала… Иди, сегодня танцы, я объявление видела. Отчего бы тебе не сходить? В самый раз – все в сборе.
– Опять намеки?
– Что ты… Разве я имею право? Просто мне некогда, стирки много набралось.
– Ладно. Спокойной ночи, Ирина.
– Спокойной ночи.
Они разошлись, не решившись подать друг другу руки, и оба не понимали – почему, и только Ирине захотелось догнать его и пойти рядом, и она, упрямо сведя брови, стала считать шаги до своего дома, шла и считала, и все кругом было для нее привычное и свое, и она скоро успокоилась.
Pulsuz fraqment bitdi.