Kitabı oxu: «Одиночество зверя»

Пётр Самотарж

ОДИНОЧЕСТВО ЗВЕРЯ

роман

2016

Аннотация.

Президента Российской Федерации Игоря Петровича Саранцева охрана будит ночью в Горках-9 известием, что приехала его дочь Светлана и желает немедленно с ним встретиться. Из личного разговора выясняется, что дочь только что случайно сбила на своей машине человека и примчалась к отцу в поисках защиты от возможных юридических последствий. Саранцеву ещё предстоит узнать о ближайших планах бывшего президента – действующего премьер-министра Покровского – и встретиться со своим прошлым, но он ничего не знает о существовании дочери погибшего, Наташи Званцевой, и наступивший день они проводят совсем по-разному…

© Пётр Самотарж

Тело изнемогло, болезнует дух, струпы душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы меня исцелил; ждал я, кто бы со мною поскорбел – и нет никого, утешающих я не сыскал, воздали мне злом за добро, ненавистью за любовь.

Благородный и Христолюбивый Царь,

Великий Князь Московский, всея Руси Самодержец

Иоанн Васильевич

Глава 1

Истина торжествует в сравнении достигнутого с желаемым. Претворение мечты в жизнь обличает её мелочность, иначе не пройти и половины пути до выдуманной цели. Никто не знает, для чего родился на свет. Ты думаешь, будто постиг своё предназначение, но люди видят в тебе лишь случайного прохожего или суматошного человека без смысла, но с лицом спасителя мира.

С высоты птичьего полета президентская резиденция Горки-9 выглядит скромно и почти аскетично. Светится поблизости узкая ленточка Рублёво-Успенского шоссе, вьётся среди рощиц и плотной застройки, мимо загадочной деревни Бузаево. Селение это представляет собой смешение стилей, эпох, сословий и философий жизни, выраженное в новой русской архитектуре либо в полном отсутствии архитектуры как таковой и замене её вековой традицией.

Не всякий заметит в лесном массиве рядом с деревней большой двухэтажный особняк, выдержанный в суровом советском стиле, без излишних красот и вычурностей. В разных направлениях проложены среди деревьев подъездные дороги для машин и дорожки для прогулок на лоне природы. Непроницаемая трёхметровая ограда рифлёной жести вокруг странного соснового бора, расположенного среди самых дорогих земельных участков России, сверху совершенно не видна. Лунными ночами, такими редкими осенью, здесь безлюдно, спокойно, даже умиротворённо, лишь в отдалении встаёт зарево огней недремлющей Москвы.

Ночью нет людей и в самом особняке. Офицеры ФСО не толпятся без надобности вокруг спальни первой супружеской четы – её покой обеспечивается без излишней назойливости. В просторной комнате царит мягкая полутьма, каждый час доносится издали перезвон напольных часов – днём его здесь не слышно, только в царстве сна звуки разлетаются так далеко по коридорам.

Тихий мелодичный звонок разорвал ночную тишь детским лепетом сумасшедшего и навсегда изменил последующие события. Президент недовольно перевернулся в постели с живота на спину, протянул руку, на ощупь схватил телефонную трубку и услышал:

– Извините, Игорь Петрович, приехала ваша дочь. Хочет немедленно встретиться.

– Сейчас?

– Именно сейчас.

Саранцев потянулся, вздохнул и сел на постели, свесив босые ноги.

– Хорошо, пусть пройдет в свою комнату – коротко сказал он и бросил трубку. Дочь всегда имела право врываться в жизнь отца и пользовалась своей привилегией с детства без малейших усилий преодолеть себя. Единственный ребенок, забавная девчонка в далёком детстве и вредная неуравновешенная девица теперь, способная грубить родителям и требовать своего как положенного, а не как подлежащего разрешению, она часто заставляла отца думать о ней, и каждый раз нерасторопные размышления приходили к одному и тому же итогу: девочке нужно помочь.

– Что случилось? – сонно пробормотала жена.

– Ничего, спи.

Почти невидимая в полумраке, Ирина отвернулась от мужа и зарылась лицом в подушку. Когда-то, впервые осматривая резиденцию, они вдруг взглянули друг на друга, одновременно подумав об одном и том же: устроить отдельные спальни или общую? Не обменявшись ни словом, а только взаимно улыбнувшись, она – чуть смущенно, он – покровительственно, они согласились в нежелании посвящать охрану и прочий персонал в подробности личной жизни. Только представьте посторонних людей, во множестве населяющих здание и непременно знающих, спал президент сегодня один или с женой! Представьте их лица, усмешки, шуточки, хотя бы только мысли. Наверное, есть на белом свете люди, не воспринимающие обслугу в качестве собрания индивидуумов, но президент и его супруга родились не во дворцах и даже не в имениях, они не могли преобразиться в один момент и счесть окружающих несуществующими.

В давние студенческие годы, собираясь жениться, Игорь пришел в малометражную московскую квартиру знакомиться с родителями невесты. В руках он держал букет роз для будущей тещи и бутылку «Столичной» для тестя. Отца Ирины звали Матвеем, и предполагаемый будущий зять по одному только имени заранее составил его мысленный портрет, который оказался в высшей степени достоверным. Неразговорчивый, каждое слово он словно уделял окружающим по крайне скупой норме, всякий раз опасаясь израсходовать лишнее и выдать свои подлинные чувства. Жениху дочери он не сказал ничего страшного, угрожающего или предостерегающего. Произнёс только несколько отдельных фраз, ничем не выдавших его отношения к гостю и почти родственнику, но последующие годы открыли истину – отец желал дочери как можно дольше не узнать жизнь во всей её полноте. Мать хотела ей счастья, а он – неведения. Словно пытался скрыть от единственной дочки древо познания добра и зла, хоть и не считал самого себя Богом. Теперь Саранцев, думая о дочери, непременно вспоминал тестя и улыбался, понимая того всё больше и больше.

Игорь Петрович накинул халат, затянул на животе узлом пояс, вышел из спальни и скоро оказался в условленном месте. Там его ждала Светлана, и выглядела она странно. Казалось, она находится не в резиденции собственного отца, президента и человека, а в царстве какого-нибудь властелина зла. Стояла, маленькая и неуклюжая, рядом с кроватью, словно хотела поскорее лечь спать и забыть всю свою сегодняшнюю жизнь, но боялась последовать собственным желаниям. Когда дверь за Саранцевым закрылась, и члены семьи наверняка остались одни, дочь сказала чужим голосом, глядя в стену рядом с отцом:

– Папа, кажется, я кого-то убила.

Саранцев молчал, пытаясь понять причины вспышки черного юмора у его маленькой девочки.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказала.

– Светка, хватит валять дурочку, говори, что происходит.

Игорь Петрович разозлился всерьёз – ему нравилось понимать происходящие вокруг него события. Поверить сразу в сказанное дочерью он не мог, как не смог бы на его месте ни один родитель в мире, потративший жизнь на воспитание ребенка в холе и под надёжной защитой от всех мировых невзгод.

– Кажется, я кого-то сбила.

– На машине?

– Конечно, на машине! Как же ещё? Ты думаешь, я кого-то кулаками забила?

– Не кричи. Что значит «кажется»?

– То и значит. Я не поняла, что случилось, но машину помяло, и удар я почувствовала.

– На какой машине ты была?

– На моей «бэшке».

– Где она сейчас?

– На улице.

– Далеко отсюда?

– Что значит «далеко»? Здесь.

– Ты сюда на ней приехала?

– Да, сюда! А что тебя удивляет?

– Почему ты сразу не остановилась?

– Потому что испугалась! Папа, зачем задавать дурацкие вопросы?

– Что значит «испугалась»? Ты сбила его на пешеходном переходе, ты ехала на красный свет?

– Я не видела там ничего такого.

– Не заметила, или там не было ни «зебры», ни светофора?

– Ну какая разница, папа!

– Теперь действительно никакой. Возможно, ты не виновата в наезде, но уже точно виновата в оставлении пострадавшего без помощи.

– Ну извини! Я просто испугалась и хотела, чтобы всё поскорее кончилось.

Игорь Петрович задумался. Помолчав несколько минут, он сел в кресло у стены и жестом велел дочери сесть на кровать.

– Расскажи всё с самого начала.

– Самое начало – это когда?

– Откуда и куда тебя несло среди ночи?

– С девчонками сидела в ресторане.

– Выпила?

– Немного. Ну и что? Ночь на улице!

– Загадочная у тебя логика. Думаешь, по ночам можно ездить пьяной?

– Я не пьяна, ты же видишь! Пара бокалов вина.

– Ах, пара бокалов! Ты действительно считаешь количество выпитого своим оправданием?

– Почему бы и нет?

– Потому что в нашей стране за рулём нельзя пить вообще. Скажешь, ты никогда об этом не слышала?

– Папка, ну какая разница! Ты ведь президент, в конце концов.

– Вот именно – президент, а не царь и бог. Сегодня ночью, возможно, некоторое количество людей обзавелось хорошей уздой на меня.

– Причём здесь ты? Ты ведь спал.

– Нет, я не только спал. Ещё я узнал о совершённом дочерью преступлении и ничего не сделал для торжества правосудия. Ты понимаешь, в какое положение меня поставила? Ты думаешь, я живу припеваючи, горя не знаю и делаю всё, что хочу?

– А разве не так? Неужели позвонишь сейчас генеральному прокурору? Или по 02? Вообрази только размах положительного отклика в обществе на твой поступок! Президент выдал правосудию свою родную дочь! Какой отличный повод для газетных передовиц и сенсационных телерепортажей! Давай, давай, чего ты ждешь?

– Всё население страны имеет право не сообщать властям о правонарушениях родственников, закон это допускает. А президент такого права не имеет, именно в силу своего положения. Опять Интернет взорвётся новой сенсацией, на сей раз совсем небывалой. Дочь президента убила человека, а папочка её прикрывает! Где всё случилось?

– На проспекте Мира.

– На проспекте Мира! Он оказался для тебя недостаточно широким?

– Да этот тип выскочил неизвестно откуда! Там рекламные щиты стоят на тротуаре, вдоль проезжей части. Пап, никакой Интернет ничем не взорвётся, никто ничего не узнает. Меня ведь не задержали на месте, за мной никто не гнался, меня никто не видел.

– Если так, почему ты поехала не домой, а сюда?

Светлана окаменела лицом, посмотрела на отца отстранённо, затем отвела глаза:

– Ты меня всё-таки прогоняешь?

Саранцев обнял дочь за плечи, быстро чмокнул в щёку:

– Не мели чепуху. Где Алексей?

– Наверное, у себя дома.

– Он знает?

– Нет.

Разумеется, он не знает. Игорь Петрович мысленно чертыхнулся и глубоко вздохнул. Выпускник Оксфорда и начинающий бизнесмен Алексей Уряжский появился в жизни дочери спустя несколько месяцев после президентской инаугурации Саранцева, и тот упорно стремился проникнуть в замыслы первого ухажёра страны, поскольку не мог поверить в его бескорыстность. Негласная проверка ФСБ дала набор скучных, прямо-таки анкетных, данных, но не ответила на главный вопрос: испытывает проверяемый искренние чувства к Светлане Саранцевой или нет? Бизнес обыкновенный – торговля. Законная торговля. Разумеется, не без финансовых нарушений и с некоторыми вольностями в части соблюдения трудового законодательства, но где же найти владельца фирмы без мелких зазубрин на репутации? Компанию в наследство не получал и ни у кого не отнял, даже не купил, а сделал сам, с нуля. Конечно, лучше бы он занялся производством, но здесь, как и в некоторых других моментах, его жизнь поправима. Разумеется, Алексей имел в прошлом романы, но их наличие даже одобрялось Саранцевым. Только маньяк мог дожить до зрелых годов без единой близости. Брошенные дети не обнаружены, а пара измен – как же без них? Если бы всегда бросали его, а он только бегал бы хвостом за уходящими от него женщинами, Уряжский определённо не заслужил бы права встать рядом с дочерью президента. Тряпкам здесь не место. Тем не менее, вот уже в течение трёх лет Саранцев никак не мог поверить в безотчётную привязанность предпринимателя к Светке, хотя сам себя старательно убеждал в обратном, поскольку та очень бурно реагировала на любое внешнее проявление подобных сомнений. Спорить с ней без особых причин не хотелось, поскольку никому не становилось лучше от шумных скандалов. Но как можно молчать, если на кону стоит судьба дочери, а исход игры неизвестен? Родителей Уряжского Игорь Петрович никогда не видел, дочь отзывалась о них беззаботно и высокомерно, как, наверное, и о своих собственных родителях в её молодёжном кругу общения, где уважение к старшим – невыразимый моветон. Теперь она ночью примчалась на разбитой машине под защиту отца, ненавидит себя за унизительную уступку, и хочет повернуть время вспять, а оно течёт и течёт себе в прежнем направлении с непременной скоростью, как бы ни менялось восприятие времени человеком в течение его смехотворно короткой жизни.

– Почему ты вообще была одна? Что за манера ночами шляться по кабакам без провожатого?

– Пап, обыкновенная манера! Сколько можно говорить об одном и том же! Я не маленькая и не больная, я хочу жить на свободе, как все мои подруги, неужели тебе так трудно меня принять?

– Но как отнесётся Алексей к твоим похождениям, если узнает?

– Папа, он всё прекрасно знает! Возможно, ты удивишься, но он считает меня взрослым человеком, который имеет право решать, когда, куда и с кем ему ходить. Неужели ты думаешь, я хоть на день продлю отношения с человеком, считающим меня своей частной собственностью?

– Дело не в собственности, а во многих вещах, в том числе в безопасности.

– Моя безопасность – моё собственное дело. Не надо рассказывать мне ужасы об окружающей меня жизни, я давно уже не школьница.

– Ладно, помолчим пока о безопасности. Ты говорила, с тобой подружки пили?

– Папа! Мы не пили, мы общались.

– Не важно. Что за подружки?

– Танька и Женька.

– А они знают?

– Откуда? Думаешь, мы колонной ехали?

– Кто вас знает.

Действительно, кто их знает. С Татьяной дружит с детства, с Евгенией познакомилась в университете, но ходят везде втроём, будто с рождения никогда не расставались ни на день. Здесь в корыстности можно заподозрить Женю, но, по странному стечению обстоятельств, Саранцев испытывал острую неприязнь именно к Тане. В детские годы она казалась неопрятной и приставучей, с началом же своей бурной политической карьеры он все чаще замечал в девчонке нескрываемое удовольствие от факта необычайно нужного знакомства. Президентство Саранцева, казалось, доставило Тане больше радости, чем любому из членов семьи. Он пригласил старых знакомых не на официальную церемонию инаугурации в Кремле, а на домашнюю вечеринку в Горках, спустя несколько недель. Родители смирно сидели рядком за большим столом, скованные и безмолвные, а их дочь разошлась не на шутку, поднимая громогласные тосты и всеми силами стараясь продемонстрировать прочим гостям своё старое, оказавшееся вдруг таким примечательным, знакомство с виновником торжества. С Женей Светка познакомилась всего пару лет назад, причем по собственной инициативе, едва ли не вопреки отчаянному сопротивлению новой подружки. За всё время приятельствования со Светланой Женя ни разу не появилась у президента дома и для Саранцева существовала только в рассказах дочери. А из её слов вытекал один-единственный неизбежный вывод: та создана самим Провидением или иной высшей силой для рождения новых смыслов и интересов в жизни своих подруг. Она не просто бросалась последовательно то в фотографию, то в живопись, но и неким непостижимым образом вовлекала в новые увлечения едва ли не всех своих знакомых и родных. Никто из них не стал и не собирался становиться профессионалом в занятиях очередным видом искусства, но многие со временем оказывались изрядными знатоками и могли судить об экспонатах всяческих выставок не по вычитанной в модном журнале критике, а основываясь на собственных впечатлениях и убеждениях, которые далеко не всегда оказывались лестными для авторов, но порой казались интересными даже им. Как-то Светлана вернулась с выставки современного искусства в Манеже и битый час зачем-то объясняла отцу животворность новых художественных форм, до которых ему не было ровным счётом никакого дела. Но в тот день он с гордостью подумал, что его дочь – не пустышка и не пустоголовая побрякушка, у неё есть высокие интересы и страсти, выделяющие её из поколения. Только ли из поколения? Можно подумать, сплочённые ряды родителей сплошь составлены из высокодуховных особ, живущих исключительно ради неосязаемых целей! Он и сам не испытывал трепета не только перед полотнами современных экстравагантных мастеров кисти, пальцев и папиросных пачек, но и перед холстами Тициана и Рафаэля. Просто он очень хорошо осознавал необходимость вслух восхищаться гениями эпохи Возрождения, дабы не прослыть безграмотным мужланом. Теперь Светка уверяет, что её подруги остаются в неведении относительно бесповоротных событий сегодняшней ночи, но сомнения вселились в Саранцева сразу и надолго. Он уже сейчас с больной отрешённостью безвольно отгонял саднящую мысль: есть люди, которые всё знают.

– Тебя кто-нибудь видел на месте… происшествия?

– Кажется, нет. Но ведь будут, наверное, искать машину, совершившую наезд?

– Возможно. Если некий свидетель заявит о кабриолете БМВ, сбившем человека на проспекте Мира. В отсутствие подобных показаний искать никому не известную машину бессмысленно. Вот если наезд произошёл в поле зрения видеокамеры, ситуация станет неприятной.

– Папуль, ты позвонишь кому-нибудь?

– Зачем?

– Чтобы меня не трогали.

– Тебя пока никто не тронул.

– А если всплывёт «бэшка»?

– Тогда какой-нибудь лейтенант пробьёт её номер по базе данных, прочтёт имя владельца, присвистнет, матернётся и сочтёт за благо не лезть в бутылку. Если на него как следует насядут с требованием повысить раскрываемость, он шепнёт непосредственному начальнику по большому секрету, и тот прикусит язык. Если же надавят и на начальника, он тоже перемолвится словечком с руководством, и оно в свою очередь в ужасе вскрикнет. Таким образом, количество осведомлённых людей постепенно возрастёт, и по цепочке информация в конце концов просочится до Муравьёва, который не преминет поделиться ей с Покровским.

– Кто такой Муравьёв?

– Милая моя, ты не знаешь по имени министра внутренних дел? Может, тебе неведомо, что Покровский у нас – премьер?

– Нет, про Покровского я слышала. Он же тебя президентом сделал.

– Светка, не мели ерунды. Никто меня президентом не делал. Я победил на выборах!

Саранцев сердито снял руку с плеча дочери. Вспышка раздражения имела место на самом деле, Игорь Петрович и не думал её изображать. Такие вспышки по тому же поводу случались с ним время от времени, заставляя морщиться в мыслях или наяву, отшучиваться и всякий раз придумывать новую формулировку возражения. Хуже горькой редьки ему надоели ехидные замечания всяческих комментаторов на радио, в газетах и блогах, не имеющих ни малейшего представления о политической кухне, где человек стоит, без всяких излишне высоких слов, перед лицом истории со всеми своими личностными недостатками и думает, перемелет его жизнь в мелкую пыль, если он сделает шаг вперед, или нет.

– Ладно. Утро вечера мудренее. Сейчас ложись спать, а дальше – посмотрим.

Саранцев коротко чмокнул дочь в лоб и вышел из комнаты, затворив за собой дверь. Он медленно пошёл по коридору, шаркая мягкими тапочками по коврам и задумчиво разглядывая узоры на них, хотя думал совсем о другом.

Глава 2

В тот яркий солнечный зимний день четыре с лишним года назад премьер-министр Саранцев явился в Сенатский дворец Кремля по будничному служебному делу, скучный и напряжённый в преддверии общения с президентом Покровским. Визит предполагался публичный: сначала диалог при телекамерах о мерах по ликвидации последствий нескольких аварий на теплоцентралях в райцентрах Тульской и Курской областей, затем – деловая беседа с глазу на глаз. Проведя без малого полчаса в кресле гримёра, Игорь Петрович с кожаной папкой подмышкой вошел в президентский кабинет, где съёмочная группа телевидения уже установила свет, и поэтому казалось невозможным спрятаться от ослепительного жара раскалённых софитов. Люди толпились недалеко от рабочего стола президента, к которому приставлен как бы маленький столик для небольших совещаний тет-а-тет. Переговаривавшиеся вполголоса телевизионщики расступились, давая дорогу премьеру и вежливо с ним здороваясь. Тот, пару раз кивнув головой на ходу, привычно прошёл к своему месту у того самого совещательного столика, которое занимал уже не раз, сел в неудобное деревянное кресло старинного вида с гнутыми ножками, низкой спинкой и высокими подлокотниками, бросил на стол свою папку и стал вместе со всеми дожидаться главного участника событий. Сидел, как на сцене, не видя людей за стеной света, но чувствуя их взгляды. Справа от себя, у обитой дубовыми панелями стены позади пустого президентского стола, он видел государственный флаг и президентский штандарт. Далее, в заслонённой от него телевидением глубине кабинета, стоял длинный стол (уже для настоящих совещаний), вдоль стен – книжные шкафы, перемежающиеся вазами в стенных нишах, у противоположной стены, прямо напротив президентского кресла, белая высокая дверь в зал заседаний Совета безопасности. Саранцев бывал в этом кабинете не раз, в том числе в отсутствие съемочных групп, однажды подходил вместе с Покровским к одному из книжных шкафов в поисках нужного статистического справочника, но все равно не мог сказать, что разглядел кабинет во всех подробностях. Он всегда оглядывал его мельком, краем глаза, вечно занятый делом и стремящийся не пропустить слова, сказанного собеседником.

Покровский, невысокий и полноватый, но широкоплечий и крепко сбитый, бодро вошёл минут через пять, громко поздоровался разом со всеми, пожал руки нескольким сотрудникам администрации и знакомым телевизионщикам, затем уселся перед Саранцевым. Минут двадцать ушло на репетиции под руководством толстенького режиссера Сапунова и неизменно подтянутого, с тщательно подбритой «эспаньолкой», руководителя пресс-службы Владимира Петровича Вороненко, которые наперебой давали профессиональные советы относительно интонационных ударений и улыбок. Первый из этих двоих всю свою сознательную жизнь отработал на телевидении, второй в прошлом активно сотрудничал в бумажной прессе, поэтому между ними иногда возникали пикировки чисто сопернического характера, в стремлении каждого доказать превосходство над всеми прочими обитателями медиа-пространства.

– Сергей Александрович, – говорил Покровскому пресс-секретарь, – я думаю, вам всё же следует продемонстрировать аудитории осведомлённость в частных деталях проблемы.

– Как же я её проявлю, если премьер меня ещё не проинформировал? – с легкой усмешкой спросил президент, вольготно откинувшись на спинку своего стула и закинув ногу на ногу.

– Ничего страшного. Вы сами зададите вопросы Игорю Петровичу в форме, предполагающей ваше знание, а он расскажет о принимаемых мерах. Например, вы спросите, подтверждается ли информация о том, что без отопления осталось пятьсот двадцать три человека в Косой Горе, а Игорь Петрович сообщит о сокращении этой цифры до двухсот пятидесяти одного вследствие принятия мер по ликвидации аварии.

– Я не возражаю, – пожал плечами Покровский. – А вы, Игорь Петрович?

– Я тоже. Последствия аварии ведь устраняются, и я обладаю более свежей информацией.

– У вас работа такая, – вновь чуть улыбнулся президент, задержав пристальный взгляд на своём премьер-министре. Тот сразу почувствовал приближение неких неясных событий – то ли благотворных для него, то ли катастрофических. Взгляд Покровского всегда заставлял его не столько задумываться, сколько готовиться к ожиданию поворота в судьбе.

– Сергей Александрович, вы хотите придерживаться прежнего стиля поведения? – поинтересовался Сапунов, нервно поглаживая сияющую в ярком освещении лысину.

– А что, у вас есть какие-то предложения? – недовольно встрепенулся Вороненко, всегда гордившийся имиджем президента, к созданию и поддержанию которого приложил немало усилий.

– Нет ничего невозможного, – пожал плечами творческий человек. – Можно добавить мягкости, можно – решительности. У вас в текстовке проговорена забота о детях и стариках?

– Разумеется. В самом конце.

– Замечательно. Здесь можно задержаться поподробней, привлечь больше внимания аудитории. Можно назвать чьи-то конкретные имена, показать затем сюжет?

– Имена конкретных детей и стариков?

– Да, детей или стариков. Может, имели место какие-то происшествия, есть особо пострадавшие? В больницу никто не попал?

– Никто в больницу не попал, – со сдержанной яростью в голосе сказал Вороненко, глядя в упор на Сапунова. – У нас не стихийное бедствие, не землетрясение, не наводнение, не ураган и не извержение вулкана. Обыкновенное происшествие в коммунальном хозяйстве, которое эффективно и быстро улаживается властями, не надо делать из него катастрофу. Вы свои телевизионные замашки всё же пытайтесь сдерживать иногда.

– Ладно, коллеги, – сухо заметил Покровский, – давайте работать, пока мы тут не испеклись под вашими прожекторами.

Повторили подготовленный пресс-службой текст, заранее усвоенный Игорем Петровичем, который не любил прилюдно выглядеть нерадивым учеником. Подобная волокита всегда раздражала Саранцева – он хотел поскорее сделать дело, покинуть Кремль и вздохнуть свободней. Внутри исторических стен он чувствовал себя под непрестанным наблюдением и быстро раздражался. Первое время своего премьерства, въезжая на машине в Боровицкие ворота, а затем выходя из неё в закрытой части Кремля, во внутреннем дворе здания Сената, он испытывал чувство прямо-таки распирающей изнутри гордости от осязания физической близости к высшей власти. Он заходил в подъезд и думал не о будничной текучке, которая привела его сюда, а о бывшей квартире прокурора судебных установлений на третьем этаже, где жил Ленин с семьей, о совершенно неизвестной широкой публике квартире Сталина на втором этаже и его же кабинете с дубовыми панелями по стенам, изображённом в бесчисленных фильмах. Кабинете, который затем занимали все советские премьеры, до Рыжкова включительно. Власть жила в этих коридорах, пропитала пол и потолки, впечатлительные посетители буквально ощущали её запах – манящий и непонятный, с оттенком опасности, но дурманящий. Наверное, аромат неизвестности и заставил премьер-министра Саранцева умерить тягу к вершинам влияния. Очень скоро, спустя буквально недели, гордость сменилась тяжелым чувством зависимости, и цитадель политического могущества стала сильнее и сильнее давить на него уже одним только обликом. Пришло осознание простой истины, очевидной для постороннего, но трудно принимаемой теми, кто поспешил себя обмануть: он не хозяин здесь. Неприятная мысль ошарашила Игоря Петровича разом, словно свалившись с каких-то высот мирового познания, и дальнейшая его жизнь стала отравлена. Каждый новый вызов в Кремль создавал отвратительное ноющее ощущение под ложечкой, словно за воротами ждала сама судьба.

Пришлось снять три дубля, потому что Саранцев в двух первых попытках оговорился по одному разу и мысленно себя проклял. Покровский сыграл свою роль спокойно и без всяких видимых со стороны усилий, словно профессионально снимался в десятом или двадцатом фильме. Глядя на него, Игорь Петрович удивлялся и почти возмущался одновременно. Откуда у профессионального военного такая способность дружить с камерой и свободно жить в кадре? Он ведь в прошлой жизни действительно воевал, а не общался с прессой в высоких штабах.

Мучения закончились, телевизионщики стали собирать свою аппаратуру и сматывать кабели, которые устлали весь пол, а Покровский, взяв Саранцева за локоть, предложил ему пройтись. Такого прежде не случалось, и приглашённый вышел вслед за президентом в зал Совета безопасности, борясь с желанием спрятаться в ближайший тёмный угол, которого там просто не было. Светлое просторное помещение с овальным столом посередине располагало к оптимистической медитации, но нудно напряжённый премьер не ощущал этого.

– Пускай ребята спокойно работают, а мы, Игорь Петрович, давайте пообщаемся. Есть к вам серьёзное дело.

– Я вас слушаю, Сергей Александрович.

Покровский жестом пригласил Саранцева сесть, и они заняли соседние стулья, развернув их навстречу друг другу.

– Игорь Петрович, вы опытный человек, мы с вами давно и плодотворно сотрудничаем, я вам совершенно доверяю. Надеюсь, вы отвечаете мне тем же.

– Да, конечно.

– Я полагаю, вы отлично понимаете некоторые особенности современной политической ситуации.

Саранцев выжидательно молчал. Он знал множество подробностей состояния дел, как известных широкой общественности, так и по мере сил от неё скрываемых, и пока не понимал, о которых именно говорит президент.

– Я имею в виду наиболее очевидную, – счёл нужным пояснить Покровский. – А именно: через год истекает второй срок моих полномочий. И, согласно Конституции, я не имею права баллотироваться третий раз подряд. То есть, я ухожу.

Разумеется, Игорь Петрович находился в курсе событий. Вся страна играла в угадайку, пытаясь выудить из пруда общественной жизни золотую рыбку, коей суждено будет вписать собственную страницу в русскую историю. В семье премьера тема не обсуждалась. Совершенно. Жена изредка бросала в его сторону загадочные взгляды и бралась задавать наводящие вопросы, но суровый муж принимал несведущий вид и как бы невзначай менял тему. Добиваться выбора, соглашаться с предложенными условиями, идти на компромиссы, угадывать наиболее выгодные шаги с целью сделать шаг наверх он боялся.

Коренной сибиряк, Покровский заметил юного земляка давно, ещё пробиваясь к должности новосибирского губернатора. Во время предвыборной кампании отставной нестарый генерал в сопровождении телевизионных камер (уже тогда с ними побеждал!) ворвался на строительную площадку жилого многоквартирного дома, густо населённую таджикскими рабочими, и стал требовать начальство, поскольку дом строился на бюджетные средства, но не планировался к заселению очередниками. Самым большим начальством оказался главный инженер строительной компании Саранцев, тогда тридцатитрёхлетний. Впервые в жизни оказавшись под прицелом объективов, он собрал разболтанные чувства в кулак и, ни разу не повысив голос и не потеряв самообладания, долго отвечал на язвительные вопросы Покровского с выражением самоуверенности на лице, поскольку компанией не владел, контрактов с заказчиками не подписывал и реализацией жилья не занимался. На следующий день по местному телевидению прошёл разоблачительный новостной сюжет, а поздно вечером Саранцеву позвонил домой лично Покровский и пригласил в свою команду, пообещав пост в областном правительстве после неминуемой победы. Впоследствии генерал мимоходом заметил, что уважает людей, готовых лечь на амбразуру ради других, пусть даже и подлецов. К тому моменту Саранцева уже уволили из его компании без выходного пособия, но он принял предложение о трудоустройстве только через две недели, убедившись, что новость о его безработности уже достигла генеральских ушей. Тогда он хотел без слов выдвинуть условие: не предавай меня, и я тебя не предам. Кажется, Покровский его понял. С тех пор в отношениях между ними поддерживалось равновесие: младший доказывал свою полезность, не произнося вслух ни единой просьбы. Теперь он тоже ждал.

– Как говаривал когда-то один обитатель здешних стен, – не спеша, с чуть заметной, как бы рассеянной, улыбкой произнёс президент, – мы тут посовещались и решили: вашу кандидатуру можно считать оптимальной во всех отношениях.

– Мою кандидатуру?

– Да, вашу.

– Мою кандидатуру куда?

Саранцев очень хотел услышать от Покровского решающие слова. Будучи произнесёнными вслух, они не могли не обрести силы пророчества, поскольку генеральские замашки президента в отношении своих людей не менялись десятилетиями. Данные им гарантии он выполнял неукоснительно, распространяя на подчинённых действие присяги. Служить стране в командной должности невозможно, если не оправдываешь ожиданий людей, идущих за тобой.

Покровский надолго замолчал, глядя в глаза Саранцеву и задумчиво барабаня пальцами по столу. «Если передумает, значит, я прав, – подумал Игорь Петрович. – Хочет дождаться от меня просьбы и оказаться благодетелем. Тогда лучше совсем не надо».

– Как вам известно, я возглавляю партию «Единая Россия», – продолжил Покровский.

Саранцев ждал молча и не двигаясь, закинув ногу на ногу и облокотившись на стол. Неужели он действительно должен подтвердить знание прописных истин? Просто экзамен по основам политграмоты.

– И я намерен предложить съезду поддержать вашу кандидатуру в кампании по выборам президента.

Сердце в груди Игоря Петровича тяжело бухнуло несколько раз кряду, затем успокоилось. Он смотрел на Покровского в упор, как и тот на него. Премьеру показалось, будто он понял причину, понудившую президента завести разговор о преемстве именно сейчас, сразу после съёмок. Наложенный гримёром тон надежно, словно маской, закрывал лицо, и под ним невозможно рассмотреть его подлинное выражение. Генерал и без посторонней помощи имел физиономию игрока в покер, теперь же высмотреть в нём хоть одну искреннюю нотку представлялось неосуществимой задачей. Впрочем, вспомнилось Саранцеву, он ведь тоже загримирован. После неприлично затянувшейся паузы он негромко произнес:

– Мне нужно подумать.

– Подумайте, – сразу согласился президент. – Если бы вы сходу согласились, то сильно упали бы в моих глазах. Я вас не на гулянку зову. Впрочем, иного не ожидал.

Половину своей жизни Покровский распоряжался людьми, сначала взводом, потом всё большим и большим количеством, теперь он воспринимал несогласие подчинённых с недоумением. Удивляться ему приходилось редко, в тот раз тоже не довелось. Командуя под Кандагаром мотострелковым полком, он привык осознавать силу своих слов, которые несли другим людям кровь, жизнь или смерть. Однажды на марше его БТР попал под прицельный огонь ДШК, свернул на обочину и медленно остановился. Люди спешно попрыгали с брони на землю, а Покровский зачем-то нырнул в люк. В полумраке он увидел водителя, неподвижно и тяжело навалившегося на руль, и стрелка, сжавшегося в комок и втянувшего голову в плечи, словно ждавшего спасения свыше. Лучи света с гулким звоном один за другим пробивали броню, стало трудно дышать в дыму и вони калёного железа, но Покровский забрался на место стрелка и с расчетливой неторопливостью открыл ответный огонь. Каменные валуны – защита стократ лучшая, чем противоосколочная броня, пусть даже КПВТ «бэтэра» раза в два, если не в три, мощнее китайского ДШК. На стороне душманов, кроме опыта, ещё и выгодная позиция; на стороне подполковника Покровского – только глухое бешенство против подонков, смеющих пытаться остановить продвижение его полка по установленному в приказе маршруту. Мальчишеская вера в собственное бессмертие, присущая солдатам-срочникам, зрелым мужикам не дана. Их доля – наблюдать за вальсом смерти, отчетливо осознавая свою уязвимость. Многие критики использовали этот факт биографии Покровского как доказательство его непригодности для руководящих должностей. Мол, дело командира полка – правильная организация боевого охранения полковой колонны на марше, надлежащая подготовка солдат и управление ими в бою, а не пластание на груди тельняшки под вражеским огнем. Но критики в нашей жизни встречаются редко, а лишённым риторских талантов людям нравится иметь президентом дуэлянта, вышедшего живым из поединка без правил. Решения, принимаемые Покровским в штатской жизни, долго казались игрушечными, пока жизнь не вывела его на вершину. С тех пор он шёл по минному полю, осмысливая последствия каждого шага, но и принимая железную необходимость движения вперед.

Разговор в большом пустом зале, где человеческий голос звучал одиноко, президент готовил долго. Трудно подобрать партнёра для переговоров, если нужно прийти к соглашению, не упоминая реальной конечной цели. Саранцев размышлял около месяца, обдумывая свои условия и наиболее удобные способы их выдвижения. Референты несколько раз входили к нему в кабинет с последними слухами из администрации президента о новом туре вальса с возможными кандидатурами преемников и даже не догадывались о роли их шефа в этом беззвучном балу. Он молча выслушивал разведдонесения и коротко благодарил, никого не посвящая в смысл текущих событий. В последнюю неделю перед решающим моментом Игорь Петрович провёл серию индивидуальных собеседований с людьми, которых решил взять с собой, и все они, кто бурно, кто сдержанно выказали удивление конспиративными способностями шефа. Никто не отказался от предложения.

Жена уже год то и дело заговаривала с ним о необходимости проявить активность ради последней победы и встретила новость просто разнузданно, заставив мужа застесняться прислуги, вбежавшей на шум.

– Он не мог поступить иначе! Ещё раз доказал, что не дурак.

– Ира, ты слишком категорична. На любую должность всегда можно подобрать несколько равносильных претендентов, а дальше – вопрос личных отношений.

– Выходит, у тебя с личными отношениями все в порядке! Не мужчина, а просто облако в штанах.

Обдумав и подготовившись, Саранцев снова встретился со своим покровителем, теперь уже собираясь обговорить условия, и не в Кремле, а в Ново-Огарёве. Они сидели вдвоем в просторной гостиной и разговаривали, неспешно потягивая остывающий чай.

– Президент, разумеется, назначает премьер-министра, – кивнул Покровский в ответ на прямой вопрос, – но, как вам известно, Государственная Дума должна утвердить его кандидатуру.

Далее последовала пауза, немедленно прочитанная Игорем Петровичем. Вариантов расшифровки молчания нашлось немного, а именно – один. «Единая Россия» имеет в нижней палате парламента конституционное большинство и не нуждается в поддержке других фракций для проведения в правительство своего лидера.

Саранцев с самого начала, ещё с момента беседы в зале заседаний Совета безопасности, не сомневался в появлении подобного условия. Теперь он задумался над странностью создавшегося положения. Он, будучи главой государства, не сможет назначить на ключевую должность того человека, которого сам сочтёт наиболее подходящим для нее. Сейчас он и сам понятия не имел, кого именно он мог бы выдвинуть, если не Покровского, но его смущала ситуация в принципе. Генерал остаётся, генерал держит в своих руках Думу, то есть законодательный процесс, включая бюджет. Президенту Саранцеву придется всякий раз договариваться со своим собственным премьер-министром о продвижении необходимых законодательных норм. Глава государства…

– Кого же, по вашему мнению, поддержит думское большинство? – спросил Игорь Петрович, постаравшись демонстративно оттенить фразу иронией.

– Если говорить конкретно о «Единой России», то решение будет принято на партийном съезде, – рассеянно сообщил очередную прописную истину действующий президент и поставил чашку на столик, звякнув ею о блюдце. Казалось, он обсуждал некий абстрактный политологический вопрос, чистую теорию.

«А чью кандидатуру твоя партия поддержит на следующих президентских выборах?» – хотел спросить Саранцев, но молчал, предвидя ответ, столь же очевидный, как и все предыдущие. До той минуты он жил в мире, где не мог решать всё, и робко надеялся взять свою жизнь под свой полный контроль. Он очень хотел стать хозяином самому себе, и в какие-то моменты, забываясь, почти верил в возможность осуществления своей мечты, но теперь оказался перед непроницаемой стеной. Отпала необходимость гадать и предполагать – точки над i расставлены, нужно либо сходить с ринга, либо продолжать драку в расчёте удивить соперника неожиданным трюком.

Страна с самого начала соединяла «Единую Россию» с Покровским, хотя он никогда не состоял в её рядах, как того требовал от президента закон. Тем не менее, партия стеной стояла за его спиной и ни разу не подвергла критике ни единого его слова или решения. Газетчики и блогеры часто и подробно язвили на тему нерушимых уз между беспартийным президентом и как бы стоящей в стороне от него партии. Затем партия на очередном съезде модернизировала устав, разрешив себе иметь лидером человека, не состоящего в её рядах. Страна разразилась хохотом и бросилась упражняться в остроумии, обрисовывая яркими красками представление верхушки «Единой России» о здравом смысле, но та стоически держала удары. Точнее – не замечала их, поскольку большинство избирателей не читает ни блогов, ни газет.

Месяц раздумий Саранцев потратил в том числе и на осмысление стимулов поведения сильнейшей партии страны. Он много раз встречался в кулуарах и публично с председателем Думы Валерием Константиновичем Осташиным, который и олицетворял для всех политическую махину. Седовласый джентльмен аристократичной внешности, много в своей жизни читавший, ещё больше слушавший и говоривший, он производил одно и то же неизменное впечатление всё время знакомства с премьером: отменный служака.

Загоревшись однажды идеей совершенствования системы налоговых преференций, Игорь Петрович заговорил с Осташиным о перспективах прохождения соответствующих предложений правительства через Думу. Возможно, место и время он выбрал неудачно – на праздничном приёме 4 ноября, с бокалом шампанского в руках. Просто ни к чему не обязывающая беседа за фуршетом, лёгкий разведывательный рейд. Аристократ рассеянно его выслушал, обронил несколько фраз, которые можно было счесть одобрительными, и вдруг добавил:

– Не помню, когда Сергей Александрович высказывался по этому поводу.

– Он не высказывался, – пожал плечами Саранцев. – Минфин вышел на меня, я проконсультировался, эксперты склонны предложение поддержать.

– Через голову Сергея Александровича? – неподдельно изумился Осташин, разом сбросив с себя всю праздничную отстранённость от будничных передряг.

– Что значит «через голову»? – изобразил недоумение премьер, давно понявший тайные пружины реакций собеседника. – Мы не тайную операцию обсуждаем. Правительство обладает правом законодательной инициативы. Разумеется, с Сергеем Александровичем мы вопрос обсудим…

– Обсудите? – Осташин, кажется, начал сомневаться в состоянии психического здоровья своего собеседника. – Знаете, пусть лучше инициатива пройдёт от президента. Так надёжней. А то начнутся склоки, подтасовки всякие, интриги. Оппозиция всегда бузит, но здесь можно потерять и часть наших голосов. И чем кончится – заранее не предугадаешь.

Валерий Константинович засуетился, сразу вспомнил о неотложных делах и поспешил отойти от опасного вольнодумца. На следующий день Покровский со смехом пересказал Саранцеву содержание его беседы со спикером и заметил:

– Перепугали вы его сильно, Игорь Петрович.

– Я? Просто поболтал немного о текущих делах. Вы тоже считаете мой поступок некорректным?

– Нисколько. Вы не учли одной важной детали: Осташин всегда хорошо исполняет поставленную ему задачу. Пойти вам навстречу значило для него совершить измену, на которую он решится только при условии моего исчезновения как существенной политической величины.

Саранцев тогда задумался о своей собственной роли в окружении Покровского и об отношении президента к нему. Что, например, сказал тот Осташину о премьер-министре? То же самое, что сейчас сказал премьер-министру об Осташине, только поменяв фамилию? Означает ли он для генерала ещё одну пешку или фигуру покрупнее? Прежде Игоря Петровича не занимали мысли о мотивах, понудивших когда-то кандидата в генерал-губернаторы остановить взгляд на безвестном инженере. Теперь он тратил на размышления вечера, пытаясь пробраться во внутренний мир шефа, но в конечном итоге не пришел к какому-либо твёрдому убеждению. Как вообще можно испытывать уверенность в правильности собственного мнения о другом человеке, даже если не президенте?

Та новоогарёвская встреча с Покровским разломила жизнь Саранцева надвое. До неё он воспринимал себя человеком из команды, после неё счёл себя участником равноправного соглашения, не менее самостоятельным, чем его партнёр. Поэтому внезапный выпад со стороны дочери разозлил его больше, чем все колкости доморощенных и профессиональных публицистов, вместе взятые. Он оскорбился.

Глава 3

Ночь казалась тёплой, хотя в сентябре любой ждал бы от московской погоды иного. Наверное, в действительности она была гораздо холодней, но Наташа думала не о своём удобстве, а о материях вечных и непреходящих, и размышления отвлекали её от непритязательной реальности. Собачий питомник виделся ей лучшим местом на земле, особенно ночью, потому что его население не думало о ней ничего плохого, а просто рассчитывало на кормёжку и заботу. Псы даже не имели хозяев, и никто не мог ей заплатить деньги, пусть даже самую ничтожную сумму, в ответ на искренние чувства.

Жизнь в вольерах не прерывалась ни на минуту, постоянно с разных концов собачьего общежития доносились звуки – кто-то поскуливал во сне, кто-то скрёб когтями по деревянном полу, гоняясь в ночных видениях за кошкой, а кто-то, упёршись лбом в металлическую сетку-рабицу, изредка вздрагивал и гавкал, отпугивая неизвестного и, скорее всего, несуществующего врага. Но лаять всё равно нужно – на всякий случай, если тот вдруг окажется вовсе не воображаемым, а вполне реальным. Из вольера ведь не убежишь – так не лучше ли заранее напугать всякого, оказавшегося вблизи?

Освобождённая добровольным дежурством от необходимости ночевать дома, Наташа теперь думала не об опостылевших родителях и своей стремительно разрушающейся жизни, а о жизни новой и зависимой, по воле обстоятельств, во многом от неё самой. В старом одноэтажном домике приюта с обвалившейся местами штукатуркой и развешанными там и сям под потолком голыми ярко сияющими лампочками имелись всего три тесных комнатки. В одной из них, считавшейся операционной (ввиду наличия пола из жёлтых и красных маленьких керамических плиток) впервые в своей жизни щенилась рыжая косматая сука Вита, и дежурная очень хотела ей помочь, пусть только тем немногим, к чему была способна – до сих пор ей ни разу не удалось поучаствовать в радостном деле. Вита лежала на боку, беспокойно хлестая вокруг себя хвостом и время от времени вроде бы пытаясь встать. Основную работу делала молчаливая девушка-ветеринар, споро и спокойно оборудовавшая для молодой мамаши чистое и тёплое ложе, а теперь принявшая в свои ладони первого щенка, невообразимо маленького и мокрого, покрытого какой-то слизью. Новорождённый сначала молча и бессмысленно болтал лапками и крутил головкой с большущими закрытыми глазками, а потом, освобождённый от слизи и сделавший первый вдох, пронзительно пискнул, сначала раз, потом другой, словно неведомой людям собачьей азбукой возвещая о своём пришествии в мир.

Наташа завернула его в чистое полотенце, осторожно и тщательно вытерла, потом собралась положить в приготовленное для приплода тёплое логово, но невольно замерла, восхищённая ощущением трепетной жизни в коконе её сомкнутых ладоней. Ветеринар бросила на неё короткий взгляд – кажется, раздражённый:

– В чём дело?

– Ни в чём, – рассеянно ответила Наташа, любуясь страшненьким щенком, как бессмертным шедевром мирового искусства.

– Тогда занимайся делом, а не играй в гули-гули.

– Что? Ты о чём?

– Об этом самом. Вечно так – понаберут с улицы истеричных дурочек, а мне с ними возиться.

Наташа не верила собственным ушам. Она видела сумрачную девицу в приюте не раз, но никогда даже не задавала о ней никому вопросов ввиду полного отсутствия интереса. Кажется, та вообще ни с кем не дружила и вряд ли собиралась, просто осматривала вновь прибывающих собак, ходила по вызовам к захворавшим питомцам, всегда без улыбки, пользуясь только сухими профессиональными терминами и ни разу не потрепав по загривку ни одного из своих пациентов. Ввиду взаимного отсутствия любопытства обе восприемницы могли бы так и отдежурить ночь, не обменявшись ни единым словом, да поторопившиеся на свет смешные создания не позволили им пройти мимо друг друга – в очередной раз безразлично.

– Ты серьёзно? – чуть хрипло и потому враждебно спросила Наташа.

– Совершенно серьёзно.

– Мы с тобой даже ни разу не разговаривали, ты что – ненормальная?

– Конечно, ненормальная. Поэтому мы с тобой и не разговаривали. Ты ведь только с нормальными разговариваешь – с ними легче, притворяться не нужно.

– Кем притворяться? Я здесь даже денег не получаю! В отличие от тебя, кстати.

– Конечно, не получаешь! Зачем тебе платить? А ты, наверное, страшно этим гордишься. Как же – вот забочусь о них, забочусь, а мне ведь даже денег не платят! Какая я добрая, самоотверженная – посмотрите на меня! Полюбуйтесь на меня!

– Ты совсем больная?

– Да, больная! Совсем больная. Я даже не могу разглядеть такую замечательную личность у себя под боком и считаю её обыкновенной манерной бездельницей.

– Да почему бездельницей? Я работаю не хуже других.

– Конечно, конечно! И, наверное, всё записываешь в своём дневнике: сегодня столько-то раз поменяла собакам воду, стольких-то покормила, одну даже к ветеринару отвела, и за все эти великие труды мне ни единой копеечки не заплатили.

– Не веду я никаких дневников, успокойся!

Наташа соврала – она вела дневник. Разумеется, не настолько дурацкий, как предположила вредная девица. Самой собой, не в тетрадке, а в Интернете. Второй год она исправно формулировала свои мысли (далеко не всегда в связи с обычными девчачьими терзаниями, хотя и не без этого), и её пока никто не зафрендил, кроме нескольких спаммерских роботов, от присутствия которых она не умела избавиться. Временами Наташа остро переживала невнимание сетевой общественности, а иногда совершенно забывала об отсутствии постоянной публики, удовлетворяясь счётчиком немногочисленных гостей, неизвестно кем являвшихся и неизвестно зачем оказывавшихся на скромной страничке абсолютно никому не известного блогера, одного из миллионов в мировом океане виртуальности. В своей реальной жизни она нечасто разговаривала, только при встречах с редкими подругами – встречах в основном случайных, ввиду посещения одних и тех же мест из-за близости интересов. Стычка с вихрастым ветеринаром стала ещё одним доводом в пользу ограничения связей в мире, наполненном людьми странными, а временами и опасными.

Второй щенок уже прорывался в недружелюбную Вселенную, изгоняемый жестокими силами природы из тёплого и покойного материнского чрева, и встречали его две особы, не желавшие больше никогда разговаривать друг с другом, словно он провинился перед ними, ещё не вдохнув ни разу спёртого воздуха и не разорвав пуповину, надёжно связывающую с прошлым и мешающую окунуться в новую реальность.

– Осторожно, – буркнула ветеринар, передавая новорождённого помощнице.

– Я осторожно, – огрызнулась та в ответ. – Можно подумать, первого я уронила.

– Хватит болтать! Делом занимайся.

– А чем я занимаюсь, по-твоему? Тоже мне, великая начальница.

Честно говоря, Наташа редко испытывала желание делиться с реальными людьми своими мыслями. Высказаться в сетевом пространстве, населённом невидимыми призраками – пожалуйста, никто её не видит, не знает и никогда не пожелает встретиться. Говоришь, словно поёшь на улице – одни смотрят на тебя с любопытством, другие – с раздражением, третьи остаются безразличными, а кому-то даже нравится твоё исполнение. Время от времени злой прохожий захочет тебя оскорбить или даже вызвать полицию для пресечения противоправных действий (а именно – публичного выступления без лицензии и кассового аппарата). Но если в твои планы входит обозначить своё присутствие на планете, то равнодушные, составляющие подавляющее большинство аудитории, оказываются свидетельством провала замысла и более всех прочих угнетают сознание исполнителя.

Виту несколькими днями ранее привели мальчишки, которым родители не позволили привести домой взрослую беременную собаку. Она осталась одна после смерти своей одинокой хозяйки, имени которой Наташа не знала и боялась выяснить – избегала личного отношения. Пока человек остаётся безвестным, можно не принимать во внимание его бывшую жизнь и продолжать свою в прежнем русле. Стоит проникнуться перипетиями пресекшейся судьбы – и можно забрести по чужой извилистой тропке в чащобу, откуда не нашёл выхода покойник. Более важным ей виделось другое – Вита пребывала в чудовищном стрессе, жалась к углам с поджатым хвостом и боязливо косила карим глазом на каждого человека или пса, попадавшего в поле зрения. Наверное, бедняжка мнила себя в страшном бреду, ведь жизнь не может исчезнуть в одночасье, словно и не была никогда. Собаку пришлось буквально нянчить, днями напролёт говорить ласковые слова, чесать за ушком, кормить настоящим мясом на сахарных косточках – и она оттаяла. Теперь в мир являлись её щенки, и Наташе казалось, будто она теперь не просто исполняет обязанности помощницы ветеринара, а исправляет страшную несправедливость и делает мир более добрым. Радость нужна, она превращает бытие из цепи бессвязных событий в совершенное осмысленное действо.

– Опять спишь! – прикрикнула ветеринар.

Наташа взяла протянутого ей нового щенка и с обычным тщанием подвергла его необходимым санитарно-гигиеническим процедурам. Заносчивая девица почти перестала раздражать – не любит человек свою работу, можно его только пожалеть. Не понимать смысла своих ежедневных занятий – что может быть хуже? Она представила себя в таком удручающем положении и поёжилась от противного холодка в груди. Люди живут в городе и зарабатывают деньги, больше или меньше – в зависимости от способностей, желаний и обстоятельств. Прописные истины оттого и не вызывают трепета в душах, что всем известны. Подумать страшно: работа ради куска хлеба, а не для спасения себя и других от бессмысленности. Можно ли считать день жизни оправданным, если просто заработал некоторое количество денег? Измеряется ли деньгами смысл? Находятся ли эти категории в прямо пропорциональной зависимости друг от друга? Конечно, нет. Скорее, в обратной. Больше всех зарабатывают те, кто считает деньги смыслом, хотя подобное убеждение сродни сумасшествию.

Четыре щенка улеглись рядом на общем тюфячке, ошалелые от случившейся с ними перемены. Лишённые возможности наблюдать окружающие их обстоятельства, они насторожённо ворочались, пытаясь разнюхать и расслышать подробности своей новой жизни, принёсшей им холод и пустоту. Вита тяжело дышала, но почти сразу встала на подрагивающие лапы, оглядываясь в поисках потомства.

– Молодец, девочка, молодец, – потрепала её по загривку Наташа. – Всё в порядке, здесь они, здесь, посмотри.

– Посюсюкай, посюсюкай, – с ехидной снисходительностью прокомментировала происходящее ветеринар. – Им ведь твои сопли сейчас нужнее всего.

– Причём здесь сопли? Не понимаю, как можно быть ветеринаром и ненавидеть животных.

– Кто тебе сказал, что я их ненавижу?

– Сама вижу. Не слепая ведь. Иногда кажется, ты просто омерзение от них испытываешь, прикасаешься только в резиновых перчатках.

– Я прикасаюсь к ним для оказания помощи, а не для развлечения. Поэтому не хочу занести инфекцию. Хорошенькая будет помощь, если им после меня лечиться придётся.

– По-моему, ты просто оправдание ищешь. А на самом деле, сама боишься от них заразиться.

– Человек практически ничем не может заразиться от собак, постеснялась бы своё невежество показывать.

– Какая разница, всё равно тебе противно.

– По-твоему, от тебя им больше пользы, чем от меня?

– Причём здесь польза! Польза, польза! Ты их лечишь с таким лицом, словно задушить готова!

– Неправда. Просто я с ними не целуюсь и лечу, даже если им больно. А ты готова кудахтать и дожидаться, пока больная собака подохнет, лишь бы не сделать ей бо-бо. И кто, по-твоему, ей больше нужен?

Наташа задыхалась от возмущения и невозможности объяснить понятное. Разумеется, она признавала необходимость лечить больных животных и не имела никакой предвзятости к ветеринарам, но собеседница выводила её из себя безапелляционной верой в исцеление без добра. Возвращать к жизни бессловесное существо, не могущее пожаловаться на боль и описать своё самочувствие, благородно и трудно. Но если не любить спасённых, то труд пропадает втуне, ведь жизнь отверженных по определению бесцельна. Человек ещё может заниматься хоть какой-нибудь деятельностью, сельскохозяйственные животные своим телом питают кровожадное человечество, и любовь их точно не спасёт, а выброшенные на улицу комнатные собаки никому не приносят пользы. Порождать любовь к себе – их единственное предназначение, отказывать им в любви – идти против естественного положения вещей. Нельзя выжить после прыжка с десятого этажа, невозможно прожить на этом свете триста лет и невероятно, просто неосуществимо, даже при сознательном желании добиться неисполнимого – не проникнуться сочувствием к потерявшейся домашней собаке. Она совершенно никому не нужна, совсем бесполезна, её просто жалко – и наличием эмоционального отношения к себе она доказывает существование человека. Зовущего маму ребёнка не пожалеет только маньяк, даже в ожесточающем сердца огромном городе возле безутешного карапуза остановятся хотя бы одна-две женщины, примутся его утешать и организуют поиск. Мимо плачущего пса проходят все, некоторые даже пугаются его сиротливого воя, обращённого в равнодушную пустоту зова. Призыв четвероногого существа, не способного назвать адрес и фамилию хозяев, к человечьим душам редко встречает отклик. Проходящие мимо считают отозвавшихся ненормальными и желают уберечь своих детей от общения с психованными собаколюбами из опасения заразить их вирусом бессмысленного пристрастия. Бессмысленного, ибо бесполезного.

Вита вылизывала щенков деловито и сосредоточенно – исполняла свои самые важные в мире обязанности, хотя не думала о них, а просто повиновалась велению природы.

– Я же таких, как ты, каждый день вижу. Устала уже от жалкого зрелища, – устало поведала ветеринар, деловито обмывая руки под краном в углу операционной. Струя воды гулко била в старинную эмалированную раковину, разлетаясь брызгами и заглушая человеческий голос. – Вам всё кажется, будто вы вершите великую миссию, а на самом деле просто путаетесь под ногами у тех, кто занимается делом.

– Кто это «мы»?

– Да вот вы, энтузиасты. Любители помогать. Приходи и работай, если хочешь, не надо любоваться своим самопожертвованием.

– Ты дура, что ли? Я любуюсь?

– Ты любуешься. Сама себе хотя бы признайся.

– Ты откуда это вывела, ненормальная?

– Оттуда. Не ты первая, повидала уже.

Ветеринар действительно не могла объяснить, каким образом разделяет сотрудников приюта на группы по психологическому типу. Она просто работала, немногословно разговаривала, слушала и невольно приходила к выводу, не занимаясь анализом своих умозаключений. Вчерашняя школьница, нигде не работающая за деньги Наташа с ходу угодила в глазах наблюдательницы в категорию маменькиных дочек, развлекающихся благотворительностью. Не имело значения благосостояние мам, пап и самих романтично настроенных девочек: даже совсем безденежные, они всё равно считали неприличным зарабатывать на оказании помощи несчастным собачкам. Ветеринар деньги получала и не смущалась этим обстоятельством, поскольку не считала возможным сидеть на чьей-либо шее, пусть даже собственных родителей. Про мужа и говорить не стоит – экономическое рабство в супружестве её не прельщало ни в коей мере. Правда, муж пока не появился, как и кандидат в мужья.

– Чай попьём? – неожиданно спросила она Наташу, словно забыв всю перепалку. Ругалась она не по злобе или желанию унизить, а из чувства самосохранения, и никогда подолгу не продолжала свои нападки на кого бы то ни было (хотя нападала частенько и не видела противоречий в своём поведении). Какая разница, подумают о ней как о сумасшедшей или не заметят вовсе? Первое даже лучше, а претендовать на примечательность вне поля человеческих конфликтов она не могла. Простой ветеринар, чем тут обратишь на себя внимание?

– Чай? – искренне удивилась Наташа, с унынием думавшая, где бы устроиться на остаток ночи, чтобы до утра не встречаться с напарницей. Вызывать такси или среди ночи ловить попутку она не хотела, да и просто боялась. – У тебя такой стиль отношений с людьми?

– Какой стиль?

– Нахамить, а потом чаем поить?

– Что такое «нахамить»? Мы честно друг с другом поговорили, почему бы теперь просто не посидеть вместе? Сон отбило.

Ветеринар хорошо помнила первое появление Наташи в приюте. Наверное, та вообще не обратила на неё внимания в тот день, радостно бегая туда-сюда с мелкими поручениями ветеранов. Школьница, забросившая домашние задания и подготовку к экзаменам ради забот о мелком уличном зверье, явно испытывала настоящее счастье и этим своим состоянием вызывала живой интерес. Привыкшие к испытаниям верности и терпения сотрудники делали своё дело без восторга, но по привычке основательно, не ожидая подарков от судьбы или благосклонности небес. Наташа, немного неуклюжая и полноватая, без талии, но с чересчур большой грудью, с короткими прямыми волосами и круглым скуластым лицом, не должна была бы обращать на себя внимания, но её замечали. Выдавали огромные тёмно-карие, едва ли не чёрные, глаза.

Ветеринар тогда подумала о новенькой как об очередной романтичной дурочке, но впоследствии, наблюдая со стороны, заметила в ней проявления въедливости и желания постигнуть суть происходящего, что не делало её автоматически полноценной личностью, но давало надежду на её созревание в будущем.

– Тебе нужно уйти от родителей, – высказалась вдруг без предисловий ветеринар.

– Какая тебе разница, где я живу? – возмутилась Наташа.

– Мне – никакой. Это нужно тебе, если хочешь стать человеком. Ни квартиру, ни комнату в Москве ты снимать не сможешь, придётся переехать поглубже в область. Но другого пути нет.

– Какого ещё пути? Ты что, ненормальная?

– Да нормальней меня не сыскать. Если ты собираешься жировать за счёт родителей до замужества, а потом попрошайничать у своего благоверного, помешать я не смогу, но сильно разочаруюсь. Мне казалось, из тебя может вырасти что-нибудь путное.

– Да отвяжись ты! Мы что, лучшие подруги? С какой стати ты ко мне лезешь с советами по жизни?

– Лучшие подруги ничего подобного тебе никогда не посоветуют, они хотят, чтобы тебе было приятнее жить. А мне кажется, ты могла бы жить правильно. Это тяжело, зато полезней во всех отношениях.

Наташа окончательно запуталась: её оскорбляют или делают ей комплименты? С одной стороны, заявление о возможности превращения её в человека подразумевало, что пока она таковым не является. С другой – собеседница верит, что она не совсем пропащая.

– Вряд ли я выйду замуж, – сухо заметила она по своему обычаю.

– Будешь маленькой дочкой, пока родители не помрут?

– Что у тебя за манера разговора такая!

– Обыкновенная манера. Все люди смертны, ты не знала?

– Все это знают. Но воспитанные люди не говорят друг другу, что они, их дети или их родители умрут.

– Почему?

– Потому что все это знают без напоминаний.

– А чем плохо напоминание? О таких вещах полезно помнить всегда, тогда жизнь изменится.

– Все сойдут с катушек и пустятся во все тяжкие?

– Некоторые – да. А другие захотят оставить след, что уже неплохо. Проблема как раз в том, что всем плевать на смерть. По крайней мере, большинству. Дети и старики о ней думают, а остальные цепляются за мгновение.

– Дети думают о смерти? С чего ты взяла?

– Мне так показалось несколько раз. Из разговоров с карапузами детсадовского возраста. Они не всегда и слово-то знают, у них даже дедушки и бабушки все налицо, но нет-нет да возникают мысли о конце сущего.

– Чепуха. Об игрушках они думают и о мороженом.

– Большую часть времени – да. Но вдруг приходит мгновение – и малыш заявляет родителям: вы все умрёте. Его начинают расспрашивать, а он молчит и тему больше никак не развивает. Что у него там созрело в голове – никто не знает, но начинают немного бояться.

– Ерунда. Прямо вот так, все дети заявляют своим родителям, что они умрут?

– Нет, конечно. Я просто один раз была свидетелем.

– Один раз? И уже вывела всемирный закон!

– Конечно. Дети ведь в университетах не учились и философию не постигали, жизненный опыт у них примерно одинаковый, если исключить экстремальные и маргинальные случаи, и взгляды на жизнь близкие. В основном из космоса, а не из книжек.

Ветеринар хотела замуж и мечтала о собственных детях. Они мнились ей необходимой частью жизни, поводом не умирать раньше положенного срока. Забота о других людях взрослит, и девушка желала прожить отведённый ей срок полностью, со всеми предназначенными судьбой этапами – зрелостью и старостью, а не наслаждаться вечным детством. Она думала: возраст не страшен женщине, если она счастлива. Мужчины могут меняться, дети останутся с матерью навсегда, если она не испугает их своей заботой и не изуродует безразличием. В свою способность избежать обеих крайностей ветеринар верила отрешённо и не упускала случая заявить миру о своей безрассудности.

– По-твоему, муж придаёт женщине смысл? – спросила Наташа с демонстративной ноткой злорадства в голосе.

– По-моему, он просто делает ей детей, – холодно ответила ветеринар, не ждавшая от мужского населения планеты ничего иного.

Собеседницы оставили уставшую от своих женских мук Виту наедине с её потомством и переместились в импровизированную тесную кухоньку, вмещавшую только крохотный столик и как раз две старинных советских табуретки с прорезью в сиденье. На столе имелась электроплитка и электрочайник, в углу приютилась узкая стоечка, набитая посудой и прочей кухонной утварью.

– Значит, мужчины нужны только для детей? – настаивала Наташа.

– Не обязательно. Но если кто-нибудь из них даже этого не может, то нет никакой причины оставлять его при себе.

– А любовь, дружба?

– Для любви и дружбы совместная жизнь не нужна. Даже наоборот, она им мешает. Я выйду замуж только ради детей.

– И мужа будешь подбирать, как производителя? По признакам хорошей породы?

– Конечно. А ты, если думаешь, будто мужчина нужен для счастья, почему не собираешься замуж?

– Я не говорила, что не собираюсь. Я сказала, что не выйду.

– В чём разница?

Наташа некоторое время молчала, вынимая из стойки чашки и наливая воду в чайник.

– Не выйду, потому что никто на мне не женится, а не потому, что сама не хочу.

– Даже так! Конечно, не выйдешь. Замуж выходят только уверенные в своей неотразимости.

– Где ты набрала такую статистику? Тоже пару раз с кем-то переговорила?

– Считай, как хочешь. Просто живу, смотрю по сторонам. Ладно, смягчу формулировку: уверенные в своей непривлекательности уж точно замуж не выходят. Вот скажи: почему ты решила, что на тебе никто не женится?

Наташа снова выдержала томительную для неё самой паузу.

– Чего тут думать-то? Я ни красивая, ни умная, а зачем ещё мужики женятся? Ещё альфонсы есть, но мне и это не грозит. По понятным причинам.

– По-твоему, все замужние женщины либо красивые, либо умные? Наверное, бывают ещё красивые и умные одновременно, не находишь?

– Собираешься мне доказать, что к этим последним я и отношусь?

– Не собираюсь. Просто хочу объяснить очевидные вещи.

– Очевидные вещи потому так и называются, что их не нужно объяснять.

– Как выясняется, иногда всё-таки нужно. Так вот: ум и красота относительны, абсолютна только привлекательность. А стать привлекательной гораздо проще, чем умной или красивой.

– А что, красивой можно стать?

– Можно, но это ещё дольше и дороже, чем стать умной. Ты меня внимательно слушаешь? Я сказала – нужно стать привлекательной. И необходимое предварительное условие такого превращения – вера в себя. Мужчина нужен тебе не больше, чем ты ему. Даже наоборот, они со своими инстинктами зависят от нас больше, чем мы от них.

Маленькое окошко кухоньки, завешенное пожелтевшей от времени тюлевой занавеской, выходило на лесопарковую зону, ни единого огонька не виднелось в нём, только слепая чернота ночи. Наташа иногда смотрела на волю, не рассчитывая увидеть ничего нового. Просто хотелось отвлечься от мыслей о насущном и найти в себе силы подняться навстречу несуществующему.

Глава 4

Игорь Петрович лукавил со Светланой. Он не просто предполагал, что новость о ночном происшествии может достичь ушей Покровского, он испытывал твёрдую убежденность в неизбежности именно такого несчастного развития событий. Из комнаты дочери он машинально, ещё не приняв обдуманного решения, направился не к себе в спальню, а совсем в ином направлении.

– Товарищ президент! – вытянулся при его появлении в помещении охраны старший смены. – За время моего дежурства…

Офицер замялся на долю секунды, и Саранцев облегчил его судьбу, раздражённо махнув рукой:

– Ладно, ладно! Всё понятно. Кто там был?

Двое в штатском шагнули вперед и представились. Отвечая на отрывистые вопросы Саранцева, они внесли новые штрихи в картину случившегося на проспекте Мира. Светлана действительно сбила человека. Какой-то алкаш шёл через проспект метрах в двухстах от ближайшего пешеходного перехода, еле стоял на ногах. Возможно, и вовсе не стоял. Похоже, погиб на месте. Инцидент, скорее всего, не был снят ни одной камерой наблюдения, но на пути БМВ до и после него работающие камеры имеются – если следствие всерьёз озадачится проблемой поиска виновника ДТП, простое сопоставление кадров с учетом хронометража вполне может вывести на конкретную машину.

Саранцев не стал спрашивать, доложено ли о происшествии руководству ФСО. Зачем выслушивать заранее известный ответ или вынуждать самого себя слушать ложь? Разумеется, доложено. Служба у них такая.

– Вы видели сам момент?

– Никак нет.

– Почему?

– Приходилось выдерживать дистанцию. Ночь, пустой проспект. Мы не могли преследовать её демонстративно.

– В таком случае, зачем вы вообще нужны?

– Чтобы в критической ситуации быстро оказаться на месте. Режим работы согласован с вами, Светлана Игоревна не должна замечать наблюдения. Вы считаете необходимым внести изменения?

– Нет.

Саранцев чувствовал себя обманутым на собственной свадьбе. Дочь, видите ли, желает свободы, в результате попадает в неприятную историю, а он теперь, пойманный без штанов своими подчинёнными, должен делать гордое лицо.

– Вы намерены предпринять какие-то действия?

– Их необходимо согласовать с вами, товарищ президент.

– Хорошо. Откуда известно, что он был пьян?

– Маленькая негласная проверка.

– Вы привлекли ещё кого-то? – быстро возмутился Саранцев.

– Никак нет, своими силами обошлись. Корочками не светили.

Игорь Петрович задумался на короткое время. Расширять круг вовлечённых в события ни в коем случае нельзя. Куда там дальше расширять! Он представил себе дальнейшие события: звонок в ГИБДД (или сразу в Генпрокуратуру? В Следственный комитет?), следствие, допросы дочери, экспертизы, суд. Может ли он допустить такое? Дурочка должна была остановиться и вызвать «скорую», но предпочла подвести отца. Как обычно. Прибежала за защитой. А он теперь должен её выдать. Как потом смотреть ей в глаза, как разговаривать с женой? Обязан ли глава государства выдать родную дочь на съедение обществу? Почему? Потому что долг перед страной превыше всего, даже собственной семьи? Разве он раб, во всём зависимый от хозяина? Разве он – преступник, поражённый в правах? Совсем недавно Саранцев сам в коротких словах объяснил дочери своё фундаментальное отличие от любого другого гражданина России, но теперь сам же мысленно себе возражал. Он ведь не перестал быть отцом, став президентом. Текст президентской присяги не содержит отречения от собственной семьи. Человек, способный предать родную дочь, в глазах людей – просто чудовище. Он ведь не собирается никому звонить и требовать прекращения возбуждённого уголовного дела, наоборот, он просто никому не позвонит – вот и всё преступление. Аутотренинг не помогал.

С самого начала, ещё в комнате дочери, он сгоряча высказал ей свои опасения, и теперь они превратились в констатацию факта. Вряд ли Покровского разбудили ночью, но утром он первым делом узнает о ночном происшествии на проспекте Мира и быстро, уверенно и бесповоротно возьмёт в свои руки все концы, льстиво предложенные ему судьбой. Саранцев иногда мысленно перебирал имеющийся у премьера набор инструментов против него, теперь к ним добавился ещё один, едва ли не самый мощный. Здесь на кону оказывается жизнь дочери, а не личное благополучие её отца.

– Где машина? – сухо поинтересовался Саранцев, словно не слишком интересовался ответом.

– В гараже, – похожим тоном ответил старший смены, буднично не желая углубляться в тему.

Игорь Петрович хотел поинтересоваться, в каком она состоянии, есть ли на ней следы крови. Если сейчас распорядиться помыть и отремонтировать машину, при печальном сценарии развития ситуации ему добавят пару лишних статей уголовного кодекса. Если промолчать – механики придут утром, сами вымоют и отремонтируют. Спросят, что случилось – Светлана Игоревна приехала ночью на разбитой машине. Вопросы, вопросы, вопросы. Появятся новые люди, задающие вопросы. Вывести сейчас машину из гаража, бросить на улице и сообщить об угоне? Почему только Светка сама этого не сделала! Побоялась выбираться из спящей Москвы на попутках. Она же не знает про машину охраны. Дура, дура, дура! Все капризы непослушной девчонки выходят боком. Утром нужно поставить её перед фактом: отныне она беспрекословно выполняет все требования родителей. Самостоятельность уже привела беспутную буквально на порог тюрьмы. Теперь бросать машину на улице поздно – новые свидетели, новые улики, новое преступление. Наверное, лучше всего – оставить машину в её нынешнем состоянии, накрыв брезентом и запретив её трогать. Пока, по крайней мере. Осведомлённым сотрудникам ФСО такие распоряжения даже представятся закономерными – улики остаются неприкосновенными.

– В каком виде у нас гараж? – неожиданно спросил президент охрану.

– Что вы имеете в виду, товарищ президент?

– Можно загнать машину в какой-нибудь дальний угол, накрыть брезентом, завалить какой-нибудь ветошью и пока не трогать?

– Думаю, можно, – пожал плечами офицер.

Саранцев сразу понял: собеседнику не понравился сделанный им выбор.

– Пусть пока так постоит, и никому ни слова – зачем-то добавил он, попрощался и вышел в безлюдный коридор. Медленно побрёл к себе в спальню, словно не хотел возвращаться. Хотелось оттянуть встречу с женой. Вдруг она проснулась? Держать её в неведении – чудовищно. Если всё же узнает – никогда не простит. Да и как вообще возможно утаить такое?

Дойдя до двери спальни, Саранцев постоял возле неё некоторое время, а затем отправился в свой рабочий кабинет. Заснуть всё равно невозможно, нужно обдумать варианты поведения, запасные ходы и пути отхода. Тактика политических баталий требует опыта и теоретических знаний, но успех не гарантирован никому и никогда. Увлёкшийся своим влиянием и полномочиями рано или поздно придёт в тупик, откуда не сможет выбраться без помощи посторонних. Менее влиятельных, менее значительных, но вдруг оказавшихся не просто нужными, но необходимыми. Именно в данное время в данном месте, ни днем, ни часом позже или раньше.

Игорь Петрович пришел в своё импровизированное убежище от психологической лавины, включил настольную лампу и уселся в кресло, ставшее за несколько лет пребывания в стенах резиденции удобным и привычным. Откинулся на высокую спинку, прикрыл глаза и сидел так четверть часа, словно ожидая ответов на вставшие перед ним вопросы. Очень хотелось позвонить Сергею Антонову, главе администрации президента и многолетнему другу, но Саранцев подавил желание. Они ещё увидятся завтра. Разумеется, Сергей должен знать то, что известно ФСО и Покровскому. Возможно, ещё и МВД в лице Муравьёва. Серёга знает о нём многое, и на него можно положиться.

Люди, люди, люди! Стоят вокруг, смотрят на него в упор, изучают, обсуждают между собой, выставляют оценки. В общем, судят. Нужно ходить между ними, ощущая спиной взгляды, разговаривать, улыбаться, принимать безмятежный вид и пытаться проникнуть в их замыслы и расчеты. И постоянно ждать удара.

Глава 5

Впервые выдерживая паузу в отношениях с Покровским, тогда, в Новосибирске, две недели маясь в квартире с маленькой дочкой и злой женой, ругавшей его разом и за нерасторопность при обращении с телевидением, и за манерные игры с будущим губернатором, Игорь Петрович выжал себя до капли. С утра до вечера Светлана повторяла ему почти без пауз максиму о необходимости шагать навстречу судьбе каждый раз, когда та снисходит до улыбки в твой адрес.

– Ты действительно думаешь, будто он там сидит у телефона и ждёт твоего звонка? – раздражённо кричала она мужу. – Опомнись! Еще пара дней – и он вообще забудет о твоём существовании!

– Возможно, – бормотал в ответ Саранцев, второй час разглядывая одну и ту же газетную страницу. – Если забудет, значит не стоит к нему и втираться. Мальчиком на побегушках давно не был.

– Кем же ты собираешься при нём быть? Единственным и незаменимым соратником, ради которого он готов броситься в огонь и в воду?

– Меня вполне устроит положение ценного профессионала. Не политика же он во мне увидел.

Новосибирск, область, да и вся Россия в победе Покровского на губернаторских выборах нисколько не сомневались. Один из последних советских генералов, получивший погоны с зигзагами весной 1991 года, он через год без всякого давления, принуждения и намёков подал рапорт об увольнении в запас. В октябре девяносто третьего года отказался присоединиться к защитникам Верховного Совета и попал в несколько газет, осудив вспышку гражданской войны в центре Москвы. «Все политики, решающие свои политические проблемы через кровь сограждан, должны идти под суд, – сказал он тогда в интервью единственной газете, почему-то обратившейся к нему с такой неожиданной просьбой. – Депутаты, спрятавшиеся за спины простых людей и принимающие теперь героические позы, виновны больше своих руководителей и Ельцина, потому что прошли по трупам, не запачкав обуви».

Обладатель роскошного баса и манеры отвешивать слова веско, скупо и неторопливо, но точно, он обрёл всенародную известность в девяностых, когда вошёл в банк, захваченный при неудачном ограблении бандой из пяти человек. Три дня и три ночи здание стояло в оцеплении ОМОНа, внутрь налётчики не впустили ни одного человека, а Покровский, по утверждению выпущенных наружу заложников, всё время с ними говорил, чуть ли не семьдесят два часа напролёт, без сна и почти без еды. На вторую ночь, около двух часов, главарь приставил к голове Покровского пистолет и пообещал спустить курок, если тот произнесёт ещё слово. В помещении оставались несколько детей, никто из них не спал, все хотели есть и пить. Покровский не замолчал, только после короткой паузы продолжил говорить уже не о детях, а о непонятных вещах: о любимых книгах и фильмах, о местах, где давно не был, но хотел бы непременно вернуться. И всё время задавал вопросы человеку с пистолетом, который сначала не понимал, следует ли ему выполнить данное обещание, поскольку оно, вроде бы, касалось только разговоров о детях. Время, потраченное на лишние размышления, увело намерения террориста в другом направлении: он только рукояткой пистолета ударил Покровского, отправив его в нокдаун. После благополучного разрешения ситуации без единой жертвы телевизионные психологи объясняли отношение террористов к отставному генералу именно отсутствием у него проявлений страха. Человек с оружием, мол, ждёт испуга от безоружных оппонентов. Встречая с их стороны безразличие и полное отсутствие внимания к зажатому в руке источнику силы, преступник подсознательно начинает сомневаться в собственной способности убить. Что-то должно быть не так, раз люди его не боятся. Телезрители слушали экспертов, смотрели короткие сюжеты с участием Покровского, в которых тот нехотя ронял скупые фразы, игнорируя вопросы репортёров о его мыслях и чувствах в часы и минуты совершения подвига, и только благодарил группу антитеррора за профессиональные действия.

В последующие месяцы Покровский возглавил организацию офицеров запаса, раздражавшую власть призраком военного переворота и увлекавшую телевизионную аудиторию в мир прошлого, когда наша армия была сильнейшей в мире. В девяносто шестом он осудил капитуляцию в Хасав-юрте как военную и политическую бессмысленность. «Вы можете подписать любые соглашения, какие вам заблагорассудится, война всё равно не закончится, – заявил он. – Им не нужна Чечня, им нужен Кавказ, а вот Россия – не нужна. Вы разрушили армию и залили Чечню кровью бессмысленно погибших русских солдат и гражданских чеченцев, но история не спрашивает у народов разрешения бросить им вызов, она просто движется вперед. И если вы не способны отразить её наступление, вам приходит конец. Раз и навсегда. Они ещё придут за вами, и тогда спрятаться будет негде, всё равно придётся воевать».

Публицистическая и общественная деятельность Покровского не устроили, и он, неожиданно для многих, вдруг объявил о намерении баллотироваться в губернаторы родной Новосибирской области. Момент он выбрал неудачный: терпевшая одно поражение за другим, страна уже знала о существовании неудобного генерала, но ещё не хотела к нему привыкнуть. Тем не менее, его знали, и на региональных выборах Покровский, уже только в силу одного этого обстоятельства, становился опасным соперником. При появлении первых слухов о его планах, представители обкома компартии и регионального отделения либерал-демократов бросились наперебой искать встречи с генералом. Телефонные звонки он игнорировал, встретиться с местными партийными боссами отказался. В силу обстоятельств или во исполнение несложного замысла, Новосибирск оказался на пути очередной поездки по стране первого секретаря ЦК коммунистов Павла Архиповича Зарубина, от встречи с которым Покровский не отказался. Они сошлись в обкоме: высокий, плотный и лысоватый, обладатель мужиковатой физиономии и высшего образования Зарубин и чем-то похожий на него, но почти на голову ниже, с лицом то ли Вольтера, то ли бывалого иезуита, Покровский. Проговорили около часа в запертом кабинете, откуда коммунист вышел обозлённый, а генерал – в крайне хорошем настроении. Своим он шепнул по секрету, что потребовал от Зарубина подать в отставку и провести на съезде партии, а лучше голосованием всех первичных организаций, выборы нового состава ЦК и секретариата.

– Зачем? – не понял Зарубин очевидных замыслов своего визави.

– Я хочу занять ваше место, если люди окажут мне доверие, – ответил тот с прежним выражением лица.

– Вы имеете право принять участие в выборах на следующем съезде, – с трудом выдавил из себя ошарашенный и сбитый с толку функционер, – если вступите в партию и получите поддержку областной организации.

– Такой вариант меня не устраивает. Ротацию следует произвести немедленно.

– Что за спешка? – возмутился Зарубин, начиная понимать, что его собеседник вовсе не создан для игры в поддавки.

– Вы только что проиграли президентские выборы. В ситуации, когда для победы требовалась только решимость, желание и способность взять власть. Без революций и переворотов, совершенно в рамках действующего законодательства. Но вы струсили.

– Я не струсил! Попробуйте сами протаранить эту махину, тогда и высказывайте свои умные замечания!

– Я попробую. Но вы мне только помешаете. Вы проиграли и обвиняете в этом кого угодно, кроме самого себя. А мне нужны люди, честные перед самими собой и перед своими товарищами, готовые отвечать за свою работу.

– Вам нужны? – никак не мог понять Зарубин, мысливший себя работодателем перспективного и политически молодого генерала. – Вы кем себя воображаете?

– Во всяком случае, не марионеткой и не комнатной собачкой, – сухо пояснил Покровский, пришедший на встречу исключительно ради удовольствия вытереть ноги о человека, которого презирал.

Зарубин вывалился из кабинета разъярённым и запретил помощникам раз и навсегда упоминать имя заслуженного хама, а его собеседник вернулся в свой импровизированный штаб, который тогда ещё располагался в его собственной квартире.

Настойчивость либерал-демократов в попытках общения с многообещающим кандидатом и вовсе столкнулась с глухим неприятием и завесой молчания. Их лидер, чью должность в партии за пределами оной практически никто не знал, Аркадий Аркадьевич Орлов, способный разговаривать долго, многопланово и беспредметно, а когда нужно – кратко и в полном соответствии с запросами большинства избирателей по итогам последних исследований или в поддержку и даже предвосхищая шаги президентской администрации, в конце концов позвонил сам и изрядно раздражил этим Покровского.

– Хочешь меня замазать? – рявкнул он в трубку. – Не выйдет! Я тебя сам размажу – так, что родная мама не узнает!

Выкрикнув наболевшее, Покровский брякнул трубку на телефон, едва не разбив его, и предсказал окружавшим его соратникам завтрашнюю новость в газетах и на телевидении о его попытках связаться с Орловым. Предсказание подтвердилось полностью, и уже на следующий день корреспондент местного телевидения задавал генералу вопросы о причинах его контактов с либерал-демократами. Ничтоже сумняшеся и презрев этикет, Покровский повторил во всех цветастых подробностях свой телефонный монолог, даже слегка приукрасив его в рекламных целях, и объяснил, что считает своей целью не скандал и прихватизацию люмпенских голосов, а победу на выборах.

На первых порах он на собственные средства напечатал тысячу листовок и собрал в своей команде два десятка активистов-добровольцев, которые быстро раздали листовки в разных районах города и оповестили жителей о наступлении новой исторической эпохи. Затем генерал по-хозяйски позвонил нескольким предпринимателям, не сумевшим правильно выстроить отношения с действующей областной администрацией, и предложил им не делать новых глупостей. Крупнейшим из обездоленных оказался некий Константин Авдонин, проговоривший с Покровским битый час, в основном на отвлечённые темы. Ничего не ответив на сходу сделанное заявление генерала, бизнесмен незаметно вывел собеседование на разговор о музыке, литературе и живописи. Кандидат в политики проявил твердую приверженность классике XIX века, но мимоходом всё же выдал свою осведомленность о существовании Скрябина, Ходасевича и Шагала и высказал суждения об использовании света в музыке, поисках новых рифм в поэзии и общности цветового решения полотен художников раннего советского авангарда, ещё не напоровшегося на противодействие власти. В своих высказываниях Покровский практически не употреблял сколько-нибудь профессиональных терминов и убедил Авдонина в своём авторстве, хотя, уйдя с военной службы, генерал много читал и запоминал. А ещё ходил по музеям и концертным залам – пытался взглянуть на мир глазами интеллигенции, разрушившей Советский Союз. Тем не менее, собственное отношение к искусству у него действительно сложилось, и в телефонном разговоре с Авдониным он высказал именно его, не пытаясь угадать взгляд, который бы мог понравиться контрагенту больше.

Несколько недель аппарат Авдонина собирал досье на Покровского, которое однажды утром легло на стол заказчика. Тот погрузился в него на целый день, не отвечая на телефонные звонки и отменив все встречи. Затем он просто вышел из кабинета, отправился с друзьями в ресторан и до глубокой ночи болтал там о пустяках и пил виски. Через три дня он пригласил Покровского к себе в загородную виллу и провёл с ним там целый день. Разговаривали сначала опять об эфемерных материях, затем перешли к главному.

– Вам нужны мои деньги, – безапелляционно заявил Авдонин, поворачивая пальцами бокал коньяка из стороны в сторону, словно играл зайчиками света, прыгающими по мебели и стенам гостиной, – но я не могу раздавать их направо и налево всем желающим, не получая гарантий.

– Можете, – коротко парировал Покровский, словно речь шла о его деньгах. – Вы раздаёте их именно направо и налево, даже коммунистам, от которых уж точно не дождётесь никаких гарантий, даже если они их вам пообещают.

– Возможно. Но они побеждают на выборах, особенно региональных. А на что способны вы – сейчас никто не знает.

– Я могу победить. Это важнее, чем уже победить. Пришедшие к власти не творят чудес, поэтому их популярность в нынешней тяжёлой ситуации стремительно падает. Зарубин сдал последние президентские выборы и бросил на всю свою партию тень соглашательства. А я – новый человек, с новыми словами и новыми делами. Я не собираюсь восстанавливать Советскую власть, не плачу по прошлому и не призываю анафему на головы несогласных со мной. Я говорю о возрождении России, и я не связан идеологическими условностями, поэтому не обещаю превращения её в коммунистический или капиталистический рай. Я обещаю только работающие справедливые законы, эффективную борьбу с преступностью и произволом бюрократии. По-вашему, кто проголосует против?

– Все кандидаты обещают всё хорошее.

– Но я в своей жизни языком болтал мало, в основном – дело делал.

– Среди ваших коллег-кандидатов найдётся и пара других, имеющих право сказать то же самое.

– Но я, в отличие от них, служил стране. С риском для жизни. И не постесняюсь напомнить об этом. Скромность – хорошее качество, но для политики категорически не подходит. Здесь для выживания нужно верить в собственную богоизбранность, а я в ней после Афгана убедился окончательно.

– В самом деле? – заинтересованно вскинул брови Авдонин. – Может, скажете, для исполнения какой миссии вы избраны?

– Запросто, – Покровский откинулся на спинку кресла и привычно закинул ногу на ногу. – Я выжил, чтобы умереть за свою страну. Когда над Кремлем спускали советский флаг, я дал себе слово положить остаток жизни на то, чтобы люди по собственной воле поднимали государственный флаг над своими домами и знали наизусть слова национального гимна, которые их никто не заставлял учить.

– Как же этого добиться?

– Очень просто и очень сложно. Каждый человек должен вставать утром и ложиться спать вечером с убеждением, что для российского государства он – не грязь подзаборная, а гражданин, обладающий собственным достоинством, на которое ни один чиновник по собственному произволу не может поднять руку.

– Но как же сотворить подобное чудо? – едва заметно улыбнулся Авдонин.

– Конечно, не по мановению волшебной палочки. Но и на областном уровне можно сделать первые шаги. Бюрократия вполне поддается дрессировке, нужно только ей очень доходчиво продемонстрировать её уязвимость. А привлекать виновных к ответственности я умею, можете мне поверить.

– Замечательно. Но мы ведь сейчас не на митинге, можно разговаривать откровенно. Почему именно я должен помочь вам в борьбе за губернаторское кресло?

Покровский многозначительно помолчал, потягивая коньяк и не глядя на Авдонина. Потом веско произнес:

– Потому что вы сами этого хотите.

– В самом деле? Почему вы так считаете?

– Потому что мы с вами здесь разговариваем. Я ведь знаю, как устроена жизнь – не мальчик уже. Дед Мороз приносит подарки только маленьким детям, а уже к десяти годам они перестают верить в чудеса. Я не стану обещать вам монополию на воду и воздух, молочные реки в кисельных берегах и тому подобную ерунду. Но я твердо обещаю установить правила и соблюдать их со своей стороны. Если же вы не будете нарушать их со своей, у вас не возникнут проблемы с областью и городом. Знаете, коммунальное хозяйство, природоохрана, пожарные, профсоюзы, санэпиднадзор, милиция – все они могут при сильном желании отравить вам жизнь. Лично мне это не нужно. Я не собираюсь требовать у вас откупного или доказывать своё превосходство. Мне нужно, чтобы вы работали в соответствии с установленными правилами.

– В соответствии с действующим законодательством?

– Нет, – сделал Покровский многозначительную паузу. – В соответствии с правилами. Я не устанавливаю законы, даже на уровне областной нормативной базы вряд ли смогу полностью добиться, чего хочу. Законы несовершенны, вы знаете это не хуже меня, но можно договориться о правилах, которые позволят вам работать с прибылью, а мне как губернатору предъявить избирателям свои выполненные предвыборные обещания. Согласны?

Авдонин не первый день жил на свете. Обыкновенный математик ещё в конце восьмидесятых, он окунулся в предпринимательство с появлением пресловутого указа об индивидуально-трудовой деятельности и с тех пор полной ложкой хлебал различия между официальным законодательством и устными договорённостями. Со времён разборок с бандитской «крышей» прошло не так много времени, он поднялся уже достаточно высоко, чтобы представлять интерес для более серьезных людей с их менее душещипательными средствами. Теперь в случае конфликта с губернатором ему грозило криминальное расследование, а не пуля или бомба в машине. Общение с действующим главой областной администрации у Авдонина никак не получалось, поскольку тот уже слишком широко распространил в местной экономике свои собственные бизнес-корни и воспринимал его не как субъекта экономической жизни, но как делового конкурента. Он пообщался со всеми кандидатами в губернаторы и всем оказывал некоторую помощь, но на Покровском остановил особо пристальный взгляд. Генерал показался ему перспективным.

Очень скоро за спиной Покровского выросли организации ветеранов Великой Отечественной и афганской войн, у которых не было денег, но зато с избытком хватало уверенности в необходимости заменить вконец проворовавшегося главу областной администрации на боевого генерала. Они агитировали бесплатно и активно, в разных возрастных и социальных группах, с растущим по мере приближения даты выборов напором. После серии встреч людей Покровского с людьми Авдонина стали поступать деньги, позволившие арендовать под предвыборный штаб вполне приличный офис и привлечь в дополнение к энтузиастам оплачиваемый персонал, что в свою очередь позволило развернуть кампанию на редкость масштабно.

Старший сын Покровского, кадровый армейский офицер, во время последней войны командовал взводом в Чечне, младший – ещё проходил срочную службу по призыву на Дальнем Востоке. Сам он о них не упоминал, в листовках о них не говорилось, о них рассказывали только добровольцы, когда ходили от квартиры к квартире и заводили беседы с открывшими дверь людьми о том, какой человек имеет моральное право занять пост губернатора. На методических совещаниях в штабе они не получали никаких инструкций на этот счет, просто знали подробности биографии и личной жизни своего кандидата. По всей области распространились слухи о честном генерале, который требует от собственных детей исполнения патриотического долга, как требует этого от всех военнообязанных граждан и не боится говорить вслух о своих убеждениях, даже из опасений потерять голоса избирателей накануне выборов.

В президентской администрации кто-то решил противопоставить Покровского коммунистам, после чего он широкомасштабно ворвался на федеральные телеканалы, а действующий губернатор почувствовал себя одиноким и бессильным.

В правительстве Новосибирской области победивший на выборах Покровский доверил Игорю Петровичу курирование строительной отрасли. Казавшаяся прежде знакомой, его работа вдруг сразу стала едва ли не таинственной, полной ловушек и смертельных угроз, замаскированных под безобидные уступки и упрощения.

– Вы не должны никого бояться, – говорил тогда ему Покровский. – Я всё понимаю, есть серьезные люди с большими деньгами и связями где-то наверху, повыше нас с вами. Но вы должны понять простую вещь: вы им нужны, а не они – вам. Вы всегда найдёте подрядчика на застройку любого участка, а вот они без вас никогда не доберутся до заинтересовавшего их участка.

– Я не хочу нарушать законы, – терпеливо объяснял Саранцев.

– И замечательно! Нарушать никогда не надо. Только, если время от времени не проходить где-нибудь рядом с законом, совсем рядышком, а не точно в полном соответствии с ним, вы никогда ничего не построите. Вы ведь не студент первого курса, в строительстве работали и отлично представляете себе все подводные течения. Не станете же вы утверждать, что на ваших стройках законодательство неукоснительно соблюдалось от «а» до «я»? Помнится, когда мы с вами познакомились, вашу шарашкину контору следовало прикрыть уже за одно только нарушение техники безопасности. Не за отдельные нарушения, а именно за одно большущее нарушение, на всех этажах и по всей стройплощадке. Затем одно сплошное нарушение трудового кодекса, незаконное привлечение иностранной рабочей силы.

– Я был главным инженером, персонал подбирали без моего участия.

– А вы видели нарушения, но продолжали работать. Потому что потеряли бы место, если бы начали влезать в вопросы, вашему ведению не подлежащие. Скажите, вы хотели бы, например, войти в историю Новосибирска человеком, внёсшим существенный вклад в решение жилищной проблемы?

– Я не смогу её решить.

– Пусть не сможете. Но вы хотите, чтобы все говорили: мол, при Саранцеве произошел небывалый со времён Советской власти подъём жилищного строительства?

– Все будут говорить: при Покровском. У нас так головы устроены.

– Наверное. Но специалисты будут знать, без кого именно не смог обойтись Покровский при совершении скачка. Во всяком случае, сами вы всегда будете знать, что приложили руку. Разве нет?

– Надо думать.

– Так вы хотите продвинуть решение проблемы?

– Разумеется, хочу.

– Как вы считаете, в бюджете города выделяется достаточно средств на строительство жилья?

– Нет. Хотя, распределение бюджета – всегда вопрос приоритетов.

– Считаете возможным увеличить финансирование строительства за счёт пособий пенсионерам или поддержания коммунального хозяйства хотя бы в его нынешнем состоянии?

– Сложно говорить отвлечённо на конкретные темы.

– Само собой. Ваша задача – дать людям жильё и городскую инфраструктуру. Нельзя думать только о Новосибирске. В ваших руках – вся область. Нужно развёртывать строительные проекты в райцентрах, в сельской местности. На всё нужны деньги. За счёт налогов мы будем выдёргивать эту телегу из болота следующие сто лет, нужно находить иные источники финансирования. Отобрать деньги у олигархов нельзя, их можно только заинтересовать материально.

– Они и без нашего участия прекрасно себя увлекают всяческими финансовыми проектами.

– Естественно. Чтобы взять у кого-то деньги на строительство детского сада или школы, нужно дать ему заработать сумму, превышающую объём средств, потраченных на важные городу объекты. Чтобы продвигалась очередь на получение муниципального жилья, бесплатные квартиры должны оплачивать покупатели частных апартаментов, и так далее, и так далее.

Подобным образом Саранцев разговаривал с губернатором сначала часто, потом всё реже и реже. Трудно сказать, насколько честен с самим собой он был с самого начала, но желание успеха не оставляло его никогда. Ирина занялась торговлей, получая от собственного бизнеса исполнение мечты: ни в чём не уступать мужу. Игорь Петрович сначала уговаривал себя тем, что жена практикует самостоятельность в сфере, не подлежащей его контролю, но потом, уже обнаружив в числе её поставщиков и инвесторов структуры, связанные с Авдониным и другими крупными застройщиками, не стал возражать. По мере роста собственной торговой сети жена стала зарабатывать больше мужа, а тот временами задумывался: стоило ли уходить от настоящего дела? Конечно, он не был невинным мальчиком, когда принимал предложение Покровского. Намерение войти в большую игру и подтолкнуло его к положительному ответу. Просто хотел приносить больше пользы и обществу, и себе.

Минувшие годы сгладили многие вопросы, предлагая естественные готовые ответы. Когда-то, встречаясь на приёмах, официальных мероприятиях или на охоте с новосибирским областным прокурором, Саранцев украдкой пытался различить в его глазах профессиональный интерес, но замечал лишь дружелюбие и готовность пойти навстречу. Теперь смотрел на генерального прокурора спокойно, с сознанием силы. У того был сын, даже толком не предприниматель, просто лихой ездок и прожигатель жизни. Несколько лет назад, когда генпрокурор ещё состоял министром юстиции, его сын попал в криминальную хронику как владелец «Ауди», на которой по доверенности разъезжали два рэкетира. Несколько месяцев спустя отец неразборчивого в связях сына сменил ведомство, а Саранцев совсем не удивился. И, став президентом, предложил Совету Федерации на повторное утверждение в должности всё того же незадачливого папашу. Показалось – так будет спокойнее.

Глава 6

Дорога домой не отвлекала внимания Наташи от тягостных мыслей о возвращении. Она неторопливо шла пешком к станции метро, не рассчитывая попасть на первый поезд, и думала не о привычном пути, а об отвлечённых материях. Идти домой она не хотела, но больше идти было некуда. Родители ничем не провинились перед своей дочерью, просто возраст привёл её к серии умозаключений о несчастности домашних обстоятельств. Отец сейчас лежит пьяный или ещё не вернулся домой, но он мужчина, и он непонятен. Возможно, образ его жизни можно оправдать, хотя и трудно. Наташа больше злилась на мать, на её вечное терпение и готовность к самопожертвованию, хотя героизм вовсе не требовался.

Старые фотографии рассказывали о радостях и ярких днях минувшей жизни, и Наташа давно перестала перебирать их и домысливать изображения. Не хотела лишний раз напоминать самой себе о случившихся в семье печальных переменах. Теперь мать почти всё своё время посвящала зарабатыванию небольших денег и спасению их от мужа. Последний хотел их тратить, хотя зарабатывал подсобником на рынке не меньше жены. Он даже нашёл работу для дочери – продавщицей в бакалейном ларьке – и вызвал её искренний смех, когда сделал предложение о трудоустройстве.

Наташа не хотела торговать. Занятие казалось ей странным и беспредметным, неосязаемым. К тому же, не хотелось отвечать перед покупателями за качество товаров, закупленных хозяином. И было страшно отвечать перед самим хозяином за счёт денег и товаров. В школе за ошибки и обманы ставили низкие отметки в журнал, в жизни они влекли за собой смутные, но страшные меры наказания. Совершенно незнакомый мир окружил девочку после школы и напугал телевизионными новостями вперемешку с криминальными сериалами.

Жизнь жестока. Наташа усвоила урок не только в теории, но и на практике. Она ещё помнила времена, когда отец работал инженером, и мать после работы ругала его за принесённую домой ничтожную зарплату. Теперь не ругала, хотя жизнь к лучшему не изменилась. Просто раньше отец получал мало денег за квалифицированную работу, а теперь честно отрабатывал свои гроши собственным горбом. Разговаривал мало, смеялся ещё реже, и чаще над собой, чем над другими. Приводил домой приятелей с рынка и пил вместе с ними водку на кухне, а мать заранее отправляла Наташу ночевать к бабушке, от греха подальше. Дочь с отцом никогда не разговаривала о существенном и понятия не имела, страдает ли он перемены в своей жизни. Со стороны казалось, будто он равнодушен ко всему и ко всем, включая себя самого. Книги дома ещё оставались, хотя многие отец потихоньку продал, не видя смысла в чтении.

– Он сможет подняться, – сказала однажды мать, припёртая дочерью к стене.

– Что такое, по-твоему, «подняться»? – крикнула та.

– Чего ты от меня хочешь? Он мой муж. И твой отец, между прочим.

– Он нас не любит.

– С чего ты взяла?

– Я вижу. Вы друг с другом двух слов сказать не можете, не перейдя на крик.

– Он мучается.

– Он нас мучает.

– Я не понимаю, чего ты добиваешься? Ты так ненавидишь родного отца, что готова выгнать его на улицу?

– Выгнать его на улицу, к сожалению, невозможно. Но и жить с ним всю жизнь под одной крышей я не хочу.

– Я не могу с ним развестись.

– Почему?

– Не могу, и всё. Не хочу. Он сможет подняться, мы только должны ему помочь.

– Мама, о чём ты говоришь! Как мы можем ему помочь? Маленького мальчика можно заставить чистить зубы и делать уроки, а как ты заставишь взрослого мужика вспомнить о семье, которую он начисто забыл?

– Он не забыл. У него просто тяжёлый период. Не смог найти себя. Он ведь был неплохим инженером, а теперь не может найти работу по специальности.

– Если он был неплохим инженером, зачем ты регулярно выносила ему мозги?

Мать и дочь крупно поспорили пару раз из-за мужа и отца. Первая безуспешно пыталась объяснить второй необходимость людям жалеть друг друга и помогать в испытаниях, но та отвечала непониманием и даже нежеланием понять. Наташа с детства привыкла видеть в отце покровителя. Он часто вступался за неё, когда мать добивалась от неё послушания и прилежания в учёбе. Наверное, искренне не считал нужным мучить девчонку пустяковыми придирками, если та стремилась к невинным детским удовольствиям. В детстве нужно играть, а не работать.

– Зачем ей собирать игрушки, если завтра она снова будет с ними возиться? – спрашивал он жену и испытывал бесконечную уверенность в собственной правоте.

– Девочка должна привыкать к порядку с детства, – терпеливо повторяла раз за разом жена и не знала, как ограничить супруга в доступе к воспитанию дочери.

– Может, ты ещё заставишь её полы мыть и стирать бельё?

– Со временем – обязательно. У нас домработницы нет, и у неё вряд ли появится. Если девочка не станет воспринимать домашний порядок как необходимость, из неё вырастет женщина-кошмар.

– Ты хочешь из неё самой вырастить домработницу?

– Нет, просто женщину, способную вести дом.

– И эту женщину нужно начинать воспитывать в семилетнем возрасте?

– Нет, ещё раньше. Возможно, ты готов вырастить из неё побрякушку, а я – нет.

Маленькая Наташа тем временем в соседней комнате жадно прислушивалась к звукам ссоры и испытывала тёплое чувство признательности к папе за его желание защитить дочку от маминых строгостей. Она тоже не видела смысла в ежедневной уборке – ведь завтра кукол нужно будет снова рассаживать в кружок на ковре и организовывать званый обед. Но отец всегда терпел поражение, и с громким бессильным рёвом Наташа складывала кукол в большую картонную коробку. В такие минуты она бесконечно себя жалела, но отец никогда не приходил её утешить.

Теперь Наташа думала о родителе редко, только если обстоятельства вынуждали. Ночной разговор в собачьем приюте, посвящённый семейным ценностям и смыслу жизни, вернул ей желание приобщиться к искренним людям и стремление к суровому счастью замужества. Она подошла к станции метро, у запертых дверей толпилась маленькая группа нетерпеливых пассажиров. Они то и дело посматривали на часы и ругали транспортников за несвоевременную щепетильность. Она остановилась в сторонке и задумалась в попытке вообразить свой собственный брак на основании семейного быта родителей. Суждено ли ей повторить их жизнь? Телевизионные разъяснители личных проблем необычных людей в один голос твердили: да. Дети воспроизводят опыт родителей, даже если хотят обратного. И не просто утверждали, а приводили примеры, не называя подлинных фамилий и адресов. Зрительское доверие к рассуждениям аналитиков подразумевалось – кому же ещё верить, если не оракулам голубого экрана? Ведь всяческих проходимцев с улицы на телевидение не пускают. А если не поверить? Ведь нельзя же найти людей, про жизнь которых рассказывает телевизор. Можно ли их вообще найти? Существуют ли они в реальности? Почему она, ещё не приступив к собственной жизни, должна сдаться и не ждать от неё ничего хорошего? Или в опыте родителей имелись и светлые подробности? Разумеется, имелись – они ведь поженились в незапамятные времена ради своих чувств, а не по ошибке или злому умыслу. Откуда она может знать, почему поженились родители? Что она вообще о них знает? Они всегда скрывали от неё неблаговидное и пытались показывать себя с наилучшей стороны. Оба старались заботиться о ней, только по-разному понимали повседневную пользу, и с её точки зрения иногда правым оказывался отец, а иногда – мать. Наташа не могла и не хотела выбирать между ними, но отец сам себя хоронил и отталкивал их обеих. Теперь она добивалась от матери решительных шагов, но сама их боялась – не хотела встать на краю новой, незнакомой пропасти.

Когда отцовская фабрика закрылась, он несколько месяцев сидел дома, изредка общаясь по телефону с друзьями, знакомыми и приятелями знакомых в поисках новой работы. Он считал глупым искать новое место по объявлениям или на бирже труда – работодатели не говорят о себе всей правды, а лучшие вакансии распределяются в узком кругу, среди своих. Возможно, отец заблуждался – правоту его мнений Наташа тоже не могла проверить, как и концепции телевизионных психологов. Во всяком случае, новая должность оказалась хуже прежней – добираться ещё дольше и неудобно, с пересадками, и зарплата не больше.

– Ты специально постарался? – спрашивала его жена, пока дочь подслушивала из своей комнаты.

– Я нашёл работу.

– Наверное, они очень рады встретить такого идиота.

– Нормальная работа с обыкновенной зарплатой, чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты иногда отвлекался от полётов в облаках и спускался на землю. Мы здесь живём, если ты ещё не забыл.

Скандалы возобновились с прежним энтузиазмом, и Наташа всё чаще делала уроки у подруг. Мать хотела её защитить от лишнего знания, но на деле приучала к превратностям самым тяжёлым способом – отлучением. Дочь жила вне дома большую часть времени и воображала положение более ужасным, чем оно являлось на самом деле. Матери подружек не разговаривали с ней о причинах её кочевания, отцы и вовсе держались в стороне, только изредка, в недомолвках и потайных взглядах нерасторопных женщин и девиц проскальзывала тайна – они всё знают и помогают ей не жить тоскливыми проблемами гибнущей семьи. Разумеется, они всё знали, а как же иначе! Наташа знала об их осведомлённости заранее и готовила себя к объяснениям и секретничанью в закрытых девичьих владениях, но ничего не случалось, все молчали и упорно берегли её. Сама она иногда страшно хотела поговорить, а в следующую минуту дрожала от ужаса в ожидании нежеланного разговора о себе. Язык дан человеку для сокрытия мыслей – она услышала где-то изречение великого человека, или придумала, будто услышала, а на самом деле сочинила его сама в те дни подавляющей тишины.

С новой работы отец быстро уволился сам без выходного пособия, поскольку всю жизнь работал на государство и не научился общению с частным собственником, стремительно выпрыгнувшим из грязи в князи.

– Этот идиот абсолютно ничего не понимает в деле! – объяснял он жене причину новой безработности.

– Какая тебе разница? – возмущалась та в ответ.

– Так он же меня учить пытался! Полная бездарь, а строит из себя невесть что.

– Какая тебе разница? Ну и делал бы, как он говорит! Не всё ли тебе равно?

– Так ведь качество будет – ни в какие ворота.

– Какая тебе разница? Цех ведь не твой? Тебя никто не просил торговать, ты должен только делать.

– Вот именно – делать. Этот полудурок ещё и тыкать мне вздумал.

– И ты стал тыкать ему, разумеется.

– Конечно! Хамьё нужно учить.

– Многому ты его научил! Он теперь тычет кому-то другому, а ты за счёт жены проживаешься.

Отец продолжал объяснять своё желание уважать самого себя и не мог убедить жену в своей правоте. Та пыталась ему доказать простую истину о хлебе насущном: он не падает с неба всем желающим, его следует добывать. На карачках ползать, или бегать до изнеможения, лишь бы не бесплатно. Что скажут, то и делать, если не можешь добывать пропитание самому себе, не находясь в подчинении у людей, более сведущих в вопросах торговли своей мечтой. Нельзя очень захотеть и сразу получить готовенькое – нужно помучиться, иногда поунижаться или обмануть, да ещё и поставить на кон самое дорогое, и тогда, возможно, если судьба тебе улыбнётся, получишь кусок хлеба с маслом. Мама работала медсестрой и представляла жизнь вполне, со всеми несовершенствами. Каждый день видеть гниющую плоть, слушать крики и делать людям больно ради их же блага она умела. Преодоление смерти, не всегда удачное, давно стало частью её профессии, и мама за пределами больницы вела себя так же, как и в её стенах, всегда готовая проявить твёрдость во имя спасения и считавшая мягкотелость путём к гибели.

– Ты ведь всё понимаешь, – говорила ей Наташа, – его нельзя жалеть. Ты добьёшь его своей жалостью. Ты ведь знаешь, что спасает жёсткость.

– Ещё скажи – жестокость.

– Иногда. Если уже слишком поздно спасать. Ты ведь всё знаешь, почему ты уступаешь ему?

– Я пытаюсь ему помочь.

– Кричать и плакать бесполезно. Ты его только раздражаешь.

– И что же, по-твоему, надо сделать? Ах, да – прогнать.

– Вот именно. Он не должен считать себя величайшей ценностью в твоей жизни.

– Он так не думает. Просто хочет жить не поперёк своих представлений о правильном и неправильном.

– Может, ему стоит изменить свои представления? Он ведь голодом уморит нас и себя, если продолжит в том же духе ещё год или два.

Мать упорствовала в надежде на несбыточное, а отец менял работы, постепенно опускаясь в глазах нанимателей и в своих собственных. Взявшись сторожить какой-то импровизированный склад, он попал под обвинение в ненадлежащем исполнении обязанностей, повлекшем кражу. Вора не нашли, и хозяин возложил материальную ответственность на сторожа, хотя при трудоустройстве возможность подобного оборота дел не обсуждалась. Отец платить не собирался, его избили, потом пытались вломиться к ним в квартиру.

– Почему на него сыплются все несчастья? – спрашивала Наташа. – Ведь вокруг полно людей, с которыми ничего не происходит. Значит, причина в нём самом?

– Со всеми людьми что-нибудь происходит. Каждый день.

– Но не все же катятся по наклонной и спиваются.

– Не говори так про отца.

– Как есть, так и говорю. Он слабак, и он нас предал. Носился со своей порядочностью и гордостью, а теперь бултыхается где-то на самом дне.

– Он нас любит. И страдает.

– Страдает от своей бестолковости? Значит, нам крупно не повезло в жизни.

– Не смей! Не смей измерять человека деньгами.

– Я уже давно не жду от него денег. Хочу только поговорить, хотя бы один раз, по-человечески. Не о том, как его обманули, подвели и подставили, а о последней прочитанной книжке, о любимом фильме. О том, как мне вести себя с мальчиками, наконец – мало ли о чём можно поговорить с отцом! Но я никогда с ним не говорила ни о чём подобном. Когда он ещё мог разговаривать, я была слишком маленькой. Теперь я выросла, а он двух слов осмысленно связать не может.

– Ты не должна относиться к нему, как поставщику отцовских услуг.

– Я не отношусь к нему так. Просто хочу всяких пустяков, которые дочь вправе ждать от родного отца.

– По-твоему, он обязан тебе всем, а ты ему – ничем? Отец тоже имеет право видеть в дочери поддержку.

– Не всякий отец. Дочь нужно заслужить.

– Он нянчился с тобой в детстве. Испугался, когда с тобой случился приступ ложного крупа.

– Замечательно! Он заботился обо мне во времена, которых я не помню. А мне ведь не так много лет! И где же он был все последующие годы, которые я никак не могу забыть?

– Не надо ничего забывать. Он всегда был с нами и делал всё, что мог.

– Да, только мог он гораздо меньше, чем отцы всех моих подруг, даже разведшиеся с их матерями.

Наташа презирала своего отца, как спортсмена, не оправдавшего надежд. Проявившего слабость накануне победы и в результате проигравшего. Она тосковала по возможности искать у него защиты и покровительства, как только может тосковать девушка в семнадцать лет, не научившаяся обманывать свои желания. Казалось – ничего не стоит шаг в пустоту, если за ним не последует второй, но даже на первый шаг не хватало сил, и она плакала по ночам.

Открылось метро, Наташа некоторое время постояла в сторонке, дожидаясь, пока вся группка ранних пассажиров втянется в вестибюль, затем медленно последовала за остальными. Она ехала домой.

Глава 7

Светало. Игорь Петрович обнаружил за окном рассвет неожиданно, будто включили оранжевую лампу низко над землей. В руках он держал глупый детектив, а вовсе не важные государственные бумаги. Время протекло в размышлениях быстро, но никакого мудрого и обдуманного выхода из сложившегося ахового положения президент так и не нашёл. Он неторопливо вернулся в спальню, желая оттянуть неизбежное, и увидел у трельяжа жену, приводившую себя в порядок.

– Где ты пропадал? – раздражённо спросила та, не оборачиваясь.

– Ночью приехала Светлана, – сразу взял быка за рога Игорь Петрович.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось.

Ирина оторвалась от зеркала и развернулась на вертящейся табуреточке, встретившись взглядами с мужем.

– Она влипла в историю.

Жена ждала продолжения, медленно бледнея.

– Судя по всему, сбила сегодня ночью человека. Насмерть.

Ирина продолжала молчать, словно ожидала ещё более страшных новостей, но Саранцев замолчал.

– И что сделал ты? – тихо спросила жена.

– Пока ничего.

– Ничего?

– Ничего. А что, по-твоему, я должен сделать?

– Любой отец на твоем месте знал бы, что ему следует делать. Защищать свою девочку, разумеется! Где она сейчас?

– В своей комнате.

Ирина сорвалась с места и молча бросилась в коридор на помощь к своей малышке. Саранцев уныло побрёл за ней и вошел к Светлане, когда та уже сидела на постели в объятиях матери и тихо всхлипывала.

Жизнь Игоря Петровича редко ставила его перед роковым выбором. Между жизнью и смертью люди выбирают нечасто. Если они на войне, да не в тылу, а на переднем её крае. В политике на каждом шагу нужно либо предпочесть правду лжи, либо наоборот – если иначе нельзя. Он не представлял свою жизнь без жены, а без дочери – боялся. Ирина сидела в своём голубом пеньюаре, Светка – в модной белой пижамке, обе – с распущенными по плечам волосами, несчастные, ждущие от него защиты. Уверенные в его защите. Он приучил их к своей опеке, к своей надёжности, а теперь стоит рядом с растерянным лицом и думает, куда деть руки.

– Что ты намерен предпринять? – с негромкой угрозой в голосе спросила жена мужа.

– Мы должны спокойно обо всём поговорить.

– Спокойно? Так ты спокоен! Понятно.

– Ира, не нужно язвить. Ситуация сложилась тяжёлая. Я – не древневосточный деспот и на многое не имею права. В частности, не имею права вмешиваться в официальное расследование. Сегодня могут возбудить уголовное дело по факту гибели человека.

– Уголовное дело? Уголовное?! И ты так спокойно сообщаешь об этом! Можно подумать, тебе доставляет удовольствие уголовное дело, возбуждённое против твоей родной дочери!

Светлана громко заплакала, мать прижала её голову к своей груди и стала баюкать, как в детстве.

– Не против Светки, – угрюмо поправил жену Саранцев. – По факту гибели человека. Сейчас ещё никто не может сказать, куда приведёт следствие. Если начать какие-либо телодвижения, можно только привлечь к себе внимание.

Ирина подняла взгляд на Игоря Петровича, и тот прочёл в нем глухое недоумение.

– Я тебя не понимаю. Ты стоишь тут и рассуждаешь, как дворник. Можно подумать, от тебя ничего не зависит!

– Так и есть. Я не имею права вмешиваться в расследование, даже если бы не имел в нём никакой личной заинтересованности. Любое моё слово, любой телефонный звонок станет преступлением.

– Ты издеваешься?

– Нисколько.

– Вот как? – казалось, Ирина вложила в свой вопрос всё своё ехидство и ненависть. – А помнишь свою ночёвку в милиции? После ресторана?

Саранцев отлично помнил одну из главных глупостей своей жизни. Он тогда активно ухаживал за Ириной и всякая минута, когда она была рядом, казалась ему незабываемой. Она смеялась его шуткам, брала его под руку на улице, в дождь пряталась под его зонтом, а он видел себя сильным и уверенным, знающим жизнь, ведущим её за собой. Она уже отдалась ему, познакомила с родителями и собиралась за него замуж. Шумной студенческой компанией они, отстояв вечернюю очередь, ввалились в какой-то ресторан на Арбате, название которого он напрочь забыл. Царила полутьма, горели ночники на столах, играл настоящий оркестрик, и Саранцев наслаждался каждым моментом счастливого бытия. Потом к их столику приблизился на нетвёрдых ногах неизвестный пьяный хмырь и принялся настырно приглашать Ирину потанцевать. Та смеялась и отказывалась, но пьянчуга упорствовал, хотя за соседними столиками имелось достаточно других девушек и женщин. Даже за их столиком сидели ещё две девицы, но танцор желал заполучить в партнёрши именно Ирину, чем сильно разозлил юного Саранцева. Тот совершенно не умел драться и едва ли участвовал хоть в одной потасовке со времен начальной школы. Однако, тип был пьян и не казался опасным соперником. К тому же, когда к твоей девушке пристают, нельзя оставаться безучастным. Любой, даже трижды интеллигентный и воспитанный домашний паренек со скрипкой, взбеленится. Секрет прост: вступает в силу биология животного. Нельзя проигрывать поединок за самку другому самцу. Просто нельзя, и всё тут. Она не должна увидеть, что на неё есть другой претендент, сильнее тебя и, следовательно, способный лучше обеспечить безопасность её самой и потомства. Одним словом, Игорёк подал недовольный голос. Хам перегнулся через его плечо, чтобы заглянуть Ирине в лицо, и оперся рукой на спинку стула все более разъярявшегося Саранцева. Устное проявление недовольства не подействовало, разволновавшийся жених встал, вместе с ним вскочили двое приятелей-студентов, девчонки, как водится, принялись всех успокаивать. Жених попытался оттащить негодяя от своей невесты, тот лениво от него отмахнулся и проявил этим легким движением недюжинную силу. К столику поспешил метрдотель и присоединил свой голос к увещеваниям девушек, но ситуация давно переросла фазу обмена репликами и вылилась в первый этап физического столкновения: не ударов в лицо, но толчков ладонью в плечи и в грудь.

Саранцев помнил дальнейшее урывками, хотя выпил не очень много. Его обуяла настоящая ярость, какой он никогда не знал в своей мирной жизни. В армии он не служил и не растратил там юношеский задор, которому теперь поддался в полной мере. В памяти осталось какое-то мельтешение в полутьме, звон бьющегося стекла, крики и визги, а также непонятного происхождения молот, время от времени обрушивающийся на него ниоткуда. Скользя руками и ногами в чем-то съедобном, размазанном по полу, Игорёк раз за разом заново вставал на ноги, все меньше и меньше понимая картину происходящего и всё глубже погружаясь в свой внутренний мир. Звуки, вспышки света и физические ощущения словно окунулись в вату, отодвинулись, а ему в реальной жизни оставалось только одно: стоять на ногах. Впоследствии выяснилось, что право стоять на месте, никуда не двигаясь и не падая, он отстаивал и от посягательств со стороны подоспевших милиционеров, хотя сам ничего определенного рассказать об обстоятельствах драки не мог. Успокоение нервов и осознание реальности случилось только в «воронке», в тряской и жесткой темноте. Утром его отпустили, ещё пару раз вызвали на допросы, но в институте никаких последствий для него не наступило, ни по учебной линии, ни по комсомольской.

– Я помню, что пытался тебя защитить, хотя ты, помнится, не слишком возражала против приставаний того типа, – сказал Саранцев и засунул руки глубже в карманы халата.

– Ах, я не слишком возражала? Замечательно! Ты до сих пор думаешь, будто тогда всё само собой рассосалось? Ладно, раньше ты был наивным мальчиком, но сейчас-то подумай.

– О чём я должен подумать?

– Почему тогда для тебя всё так просто и изящно закончилось? Никогда не задумывался?

– Можешь мне рассказать?

– Ещё как могу! Я очень долго могу рассказывать! Никогда не слышал про дядю Васю?

– Не надо мне голову морочить! Какой дядя Вася?

– Обыкновенный дядя Вася, наш сосед. Они с отцом были друзьями с детства, вместе на рыбалку ходили и по грибы, но дядя Вася служил в милиции, не помню уже на какой должности. Тот тип оказался то ли торговым работником, то ли ещё кем-то, одним словом – с блатом. И он подал на тебя заявление по факту нападения. Ты это знал?

– Нет, – буркнул Игорь Петрович, предвкушая неблагоприятную для себя развязку истории.

– Так вот знай теперь! И мой папа, внял тогда моим слёзным просьбам. Пошёл к дяде Васе, объяснил ситуацию и попросил тебя прикрыть. Получился блат на блат, и для тебя всё кончилось удачно. Как тебе такое нарушение социалистической законности? Ничего против не имеешь?

– Я не совершил ничего противозаконного.

– Да? Это ты сам решил? Ты первым распустил руки и с точки зрения закона стал правонарушителем. И теперь, став в результате президентом, решил начать обеспечение законности в России со своей родной дочери. Молодец! Так держать!

Саранцев желал свою жену часто. Обнажённое женское тело почти приводило его в изумление. Чудесное создание природы, способное произвести на свет новое живое существо, кричащее и облепленное слизью. Существо, доставляющее счастье густой толпе родственников с обеих сторон. Лишённая одежды, жена всякий раз поражала шириной бедер и полнотой груди, словно её освобожденное тело открывалось во всей красе только ему в уединении, а для всяческих прохожих и прочих очевидцев таилось, скрывая лучшие свои прелести. Теперь он слушал голос Ирины и вдруг забылся, вспоминая её в минуты близости и поразившись внезапному приступу похоти. Он не мог до конца принять православие из-за учения о греховности плотского влечения к женщине. Игорь Петрович бесконечно верил в божественную благодать, данную мужчине через обладание венчанной женой, но держал свои мысли при себе. Сейчас, в присутствии дочери, ему показалось особенно стыдно помышлять о совокуплении.

Они с Ириной познакомились в студенческие годы по принуждению. Её подружку пригласили в весёлую компанию под условием привести симпатичную девушку, поскольку один очень интересный молодой человек, в силу некоторых грустных, хоть и временных, обстоятельств не имеет пары. Оба готовились к свиданию вслепую, придумывали ходы срочного отступления, и не зря. С первого взгляда почти возненавидели друг друга, и только обязательства перед товарищами и подружками заставили их разыгрывать приятное впечатление. Она показалась ему толстой и глупой, он ей – бессмысленным стручком. Посаженные рядом за стол, он обменивались изредка скупыми утилитарными фразами, вроде просьб передать хлеб или подлить вина, пока не пришло время танцев под магнитофон. Группы Ottawan и Arabesque во времена, предшествующие эпохе Modern Talking, беззаконно развлекали советскую молодежь одним или двумя попавшими в СССР альбомами и остались в памяти целого поколения. Полутьма, в которой мерцают прыгающие столбики эквалайзера на мониторчике импортной магнитолы, а твои руки лежат на талии девушки, которая доверчиво льнёт к тебе всем телом… Впрочем, под Hands Up и Zanzibar особо не пообнимаешься. Для такой коварной цели куда лучше подходят Beatles. Например, A Girl. И многое другое. Во время первого танца Ирина бросила на своего кавалера несколько быстрых взглядов, и вдруг ей понравилось держать руки на его плечах. Одно неуловимое мгновение, жест, незначащее слово, и захотелось внимательнее присмотреться к парню, всё-таки не уроду и не полному идиоту, который по некой таинственной причине не нашёл себе пары. Правда, она и сама оказалась в том же положении, но с ней-то всё понятно.

Шумный роман с предыдущим хахалем, затем не менее громкое с ним расставание, девчонки шушукаются и хихикают за спиной, однокурсники стараются близко не подходить и без нужды не разговаривать. Наверное, боятся войти с ней в отношения и в конечном итоге получить серию публичных пощечин, как их предшественник. И вот у неё появился ухажёр на один вечер – ничегошеньки о ней не знает, учится совершенно в другом институте, в сущности – никаких общих знакомых. Он предупредителен и беззаботен, но аккуратно поддержал её, когда она умудрилась споткнуться, и при этом не попытался её облапать, воспользовавшись ситуацией. Почему бы и не присмотреться к нему получше?

Тем временем юный Саранцев не думал ни о чём существенном, просто получал удовольствие от приятного вечера. Порученная его заботам девушка никоим образом не проявила скудоумия или чрезмерной тяги к эротическим приключениям, волосы её испускали тонкий приятный аромат, она носила длинное платье – ниже колен, а ему особенно нравились миди. Загадка восприятия: подними такой подол до уровня самого обыкновенного мини, и получишь эффект, стократно превышающий воздействие даже экстремально короткой юбочки. Можно спорить и обсуждать причины, но Игорь имел собственную, антинаучную теорию: открывать тайну приятнее, чем тупо разглядывать готовый ответ. Выставленное напоказ видят все, увидеть же ножки, спрятанные от широкой общественности – уже награда.

После первого танца они разговорились и выяснили полное несогласие друг с другом едва ли не по всем найденным общим темам. Будущему строителю и ещё более будущему историку и теоретику искусства вообще трудно найти точки соприкосновения, но они нашли их и очень скоро закричали друг на друга в полном неприятии. Игорь считал «Мастера и Маргариту» странной вещью ни о чём, Ирина – великой книгой о смысле творчества и христианском видении современного мира. Но оба читали слегка опубликованный и не слишком разрешённый роман Булгакова, могли о нём спорить, мотивируя свою позицию. Нашли общий код, неожиданно для обоих.

Тем вечером Саранцев проводил Иру домой, поскольку того требовали фундаментальные правила приличия, но при расставании не взял у неё номер телефона, чем, казалось бы, внёс полную ясность в положение дел. Мол, поболтали неплохо, но больше нам вместе делать нечего. К моменту расставания Ирина ещё не знала, хочет ли она продолжения знакомства, но после печальной развязки их первого и вроде бы последнего свидания она сначала разозлилась, а потом страстно возжелала отомстить. Порядочная девушка может отомстить невнимательному молодому человеку только одним способом: понравиться ему, но в итоге уничтожить презрением. Столь изощрённый манёвр редко кому удаётся, ведь двадцатилетние парни заблуждаются раз и навсегда, до самой старости не догадываясь о наделанных в молодости ошибках. Первый день Ира всё же ждала звонка, руководствуясь не логикой, но безосновательной надеждой. На второй день даже всплакнула недолго, удивляясь собственной слабости. К вечеру она уже злилась и ждала телефонного звонка исключительно ради получения возможности высказать мерзавцу все гадости, какие только придут на ум.

На третий день после первого расставания Игорь решил узнать проигнорированный номер через организаторов вечеринки, которые заставили его битый час объясняться на предмет мотивов внезапной перемены настроения. Изрядно его помучив и убедившись в намерении незадачливого донжуана сколь угодно долго терпеть издевательства, организаторы предложили ему перезвонить через полчасика – мол, за это время они сами дозвонятся до девушки и выяснят, согласна ли она сообщить ему сведения, которые он не пожелал получить, имея личную возможность. Саранцев в точности выполнил инструкции и записал-таки под диктовку искомые цифры. Им двигало не столько либидо, что было бы естественно в его беспокойном возрасте, сколько невнятное ощущение тревоги, мешавшее спокойно спать и учиться.

Ира общалась с ним сухо и официально, оскорблённая прерывистостью его внимания, а Игорь говорил и говорил, торопливо не заканчивая фраз, будто боялся до конца разговора не высказать всего задуманного.

– Почему ты позвонил? – следовательским тоном поинтересовалась Ира, дождавшись, когда поток сознания позвонившего иссяк.

– Захотелось снова с тобой встретиться.

– Только через три дня захотел? Наверное, у тебя с психикой не всё в порядке. Или ты вообще медленно соображаешь?

– Я в инженерном деле соображаю очень даже быстро. А как до призрачных материй доходит – делаю одни глупости.

– Каких ещё призрачных материй?

– Да этих самых. К которым с логарифмической линейкой не подойдёшь. Вот вдруг обнаружил, что третий день вспоминаю наш вечер, и понял, почему лабораторку завалил. Из-за тебя всё!

– Интересно, интересно! – приняла игру Ирина. – Может, я ещё в чем-нибудь виновата?

Она уже напрочь забыла огорчение последних дней и с размаху бултыхнулась в разливанное море счастья: её выбрали! От разочарования первого взгляда не осталось даже воспоминаний, тем более от проявленного Игорем равнодушия. Она уже соорудила в мыслях прочную логическую конструкцию: он побоялся сразу сделать шаг из-за слишком сильного впечатления, произведённого ею на вечеринке. Поборовшись три дня с комплексом неполноценности, ухажёр набрался смелости и бросился напролом, забыв все свои страхи. Ведь такое бывает! Мужчины вообще больны собственным самолюбием и вечно попадают из-за него впросак.

Она жила дома, со своими родителями. Он – в общежитии, пришелец из далекого Новосибирска. Она училась в МГУ, он – в строительном, в Мытищах. Но оба знали, зачем учатся и чего хотят достичь. Они рвались вверх, как неоперившиеся птенцы, готовые рискнуть жизнью ради своего предназначения. Встречались урывками, порой расставаясь на недели, но желание нового свидания от затянувшейся паузы делалось только сильнее.

Игорь переживал смутные времена. Чувство тревоги исчезало в момент появления Иры на новом свидании и снова возникало по расставании. Повинуясь велению необъяснимого страха, он встречался с ней снова и снова, пока однажды утром вдруг не понял: он боится потерять ее. Значит, не нужно расставаться.

– Ты берёшь меня замуж? – искренне удивилась Ира. Она и в самом деле тихо радовалась их свиданиям, но не задумывалась о дальнейшем. – Неужели во всей Москве не нашел кого-нибудь посимпатичней?

Она не хотела проводить психологический тест кандидата в женихи, но он вышел сам собой.

– Не собираюсь я никого искать, – ответил Игорь без запинки. – Я уже нашел. Хочешь, скажу тебе одну простую штуку?

– Скажешь штуку? Давай.

– Не придирайся, я не стилист. В общем, слушай. Я первым в истории человечества могу объяснить, почему хочу жениться именно на той, на которой хочу.

– Думаешь, в истории человечества не существовало браков по расчёту?

– Хватит тебе язвить! Ты ведь прекрасно поняла: я говорю о браках по любви. Короче: отныне и навсегда я забываю все свои планы на будущее.

– Почему? Собрался в бомжи?

– Ты можешь помолчать? Объясняю. Я сочинял свою жизнь заранее лет с пятнадцати. Именно тогда засобирался в строительный, и именно в Московский.

– В Мытищинский?

– Он называется «Московский»!

– Откуда ты знаешь, а может «Мытищинский»? МИСИ, и всё тут.

– Ладно, дай мне закончить. Вот так планировал свою жизнь, планировал, и не запланировал только тебя.

– Огромная ошибка с твоей стороны!

– Чудовищная. Но факт есть факт: не запланировал. И на днях вдруг осенило: придумывать жизнь нельзя, её нужно жить.

– А меня ты не придумал, а нажил.

– Почти. Ты придумала меня. Впервые в жизни меня кто-то выдумал! Как же я могу предать тебя?

– Я тебя придумала?

– Конечно. Я раньше был обыкновенным студентом, до которого никому не было дела, кроме коменданта общежития. И вдруг меня замечает незнакомая девушка, хотя вокруг бродят толпы других студентов, в том числе более высоких, умных и сильных, чем я. Единственно возможное объяснение – она меня придумала. Разве нет?

– Честное слово, ты сам понимаешь, что сказал?

– Не очень. В голове всё перепуталось. Что ты собираешься мне ответить?

– Потерпи немножко. Что же мне, вот так сразу ляпнуть, что в голову придет? Здесь подумать надо.

Ира мстительно думала те самые три дня, которые в самом начале собирался с мыслями Игорь, замкнув композицию их отношений в некое совершенное целое. Но в конечном итоге, по миновании всех необходимых промежуточных стадий, уподобилась жене декабриста и отправилась за своим честным молодым мужем в Сибирь.

Теперь Саранцев смотрел на свою жену и думал об их общем прошлом, пытаясь понять главное из непонятого.

– Пока ничего не происходит, я предлагаю всем успокоиться и не производить впечатления преступников, укрывающихся от правосудия. Всем своим подружкам и приятельницам, их дружкам и мужьям не говорите ни слова. Сейчас приводите себя в порядок и являйтесь в столовую завтракать. И прошу впредь избавить меня от истерик.

Игорь Петрович развернулся и вышел в коридор, но жена освободилась от объятий дочери и метнулась вслед за ним:

– Подожди!

– Ира, я уже всё сказал: возвращайся к себе и готовься к завтраку. Слишком много посторонних людей находятся в курсе наших личных проблем, незачем увеличивать их количество.

– Подожди! Подожди, посмотри на меня.

Саранцев остановился и недовольно обернулся, встретив потерянный взгляд жены.

– Пообещай мне… Пообещай…

– Ира, здесь не место и не время. Давай не будем разыгрывать мыльную оперу.

– Пообещай… Пообещай, что будешь отцом, а не президентом. Ты говоришь страшные вещи, я боюсь тебя. Мы со Светланой можем уехать куда-нибудь за границу, ты только скажи заранее, если решишь отдать ее… на заклание.

– Ира, успокойся. Никто не собирается рубить нашей дочери голову, приди в себя.

Игорь Петрович силой затащил жену в одну из комнат, стремясь уйти от взглядов обслуживающего персонала, появившегося в коридорах резиденции с началом рабочего дня.

– Слушай меня внимательно и запоминай. Мы здесь не одни, на нас постоянно смотрят. Ты должна вести себя, как обычно, не привлекая внимания посторонних. Тебе следует понять очень простую вещь: если своим поведением ты возбудишь любопытство людей, среди которых много женщин, ты навредишь Светлане. Пока они ничего не знают, но ты побуждаешь их задавать вопросы. Ты хорошо меня поняла?

– Но ты… ты так себя ведёшь… Я боюсь, я по-настоящему боюсь.

– Ира, прекрати. Прекрати раз и навсегда. Неужели я должен тебе объяснять очевидные вещи, как и Светке! Я не древневосточный деспот, я не владею страной, как частной собственностью, пойми наконец. Есть много разных факторов, не подвластных моему влиянию. Повторяю в десятый раз: сейчас для нас всех самое главное – не изменить ситуацию к худшему.

В помещении пахло пылью и грязной сыростью, Игорь Петрович с некоторым удивлением огляделся и понял, что затащил жену в какой-то тёмный чулан, куда в любой момент может войти уборщица и подумать о них невесть что. Он засуетился и неуклюже выскочил в коридор, споткнувшись по пути о швабру и бросив жену в одиночестве.

Саранцев вернулся в спальню, сел на ещё разворошённую кровать и снова тяжело задумался, хотя провёл в размышлениях половину ночи. Времени всегда не хватает, если ситуация безнадёжна. Утро продолжалось, но даже стоя под душем и бреясь, Игорь Петрович продолжал обдумывать следующий ход.

Нужно переговорить с директором ФСО Дмитриевым, раз уж он всё равно в курсе событий, чтобы спокойно обсудить, так сказать, алгоритм их дальнейших отношений. Он человек надежный, но требует гарантий и для себя. Собственно, он всегда действует логично, от него трудно ждать спонтанных поступков, что вполне естественно при его профессии. Дмитриев начинал ещё в Девятом главке КГБ, миновал девяносто первый год без сучка и задоринки, не предав ни Горбачёва, ни своё ведомство. Скорее всего, причиной такого успеха послужила его тогдашняя невысокая должность: он при всём желании не мог отдавать никаких распоряжений, но в Форосе отсутствовал, поэтому ему просто не довелось выбирать между верностью генсеку и выполнением приказов непосредственного руководства.

Тем не менее, звонить ему прямо сейчас не следует. Не следует показывать своей слабости и зависимости, наоборот, нужно сразу показать ему его место – прежнее. Нужно выждать, но осторожно. Никто сейчас не сможет определить, хотя бы с малюсеньким намеком на точность, какой контрольный срок окажется чрезмерным, а какой – недостаточным. Дмитриев и Покровский не должны ощутить себя хозяевами положения, для чего следует проявить твёрдость и наличие рычагов обратного влияния на них. Разумеется, совсем не лишнее – отработать возможную публичную реакцию на всплывшие обвинения. Хотя, если уж всплывут – как ни реагируй, дерьмо пряником не обернётся.

Саранцев вышел к столу пышущий здоровьем и уверенностью в себе, спокойный и даже весёлый. Он отпускал беззаботные шутки в адрес мрачной жены и неразговорчивой дочери, каждую минуту и каждую секунду демонстрируя им пример правильного поведения в чрезвычайной ситуации. Ничего не получалось, девочки по-прежнему сидели кислые и не смотрели в сторону отца и мужа, желая в ответ на все его усилия продемонстрировать своё неприятие. Жизнь в очередной раз привела его на край – не впервой. Главное – не счесть себя побеждённым раньше времени и стоять на своём до последней возможности.

Глава 8

Стояла холодная промозглая погода. Саранцев вышел из здания резиденции и увидел сосны, похожие на размытый от времени в серую муть фотоснимок. Подъездная дорожка уходила в туман, как в никуда, и президент невольно замер, в очередной раз вспомнив свалившиеся ночью неприятности. Теперь он не забудет о них никогда, ни на минуту, ни на секунду.

Из невидимости донёсся звук двигателя, и скоро из-за угла показался черный лимузин с президентским штандартом на крыле. Сотрудник охраны выскочил из машины на ходу и молча открыл заднюю дверцу. Игорь Петрович забрался в салон и провалился в мягкое заднее сиденье, тяжело откинувшись на высокую спинку. Бессонная ночь уже начинала сказываться, нужно было выпить за завтраком кофе, а не чай. Проблемы, проблемы, проблемы. И все должен решить он, никто иной.

Спустя пару минут президентский кортеж уже летел по очищенной от прочего транспорта Рублёвке в сторону Москвы. Саранцев не смотрел в окно, за которым не увидел бы ничего нового, а бегло знакомился с передовицами нескольких захваченных с собой газет, хотя от чтения в машине у него быстро начинала кружиться голова, а потом подкатывала и тошнота. Он не пытался вычитать среди статей и заметок никаких новостей о ночном происшествии, поскольку считал вероятность появления таких материалов в утренней печати равной нулю. Он сейчас не находится в состоянии войны с Покровским, и нет необходимости срочно начинать против него решающее наступление. Собственно, он никогда не воевал с Покровским. Они оба всегда знали, чего ждать друг и от друга, и никогда не ошибались в своих ожиданиях. Вот и сейчас – Покровский уже в курсе событий, взвешивает их на своих безошибочных и точных политических весах. Потом немного подумает и ещё до появления в своём рабочем кабинете примет решение: отложить вопрос про запас, вдруг понадобится в будущем.

Игорь Петрович представил себе следующую встречу с премьером. Они будут смотреть друг другу в глаза и улыбаться, и оба будут знать, что их отношения изменились навсегда. Может, стоит продемонстрировать своё безразличие к сложившемуся положению? Со стороны может смотреться как болезненное кривляние еретика, приготовленного к аутодафе. Нужно выходить на бой с открытым забралом. Собственно, ситуация кардинально не изменилась: Покровский и раньше имел против него жареные факты, теперь к ним добавился ещё один. Правда, самый свежий и эмоционально более многообещающий. Всё-таки погиб человек. Простой человек, на стороне которого разом окажется все общественное мнение, хоть он и нарушил правила дорожного движения. Любые документы, исчерканные цифирью, против такой картинки выглядят бледно. Тем не менее, они существуют, и если Покровский вдруг перейдёт в атаку, ему будет чем ответить. Всегда можно огласить список компаний, принадлежащих друзьям-приятелям Покровского, которым достались куски государственного имущества и всяческие финансовые преференции за счет налогоплательщиков. Правда, список в разных редакциях уже не раз обнародован всевозможными оппозиционерами, но авторитет действующего президента непременно усилит эффект.

Кортеж ворвался в Москву и вышел уже на Кутузовский проспект. Позади осталась развязка на пересечении с третьим кольцом, Поклонная гора с мемориальным комплексом, мелькнул слева знаменитый, когда-то опоясанный мемориальными досками дом, в котором жили все последние советские генсеки. Тоже памятник суетности жизни. Теперь – просто хороший дом, уступающий по престижности многим другим, в которых и не жили никогда никакие властители, а только обыкновенные владельцы апартаментов. А в этом, бывшем генсековском, доме тихо доживают свой век родственники-пенсионеры и утверждается в новом быте молодая поросль, не знавшая выговоров по партийной и комсомольской линии.

Остался позади Новоарбатский мост через Москву-реку, мелькнул слева в отдалении огромной белой скалой дом правительства, на который Саранцев невольно покосился, в предвкушении нового раунда противоборства с его хозяином. Кортеж быстро проскочил вставную челюсть Москвы – Новый Арбат, после него свернул направо, объехал белое, распластанное по земле, здание Министерства обороны и скоро подкатил к Боровицкой башне. На одноимённую площадь перед ней стекались потоки транспорта с Моховой, Волхонки, Большого Каменного моста и Кремлёвской набережной, не считая пустой Знаменки, по которой выкатился на площадь президентский кортеж. Сквозь пуленепробиваемые стекла донесся разноголосый гул автомобильных клаксонов, чего никогда прежде не случалось, и Саранцев озадаченно посмотрел в окно, ничего особенного там не увидев.

Кортеж влетел в Кремль, покрышки зарокотали по мокрой после дождя брусчатке. Президентский «Мерседес» въехал под арку парадного входа Сенатского дворца и остановился во внутреннем дворике у крыльца. Саранцев сидел несколько секунд, задумавшись. Некоторое время его морочил неожиданный интерес к двум скульптурам, установленным у входа в только что оставленную позади арку. Слева определённо высилась богиня правосудия, легко узнаваемая по завязанным глазам и весам – память о давнишней принадлежности здания московским департаментам Сената, высшей судебной инстанции Российской империи. Справа от арки размещался лев с некой человеческой фигурой рядом – возможно, аллегорической. Игорь Петрович не имел к скульптурам ни малейшего отношения. Он не приказывал их установить, не собирался их сносить. Они уже стояли на своих нынешних местах, когда он впервые в жизни оказался в закрытой для туристов части Кремля, но несколько последних месяцев он изредка вдруг отвлекался на них, не столько думая, сколько пытаясь догадаться, каково их предназначение в его жизни. Всякий раз, проезжая в лимузине между правосудием и неизвестностью, Саранцев вдруг испытывал желание выяснить каким-либо образом значение непонятной ему композиции. Желание не мешало ему ни жить, ни спать, ни работать, оно не отравляло ему существование и не напоминало о смерти или ещё о чём-нибудь неминуемом, просто спустя некоторое время он стал удивляться уже самому желанию, а не причине его возникновения. И до сих не задал ни единого вопроса, не попытался провести исследование самостоятельно, только стал раздражаться при обострении внезапно обнаружившейся у него любознательности. Какая разница, кого изображает скульптурная группа у въезда в Сенатский дворец? Наверное, он единственный человек на свете, занятый решением этого бессмысленного вопроса. Надо работать.

Офицер ФСО открыл дверцу, Саранцев энергично выбрался из машины и взбежал по ступенькам. Возле дверей ему отдал рапорт дежурный по президентскому полку, высокий капитан с надвинутым на глаза козырьком фуражки, Игорь Петрович на ходу пожал ему руку, вошёл во дворец и поднялся по мраморной Шохинской лестнице на второй этаж. Каждый раз его раздражала необходимость шагать по длинному коридору назад, в сторону арки, под которой только что проскользнул его лимузин. С другой стороны, немножко размяться – совсем не вредно.

В приёмной его встретили дежурные сотрудники администрации, он пожал руки и им тоже, затем вошёл в кабинет. В тот самый, где появлялся прежде по вызову Покровского в качестве подчинённого и где теперь изредка встречался с ним же при телекамерах, но уже по договорённости. Игорь Петрович болезненно поморщился от нового, им же самим придуманного укола самолюбию, затем уселся в своё кресло. На столе рядком лежали собранные в отдельные стопки сообщения послов и свежие аналитические материалы Министерства иностранных дел, донесения резидентов и подготовленные Службой внешней разведки сводки, обзор российской и иностранной печати от пресс-службы. Сейчас начнут приходить люди, задавать ему вопросы, сообщать важную для дела информацию, а он будет смотреть на них, думая о своих семейных делах. Семейных? Ни в коей степени. Своей глупой неосторожностью Светка создала большую политическую проблему, и ему теперь нужно её решать, никто другой ему не поможет.

Саранцев подтянул к себе стопку мидовских документов. Посол в ФРГ сообщает о большой вероятности поражения правящей коалиции на предстоящих региональных выборах и следующем из него ослаблении правительства. Что ж тут поделаешь – ослабнет, так ослабнет. Любые попытки России его усилить, будучи замеченными, поведут только к дальнейшему его ослаблению. А как можно оказать политическую помощь незаметно? В Китае укрылся в американском посольстве какой-то диссидент с совершенно непроизносимым по-русски именем. Молодец, что не в нашем – пришлось бы сейчас ещё и над его проблемами голову ломать. Инакомыслящих, ищущих защиты от своего правительства в иностранных посольствах, Саранцев не любил вне зависимости от их национальности и страны проживания. Решил бороться за свою страну – борись, а не заигрывай с иностранцами.

В юности Игорь Петрович из любопытства прочитал книгу какого-то Комаровского, изданную издательством Каткова ещё в 1874 году под названием «Начало невмешательства». Автор излагал в ней точку зрения о непродуктивности внешнего вмешательства во внутренние дела любой страны равно как на стороне оппозиции, так и правительства. Если оппозиция права – пусть завоёвывает симпатии большинства населения, если власть не способна удержаться без помощи иностранных войск – ей лучше пасть. Правда, двадцатый век во многом превзошёл предыдущий, в том числе по размаху репрессий, делающих невозможным любое проявление оппозиционности, но такие режимы отвечают представлениям вверенных им народов о политическом устройстве, поэтому они и приходили к власти.

Материалы СВР во многом повторяли тематику МИД, но зачастую расходились с ними в выводах, чему Игорь Петрович не уставал удивляться. Почему разные люди, находясь в одной стране, по-разному видят ситуацию в ней? Казалось бы – ничего удивительного. События в России её собственные жители расценивают с совершенно разных позиций, но если серьёзные учреждения используют профессиональный подход к изучению проблем, то сходятся хотя бы в главном: что такое хорошо, и что такое плохо. В смысле – есть проблемы, или нет проблем. То есть, какие-нибудь проблемы есть всегда и везде, но где-то главная проблема – голод, а где-то – переедание. Любой человек расценит первую неприятность как неизмеримо более серьёзную по сравнению со второй. Но прячущийся в деталях дьявол выскакивает раз за разом из потока информации, в котором захлёбывается человечество, чтобы доказать очевидцам: вы никогда друг с другом не согласитесь.

Обзор печати Саранцев бегло пробежал, не ожидая от него сенсаций. Невольно вспомнился прежний пресс-секретарь Вороненко, «унаследованный» от Покровского. Он берёг нервы президента, хотя тот не раз с ним спорил о смысле работы пресс-службы. Соотношение критических и положительных откликов на политические события в обзоре должно соответствовать таковому в реальной жизни. В противном случае у читателя возникает обманчивое впечатление. Владимир Петрович всякий раз начинал объяснять, что отсматривать, выслушивать и вычитывать все средства массовой информации России и мира его служба не может, поэтому отслеживаются наиболее значимые источники информации.

– Кто же составляет рейтинг значимости? – ехидно интересовался президент. – Если бы вы опирались в оценках на тиражи, то подбор изданий точно отличался бы от того, который вы мне предлагаете.

– Разумеется, любая выборка субъективна, – соглашался Вороненко, – но я могу гарантировать, что листки, издаваемые маргинальными структурами, наш отбор не проходят. Мы стараемся составить палитру взглядов основного, так сказать, потока общественной мысли.

И всякий раз начинался спор о прохождении границы между мэйнстримом и маргиналами. Пресс-секретарь долго сохранял свою работу в период президентства Саранцева, поскольку умел спорить, не вызывая раздражения, а также мог доказать необходимость тех или иных шагов в рамках формирования президентского образа буквально несколькими эффектными фразами.

Дверь кабинета сама собой открылась, и Саранцев, не отрываясь от бумаг, уже знал, кто вошёл.

– С добрым утром, – почти выкрикнул с неиссякаемым зарядом бодрости в голосе Сергей Антонов, глава администрации.

– Привет, – буркнул Игорь Петрович, не поднимая головы. – Проходи.

Приглашённый стремительно подошёл и уселся, закинув ногу на ногу. Полтора десятилетия, пройденных бок о бок, не прошли даром.

– Что-то случилось? – спросил Сергей.

– С чего ты взял?

– У тебя лицо совсем перевёрнутое.

– Звучит страшно.

Саранцев посмотрел на друга, не выпуская из рук очередного документа. Его уже давно интересовало, насколько он свободен в своей должности и на своём рабочем месте. В частности, может ли он в своём кабинете говорить на любую тему, какую сочтёт достойной разговора? Вопрос, может ли он доверять Антонову, не занимал его совершенно. Игорь Петрович знал точно и навсегда: Серёга у него за спиной в игры не играет. И он сказал после короткой паузы:

– Ты прав. Случилось.

Глава 9

Саранцев явился в губернаторский выборный штаб Покровского со смутным чувством неудовольствия. Ему досаждала мысль о никчёмности занятий политикой по сравнению с таким необходимым делом, как строительство. Он всю жизнь хотел добиваться успеха, но никогда не видел его на стезе пустого упражнения в самолюбии. К тому же, абсолютно новый вид деятельности означал неизбежный период ученичества, а в своём прежнем деле он уже много добился, его уважали и обращались к нему за советом.

Небольшое офисное здание, приспособленное под новое предназначение после долгой казённой службы ещё при Советской власти, кажется, целиком было занято командой Покровского. Во дворе перед ним рядком стояли небольшие пикапы, облепленные предвыборной рекламой. Ни одной иномарки, сплошь «Лады-Виста», да пара «Газелей». Несколько мужчин, без пиджаков и без галстуков, курили на крыльце и безразлично смотрели на подошедшего новичка. Они его не знали и не хотели знать, им своих забот хватало. Игорь Петрович вновь испытал укол самолюбия, но он не развернулся и не ушёл, а вошёл в здание. Подумалось: если выгорит, и Покровский действительно пробьётся в губернаторы, хозяева строительной компании, вышвырнувшие Саранцева на улицу, будут долго и страстно кусать локти, а ему этого очень сильно хотелось.

Едва ли не с порога Саранцев увидел Антонова, хорошо ему знакомого по прежней работе. Серёга был на пару лет старше, но состоял в подчинении у Игоря Петровича, что никогда не мешало им отлично ладить. Они болтали иногда не только о работе, быстро перешли на «ты», но в гостях друг у друга никогда не бывали, с жёнами друг друга не знакомили и надёжно сохраняли приятельский уровень отношений. Как следствие, Саранцев не требовал от него никаких демонстраций верности, за собой не звал и совершенно не ожидал обнаружить Антонова на новом поле своей деятельности.

– Привет! – удивленно воскликнул он, взмахнув рукой. – Какими судьбами?

– Да вот, сменил образ жизни. Разнюхиваю обстановку.

– Я думал, они тебе мое место предложат.

– Предлагали. Но я их послал.

– Почему? Деньги хорошие, работа живая.

– Не хочу связываться. Буду ради них наизнанку выворачиваться, а потом они за свои дела меня же и объявят виноватым. Я так не привык.

Саранцеву понравилась реакция Антонова на случившиеся с ними перипетии, хотя сам для себя он ещё не определился окончательно, стоит ли начинать новую жизнь с середины пройденного пути.

– Не боишься пойти ко дну на новом месте?

– На старом месте и вовсе дна под ногами не осталось. Здесь хоть можно попробовать.

– А ты давно здесь крутишься? – заговорщицки понизил голос Саранцев.

– Третий день.

– А как ты вообще здесь оказался?

– Мне позвонили.

– Кто позвонил?

– Отсюда, от Покровского. Предложили от его имени придти на собеседование, если мне интересно.

– Они что, всю нашу контору хотят к себе переманить?

– Пока никого больше не встречал.

– А когда тебе позвонили?

– Дня через три после твоего ухода.

– Ты тогда уже отказался от повышения?

– Да.

– И сразу согласился работать здесь?

– Сразу. На следующий день и пришел устраиваться. Конечно, сейчас гарантий никаких, но если он действительно пробьётся в губернаторы, перспективы откроются интересные.

Саранцев несколько секунд размышлял, рассеянно глядя Антонову в лоб. Свой человек, успевший накопить некоторый опыт вращения в совершенно незнакомых новых кругах, вызывал у него живейшее любопытство, но природная осторожность заставляла не бросаться без оглядки на шею первому встречному.

– Слушай, нужно перекинуться парой слов. Мы можем полчасика посидеть где-нибудь поблизости?

– Запросто. Предупрежу только своих.

Через несколько минут они уже обедали в близлежащем ресторанчике, и Саранцев всеми силами вытягивал из собеседника всё, что тому известно о Покровском и его команде.

Антонов никогда никем не восхищался. Он едва ли не с детства верил в приверженность любого человека всяческим соблазнам и уважал способных сопротивляться им. Однако, не осуждал и поддавшихся, считая их поведение естественным. В его описании Покровский выглядел человеком серьёзным и способным на опасные поступки. С одним условием: тщательная предварительная оценка рисков и взвешивание аргументов «за» и «против». Если же анализ говорил о целесообразности опасного шага, он делал его решительно и с полной готовностью отвечать за последствия.

– Анализ, анализ… Как решить, адекватен ли анализ ситуации? Никогда ни в чём не бывает единодушия между думающими людьми. Если его команда часто приходит к стопроцентно общему мнению, она дешёво стоит, – осторожно заметил Саранцев. – Всегда должны оставаться несогласные, пусть и в ничтожном меньшинстве. И время от времени именно они оказываются правыми. Задним числом.

– Я здесь работаю дней десять, но без выходных. Большую часть этого времени разговаривал и пил чай да кофе, то с одним, то с другим. Подозреваю, они сознательно предоставили мне такую возможность.

– Кто такие «они»? У них здесь коллективный разум?

– В некоторой степени. Но «они» я говорю про Покровского и Сургутова.

– Кто такой?

– Номер два в связке. Подстраховывает генерала, обеспечивает тыл и фланги. Тоже серьёзный мужик, только очень закрытый. Знаешь, Покровский тоже слов на ветер не бросает, но он всегда готов встретиться с людьми, объяснить им свою позицию и рассказать, чего от них хочет. С сотрудниками шутит, может поболтать о футболе. А Сургутов – начальник из начальников. Его многие боятся – он вышибает неугодных самостоятельно, к Покровскому за разрешением не ходит. Так ты меня от темы увел, я ведь начал про единодушие, помнишь?

– Помню, помню. Давай про единодушие.

– В том-то и дело – каждый день присутствую при спорах и всякий раз какой-нибудь недовольный обзывает всех остальных идиотами и уходит, хлопнув дверью. Не знаю, оказался ли за это время кто-нибудь из оставшихся в меньшинстве правым, но все по-прежнему работают.

– И отношение к ним не изменилось?

– Не замечал.

– И со стороны рядовых сотрудников, и со стороны Покровского с Сургутовым?

– Знаешь, я в голову ни к кому залезть не могу, а к этим двоим – и подавно. Но внешне ничто не изменилось.

– За что же и кого именно Сургутов вышвырнул?

– При мне такого не случалось, могу только слухи пересказать.

– Пускай будут слухи. Если собираешься прыгнуть в чёрную дыру, стоит сначала задать пару вопросов тем, кто там уже побывал.

– Я слышал о двух случаях, – начал Антонов, чувствовавший себя настоящим Овидием приятеля в путешествии по первому кругу политики. – Какой-то наёмный парень отлынивал от дела при распространении листовок, а одна девица оказалась подружкой молодца из аппарата областной администрации.

Саранцев задумчиво помешивал остывший кофе, пытаясь провидеть тайные пружины, вынуждающие машину его нового работодателя к движению. Он привык понимать внутреннее устройство административных схем, определявших его деятельность. Следует предвидеть возможную реакцию системы на любой твой шаг, иначе быстро зайдёшь в тупик.

– Каким образом Сургутов проведал об их шалостях?

– Здесь мнения разнятся.

– Я даже знаю, как именно они расходятся, – хмыкнул Саранцев, и улыбка мелькнула на его лице хрупкой гримаской всезнания. – Одни подозревают стукачество, другие – хорошо поставленный контроль над персоналом. В сущности, то и другое – суть одно.

– Есть варианты, – поспешил уточнить Антонов. – Некоторые подозревают наличие нашей агентуры в лагере противника.

– Не исключено. Глупо упускать возможность нанести ущерб сопернику, если она сама идёт в руки. Как мне показалось, деньги у Покровского есть, недовольные своим положением при действующем губернаторе всегда найдутся – вот тебе и тайный платный агент. Интересней другое: сколько таких сексотов в лагере Покровского? У него есть служба безопасности?

– Есть контракт с каким-то ЧОПом на охрану штаба, но причастность охраны к слежке за людьми лично я заметить не успел.

– Ладно, ещё об уволенных, – раздражённо прервал Серёгу Саранцев. – Как выглядела процедура увольнения?

– Тебе не всё равно?

– Нет, это важно. Их выволакивали за шиворот или молча рассчитали и предложили больше не появляться?

– Скорее, второе, – нерешительно пожал плечами Антонов. – Понимаешь, всегда трудно провести черту. Здесь тебе не химия или математика – чётких ситуаций не бывает в принципе. Собирали всех в одной комнате, выходил Сургутов и объявлял: вот этот вывалил все свои листовки в мусорный бак и целый день шлялся по разным своим делам. Такие вещи никому прощаться не будут впредь, а теперь предлагается виновному собрать вещи и удалиться.

– Он пытался что-то объяснить, оправдаться, обвинить Сургутова в клевете?

– Нет, он принял вид, будто ему всё равно.

– Ему действительно было всё равно? Возможна такая ситуация, что он несколько недель исполнял свои обязанности не за страх, а за совесть, но тот конкретный день ему понадобился для личных нужд? И, предположим, тот же самый Сургутов не дал ему отгул?

– Вполне. Я разговаривал даже с добровольцами, которые к тому охальнику относились хорошо. Но Покровского и Сургутова оправдывали. Мол, нельзя команду распускать. Наёмных никто не заставляет вкалывать круглые сутки, время для себя найти можно. В подробности они не вдавались, а я не слишком интересовался.

– Хорошо, а девица с неправильным ухажером?

– Кажется, горько плакала, но сочувствия не снискала.

– Что говорили добровольцы про неё?

– Что ей следовало сразу предупредить о своём приятеле, не маленькая.

– При найме новых сотрудников им задают вопросы о порочащих связях?

– Не столько о связях, сколько об убеждениях. У них тут целый вопросник разработан, по-моему не без участия психологов. Никого не спрашивают напрямую, какой партии они симпатизируют, но через всякие околичности и через вопросы об отношении к афганской и чеченской войнам вычисляют своих.

– И каков же правильный ответ на вопросы о войнах? Меня тоже спросят?

– Не знаю, станут ли терзать тебя, но вряд ли. А правильный ответ, насколько я понял, состоит в следующем: в Афган вообще не нужно было лезть, с Чечнёй – другого выхода не оставалось. Но в развёрнутом виде есть продолжение: в Афгане следовало больше сделать с материально-технической точки зрения для обеспечения победы, в Чечне – следовало навербовать несколько дивизий контрактников, хорошо их вооружить, оснастить и оплачивать, после чего последовательно воевать до полного истребления банд без всяких попыток мирного урегулирования.

– И все ныне здесь работающие отвечали именно так?

– Не думаю. Но здесь точно нет ни одного человека, назвавшего эти войны преступными.

– А этот Покровский – что, за восстановление Советской власти и всё такое прочее?

– Понятия не имею. Я же здесь совсем недолго. В программе у него всё больше о восстановлении законности.

– Ну и правильно. С позиций выгоды. Зачем отталкивать потенциальных избирателей, если их в тебе устраивает всё, но только пока ты не заявишь о приятии или неприятии той или ной партии? Законность и порядок всех устраивают. Вопрос, как их обеспечить.

Приятели болтали долго и уже не столько о Покровском и Сургутове, сколько о своей прошлой жизни, семьях и детях. В тот день они вдруг переросли своё приятельство, оказавшись вдвоем посреди нового окружения, словно белые путешественники в джунглях среди туземцев.

Саранцев вернулся из кафе в штаб и отправился лично к генералу. Они разговаривали с глазу на глаз битый час, и из всех людей, населяющих личный маленький мир Игоря Петровича, единственным посвящённым во все подробности собеседования оказался Антонов. Саранцев захотел ему всё рассказать и долго потом думал, насколько Покровский предполагал это вторичное собеседование. Чем больше лет проходило с тех пор, тем сильнее растущий политик утверждался в мысли о расчёте генерала на разговор двух новичков, вызванный его первой основательной встречей с одним из них, которого он предназначил на первую роль.

Глава 10

В ответ на звонок из-за двери донёсся пронзительный собачий лай, и Наташа улыбнулась в предвкушении скорой встречи. Как только она вошла в прихожую ей под ноги бросился со своими приветствиями юркий цвергшнауцер. В полумраке его глаза иногда зажигались под густой чёлкой жёлтыми огоньками. Позади него, в отдалении, величественно вышагивал пушистый сибирский кот, всем своим видом он демонстрировал беспредельное равнодушие.

– Отец дома не ночевал, – встретила Наташу мать, торопливо собиравшаяся на работу.

– Тоже мне новость! Впервые, что ли?

– Будешь ложиться спать, не оставляй ключ в замке – может, явится ещё.

– А если оставлю? Ничего с ним не случится, прекрасно проспится на лестнице.

– Сама ведь знаешь – будет звонить, барабанить в дверь и буянить.

– А я полицию вызову.

– И она заставит тебя его впустить, потому что он здесь живёт. Так что, может быть, вместо своих акций протеста просто вытащишь ключ и спокойно выспишься? Суп на плите остывает, не забудь потом убрать его в холодильник. Зверьё накормлено, Цезарь погулял. А на завтрак сама что-нибудь сообразишь, хорошо? Ну, счастливо.

Мать чмокнула дочь в щёку и выбежала на лестничную клетку. Наташа заперла дверь, вытащила ключ из замка и устало прошаркала тапками на кухню. У неё были обширные планы на вторую половину дня, она страшно хотела спать и не имела ни малейшего желания тратить драгоценное время на приготовление завтрака. Домашним хозяйством она занималась в меру, помогая матери, а не беря всё на себя. Иногда готовила сама, чаще выступала подсобницей, но удовольствия не получала в любом случае. Нужно есть, нужно стирать, нужно заниматься покупками, изворачиваясь среди набитых товарами полок с целью купить необходимое и при этом не превысить скромных финансовых возможностей. Но получать от исполнения повседневных хозяйственных обязанностей удовольствие – это уж слишком.

У Наташи были подруги, любившие готовить и угощать своими эксклюзивными блюдами родных и близких. Она не могла их понять. Они увлечённо обменивались рецептами, спорили о преимуществах тех или иных ингредиентов, о разных способах приготовления, о наилучших местах приобретения разных продуктов, а она слушала их откровения и думала: как можно заниматься такой ерундой?

– Как ты не понимаешь? – пытались ей иногда объяснить входящие в круг общения женщины. – Это часть нашей власти над мужчинами. В своём большинстве они либо не умеют, либо не хотят заниматься кухней. Но вкусно поесть готовы всегда, на диетах не сидят. Кстати, научишься готовить не только вкусно, но и полезно – тебе и вовсе цены не будет.

– Не собираюсь я проводить жизнь у плиты, – отвечала безалаберная Наташа. – Готовить обед нужно уметь, но посвящать этому занятию всё время – подумать страшно.

– Вовсе ничего страшного, самое обыкновенное дело. Что это за женщина, которая умеет только сварить картошку и пожарить яичницу?

– Женщина, которая нашла себя в другом. Не могут же все любить одно и то же?

Наташа редко вела подобные беседы даже с матерью, не говоря уже о знакомых и родственницах. Не видела причин откровенничать. У каждой спрятаны глубоко в душе заветные желания и мечты, зачем вытаскивать их на всеобщее обозрение по любому поводу? От подобного обращения они потускнеют и потеряют обольстительность. Весь смысл надежды – в её сокровенности, на сцене она либо теряется, либо обращается в пошлость, как хорошая пьеса в постановке бездарностей.

Наташа хотела замуж, хотя матери о своих желаниях никогда не рассказывала. Она хотела опорочить телевизионных предсказателей чужих судеб и сделать свою жизнь непохожей на существование родителей. В старших классах школы задача казалась в общем простой, за несколько месяцев после школы проблема быстро усложнилась. В детстве любое желание видится реальностью, взрослый уже не верит в магию. Обиженный ребёнок уверен: родители из нелюбви или из странного желания сделать больно отказывают ему в очень простых и обоснованных просьбах. Подросшая Наташа внезапно увидела себя одну перед целым миром, в котором никто ничего о ней не знал и не собирался помогать. Родители остались позади, но впереди оказалось безлюдье, и она испугалась. Не училась и не работала за деньги, чтобы не оказаться во власти чужих людей без защиты. И тогда стало ясно: вместо неспособных родителей о ней может позаботиться только муж. Мужчина, которому можно довериться без остатка и не ждать от него каждую минуту предательства.

Она не представляла его внешности, хотя и не могла представить уродцем. Хотела смотреть на него снизу вверх, хотела ощущать его тяжёлые сильные руки на своих плечах, слушать низкий голос и слова, скупо и веско падающие в тишину. Он смешно шутит, но изредка. Он властный, но добрый. Его боятся только злые люди и всякое хамьё. Ходит неторопливо, пружинистой походкой спортсмена, имеет безобидные привычки. Например, чешет кончик носа в минуты смущения. Да, он смущается, обнаружив кого-нибудь в неловкой ситуации, но разоблачённые всегда уверены – он никому не расскажет об увиденном. Но сам в глупых положениях не оказывается, потому что ему нечего скрывать, и он не хочет казаться лучше, чем есть на самом деле.

«У меня нет денег, – думала девица на выданье, – я совсем не красавица. Значит, меня возьмет замуж только человек, увидевший во мне человека. А есть ли во мне человек?» Странный для семнадцати лет вопрос занимал её денно и нощно, и размышления время от времени приводили к ужасным выводам и слезам отчаяния. Позади осталась одна только школа, и Наташа тщательно перебирала в памяти свои поступки в радостных, печальных и унизительных обстоятельствах, стараясь разглядеть хорошее и пропустить плохое.

Школьные годы дают много поводов для воспоминаний. Наташа ни разу не целовалась с учениками своей школы, и радостные впечатления о ней ограничивались неожиданно высокими оценками за контрольные, да удачным минованием всяческих напастей из области общественных нагрузок. В своём классе подруг у неё тоже не было, только одна – в параллельном, а другая – и вовсе в младшем. Дружить с одноклассницей трудно – непрерывное общение создаёт многочисленные поводы для ссор и разочарований. Не то сказала, не туда посмотрела, не дала списать, дала списать не тому, кому следовало, допустила ошибку в своей, передранной подружкой, работе, и по ней учительница распознала случай списывания. А сплетни на переменах! Куда ходила после уроков, с кем вместе шла домой, куда исчезала на переменке – мало ли поводов вызывать нелицеприятный интерес товарок по классной комнате. Девчонки из параллельных классов общаются с совершенно разными людьми и не встречаются на конфликтных пересечениях, а ученицы младших классов, пусть даже всего на один год – и вовсе не существуют для старшеклассниц.

Как ни старалась Наташа вспоминать этапы своего человеческого становления, в голову приходили только всевозможные глупости. Отказалась от мальчика, который оказывал ей внимание, хотя нравился подруге. Попросила никогда к ней не подходить, не заговаривать и не приглашать ни в кино, ни на концерты. И теперь думалось: она пожертвовала своей судьбой ради другого человека, или просто испугалась стать притчей во языцех? Да и чего он хотел в действительности, этот круглолицый мальчик? Неужели она могла ему понравиться? Наверное, он вынашивал какие-то грязные планы, и она оказала услугу самой себе, прилично его отшив.

Парень был немного странным, далеко не всеобщим любимчиком. Сидел на своей «камчатке» и в основном помалкивал, но иногда выдавал с места глубокомысленные и правильные сентенции, когда весь класс не знал, что ответить на вопрос педагога. Некоторым девчонкам казался таинственным и привлекательным, но в глазах Наташи – просто одноклассник, один из многих. Правда, он оказался единственным из всех, кто попытался с ней сблизиться, и уже только поэтому имел право на особое внимание. Она его и уделила, но мысленно. Когда он неожиданно подошёл к ней на перемене с каким-то вопросом по алгебре (можно подумать, она разбиралась в ней лучше других!), Наташа просто удивилась и отделалась несколькими словами. Затем он подошёл ещё раз, потом третий. Наташа испугалась: так он в конце концов передаст ей записку на уроке, что почти равносильно предложению руки и сердца.

– Ты его клеишь? – строго спросила подружка из параллельного класса.

– Это он меня клеит, – скучно ответила обвиняемая. – Забери его, если хочешь, только поскорее.

– Не врёшь?

– Очень нужно! Дурак какой-то. Что ему от меня нужно?

– Твоё внимание хочет привлечь, что же ещё. Ты его отпугни, а я приму к нему меры.

Подружка казалась Наташе девушкой весьма привлекательной, и роль поставщицы отвергнутых кавалеров больше подошла бы именно ей. Сложившееся положение Наташе понравилось, и она отпугнула неудачника, с искренней ненавистью в глазах и в голосе потребовав оставить её в покое, когда тот приблизился к ней после уроков, по дороге домой. Сторонний наблюдатель мог бы предположить, что они идут вместе, и когда незадачливый одноклассник окликнул её сзади, она испугалась по-настоящему. Она не хотела считаться его официальной парой. Ей казалось – над ней будут хихикать, а не завидовать, потому что ухажёр не производил яркого впечатления.

Мальчишка, начавший было разговор о совместном походе в кино, обиделся. Шагнул назад от неожиданности, но остановился и упрямо смотрел на нее, явно не собираясь выполнить её требование.

– Чего смотришь, не понял, что ли? Сказала же – отстань!

– Ты что, психованная? Чего орёшь-то?

– Была бы психованная, попёрлась бы с тобой в киношку. Давай-давай, уматывай!

– Где хочу, там и стою. Я тебе ничего не делаю, нечего вопить, как резанная.

– Ну вот и стой, а я дальше пойду.

– И я пойду. Молча.

– Зачем? Ты, наверное, сам психованный?

– Чего это? Не психованней тебя. Куда хочу, туда иду, а тебе что?

Беседа продолжалась в таком духе ещё несколько минут, в течение которых Наташа успела сменить первоначальный испуг на удивление. Паренёк, которого она всеми силами отталкивала, упорно не желал отходить. Она хотела угодить подружке и не испытывала интереса к настырному однокласснику, но пробуждённое им недоумение вполне могло перерасти в увлечение. Он уже казался не таким странным, как прежде. Если он так увлечён ею, значит, она чего-то стоит? Он, разумеется, не звезда, но и она – не принцесса. Зачем он подружке? Она сможет найти себе ухажёра поприличней, а кто ещё подвернётся ей самой, и подвернётся ли вообще? Пусть над ней станут смеяться, но какая разница? Разве лучше ходить отверженной и обсуждать чужих кавалеров? Наверное, и так над ней смеются, так не всё ли равно? Пусть лучше высмеивают незадачливого кавалера, чем её одиночество. Но вспомнилась подружка, и захотелось предстать перед ней и перед всем миром честной и благородной. Принести в жертву собственные интересы ради дружбы – это так возвышенно!

Наташа ела тёплый суп, разламывая картофельные дольки ложкой и оставив нетронутым хлеб. Оставшиеся в испуганном детстве заверения родителей, что без хлеба никогда не наешься, остались в прошлом. Теперь действовали сентенции женских журналов о разных способах поддержания формы и похудения, не оправдывавшиеся на деле. Или в действительности она просто не следовала до конца ни одной из предлагавшихся рекомендаций? Спортивными упражнениями уж точно не занималась – на фитнес денег нет, а бегать по утрам – унизительно. Наверное, следует преодолеть себя и делать хоть что-нибудь, но если уж тебе посчастливилось уродиться на редкость безобразной человеческой особью, стоит ли тратить жизнь на бессмысленные потуги обмануть себя? Других ведь всё равно не обманешь. Но не есть хлеб – задача вполне посильная, самоотверженности не требует. Не есть после шести вечера – тоже не героизм. От этого ничего не меняется, но всегда можно убедить себя, что это помогает не растолстеть ещё больше.

Воспоминания о короткой невразумительной жизни испортили Наташе настроение, потому что не давали особых оснований к гордости или поводов посмеяться. Вечный страх быть вызванной к доске, даже если урок выучен, потому что несчётное число раз казавшиеся надёжными знания исчезали из её головы в самый нужный момент и возвращались, когда было уже слишком поздно. Часто она не готовила устные домашние задания, потому что не видела смысла: как ни учи, перед глазами учительницы и всего класса всё равно окажешься полной дурой. Полной во всех смыслах.

Однажды она спасла от наказания разом нескольких одноклассниц, прогулявших контрольную заболевшей учительницы, взяв на себя ответственность. Мол, сказала им, что занятие отменили, а когда выяснилось обратное, было уже слишком поздно. Никакой предварительной договорённости о лжи не существовало, нарушительницы дисциплины сбежали осознанно и ни о чём её не просили, поскольку не поддерживали приятельских отношений, но когда пришедшая на замену преподавательница стала задавать вопросы, Наташа встала со своего места и сочинила свою историю. Она не подружилась со спасёнными, они ей даже толком «спасибо» не сказали и в разговорах между собой посмеивались над бессмысленным самопожертвованием, видя в нём проявление недалёкого ума.

Теперь думалось: зачем? Проявила ли она твёрдость характера и качества человека, когда соврала ради чуждых ей людей? Врать нехорошо – максима детского сада, к старшим классам школы все более или менее периодически говорят неправду и уверены, что другие поступают так же. Всегда говорят правду только невежливые люди, постоянно лгут – запутавшиеся в самих себе неудачники и слабаки, даже не мошенники. Последние знают меру и понимают – неправду следует использовать лишь изредка, как оружие или воровскую фомку. Нельзя же постоянно ходить по улицам и стрелять в разные стороны – если на дворе нет революции, долго такое развлечение не продлится. Так зачем же она солгала про одноклассниц? Словно кто-то толкнул её, вдруг встала и без всяких сомнений и размышлений выдала свою самоотверженную тираду. Прогульщицы ведь сами могли потом заявить о своём чистосердечном неведении и даже с большой вероятностью выпутаться из ситуации без сложных последствий. Да и какие могли бы последствия? Подумаешь, урок прогуляли. Неуд за поведение в четверти, и то вряд ли. Непрошеное самопожертвование, лишённое самого предмета жертвы, превращается в смешную выходку и попытку подлизаться. Попытку неудачную, ведь спасённые от несуществующей угрозы не откликнулись на призыв, остались чужими и холодными. Наташа не подошла к ним и не попыталась сблизиться, они по-прежнему не обращали на неё внимания, осталось только странное впечатление оперетты наяву. Словно бегают по сцене люди на глазах у зрительного зала, поют весёлые песенки и шутят, публика смеётся и аплодирует, а исполнители сохраняют в целости и сохранности все свои сложные отношения друг с другом – с завистью, дружбой, любовью, желанием уничтожить и развести руками чужую беду.

Оставив в раковине грязную посуду, Наташа отправилась в душ и стояла под струями горячей воды, наслаждаясь каждым мгновением. Таинство омовения тоже занимало порой её мысли. Почему простое мытьё в ванной доставляет такое удовольствие? Ведь намокнуть в одежде под дождём, даже тёплым, – ужасно. Купание на пляже или в бассейне тоже выпадает из магических законов – мешает обилие соучастников, неизвестно насколько тщательно помывшихся и неизвестно чем занимающихся в воде. Волшебство кроется именно в сочетании уединения, тепла, наготы и чистой воды. Вопреки утверждениям персонажей великой кинокомедии о последствиях новогоднего похода в баню, именно отдельная ванная создаёт из стандартной гигиенической процедуры иллюзию возвышенного религиозного обряда. Ты наедине с собой, в тишине равномерного шума воды, со своими представлениями о жизни, долге, о будущем и прошлом, напеваешь шлягер или насвистываешь мелодию, чего никогда не делаешь в другое время в другом месте, и оказываешься перед незримой высшей силой той, кто ты есть на самом деле, не притворившаяся более значительной, успешной или удачливой, и выходишь из ванны очищенной.

Вспомнился ещё один подвиг: в одиннадцатом классе помогла одной девчонке по истории. Нужно зазубрить много дат и имён, а у той ничего в голове не держалось, так сидела с ней дома часами и дрессировала по собственной системе: заставила выписать на отдельные карточки краткие сведения (с одной стороны – год или фамилия исторического деятеля, с другой – соответственно событие или даты жизни с указанием страны и основных заслуг). Собственно, Наташа и сама заучивала те же самые данные исторического процесса, и занималась бы этим скучным делом в любом случае, а пришлось в компании. История – предмет интересный, если читать популярные книжки, а ещё лучше – исторические романы. Если же приближаться к ней хотя бы с чуть-чуть профессиональной точкой зрения, она превращается в кромешный ад. Там ничего нельзя понять и в дальнейшем руководствоваться своим пониманием, надо постоянно все положения и выводы учить наизусть, нисколько в них не разбираясь. Сказано: такая-то революция победила по этой причине, а другая – проиграла в силу таких-то условий. И изволь все причины и условия просто запомнить, потому что они каждый раз новые, и нет всеобщих законов, в соответствии с которыми развивается ход истории, они свои для каждой страны и каждого исторического периода, и никогда больше не повторяются.

Однажды история оказалась последним уроком, класс быстро разбежался, а Наташа замешкалась и обнаружила, что одна девчонка сидит за своей партой, закрыв лицо ладонями и не двигаясь с места, даже портфель не собрала. Как и со всеми прочими, она с ней не дружила, и поначалу не собиралась вникать в её проблемы, а мирно отправиться домой в одиночестве. Затем наступившая в классе тишина выдала несчастную: уха свидетельницы достиг звук подавленного всхлипа. Выйти не оглядываясь показалось странным, и она подошла поближе:

– Ты чего?

После нескольких минут молчания послышался тихий надрывный ответ:

– Ничего.

– Что «ничего»? Я же вижу. Случилось что-нибудь?

– Тебе какая разница?

Девчонка казалась совершенно правой: несколько минут назад её заботы Наташу ничуть не беспокоили. Если бы к ней подошёл кто-нибудь другой, она бы с чистой совестью убежала домой и к вечеру забыла бы о пустяшном происшествии. Но в комнате других не было, и Наташа, мысленно чертыхнувшись, присела за соседний стол:

– Хватит ломаться. Что там у тебя стряслось?

– Ничего у меня… не стряслось.

Длинные фразы давались девчонке труднее коротких – не хватало дыхания между рыданиями. Она казалась безутешной, словно переживающей страшное горе – смерть кого-то из близких, например. Наташа её пожалела и захотела утешить вопреки оказанному сопротивлению. Почему? Кто знает! Шевельнулось тёплое чувство в груди, и стало ясно – нельзя уйти и оставить её одну.

– Хватит реветь, говори, что случилось.

– Я не реву… Уйди отсюда.

Препирательство длилось несколько минут, но пострадавшая всё же призналась: история совсем не идёт, жалко портить аттестат из-за какой-то бессмыслицы. Девчонка отлично успевала по физике и математике, кое-как управлялась с литературой, но наука о несуществующем выводила её из себя. Наташа даже рассмеялась, обнаружив избавление от невразумительного бремени. Потратив минут пять на уговоры, она убедила несчастную в решаемости проблемы, привела её к себе домой и показала свои карточки по истории, изготовленные вручную. Последнее условие крайне важно: заучивание чужих карточек снижает эффективность. Ведь их написание само по себе есть способ запоминания.

– Можно на компьютере таблицы составить или базу данных, – растерянно сказала пострадавшая при виде древних методов работы своей спасительницы.

– Пожалуйста, я тебя не заставляю. Наверное, ты и без меня компьютер привлекала?

– Привлекала.

– Помогло?

– Нет.

– Вот и я об этом. Если пользоваться обыкновенной ручкой, подключаются дополнительные ресурсы памяти. Наверное. Просто мне так кажется, потому что с карточками учить всю эту ерунду стало легче.

Они не стали подругами, после школы ни разу не встречались, и никакого желания встретиться Наташа не испытывала, но воспоминания об этой неординарной истории доставляли ей удовольствие. Она казалась себе великодушной и внимательной, не равнодушной, как прочие. Жизнь не всем показывается своей щедрой стороной, не каждому даёт возможность доказать человечность почти без душевных затрат. Они просто готовились к выпускным экзаменам, чем занимались бы порознь в любом случае, но обстоятельства сложились выгодным для Наташи образом. Не в материальном смысле, а в моральном. Теперь она думала об этом случае: что я, собственно, сделала? Чем пожертвовала, чем поступилась? Что отдала ради другого человека? Да ничего! Просто занималась не одна, а вдвоём. Дешёвые способы въехать в рай часто оказываются уловками инфернальных сил, хотя Наташа думала иначе. Ей вдруг показалось – наслаждение нестоящим проявлением своего благородства неизбежно приведёт к разочарованию. Может ли человек вообще восхищаться своими поступками, или одним только этим он уже их перечёркивает? Наверное, можно порадоваться счастливому преодолению испытания, но считать себя героиней – смешно и подло. Даже если бы вынесла ребёнка из горящего дома – нужно испытывать счастье от его спасения, а не от осознания себя существом высшего порядка. Не выдать тайное самолюбование внешне – можно, но как подавить его в своей душе? Разве можно победить собственные чувства? Нужно внушать самой себе убеждение в собственной никчёмности? Но как же внушить его, если она думает иначе? Повторение пустых слов ничего не даст, а разуверить себя можно только долгими размышлениями. Именно этим она теперь и занимается – доказывает самой себе бесцельность всего, совершенного ею в жизни.

Самое ценное для общества её деяние – окончание школы, а ведь её оканчивает вся страна, когда приходит время. Теперь нужно учиться дальше или работать, и она заботится о бездомных собаках в приюте. Разве она не возвращает долг обществу? Кто-то должен заниматься и этим. Если отстреливать и травить беззащитных безобидных существ, общество никогда не выберется из захлестнувшего его моря насилия и жестокости. Кто-то скажет – лучше бы бездомными людьми занималась, но собаки тоже имеют право на долю людского внимания и заботы. Они приведены в город человеком, и теперь люди должны за них отвечать. Тратить на них время и деньги, дать им возможность жить без страданий.

Наташа вышла из ванной в банном халате, с тюрбаном из полотенца на голове и отправилась в свою комнату. Привычными движениями разложила старый диван, застелила его, завела будильник и завалилась под одеяло в сладком предвкушении долгожданного сна.

Сегодня после обеда она должна выглядеть бесподобно. То есть, лучше обычного, потому что выглядеть бесподобно она не может по объективным причинам – не удалась ни кожей, ни рожей. Много парней на белом свете. Наверное, каждый день она видит их сотнями или тысячами, но все они посторонние, живут своей жизнью, идут и едут в разные концы Москвы по своим делам. Но одного, особенного, она встретит сегодня. Он красивый, высокий, корректный и почти никогда на неё не смотрит, но для неё важнее другое. Он будет стоять рядом, говорить что-то другим людям, глядя поверх её головы и отдавать распоряжения в своей обычной манере – деловито, ясно, разъясняя их сущность, а не пытаясь кого-нибудь запугать.

Наташа любила слушать его голос, поднимавшийся до крика только на демонстрациях и митингах. В остальное время он бархатистый, негромкий, но насыщенный, ясно звучащий в помещении и на улице. Порой она слушала его, как музыку, не вникая в смысл произносимых слов. В подобные минуты она и не разбирала слов, наслаждаясь произношением гласных и согласных, отдельных друг от друга и наполняющих собой волшебный эфир окружающего пространства. Иногда соседи толкали её в бок и требовали вернуться к реальности; тогда она начинала рассеянно озираться и обнаруживала себя в банальнейшем положении слушательницы на прозаическом инструктаже перед пикетом и внутренне посмеивалась, представляя свою восхищённую физиономию со стороны. Она понимала свою безрассудность и не ждала взаимности от предмета своей влюблённости, хотела просто оставаться вблизи его.

Из-под кровати на свет неторопливо выползла черепаха. Она медленно поворачивала голову в разные стороны, и бусинки глаз поблёскивали чёрным жемчугом. Цвергшнауцер бросился лихорадочно её обнюхивать, потому положил лапу на панцирь. Черепашка бессильно скребла вёслами лап по полу, не умея двинуться с места.

– Цезарь, оставь Ниндзю в покое, – строго сказала Наташа, спустила ноги с постели и взяла пса на руки. – Хватит хулиганить, слышишь? – Тот беспокойно извивался всем своим мускулистым телом и запрокидывал назад голову, стараясь лизнуть хозяйку в губы. – Вон, иди к Трифону приставай.

Наташа опустила собаку на пол и подтолкнула к коту, который стоял поблизости и старательно делал равнодушное лицо. Хозяйка зоопарка улеглась и накрылась с головой одеялом. Сон навалился на неё быстро и незаметно, окутал сознание рваным покрывалом бессвязных цветных видений и заставил раствориться в солнечном свете неосязаемого. Слепящая белизна воцарилась вокруг, но тёплая, а не снежная. Тропический бриз веял в лицо из глубин небытия, и время казалось несуществующим. Оно не остановилось, его вообще не было, изначально, никогда. Всё оставалось вечно неизменным, и в этом кошмаре одно только осязание подавало надежду: лица и протянутых в бесконечность рук касалась словно мягкая густая шерсть незримого беззвучного существа, тёплого и нежного. Невидимое должно пугать, так проявляется древний инстинкт самосохранения, но во сне законы биологии перестают действовать, остаётся лишь впечатление, ожидание и воспоминание.

Она оглядывалась по сторонам, не понимая этого, поскольку всюду видела лишь белый свет, каким представляла его в детстве, когда кто-нибудь из родителей читал ей вслух книжку, герои которой шли по белу свету, куда глаза глядят. Она таким и представляла этот свет тогда, и теперь пыталась пойти по нему, перебирая ногами. Но разве можно оттолкнуться от света? Его же нет, он – лишь обман зрения. Мы видим мир таким, каким его представляет наш мозг, а не таким, каков он в действительности. Да и что такое действительность? Как человеку судить о ней? Как понять, что существует, а что ему лишь пригрезилось? Принято считать, что движется поезд, а не телеграфные столбы за его окнами, но ведь глаза видят именно стремительно летящие навстречу столбы. Если человек стоит в центре Вселенной, то даже солнце движется по орбите вокруг него, а в космосе, чтобы понять, что вокруг чего движется, нужно ведь в первую очередь выбрать точку отсчёта. Два космических корабля, летящих рядом с одной скоростью, относительно друг друга покоятся на одном месте.

Белый космос вокруг, сон о незрячей пустоте, смесь ужаса и восторга, нужно только закрыть глаза и забыть обо всём на свете. Забыть свет. Забыть о движении и покое, о музыке и тишине.

Наташа спала, и весь мир вращался вокруг неё, как в сказке. Начавшийся день шумел за окнами, напоминая о неуклонном движении времени.

Глава 11

Антонов некоторое время молча смотрел на Саранцева, ожидая развития сообщённой тем новости. Игорь Петрович сначала упорно изображал спокойствие духа, затем отложил бумаги в сторону и коротко изложил случившееся ночью. Он ждал от главы администрации в первую очередь деловой поддержки, хотя не отказался бы и от проявления живого сочувствия.

Тот непонимающе смотрел в лицо шефа, словно ожидая продолжения и разъяснений. Не каждый день в его жизни начинался с подобного диалога. Точнее, таких рабочих моментов в его биографии до сего момента не встречалось вовсе. Выслушивая историю похождений президентской дочери, Антонов сразу испытал сосущее чувство тревоги под ложечкой, затем мелькнула предательская мысль: пора спрыгивать с подножки. К концу монолога Саранцева шеф его администрации преодолел себя и начал размышлять всерьёз, хотя предпочёл бы заниматься простой повседневной текучкой.

– Дела… – протянул Сергей, выражая сочувствие и не слишком выдавая свои эмоции.

– Как сажа бела, – раздражённо буркнул президент. – Нужно как-то выходить из положения.

– Как там Светлана? Ирина?

– Отбиваюсь от них, как могу. Кажется, удалось привести в чувство. Надеюсь, глупостей не натворят. Не знаю, спала Светка ночью или нет, но утром мне их обеих пришлось брать за цугундер. Совсем распустились. Ирина сцену устроила. Боится, что я предам дочь ради спокойствия.

– А ты не собираешься?

– Я не хочу подставляться без причины. От Покровского дуриком не увернёшься, но плясать перед ним на задних лапках из-за дочерней глупости и слабости я не собираюсь.

Сергей молчал несколько минут, вызвав у своего шефа заметное беспокойство, затем неожиданно спросил:

– Как его зовут?

– Кого? – искренне не понял Игорь Петрович.

– Ну этого, погибшего?

– Понятия не имею. Какая разница?

– Думаю, следует подготовиться к любому развитию событий, в том числе неблагоприятному. Только осторожно. Расширять круг осведомлённых не стоит.

– Так зачем тебе его имя? – всё ещё не понимал Саранцев, желавший постигать все существенные истины, встававшие на его пути к власти.

– Можно осторожненько продумать официальное сообщение в ответ на возможное появление публикаций. Ты говоришь, покойный нарушил правила движения?

– По утверждению ФСО, да. А к какому выводу придёт следствие – понятия не имею.

– И он погиб сразу, на месте?

– Насколько я понимаю, да.

– Значит, если бы Светлана и вызвала «скорую», он всё равно бы не выжил?

– Предположительно, да. Говорю же, если верить сведениям ФСО. Ты считаешь, это облегчает ситуацию?

– Юридически – да. Но в смысле пиара – всё равно катастрофа.

– Почему? Он нарушил правила, произошел несчастный случай, и Светка уже никак не могла его спасти.

– Я и говорю – для суда подойдет. Но он – простой человек, и он погиб. Значит, общественное мнение будет горой на его стороне. У него осталась семья?

– Не знаю. Нужно будет с Дмитриевым переговорить. Или не только с Дмитриевым? Наверное, через Покровского и ФСБ уже вошло в курс дела, а Муравьёв – и подавно. Нет никакого смысла играть в прятки.

– Ни в коем случае, – встрепенулся Антонов. – Ни в коем случае не выходи на МВД, ни прямо, ни через посредников. За оказание давления на следствие тебя лишний раз возьмут на карандаш. А ФСБ – пусть себе будет в курсе. Они следствием не занимаются, во всяком случае пока, вот и продолжай взаимодействовать с ФСО. Но пусть они тоже не пытаются официально выходить на МВД! Ни в коем случае! Никакого компромата, придерживаться исключительно личных связей – думаю, они у них найдутся.

Саранцев задумался, откинувшись на спинку кресла, запрокинув голову и прикрыв глаза. Ему казалось чудовищным само обсуждение способов построения отношений со структурами, которые вроде бы должны ему просто подчиняться. Несправедливость сложившегося положения заставляла его раздражаться и мешала думать. Необходимость изобретать способы ухода от юридической процедуры приводила его в глухое бешенство. Можно подумать, он не президент, а мелкий уголовник, случайно проведавший о неприятных планах властей на его счёт. Такое не должно происходить, но теперь не пройдёт бесследно.

– Ты уже звонил Покровскому или Дмитриеву? – прервал чересчур растянутую паузу Антонов.

– Нет. Мне казалось, нужно производить как можно меньше движений.

– Согласен. Но пора готовить и следующий шаг.

– Какой именно? Можно подумать, я всю жизнь выпутываюсь из подобных ситуаций.

– Я сам толком не знаю. Их нужно припугнуть нашими контрмерами в ответ на нападение. Знаешь, принцип гарантированного взаимного уничтожения.

– Я думал о том же. Придумал только список друзей и хороших знакомцев Покровского, чей бизнес процветает не без участия государственных структур.

– Этот список уже тысячу раз опубликован и растиражирован во всяческих видах, и в электронном, и в бумажном. Во-первых, друзья и знакомые должностного лица – не родственники, им можно заниматься предпринимательством и получать доходы любым законным образом. Если докажем коррупционную составляющую, там всё равно будет замешан не Покровский, а чиновники сильно пониже рангом, и они, ради собственного блага, возьмут всю вину на себя. Во-вторых, финансовые разоблачения народу давно надоели, потому что за ними почти никогда не следует суд и приговор. В-третьих, ты уверен, что среди твоих друзей, знакомых и бывших одноклассников никто не занимается успешным бизнесом?

– Почему ты выделил одноклассников в отдельную категорию?

– Потому что как раз сегодня они тебя ждут. Уже забыл? Тебе к двум часам в Мытищи.

Саранцев вспомнил. Месяц назад ему позвонила из Новосибирска мать и сообщила, что с ним желает связаться Мишка Конопляник, с которым Игорь проучился в одном классе все десять школьных лет. Они приятельствовали в детстве, поскольку оба учились по преимуществу на «отлично» и соперничали в этом отношении только с несколькими девчонками. По окончании школы не виделись и никак друг с другом не связывались, и внезапное желание Мишки пообщаться, почему-то не возникавшее даже в течение трёх с лишним лет президентства Саранцева, его несколько озадачило. Если Конопляник нуждается в помощи, ситуация сложилась бы неловкая, поскольку разлука длилась втрое дольше, чем детская дружба. Тем не менее, он позвонил по сообщенному матерью телефону и переговорил с каким-то совершенно незнакомым голосом в телефонной трубке, обратившимся к нему на «ты» и изложившим необычную просьбу.

Незабываемая и неповторимая классная руководительница двух приятелей, Елена Николаевна Сыромятникова, принявшая их четвёртый класс молоденькой выпускницей пединститута, двадцати двух лет от роду, и выпустившая их спустя семь лет в мир, многие годы живёт и работает не в Новосибирске, а здесь, совсем неподалёку, в Мытищах. По-прежнему преподаёт, хотя переросла даже пенсионный возраст, не только учительскую выслугу лет, но вступила в непосильный конфликт со школьной администрацией и теперь нуждается в помощи. Игорь Петрович тогда представил свой звонок министру образования с просьбой разобраться с ситуацией вокруг учительницы одной из мытищинских школ и то ли улыбнулся, то ли поморщился. Собственно, может получиться недурная картинка внимательного отношения главы государства к обращениям граждан.

– Ты сможешь к ней подъехать?

– Подъехать? Зачем?

– У неё же день рождения будет в сентябре, забыл? Никаких разборок устраивать не надо, просто подъедем и поздравим её с шестидесятилетием. Думаю, при твоём участии этого будет вполне достаточно для решения всех её проблем на всю оставшуюся жизнь.

Шальное предложение Игорю Петровичу сразу понравилось, и он немедленно отдал необходимые распоряжения о подготовке внезапного рейда в Мытищи. Именно внезапного – пусть даже губернатор Московской области ничего о нём не знает, а телевидение пусть подъедет в последнюю минуту, когда местное чиновничество уже безнадёжно опоздает принять превентивные меры.

ФСО осуществила проверку и установила, что президент действительно разговаривал с Михаилом Конопляником, и что Елена Николаевна Сыромятникова действительно работает учительницей в Мытищах. Конопляник оказался предпринимателем средней руки, не имеющим чрезмерно компрометирующих его связей. Тот факт, что поездка будет готовиться без участия местных властей и даже МВД, но с ведома нескольких посторонних лиц, руководство ФСО насторожил, и оно обратилось к президенту с просьбой не идти на риск. Тот рассмеялся:

– Мишка Конопляник не станет меня устранять. Во-первых, потому что он не дурак, во-вторых, я у него заиграл в своё время книжку «В августе 44-го», а теперь пообещал вернуть.

– Его могут использовать вслепую, – объяснил Дмитриев. – Если кто-то не светится интенсивно в связях с этим Конопляником, но находится в курсе его звонка вам, то вся ситуация совершенно выходит из-под контроля.

– Ерунда, – беззаботно махнул рукой Саранцев. – Паранойя мне не свойственна.

– Вы уверены? – настаивал директор ФСО. – Лучше я прослыву параноиком, чем допущу нештатную ситуацию в моём ведомстве.

Президент заверил Дмитриева в благонадёжности Мишки и потребовал обеспечить внезапность поездки для местных властей, а за следующие несколько недель успел забыть о договорённости. Теперь Антонов ему напомнил, да заодно ещё и предупредил о скором приходе в данной связи Юлии Кореанно, пресс-секретаря и отличного специалиста в деле изображения хорошей мины при плохой игре.

– Предлагаешь вовлечь её в наши прожекты? – скептически поджал губы Игорь Петрович.

– Рано. По крайней мере, сегодня пусть спокойно занимается Мытищами. Думаю, есть смысл вызвать Дмитриева после твоего возвращения из рейда в далёкое прошлое.

– Я сам не знаю, когда вернусь. Думаешь, следует только встретиться с Еленой Николаевной, поздравить на скорую руку и быстренько вернуться назад? Она обидится, а остальные станут рассказывать, какой удивительный паразит у них президент. Нужно посидеть, повспоминать, посмеяться. Народ потихоньку перебирается в Москву из-за Урала.

– Хорошо, но с Дмитриевым нужно переговорить сегодня. Нельзя слишком суетиться, но и зарываться не стоит. Наверное, с Покровским он уже пообщался, теперь твой ход.

– Может, вытащить его в Мытищи? Главное – показать ему мою спокойную физиономию.

– Главное, но не единственное. Он должен воспринять тебя в качестве более опасного человека, чем Покровский. Одной физиогномикой здесь не обойдёшься. Нужно сработать на опережение, создав для них обоих угрозу, достаточно страшную для запечатывания навеки их, так сказать, уст. В их военно-стратегических умах проблемы, вызванные тобой, должны перевесить умозрительные выгоды от твоих неприятностей.

Президент задумчиво пожевал губами и вдруг в радостном изумлении вскинул брови:

– Ёксель моксель! У нас же есть готовое дело против обоих! Сижу, ушами хлопаю. Даже стыдно стало. Помнишь, когда-то мелькала в СМИ новость о пациенте, умершем в «скорой», пока она полчаса стояла, пропуская кортеж Покровского? Не дело, а конфетка! Классический прямой удар в челюсть – никакой Мохаммед Али на ногах не устоит. Осталось просто поинтересоваться в МВД ходом расследования, и исход процесса может увести к самым далеким и холодным берегам.

– Возможно, – с сомнением проговорил Антонов. – Юридически Покровский совершенно не при делах, да и Дмитриева вовлечь не за что: методика провода кортежей у нас официально определяется внутренними инструкциями ФСО, а не правилами дорожного движения.

– Я думаю, здесь нужно до отказа отыграть политическую карту, – оживлённо развивал идею Саранцев. – По той же самой логике, которую ты недавно упоминал: в «скорой» находился простой человек, и он погиб. Значит, общественное мнение будет на его стороне. Надеюсь, он не был пьян, и, уж совершенно точно, никаких правил не нарушал.

– Много воды утекло, – продолжал сомневаться Антонов. – Нужно найти способ воскресить дело годичной давности. Его уже закрыли, если я не ошибаюсь. Честно говоря, мой аппарат подобные детали современности отслеживает достаточно тщательно, ты не думай – хлеб зря не едим. Можно поднять архивы и вникнуть в подробности. Если с правовых позиций зацепиться за него не получится, можно попробовать на его основе раскрутить политический процесс. Но здесь загвоздка: у «Единой России» в Думе конституционное большинство. Придётся поработать с депутатами, а наши контрагенты тем временем тоже сложа руки сидеть не станут.

– Во-первых, действительно не станут, во-вторых – нужно проскочить между двух огней. Лезть в Думу – означает выложить козыри на стол. А мы тут не в «дурака» режемся – нужно как бы невзначай показать им козыри, но в ход не пускать. Как ты сказал – гарантия взаимного уничтожения. Они должны узнать о нашем наиболее вероятном ответе на их выпад заранее, но мы не должны начинать первыми. В противном случае, они будут просто вынуждены дать ответный залп.

Собеседники принялись оживленно обсуждать наиболее удобный способ нечаянно показать Покровскому краешек пиковой дамы, перебирая фигуры возможных посредников. Круг таковых выглядел крайне узким: исключительно лица, уже осведомлённые о событиях минувшей ночи.

– Муравьёв, – уверенно отрезал Антонов. – К черту Дмитриева, сегодня следует переговорить с Муравьёвым, начав с пустяков и закончив ими же, а в середине вскользь поинтересоваться результатами расследования инцидента со «скорой» и кортежем Покровского. Только как-нибудь поизящней. Никаких команд непременно в течение месяца довести дело до суда. И даже намеков на желательность возобновления расследования. Просто продемонстрировать: мы всё помним. Наверное, я даже не стану будоражить своих насчет подробностей. Можно безосновательно возбудить толки и обсуждения.

– Поставить МВД под перекрёстный огонь? – Саранцев побарабанил пальцами обеих рук о полированную столешницу. – Пожалуй. Пусть Валерий Павлович на досуге поразмышляет о своей роли в современном политическом процессе. Кто матери-истории более ценен – премьер или президент?

– А сам Муравьёв всегда под прицелом. Его орлы в прессу попадают с завидным постоянством. Шум ведь поднимается после убийств, а сколько народу они просто пограбили или прибили? В любой момент можно поднять волну народного возмущения против негодного министра. Заметь, возмущения вполне обоснованного и законного.

– Нет, история с кортежем – всё же подарок судьбы, – вернулся к полюбившейся теме президент. – Говоришь, ты отслеживал её с самого начала?

– Насколько я помню, да.

– Первым делом там нужно уточнить детали. Если выяснится факт наступления смерти ещё до пробки, то даже политическая ответственность потускнеет. К тому же, дело очень скоро может вывести недовольных на требование изменить ситуацию в корне. В конце концов, я уже четвёртый год президентствую и разделяю ответственность за сохранение прежних методов провода кортежей. Ведь для изменения инструкций ФСО требуется только моя политическая воля, нельзя даже сослаться на позицию думского большинства.

– Честно говоря, Дмитриев сидит в своём кресле со времён Покровского и считается его человеком, – осторожно заметил Антонов.

– И ты туда же? – резко взъярился Игорь Петрович. – Ночью дочь мне выговаривала, теперь от тебя должен то же самое выслушивать? Я здесь президент, ты не забыл? Я оставил Дмитриева на ФСО, исходя из собственных соображений и представлений о целесообразности. Он справляется со своими обязанностями, пусть даже его и назначил Покровский. Мне не свойственно мелочное начальственное самолюбие, я не заменяю людей только потому, что их назначил предшественник. И советую тебе в будущем лучше обдумывать свои сентенции.

– Я не назвал его человеком Покровского. Я сказал – он считается таковым.

– Добиваешься, чтобы я спросил: президент я или не президент? Не дождёшься. Не на того напали.

– Ладно, ладно, не спорю, – равнодушно махнул рукой Антонов. – Между прочим, я к тебе пришёл с новостью. Хотел именно с неё начать, да ты мне все карты спутал.

– Что там еще?

– Меня утром дожидался Корчёный.

– Корчёный? – насторожился Саранцев и скованно откинулся на спинку кресла. Начинается. Николай Дмитриевич Корчёный возглавлял аппарат правительства, заступая возле премьера место давно переведённого подальше с начальственных глаз Сургутова. Его визит в администрацию президента мог означать только одно – Покровский поспешил сделать первый ход. – Не слишком рано они там пришли в движение? Хоть бы присмотрелись к ситуации поближе.

– Как знать, – многозначительно заметил Антонов. – Он говорил как бы совсем о другом. Просто поставил нас в известность, что руководство «Единой России» склоняется к идее поддержки на следующих президентских выборах кандидатуры Покровского. Предложил объявить об этом на следующей неделе и даже принёс на выбор проект совместного заявления или примерный сценарий некоего обмена мнениями в телеэфире по этому поводу между тобой и Покровским.

– Делал тонкие намеки?

– Если не считать намёком время, выбранное для этого пассажа, не делал. Честно говоря, я не очень отчётливо себе представляю вашу договорённость. Он действует в рамках, или вышел за пределы приличий?

– Ты какую договорённость имеешь в виду? – сделал жёсткое лицо Саранцев.

– Да вашу с Покровским. Не станешь же ты меня уверять, будто он тебе просто объявил о твоем будущем президентстве? Ты с ним разговаривал, обеспечил себе какие-нибудь условия?

– Никуда он меня не назначал и ничего не объявлял, – осипшим от сдерживаемого бешенства голосом разъяснил президент. – Просто поинтересовался, соглашусь ли я баллотироваться от единороссов. Я несколько дней подумал и согласился.

– И он не выговаривал никаких условий для себя?

– Нет, не выговаривал. Просто предупредил о планах единороссов поддержать его в качестве премьера.

– Мы ведь не в детском саду, – коротко прояснил ситуацию Сергей. – Ты же понимаешь – у них никакой собственной позиции никогда ни по одному вопросу не имелось. Точнее, у них одна позиция на все времена: «Мы – за Покровского».

– Не делай из меня идиота. Разумеется, я всё понимал. Его предложение полностью соответствовало закону, и наше с ним взаимодействие по сей день полностью определяется правовыми рамками. Какие могут быть договорённости? Если единороссы хотят видеть его премьером, а я предложу им другую кандидатуру, они откажутся её поддержать, и я сразу окажусь в глазах народа Ельциным, насилующим парламент. Дума ведь утверждает кандидатуру премьера, предложенную президентом?

– Утверждает, кто же спорит.

– Вот он тогда сразу и внёс ясность. Что я мог противопоставить его планам? Первый год после выборов Думу даже распустить нельзя. Назначить врио? Это уж такой знак девяностых, что все сразу принялись бы ждать расстрела очередного парламента.

– А чем бы Покровский подпитывал верность «Единой России», оставшись никем? Они любят президента, а президент у нас – ты. У тебя все рычаги, у Покровского по истечении срока полномочий оставалось только реноме.

– Его реноме многого стоит. Чтобы вступить в равную борьбу, мне следовало сколотить свою собственную партию, не вступая в открытый конфликт с боссом. А у него ведь рефлексы армейские, он признаёт самодеятельность только в заданных им самим рамках. Помнится, тогда ты мне таких вопросов не задавал.

– Не задавал, – без боя согласился Антонов. – Подумал, дают – бери.

– Вот именно. И я подумал. Может, Покровский правильно сделал, выбрав меня? Я теперь думаю, он держал в уме такую возможность, ещё когда вытаскивал меня в главы администрации и в премьеры. Возможно такое?

– С Покровским – вполне. Он не обязательно верил в свою вечную победу, но определённо выбрал тебя на должность правой руки. Разглядел способности…

– Царедворца? – самоуничижительно скривился Саранцев.

– Определённо нет. Придворные – народ опасный. Чуть унюхают слабину – и нож в спину. Здесь что-то другое. Я ведь принёс их прожекты с собой, можешь ознакомиться.

Антонов гулко хлопнул об стол принесённую им тонкую кожаную папочку и выудил из неё несколько листов компьютерной распечатки, переплетённых в голубоватую целлулоидную обложку. На титуле красовался штамп аппарата правительства и гриф «Секретно».

– Зачем им понадобилось секретить документ, подлежащий оглашению через несколько дней? – искренне удивился Саранцев.

– На сей раз утечка не планировалась, – безразлично пожал плечами Антонов. – Наверное, генерал решил использовать эффект внезапности и, следовательно, обойтись без разведки боем.

– Думаешь, он боится общественных возмущений?

– Только сам Покровский знает, чего он боится. Вот, полюбуйся, – Сергей протянул президенту документ, ткнув пальцем в нужный абзац.

Игорь Петрович нехотя вчитался. Указанный Антоновым фрагмент содержал в числе прочего тщательно выверенную формулу о планах «Единой России» видеть действующего президента Саранцева по истечении срока его полномочий в кресле премьер-министра.

– Другими словами, не трепыхайся и спокойно вернёшься в бывшее своё премьерское кресло, – пояснил Антонов очевидное с присущим только ему апломбом знатока закулисных интриг. – Ты с ним вообще никогда не обсуждал ничего подобного?

– Никогда. Стоит ли заглядывать так далеко вперед? При нашей жизни день прошёл – и ладно, – хладнокровно разъяснял президент своё безразличие к собственным перспективам. – Я с Покровским вообще редко разговаривал. Ты ведь знаешь, с ним откровенничать не рекомендуется. Так я всегда старался свести общение к минимуму, пока лишнего не ляпнул.

– Мне всё ещё интересно, – не отставал Антонов, распознавший в ситуации столь редкий в кремлевских стенах момент истины. – В чём заключалось ваше соглашение? Сейчас главное – установить, нарушает он его или нет?

– Ты странный человек, – выдал своё почти детское удивление Игорь Петрович. – Сколько раз мне ответить на твой вопрос? Я уже всё тебе рассказал.

– Я бы на твоем месте поторговался.

– Охотно верю. Наверное, именно поэтому Покровский и выбрал меня. Ты упорно отказываешься принять простое объяснение.

– Боюсь, он удивляет меня ещё больше, чем ты. Всегда мечтал пробраться в его голову и научиться просчитывать его реакцию на предлагаемые обстоятельства.

– Мечтать не вредно.

– Нет, ты послушай. Посмотри на ситуацию глазами Покровского. Он обратился к тебе, видимо, потому что счёл тебя безопасным для своих планов. Почему? Ты ведь честолюбив, любишь демонстрировать независимость. Любишь ведь? Так почему именно ты?

– Слушай, Сергей, мы сейчас в цейтноте, и тратить время на бессмысленные попытки пробраться в голову Покровского – просто глупо. Ты спать не сможешь, не поняв его поступка четырёхлетней давности?

– Возможно, не смогу, – Антонов вскочил, с грохотом отодвинув своё кресло, нервно потоптался на месте, затем уселся прямо на президентский стол и низко наклонился к его хозяину:

– Нам сейчас нужно принимать решения с учётом возможных ответов Покровского. А его действия будут определяться отношением к тебе, неужели не понимаешь? Ты сам для себя должен разобраться в его мотивах, и только потом принимать решения. Нельзя действовать вслепую. Нельзя шлёпать напропалую через минное поле, ты ведь прекрасно понимаешь и без меня!

– Мы не на минном поле, – с тихим упрямством ответил Саранцев, машинально перебирая бумаги на столе и делая рассеянный вид.

– И где же мы, по-твоему? С Покровским нельзя играть понарошку, он всегда серьёзен, даже если шутит. А сейчас он и не думает шутить. Мы с тобой можем ещё долго перебирать, кого за что можно ухватить и прочно удерживать, но Покровский умеет делать то же самое получше нас с тобой, и знает он обо всей этой братии побольше нашего. И он не будет соблюдать правил рыцарского поединка, можешь мне поверить.

– Хочешь сказать, он опасен?

– А ты хочешь сказать, будто не понимаешь этого без меня?

– Хочу. Меня бесят любые попытки представить генерала всесильным божеством, способным кого угодно стереть в порошок или вознести к небесам. Он просто человек, к тому же стоящий сейчас на ступеньку ниже меня.

Антонов распрямил спину и чуть откинул голову, словно хотел разглядеть собеседника с большего расстояния, помолчал немного и затем осторожно спросил:

– Ты серьёзно?

– Серьёзно, – буркнул Саранцев, не поднимая глаз. – Ты со мной не согласен?

– Представь себе.

– По-твоему, премьер выше президента?

– По-моему, Покровский выше тебя.

Игорь Петрович смотрел на Антонова долго, пристально и молча, словно пытался разглядеть в лице давнего приятеля новые черты, так же не замеченные им прежде, как и отношение к себе.

– Спасибо, – сказал он наконец, не меняя позы и не желая показаться более выдержанным, чем был на самом деле.

– За что? – коротко поинтересовался Сергей, не проявляя признаков беспокойства или хоть немного расстроенных чувств.

– За искренность, – сухо пояснил Игорь Петрович. – Значит, ты всегда держал меня за дерьмо собачье? Я по глупости считал нас друзьями, а ты просто делал карьеру?

Антонов раздражённо кашлянул, соскочил с президентского стола и принялся беспричинно поправлять манжеты.

– Я никогда не держал тебя за дерьмо, – сказал он, не поворачиваясь к Саранцеву лицом. – Я просто воспринимаю ситуацию так, какова она есть в действительности. Или тебе нужен подпевала-подхалим на побегушках? Тогда просто выйди в коридор и свистни разок – целая толпа сбежится. Сможешь даже кастинг провести.

– Ты всегда так думал?

– Всегда.

– И во время выборов?

– Разумеется. И во время, и до них. С того самого дня, как Покровский назначил тебя преемником.

– Он меня поддержал, но выборы выиграл я сам.

– Если бы не его поддержка, ты бы их не выиграл.

– И кто бы их в таком случае выиграл? Зарубин, этот мировой рекордсмен по количеству проигранных президентских выборов?

– Их выиграл бы тот, кого Покровский назначил бы своим преемником. Честное слово, ты меня удивляешь своей детской наивностью.

– И ты ушёл бы от меня к этому преемнику?

– Мы с тобой не супруги. У того был бы на примете свой человек, и во мне он бы не нуждался. Дурной у нас разговор получается. – Антонов уже повернулся лицом к Саранцеву, но продолжал теребить левый манжет, словно хотел его оторвать или иным способом скрыть запятнавшую его воображаемую кровь. – Слушай, Игорь, я не собираюсь изображать из себя верного Руслана. Люди презирают собак за их слепую преданность, даже само слово сделали ругательством. Я говорю искренне. Тебе нужна правда или приятные слова?

Сергей замолчал, желая оценить реакцию Саранцева на сказанное им, и не увидел ничего. Игорь Петрович сидел неподвижно, глядя в стену напротив своего стола, и никак не проявлял отношения к услышанному. Наверное, он думал, хотя сам до конца не понимал, о чём именно. Он никогда не считал себя игрушкой в чужих руках, но и верховным вседержителем себя тоже не предполагал. Президент желал постигнуть основные истины бытия: кому верить и на кого полагаться, но внезапно осознал полную беспомощность на ниве психологических упражнений. Прежде он действительно полагал, будто знает Антонова, а теперь задумался: знает ли он вообще кого-нибудь из людей вокруг него?

– Ты информируешь Покровского? – тихо и ровно произнес Саранцев.

– О чём? – не понял его собеседник, ошарашенно вскинув брови. Потом догадался, но не ответил, упрямо ожидая разъяснений.

– О наших делах. О разговорах, планах.

– Я не информирую, – чуть севшим голосом выдавил Антонов. – Ко мне никто и никогда не подходил с подобными просьбами. А если ты думаешь, будто я сам на такое способен, мы не сможем работать дальше.

– Не сможем. Но я пока не знаю, что думать. Мы с тобой работаем полтора десятка лет, и сегодня я внезапно узнал о тебе нечто новое. И теперь не знаю, что думать.

– Новое? Раньше ты считал меня идиотом или обыкновенным холуём?

– Раньше я не знал, что ты меня считаешь идиотом или холуём.

– Я не считаю тебя ни тем, ни другим, – тоном взрослого человека, утешающего ребёнка, сказал Антонов. – Просто мы никогда не разговаривали на философские темы.

– Причем здесь философия? Мы говорим о бесконечно конкретных вещах: об отношениях между людьми и их взглядах на самих себя.

– Мы говорим об очень смутных материях, – упорствовал Антонов. – О природе власти, во-первых. И во-вторых – об отношениях между людьми, которые никогда в истории человечества не отличались конкретностью. Ты отказываешься признавать очевидное для всех других, но от твоего нежелания признать аксиому она не превратится в нерешённую теорему.

– Чушь собачья. Люди либо честны друг с другом, либо нет. Никакой философии и туманной многозначности. Если ты не считаешь меня настоящим президентом, ты не можешь работать на своём нынешнем месте.

– Пожалуйста, за кресло не держусь. Попробуй найти человека, заинтересованного не в собственной карьере, а в твоём благе.

– Ты печёшься о моем благе?

– Я не вижу в тебе небожителя. И не позволю тебе делать глупости из-за милого самообмана. Ты искренне полагаешь, будто мог победить на выборах без помощи Покровского и единороссов? Давай расставим последние точки над i, и потом я сразу уйду.

– Никто никогда ни на одних, самых плохеньких выборах не побеждал в одиночку, всегда нужна команда.

– Нужна. Но команда команде – рознь. Поддержи Покровский другого – и никакая команда не вытащила бы тебя на вершину. Одно дело – помощь в драке от утлого интеллигента в очках и совсем другое – от двухметрового боксера с компанией хороших друзей.

– Мы говорим не о драке. Если ты не забыл, мы занимаемся совершенно легальной деятельностью, на нашей стороне – закон, а не сила.

– Ты сегодня не перестаёшь меня удивлять, – воскликнул Антонов, с грохотом отодвинул неудобное кресло и уселся в него, нервно закинув ногу на ногу. – Несколько минут назад мы перечисляли министров, из которых любого в любой момент можно за что-нибудь посадить, если действовать по закону.

– Это и есть закон.

– Это то самое дышло! По закону они, как минимум, не должны занимать своих постов. Но они спокойно сидят на своих местах и продолжают свою бурную деятельность. То есть, теперь уже беспокойно – нужно правильно угадать будущего победителя. Тебе, кстати, тоже стоит задуматься. Либо ты беспрекословно подписываешься под этой бумажкой, – Антонов бросил указующий взгляд на принесённый им проект совместного заявления, – либо с тобой начнут случаться всяческие неприятности. И первым делом – в связи с твоей дочкой, которую не стоило сажать за руль. Была бы она с водителем – либо ничего бы не случилось, либо не она была бы виновата! Теперь придётся расхлёбывать.

– Не такое уж страшное преступление она совершила. Самый беспристрастный суд вправе ограничиться условным наказанием.

– Ты согласен иметь судимую дочь? К тому же, суд имеет право применить санкцию посерьёзней. И применит, если под его окнами будет бушевать толпа граждан, разгневанных безнаказанностью золотой молодежи. И если судья получит надлежащее указание.

– И кто же у нас раздаёт указания судьям?

– В создавшейся ситуации тебя должен волновать более конкретный вопрос: кто и с какой целью даст указания судье, занимающемуся делом твоей дочери.

– Никто не имеет права оказывать давление на судью.

– Замечательно! Бесподобно! Что с тобой сегодня? Окончательно впал в детство? Судье, разумеется, будет известна личность подсудимой. И это знание уже само по себе станет давлением на него, не находишь? Ты об этом говоришь, или о том, что Покровский не изыщет возможностей через третьих и десятых лиц намекнуть бедолаге в мантии, что в определённом исходе процесса заинтересован не только ты, но и целая когорта фигурантов с противоположными интересами?

– Найдёт. Но тем самым нарушит закон и подставится под наш контрудар.

– Подставится? Ты сумеешь доказать факт давления на суд? Кто же этим займётся наяву, а не в твоих фантасмагорических мечтах? Частный детектив? Ты не хуже меня понимаешь, кто на такое способен, если возымеет потребность. МВД, ФСБ, прокуратура, СКР – кто их разберёт. Можешь поручиться в их преданности тебе, а не Покровскому?

– Я не собираюсь требовать от них незаконных действий. Вопрос не в преданности, а в существе проблемы. Расследование факта давления на суд – действие законное. Как только следователя станут принуждать к фальсификации, я смогу на него положиться, если обеспечу защиту. В конце концов, я гарант Конституции.

– Ладно, договорились. Ты победишь. И что же узнает страна? Судья вынес мягкий или оправдательный приговор дочери президента, убившей обыкновенного гражданина, коих у нас десятки миллионов, а люди, пытавшиеся обеспечить справедливость, сами попали под каток правосудия.

Саранцев молчал несколько минут, внимательно разглядывая свои ногти и не замечая Антонова. Тот, напротив, следил за движением каждого лицевого мускула президента, но тоже молчал, ожидая реакции на свою последнюю сентенцию.

– Так, – сказал Игорь Петрович, оторвавшись от бессмысленного занятия и подняв взгляд на собеседника. – Каков же результат нашего анализа ситуации? Каков лучший выход?

– Думаю, ты понял моё мнение.

– Думаю, понял. Сдаться.

– Не нужно растравлять себя ненужными определениями. Сегодня делаем небольшую разведку боем, напомнив Муравьёву о происшествии со «скорой», Дмитриева не беспокоим, пусть пока думает, чего от нас ждать. Основная цель, альфа и омега всех наших планов на будущее – сохранение тайны. Любая огласка выводит тебя из игры на веки вечные.

– Огласка чего? Пока вообще нет оснований говорить о виновности Светки хоть в чём-нибудь, кроме оставления места происшествия.

– Проблема не в оставлении места, а в другом. Она уехала, не зная, жив пострадавший или нет, не нужна ли ему медицинская помощь. Это вопрос морали, а не юридического крючкотворства, и здесь нам крыть нечем.

– И всё-таки, если она не виновна в его смерти, а сейчас есть все основания полагать именно так, и в её отношении будет запущена юридическая процедура, нет ли здесь возможности набрать очки? Если по всем каналам в вечерних новостях будут освещать очередную явку дочери президента на допрос, разве не возникнет повод к разговорам о непредвзятости расследования и приверженности главы государства соблюдению закона?

– Только в том случае, если венцом всех процедур станет обвинительный приговор с реальным лишением свободы.

– Непременно?

– Обязательно. В любом другом случае будет взрыв, и тем больший, чем больше внимания будет уделено предварительному процессу.

– Почему? Сколько у нас было громких арестов, не приведших к обвинительным приговорам?

– Вот именно. Аресты уже давно набили публике оскомину, есть общественный запрос на приговоры. И дочь президента – удачный повод к развёртыванию широкой кампании, для которой у Покровского достаточно сил и средств.

Саранцев в очередной раз задумался. Последние несколько часов он слишком часто думал о себе, а не о своих должностных обязанностях. Он и на рабочем месте продолжает решать свои личные проблемы, а не пора ли заняться делом? Вчера вечером фельдъегерская служба доставила из Совета Федерации два законопроекта на подпись, а он до сих пор к ним не прикоснулся. Мелькнула предательская мысль: раз они прошли все чтения в Думе и поддержаны сенаторами, Покровский в них заинтересован. Опять Покровский, и опять личные проблемы президента заслоняют нужды государства! Игорь Петрович мысленно чертыхнулся, а в действительности закрыл лицо руками. Кажется, пальцы немного дрожат. Или ему мерещится? Какой-то бред наяву. Всесильный вездесущий Покровский обступал его со всех сторон разом, проявлялся в каждом жесте, выдавал себя в каждом шаге, оказывался при деле в любой момент. Решает ли президент собственные проблемы или государственные, не имеет значения – все они решаются при участии или под косвенным воздействием премьер-министра. Косвенным, но существенным, если не решающим. Может ли президент Саранцев наложить вето на представленные ему законопроекты? Юридически – да. Но делать важный политический и правовой шаг ради пустого и глупого принципа, чтобы показать свою власть, – глупо. По-детски, если не вовсе безумно.

Инициатором этих законопроектов была администрация президента, а не правительство. Теперь Игорь Петрович вспоминал, с чего они начинались.

Глава 12

Около года назад, поздним октябрьским вечером, за чёрными окнами шёл дождь, гостиная в Горках-9 гудела голосами, звенела хрусталём и утопала в звуках ансамбля струнных инструментов. В резиденции собрались гости президента, имеющие большой вес и возможность жить, не оглядываясь. Формальным предметом сбора считался маленький приём для своих по случаю дня рождения супруги президента, при полном отсутствии официальных мероприятий, но в присутствии жён. В числе участников действа состояли и Покровский с Корчёным.

Премьер пребывал в отличном настроении и часто шутил, слушатели регулярно награждали его смехом – по мнению Саранцева, не всегда искренним. Генерал умел рассказать к месту более или менее солёный анекдот, мог поддеть кого-нибудь из подчинённых. С некоторых пор в любой компании его окружали преимущественно, а иногда исключительно, подчинённые. Некоторые из них отбояривались ответными остротами, не боясь мести – Покровский никогда не отличался мелочностью, зато любил при случае выказать демократизм, если такая демонстрация не влекла за собой ущерба или уступки в его разветвлённой системе отношений с людьми разного сорта и положения. Тем вечером вокруг премьерской супружеской четы постоянно толпились люди, желавшие продемонстрировать окружающим свою близость к сильному человеку. Друзей у Покровского было мало, все знали их по именам, и вокруг небожителя они не тёрлись, ввиду отсутствия необходимости что-либо кому-нибудь доказывать.

Ирина, как всегда, переживала, хотя штат официантов и поваров освобождал её от непосредственных обязанностей хозяйки и делал королевой бала, обязанной очаровывать и демонстрировать гостеприимство. Время от времени она менялась в лице, хватала за рукав распорядителя и свистящим шёпотом требовала увеличить количество разносимых по залу подносов с выпивкой и закуской, чем явно раздражала опытного профессионала.

– Успокойся, Ира, всё в порядке, – увещевал супругу Саранцев без всякой надежды на успех. – Дай людям спокойно работать, а сама просто приятно проводи время.

– Тебе легко говорить, – отвечала та, нервно поводя плечами. – За угощение всегда отвечает хозяйка, смеяться будут не над тобой.

– Не стоит слишком заботиться о мнении других людей по таким пустяковым поводам. Отравишь себе жизнь без веской причины. Всем угодить невозможно, вкусы у людей разные – одни камамбер обожают, другие терпеть не могут. Будет он безупречен, или не будет его вообще, в любом случае останутся недовольные. Жизнь устроена несправедливо, ты разве не знала?

– Камамбер? У нас нет камамбера? – не на шутку взволновалась Ирина.

– Понятия не имею, – равнодушно пожал плечами Игорь Петрович, – я для примера его упомянул, фигурально.

– Иди ты со своим юмором куда подальше!

– Говорю тебе, не переживай. Лучше Светку найди, пока она не наговорила кому-нибудь гадостей или глупостей.

На светских раутах Саранцева в первую очередь волновало поведение несносной дочери, обладавшей редкой способностью несколькими словами привести слушателя в шоковое состояние. Ей ничего не стоило сочинить историю о страшной государственной тайне, связанной с ядерным оружием или внешней разведкой, и с абсолютно невинным видом по беспечности как бы выболтать её соответственно супруге министра обороны или директора СВР, которые затем требовали от мужей подтвердить их и не верили ответному смеху.

Другая типичная проделка вертихвостки заключалась в обращении к малознакомой почтенной матроне на кремлёвском приёме за советом по щекотливой проблеме, иногда из области секса, иногда – из сферы женского здоровья, а порой – и вовсе невообразимой. Однажды изобразила тихо помешанную перед женой секретаря Совета безопасности и на следующий день сама описала сцену с живописнейшими подробностями и артистическими интонациями.

– Нельзя высмеивать людей, – говаривал дочери Игорь Петрович, в очередной раз узнав о новой её выходке. – Ты унижаешь себя. О тебе уже ходят разнообразные слухи, и будет только хуже. Ты ведь причиняешь вред и мне, и маме.

– Ничего я не причиняю! – радостно возмущалась безответственная юная особа. – Просто скуку развеиваю. Ведь это невозможно, какая тоска – все эти ваши мероприятия. Представить страшно, как вы работаете, если вы так развлекаетесь.

– Светлана, не лезь, куда тебя не просят. К сожалению, мы не можем позволить себе развлечений, доступных большинству людей. И приёмы, даже неофициальные, проводятся для соблюдения этикета, а не с целью оторваться на всю катушку.

Беседы не помогали, дочь упорствовала в своих неординарных развлечениях, и Саранцев особенно боялся её участия раутах с участием Покровских. Боялся не гнева или обиды со стороны генерала, а предстать перед ним отцом, не способным влиять даже на собственную дочь. Игорь Петрович всегда искал в лице своего политического партнёра, его словах и жестах признаки того или иного отношения к себе. Ему досаждало желание постоянно заслуживать положительную оценку когда-то губернатора, потом президента, теперь премьера. Природу загадочного желания он не мог объяснить самому себе и тем больше им сокрушался. «Он давным-давно сделал меня своим протеже, – думалось Саранцеву в такие минуты, – вывел на политическую авансцену и продолжает активное сотрудничество по сей день. Какое ещё одобрение с его стороны мне нужно?» Но самовнушение не помогало – сомнения продолжали глодать душу неуверенного в себе президента.

Время от времени Саранцев заговаривал с гостями, периодически люди подходили к нему ради пары незначащих замечаний относительно вечера и погоды, но затем подошёл Антонов и недовольно заметил:

– Они не с пустыми руками пришли.

– Ты о ком?

– О Покровском с Корчёным, разумеется. Подходит ко мне и, между делом, с шутками-прибаутками начинает подсовывать свои бумажки.

– Кто подошёл? Какие бумажки?

– Корчёный. С законопроектами. Хотят, чтобы в Думу с ними шли мы.

– Что, прямо стал папку тебе в руки совать?

– Нет, конечно. Я фигурально выразился. Завёл речь о политической целесообразности.

– И в чём проблема? Возьми, провентилируй вопрос со своими. Что за законопроекты, кстати?

– В подробности я не вникал. Что-то о рынке ценных бумаг и внешней торговле.

– Считаешь, нам в этих областях нечего поправить?

– Есть, разумеется, мы сами готовим документы.

– Замечательно. Посмотри, чего они там наработали, сопоставьте, взвесьте. Если есть интересные моменты – включайте и подавайте.

– Включайте? Думу пройдёт только вариант Покровского, и никакой другой. Мы не включать должны, а отодвинуть свой проект и взять его. Но вслух объявить его своим. Надоели мне эти игры. У правительства есть право законодательной инициативы, почему они вечно через нас действуют? Шпионские игры какие-то.

– Сергей, давай не будем принимать решения на бегу. Без спешки посмотри у себя их наработки, если не возникнет принципиальных возражений – не вижу ничего страшного.

– Как же – ничего страшного. Мне кажется, я начал понимать его замысел.

– Чей?

– Покровского. Он указывает тебе твоё настоящее место.

Саранцев резким движением поставил пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта, стараясь не выказать внешне вспышку гнева. Год за годом он строил свои отношения с генералом, как медведь устраивает свою берлогу. В удобном месте, с минимальной затратой сил, но не слишком тщательно маскируя его, поскольку естественных врагов нет, а с человеком соперничать бессмысленно. Теперь перед ним стоит бесцеремонный человек и говорит без тени смущения о негодности всей затеи. Мол, совсем не стоило тратить силы, ведь в политике нет тайных мест для персонального убежища, они все на виду у профессиональных охотников.

– Пойдём, – коротко мотнул он головой и, не оборачиваясь, отправился из гостиной в свой кабинет. Добравшись до рабочего стола, плюхнулся в кресло и откинулся на спинку.

– Игорь, я не считаю нужным играть в поддавки, – заявил Антонов, присаживаясь на край стола и наклоняясь поближе к собеседнику. – Ты должен поставить себя иначе.

– Я должен? – тихо повторил Саранцев, опустив взгляд.

– Разумеется. Он не должен считать себя главным.

– Ты думаешь, он считает себя главным?

– А ты так не думаешь? Он готовит материалы администрации президента.

– Он в полном соответствии с Конституцией готовит законопроекты для проведения через парламент. Не вижу здесь ничего ужасного.

– Если бы он представлял их в Думу сам, я бы тоже не беспокоился. Но сегодняшнее положение дел таково: Дума получает законопроекты из администрации президента, зная их реальное происхождение.

– Ты имеешь в виду конкретно «Единую Россию»?

– Этих – уж во всяком случае. Уверяю тебя, Корчёный в разговорах с Осташиным не забывает между делом вставлять замечания о документах, которые скоро придут в Думу из администрации президента.

Саранцев замолчал. Вспышка гнева угасла, никак не проявившись внешне или словесно, теперь настал момент трезвой оценки создавшейся ситуации. Начинать войну с влиятельным премьером страшно не хотелось, играть при нём вторую скрипку – тоже. Куда шагнуть дальше, какие меры принять к поддержанию своей власти – неизвестно.

– Предлагаешь отказать им в маленькой просьбе? – спросил Игорь Петрович Антонова, не надеясь на прямой ответ.

– Предлагаю договориться о распределении сфер ответственности. Мы не должны одновременно с ними готовить материалы о регулировании одного и того же сегмента экономики, например. Либо мы сразу отдаём им всё управление народным хозяйством, но совершенно не пускаем в оборону и внешнюю политику. Нужна твёрдая и окончательная договорённость.

– В Конституции ведь нет отчётливого разделения компетенции правительства и президента. Всегда остаются места пересечения интересов. Почему бы нам не заниматься их согласованием и взаимодействовать к общей выгоде?

– Для «Единой России», читай – для Думы и Совета Федерации, Покровский стоит выше тебя.

– Не вижу здесь катастрофы. Они выбрали его своим лидером, он опирается на них. Но ведь и я – не пустое место. Конфликт между президентом и парламентом не нужен никому, но не в последнюю очередь – Покровскому. Он слишком часто говорил о политической стабильности как об одном из важнейших своих достижений.

– Вот именно! В случае конфликта ты и станешь виновником дестабилизации.

– Кто станет козлом отпущения – решится в информационной войне. Неужели мы не сможем обеспечить себе достойное представительство на телеканалах? Не смеши меня.

– И не думал тебя развлекать. Но ты, похоже, слишком полагаешься на президентский характер нашей республики. В действительности твои полномочия вовсе не так широки, как всем кажется.

– Настолько, что я не смогу добиться адекватного освещения своей позиции в споре с Покровским?

– Запросто. Сейчас мы переживаем особый исторический период, своего рода квазимонархический ренессанс, но в его основании лежат лишь неформальные договорённости нескольких десятков или сотен людей. Стоит Покровскому подмигнуть, и парламент заберёт обратно все свои полномочия, добровольно переданные исполнительной власти.

– По-моему, насчёт монархии ты слишком уж увлёкся, – улыбнулся Саранцев, не ожидавший от Антонова широких обобщений.

– Называй, как хочешь. Я о другом. Стоит только думскому большинству, то есть «Единой России», захотеть – и в течение нескольких недель федеральные телеканалы окажутся под парламентским контролем. Ещё один щелчок пальцев – и управление делами президента со всеми твоими резиденциями и депутатскими дачами перейдёт в ведение Думы. И самое главное – бюджет. Ходоки со всех краёв отечества ведь могут двинуться за решением своих финансовых запросов в Думу, а не в правительство или администрацию президента. Какие рычаги тогда ты сможешь использовать для проталкивания своих проектов через парламент и телевидение?

– Думаю, такие перемены Покровскому не нужны, он наверняка рассчитывает вернуться на своё прежнее место.

– Вот когда вернётся, тогда всю процедуру просто отыграют назад, и вся недолга.

Антонов легко спрыгнул с президентского стола и сделал несколько энергичных шагов прочь от него, повернувшись спиной к хозяину кабинета, распахнув полы пиджака и засунув руки глубоко в карманы брюк. Всем своим видом он демонстрировал своё неприятие существующего положения дел. Политика в его представлении состояла в искусстве возможного, и всякие несуразицы на пути достижения новых вершин этого искусства вызывали искреннее негодование.

– Хорошо, не будем углубляться в проблему. Я так и не понял, по-твоему, на сегодняшнюю просьбу Корчёного следует ответить отказом или нет?

Сергей резко развернулся на месте, оказавшись лицом к своему шефу и товарищу. Они встретились взглядами и неприлично долго исследовали внешность друг друга, словно искали не замеченный прежде изъян.

– Не-ет, – тихо и медленно, неестественно растянув гласную, ответил президенту глава администрации. – В данном случае время для реагирования уже упущено. Но тебе нужно в ближайшее время обговорить с Покровским правила. Распределение обязанностей, о котором я говорил.

– И сократить администрацию?

– Администрацию? – вяло удивился Антонов. – Не улавливаю связь.

– Странно. По-моему, связь есть, и самая непосредственная. Если мы перестаём курировать экономику, зачем в аппарате соответствующие подразделения?

– Надо же обеспечивать анализ! Мы будем готовить тебе свои выводы по предложениям правительства.

– Зачем мне ваши выводы? – продолжал задавать несуразные вопросы Саранцев с явным желанием разозлить собеседника.

– Не понял, – сделал маленький шаг к президентскому столу озадаченный Антонов. – У тебя приступ зубодробительного остроумия?

– Мне сейчас не до шуток. Если экономика уходит к Покровскому, и «Единая Россия» обеспечит ему парламентскую поддержку, зачем мне вообще читать эти законопроекты? Можно подписывать, не глядя.

– Если в администрации даже не будет экономических департаментов, ты окажешься в глазах общественного мнения слабым президентом. О тебе анекдоты станут рассказывать – мол, свалил всю работу на премьера, а сам только шляется по заграницам.

– И где же золотая середина?

– Внешне не меняется почти ничего, просто экономические законопроекты идут в Думу только из правительства, но ты время от времени демонстрируешь осведомлённость об их содержание и подвергаешь критике отдельные пункты. В целом система выглядит налаженным деловым сотрудничеством в треугольнике президент-правительство-парламент. В этой структуре у тебя будет своё собственное место и уважение прочих игроков. И никакой дестабилизации!

Саранцев снова задумался, стал особенно слышен шум дождя за окном. Потом начали бить напольные часы, бездушно отмеривая вечный ход времени.

– Хочешь сказать, сейчас у меня нет ни собственного места, ни уважения?

– Я думаю, тебе нужна своя партия.

– О партии – потом, сначала ответь на вопрос.

– Это и есть ответ. «Единая Россия» – партия Покровского, это всем известно, обсуждению и оспариванию не подлежит. В его руках – абсолютное большинство в обеих палатах парламента и правительство. Он может обойтись без тебя, а ты без него – нет.

– И партия всё изменит?

– Партия, которая просто организовывает митинги, ничего не изменит. А вот партия, вошедшая в союз с единороссами и обеспечивающая блоку абсолютное большинство, – великая сила. Блокирующий пакет акций. Ты не сможешь действовать автономно от них, но и они не смогут обойтись без тебя. Будешь за вечерним чаем обсуждать свои идеи с Покровским, а тот будет вынужден выговаривать для себя компромиссы.

Саранцев смотрел на своего неожиданного друга долго и с интересом. Прежде он казался ему практичным и потому предсказуемым. Годы ежедневного личного общения дают людям ощущение близости и ответственности друг за друга. Нельзя спокойно наблюдать со стороны за гибелью соратника, тем более отправлять его на смерть, пусть даже только политическую.

– Ты сейчас серьёзно? – спросил он с лёгким оттенком угрозы в интонации, но собеседник его не заметил, оставаясь несколько взволнованным.

– Абсолютно, – холодно подтвердил Антонов, не отводя взгляда. – Ты сам думал об этом, я не сомневаюсь.

– Думал, – подтвердил Игорь Петрович, – но ничего не выдумал. Есть простые и нерешаемые проблемы. Партию нужно слепить в последний момент перед выборами, иначе Покровский успеет принять контрмеры и не допустит её усиления до опасного для него уровня. Согласен?

– Безусловно.

– Каким же образом ты предлагаешь соединить несоединимое? Партию следует зарегистрировать не позднее, чем за год до думских выборов. Значит, в течение месяца нужно сколотить центральный аппарат, региональные подразделения и внушительное членство. Зная твои способности, не сомневаюсь – это возможно.

– Возможно.

– Невозможно другое – скрыть от Покровского мою причастность к этой партии. Следовательно, у него будет год для противодействия. Думаешь, он не сумеет эффективно воспользоваться такой впечатляющей форой?

– Потерпеть поражение в борьбе – лучше, чем сдаться без боя.

– Я не собираюсь сдаваться. Нужна операция прикрытия. Мы не будем скрывать от генерала планы создания новой партии, наоборот – обратимся к нему за содействием.

Антонов смотрел на президента с недоумением и молчал, ожидая продолжения. Прежде его уже изумляли неожиданные извороты мыслей шефа, но сегодняшний почти привёл в состояние ступора.

– Политическая ситуация требует диверсификации парламентского спектра. В нём начисто отсутствует правая консервативная партия, приверженная не только идеям рыночной экономики, но также державному патриотизму и традиционным ценностям. В первых рядах должны оказаться совершенно новые лица, не причастные к прежним правительствам и Думам, не состоявшие ни в одной партии, не боящиеся говорить вслух о Боге. Их речи должны составлять литераторы, а не спичрайтеры, и произносить их они должны с актёрским мастерством. В общем, партия должна резко отличаться от всех существующих. И мы попросим Покровского рекомендовать людей для формирования её ядра.

– Покровского?

– Да, Покровского. Он должен считать эту партию своей, пока она не пройдёт в Думу.

– Он будет считать своей только ту партию, которую создаст сам. Ты думаешь, можно легко и просто обвести вокруг пальца такого искушённого человека?

– Я, по крайней мере, предлагаю более сложную схему, чем ты. По-твоему, его нельзя обмануть, но можно осилить в открытом бою? Кто из нас двоих более наивен?

– Допустим, я. Но ты не закончил – каким образом можно перехватить эту партию у Покровского?

– Перехватить у генерала ничего нельзя. Всё проще и сложнее – она никогда не будет под его контролем. В основе всей затеи лежит именно новизна свежей политической силы, народ должен увидеть в ней реальную альтернативу, а такое возможно лишь в том случае, если партия будет победоносно разоблачать самых влиятельных коррупционеров, начиная с уровня министров. И Покровский их отдаст.

– Интересно, почему? И что значит «отдаст»? Кажется, после смерти Сталина у нас ещё ни один министр в тюрьму не попадал. Генпрокурору, правда, одному не повезло. Максимальная мера наказания, практикуемая Покровским – перевод на другую работу.

– Теперь сядут, – убеждённо заметил Саранцев мертвенно спокойным голосом, не глядя на собеседника. В каждом его жесте, в любом, самом незначащем, слове сквозила безграничная вера в собственные слова. – Он хочет вернуться в Кремль и готов принести некоторые жертвы.

– Похоже, ты не шутишь…

– Нет, я серьёзно. Вторая партия власти удваивает пресловутую политическую стабильность, а не расшатывает её. Любое правительство надоедает людям через несколько лет, даже если не создаёт поводов для социальной ярости, а наше нынешнее без нескольких ляпов не обошлось. Пока Покровскому удаётся отделить себя от критического положения в жилищно-коммунальном хозяйстве, например, но, в конце концов, плотина рухнет. Двадцать первый век на дворе, всем критикам рта не зажмёшь. Для полномасштабного политического кризиса не хватает только авторитетной оппозиции, вот её мы и создадим.

– И Покровский нам поможет?

– Ты считаешь его дураком, не способным распознать свою прямую выгоду?

– Нет. Но не могу представить его в роли марионетки. Ты очень свободно фантазируешь на темы, где слишком многое зависит от реальной, а не воображаемой реакции генерала. Он военный, и раздвоение власти в его сознании – катастрофа в системе управления.

– Сейчас – да. Но нет ничего постоянного в нашем мире.

– Хватит интриговать, выкладывай карты на стол. Ты хочешь изменить мировоззрение Покровского за пару недель?

– Я предложу ему план широкомасштабной, но незаметной политической реформы. Партии должны меняться у руля, не вызывая государственной катастрофы, иначе в конечном итоге страна погибнет. Ведь рано или поздно любая власть уходит, даже советская, и мы в самом деле не можем себе позволить при каждой такой перемене переживать обрушение государства. Он и без меня понимает необходимость изменить вековую парадигму, просто не видит возможности для решительных действий прямо сейчас, хочет отложить на будущее. Неопределённое.

Антонов смотрел на президента с интересом, как молодой хищник на неизвестное ему маленькое существо. Он видел его часто в течение большого отрезка своей жизни и уверенно распознал его природу. Саранцев определённо был деловым и практичным человеком, лишённым иллюзий, но не эмоций. Теперь он готов к глупой авантюре, основанной на собственных измышлениях и умозрительных политических конструкциях.

– Подожди, – недоверчиво вставил Антонов своё слово в речь шефа. – Ты хочешь убедить Покровского согласиться с созданием новой партии и её победой на думских выборах?

– Хочу и смогу.

– С ума сошёл? Стоит тебе хотя бы намекнуть ему о своём прожекте, и он в одно мгновение переместит тебя в своих предпочтениях глубоко вниз. А вот в приоритетах – наоборот, передвинет на самую вершину. Ты действительно хочешь сделать своим врагом Покровского? Зачем тебе такое удовольствие?

– Я не собираюсь с ним ссориться. Наоборот, хочу расширить и усложнить сотрудничество к общей выгоде.

– Тем хуже для тебя. Если ты решил начать с ним войну не на жизнь, а на смерть, лучшего способа не найти. Я ведь предлагал простое разделение сфер ответственности, а тебя занесло в несуразную степь.

– Я знаю Покровского. У него действительно военно-стратегическое мышление, но оно вовсе не исключает многоходовых комбинаций, наоборот, в его системе ценностей способность ставить противника в тупик неординарными приёмами – положительное качество. Он хочет побеждать, и он не откажется войти в историю из-за боязни проявить недальновидность. Властителей, до последнего цеплявшихся за кресло, в нашей истории достаточно, я предложу ему способ встать в первый ряд исторических деятелей.

– В роли отца русской демократии? Ты не находишь нашу беседу странной – ведь президент сейчас ты, а не Покровский. Если твоя глубокомысленная затея удастся, её отцовство будет признано за тобой.

– Думаю, результат станет явным уже после меня. Покровский определённо намерен вернуться, иначе зачем ему все унижения, связанные с понижением по должности. Вопрос в том, как это будет сделано.

– Хочешь одной лихой кавалерийской атакой решить тысячелетнюю проблему?

– Кто говорит об одной атаке? Мне казалось, я достаточно разъяснил свою идею. Речь идёт о долговременной политике. Работа на годы и годы вперёд, но результатом станет новая политическая система, действительно стабильная, основанная на общественном доверии, а не на силовых структурах.

Антонов помолчал, будто обдумывая последние слова президента, потом сказал со скучным лицом:

– В общем, сейчас я принимаю у Корчёного бумаги, и мы приделываем им ноги. А потом? Мне произвести обмен верительными грамотами – вы нам законопроекты, мы вам – грандиозный план политических преобразований?

– Думаю, сначала я устно переговорю с Покровским. Собственно говоря, всё следует держать в глубокой тайне – Ельцин в своё время жестоко ошибся, лично заявив в телевизионном выступлении о создании новых партий к думским выборам. Они не могли после такого не провалиться. Возможно, самим основателям не обязательно знать о связях с администрацией президента – тогда они окажутся более убедительными. Партия должна зародиться где-нибудь в глубинке и с первых дней крыть неприличными словами и меня, и Покровского. И Кореанно станет выступать с гневными опровержениями их обвинений.

– Ты ведь понимаешь – в таком предприятии нельзя обеспечить себе полную гарантию успеха. В любой момент события могут принять совершенно неуправляемый характер. И что тогда?

– Тогда ни я, ни Покровский не станем следующим президентом. Но если им окажется представитель такой партии, которую я в общих чертах обрисовал, не вижу в этом ничего ужасного. Наоборот – произойдёт первая стадия решительных преобразований, необходимых для сохранения страны на века вперёд.

– Но если гарантии успеха нет, нельзя и предвидеть реальную конфигурацию твоей воображаемой партии. Вдруг и она резко отойдёт от задуманных тобой параметров?

– Тогда она не победит на думских выборах, вообще не получит ни единого места.

– Твоими бы устами да мёд пить. К разработке такого проекта придётся привлечь сотни людей, каким образом можно тогда сохранить в тайне нашу причастность?

– Людей привлечём не мы, а политические и финансовые спонсоры будущей партии.

– Всё равно, никто не поверит, будто политическую организацию можно так быстро слепить, не заручившись предварительным согласием властей.

– Таких обвинений будет предостаточно, не спорю. Но все они будут исходить от людей, давно набивших публике оскомину своими физиономиями. А с другой стороны люди увидят совершенно необычную партию, с новыми лицами, с новым словарным запасом, использующую возможности русского языка полностью, а не на обычные десять процентов. Пускай интеллигенция никогда не поверит в её стихийность – нам нужны широкие слои избирателей, а не высоколобые умники, до которых, кстати, избирателям давно нет никакого дела.

В отдельные мгновения Антонов трепетно надеялся увидеть в конце очередной тирады шефа многозначительную ухмылку и услышать признание во внезапном обретении им нечеловеческого чувства юмора, но мечты не обрели реальной плоти. Сергей растерянно перебирал в памяти разные моменты своего совместного делового бытия с Саранцевым, но другие примеры интеллектуального помрачения на ум не приходили. Напротив, прежде он всегда выдавал в себе строителя, занимаясь долговременными расчётами и взвешиванием доводов «за» и «против» прежде, чем сделать политический ход. Теперь он даже внешне чуть изменился, разволновавшись и чуть раскрасневшись от творческого восторга.

– Я всё-таки не могу поверить, – осторожно заметил Антонов президенту. – Твоя затея выглядит так, будто замысел принадлежит другому человеку.

Саранцев в свою очередь рассмотрел в главе своей администрации незнакомца. Они часто спорили при обсуждении мер по закреплению за собой очередных политических рубежей, но впервые Сергей не только проявлял несогласие с замыслом как таковым, но категорически отказывался понимать саму необходимость сделать шаг вперёд.

С некоторых пор Игорь Петрович стал чаще задумываться о своём месте в государственной иерархии и роли в жизни страны – сказывалось приближение последнего года на вершине власти. Расти дальше некуда, до завершения жизненного пути далеко, и он пришёл к естественному выводу о необходимости готовиться ко второму сроку полномочий. Многое начато, почти ничего не доведено до конца. Да и можно ли завершить хоть что-нибудь, если река жизни течёт безостановочно, всё более наполняясь влагой притоков? Нет, река – неудачная метафора. Она ведь завершается впадением в океан. С чем же сравнить политическую карусель, когда некогда сделать хотя бы одно движение, не обговоренное с помощниками и не согласованное с партнёрами? С полётом кометы. Нет, кометы бесконечно мотаются по эллипсоидной орбите, пока не столкнутся с другой кометой или не вмажутся в какую-нибудь планету, истребив на ней всё живое. Неприятные аллюзии возникают. Наверное, политика – это сам космос, Вселенная, порождённая временем и сделавшая время реальным. Нет времени без Пространства, и Пространство не существует без времени.

– Насколько я понимаю, ты категорически против в принципе. Обсуждать детали не имеет смысла.

– Не имеет. Это безумие.

– Даже так? Тебе в голову никогда не приходила мысль о бренности всего сущего?

Антонов считал себя удивлённым, но последняя фраза Саранцева вывела его из психологического равновесия уже бесповоротно, даже мелькнуло смешное предположение о неизвестной секте, расставившей сети на президента и добившейся фатального успеха.

– О бренности всего сущего я не думал ни разу в жизни и тебе не советую, – произнёс он медленно, тихо, почти с угрозой. – Нельзя заниматься вольными фантазиями, сидя в твоём кресле. Один человек редко может изменить судьбу страны, и ты как раз из таких. Именно поэтому нельзя жонглировать своими полномочиями и возможностями – ты не в цирке.

– Нужно медленно и верно тащить телегу в прежнем направлении?

– Именно. Так надёжней и спокойней.

– Телега ведь медленно и верно погружается в трясину. Я же не один это понимаю, здесь провидцем быть не нужно. Старая модель поведения своё отработала, нужны перемены.

– Перемены нужны, но не с глазу на глаз с Покровским. Сейчас не семнадцатый век, и даже не восемнадцатый. Посредством дворцовых переворотов государственный курс не изменяется.

– Во-первых, я вовсе не о дворцовом перевороте говорю, а во-вторых, кто тебе сказал, что они больше не используются? Просто наступила цивилизация, и всяческие противоборствующие клики приходят к власти после выборов. Побеждает тот, кто сообщит избирателям больше грязи о своём оппоненте, и нет необходимости бить людей табакеркой по голове.

– Выборы – не переворот.

– Это цивилизованный дворцовый переворот внутри единой правящей элиты, поделённой на партии-кланы, ни одна из которых не угрожает интересам сообщества в целом. Все кандидатуры на любые выборные должности выращиваются годами в традиционных политических структурах, а за кого из них проголосуют избиратели – их личная проблема. Единственный результат – циркулярные передвижения внутри элиты. Система в общем более эффективна, чем любая из придуманных на сей день альтернатив, поэтому ломать её пока никто не собирается. Но нам как раз и не хватает круговых перемещений – кресла захватываются посредством тайных интриг и теряются аналогичным способом. Отсутствие необходимости доказывать избирателю своё превосходство перед соперником ведёт к разложению элиты, механизм самоочищения не действует, так и до очередной государственной катастрофы недалеко.

– Занятные у тебя представления о политическом процессе, – усмехнулся Антонов, не возмутившийся ни одним из высказываний шефа, поскольку придерживался близких взглядов. Друг с другом они подобного рода философские проблемы раньше не обсуждали, и теперь глава администрации с некоторым облегчением почувствовал в президенте живого человека, а не робота, запрограммированного неизвестным злоумышленником на саморазрушение.

– Только не говори, будто я оскорбил твои представления о демократии.

– Скорее, наоборот. В какой-то момент я даже немного испугался, но теперь вполне убедился в твоей адекватности. Но остаюсь при своём мнении – твой проект слишком опасен. Я даже не о нас с тобой – проживём в каком-нибудь тихом местечке и без политики, но страну всё-таки жалко. Эксперименты давно пора закончить.

– Поиск нужно заканчивать, если найден ответ. А мы всё стоим на распутье и выбираем правильный вариант из нескольких ошибочных.

– Ты слишком драматично оцениваешь положение. Механизм вполне работоспособен, зачем его чинить?

– Возможно, на наш век его хватит, но что дальше?

– Понимаю, хочешь войти в историю.

– Такое желание с моей стороны стало бы грандиозной глупостью. Я же говорил – хочу показать Покровскому способ остаться в истории.

– Да, и в конечном итоге он в неё войдёт, а мы с тобой – влипнем. Историю пишут победители – если план удастся, и тебе найдётся местечко в учебниках рядом с генералом.

– Сергей, я не стану тебя уверять, будто не тщеславен. Всегда приятно представить себя в свете софитов. Но моё предложение в первую очередь прагматично, а приятных последствий мы при жизни вряд ли дождёмся, даже при благоприятном исходе. Собственно, я ведь не о закулисной возне говорю. Долгоиграющий политический проект, способный повлиять на состояние страны и общества, по определению не может полностью контролироваться от начала до конца. Весь этот круговорот правящей элиты, о котором я тебе рассказывал, вертится ведь сам по себе, в силу законов человеческой и общественной природы, а не в результате чьих-то конкретных усилий. Так же, как рынок – люди во все времена хотели зарабатывать много денег, и любые попытки государства им помешать дают уродливые результаты. Точно так же людям не нравится безразличие, хамство и высокомерие властей. Стабильность страны может обеспечить на века только система организации общества, в которой большинство населения зарабатывает себе на достойную жизнь и не боится властей.

– Тебе можно хоть сейчас – на трибуну либеральной оппозиции.

– Да причём здесь оппозиция! Ты, например, со мной не согласен?

– Зачем же! Вполне согласен, возразить нечего. Не знаю уж, кто и возразит-то! Коммунисты тоже согласятся.

– Вот именно. Дело не в трибуне оппозиции, а в методах и в людях. Невозможно выступить по телевизору и объявить с завтрашнего дня беспредельное торжество законности и всеобщее экономическое процветание. Одного желания мало. Нужно построить самовоспроизводящуюся систему, которая через апеллирование к естественным запросам людей обеспечит законность и процветание, и без ротации партий у власти такая система невозможна.

– Я тебе больше скажу – ротация партий тоже невозможна, поскольку партия, однажды проигравшая выборы, больше никогда их не выиграет. Во-первых, все её члены разбегутся по более приятным местам, во-вторых, человек в кабинке для голосования, увидев её в бюллетене, всякий раз будет думать: «Ну, эти уже порулили, и ничего у них не вышло; надо кого-нибудь другого подобрать». И конец истории.

– У нас есть партии, проигравшие выборы не один раз, – возразил Саранцев.

– У нас есть партии, ни разу не побеждавшие на выборах. Точнее, считающие победой получение мест в Думе и даже не мечтающие о большинстве, хотя бы относительном. Они прекрасно понимают: единороссов им не обойти. Во всяком случае, пока Покровский – на вершине или где-то рядом с ней.

– Мы можем сколь угодно долго соревноваться в цинизме, но ты ведь не станешь спорить – статус-кво нужно менять.

– Нельзя же менять негодное на что угодно. Как выйдет. Может ведь оказаться хуже прежнего – готов принять на себя такую ответственность? В своё время и Николай, и Горбачёв уже пытались улучшить прогнившую систему – потом, наверное, сами результатам удивлялись.

– Предлагаешь наблюдать за распадом и бездействовать?

– Предлагаю тихо и мирно бороться с коррупцией, без всяких твоих закидонов.

– С ней можно ещё хоть сто лет бороться, и ничего не изменится, пока сохраняется система.

– Думаю, на сто лет даже тебя не хватит, а пока поборемся. Целее будем. И страна, кстати, тоже. Главное – не уронить власть на дорогу, как в семнадцатом и девяносто первом.

– Завтра нефтегазовые цены рухнут, и власть-таки упадёт именно на дорогу.

– Завтра они не рухнут, не надо меня пугать.

– Я фигурально выражаюсь. Пускай не завтра, а через год-другой. Или через шесть месяцев. Сколько можно в катастрофической степени зависеть от состояния экономики других стран? Цены на нефть ведь уже демонстрировали способность к снижению в несколько раз за считанные недели. Ещё раз повторится, и выбор будет – вдвое сократить расходы бюджета или по примеру коммунистов конца восьмидесятых разрушить финансовую систему необеспеченной эмиссией. Первое – смертельно по социальным причинам, второе – по экономическим. Собственно, второй вариант через некоторое время также неизбежно приведёт к социальному взрыву.

– Печальный выбор. И твои эксперименты могут его кардинально ухудшить.

– Истинно правая консервативная партия по определению не может ухудшить состояние экономики, поскольку раздача бесплатных пряников всем желающим – для неё есть отступление от основополагающих положений программы.

– Вся страна требует бесплатных пряников, каким же образом твоя истинно правая партия попадёт в Думу? Я уже не говорю о победе.

– Ты преувеличиваешь, не вся. Миллионы молодых здоровых мужиков и женщин хотят работать и зарабатывать, а у них над душой стоят семеро с ложками, дубинками, бейсбольными битами и пистолетами.

– И с какого же удивления эти несчастные поверят твоим истинно правым?

– В общих чертах я уже обрисовал.

Послышался стук в дверь кабинета. Саранцев сразу его узнал – только жена умела стучаться красноречиво. Громкостью и частотой ударов она создавала образ требовательной, но корректной хозяйки дома.

– Сейчас иду, Ира! – крикнул президент с места, словно освободился от тяжёлого и неприятного груза.

Супруга приоткрыла дверь и встала в проёме, одной рукой опершись на косяк, а другой придерживая тяжёлую бронзовую ручку:

– Игорь, куда ты запропастился? Там скоро паника начнётся.

– Я понял, Ира, сейчас мы придём. Извини, вопрос тут один срочно нарисовался.

– Я жду, – бросила спутница жизни и закрыла дверь.

– Ладно, – в свою очередь заторопился Антонов, – я своё мнение высказал.

Затем он замялся в нерешительности, обернулся сначала к выходу из кабинета, потом вновь посмотрел на Игоря Петровича.

– Знаешь… Я ничем не смогу тебе помочь.

– Уйдёшь в отставку? – холодно поинтересовался президент.

– Уйду. Я не могу работать, если не согласен с поставленной задачей.

– Хорошо. Я тебя понял.

Последние слова Саранцев произнёс сухо, схватившись за папку с бумагами на столе и делая вид, будто вспомнил какое-то неотложное дело. Он сразу захотел поскорее завершить сегодняшний приём и остаться в одиночестве. Конфликт с Сергеем виделся крупнейшим за всё время их знакомства, и разочарование неприятной тяжестью легло на душу. Друг его не предал, только честно предупредил о полнейшем неприятии задумки, выношенной и тщательно обдуманной Игорем Петровичем в течение нескольких месяцев. Он имел полное право так поступить, но Саранцев ждал от многолетнего единомышленника иного.

– Пойду маячить перед публикой, – бросил Антонов с искусственной беззаботностью и вышел.

Президент молча проводил его взглядом затравленного медведя и не спешил к гостям. Хотелось обдумать неприятное положение. Платить за претворение своего плана в жизнь потерей Сергея страшно не хотелось. К тому же, осуществление проекта предполагало активное участие Антонова – ему Саранцев мог доверить многое. Любой другой кандидат на место главы администрации заведомо был ему менее знаком, а работать с незнакомцем, да ещё в такой сложной и опасной операции – самоубийственно. Антонов никогда не заискивал перед шефом, поскольку вёл с ним дела слишком давно и воспринимал президента как бывшего главного инженера строительной фирмы в Новосибирске. Возможно, пост тоже не маленький и способный привести кого-то в трепет, но по сравнению с главой исполнительной власти в государстве – сущий пустяк.

Жёны тоже неплохо ладили, обменивались рецептами и тайнами. Одно из давних новосибирских знакомств в московской жизни ценилось дорого – другие старые друзья остались в прошлом. Ирина часто проявляла строгость к людям из опасения показаться мягкотелой. Боялась превратиться в передатчика чужих просьб мужу и оказаться в его глазах такой же посторонней, как и сами ходатаи. Катя Антонова почти никогда не просила подругу об услугах, разве что о личных, не связанных с делами их мужей. Они нередко спорили, иногда ссорились, но супругам друг на друга не жаловались, поскольку обе не верили в способность мужчин найти выход из лабиринта женских взаимоотношений.

Игорь Петрович попытался объяснить себе поведение товарища страхом, но быстро отклонил гипотезу. Он просто не видит смысла. Не верит в возможность успеха, хотя бы гипотетическую. В его представлении любые кардинальные перемены ведут лишь к ухудшению ситуации и к ускорению краха, а не к преодолению опасности. У него нет других предложений, поскольку он считает задачу в принципе неисполнимой. Выходит, он правильно заговорил об отставке.

Саранцев сидел за своим столом и думал, пока разгневанная жена не пришла вновь и не потребовала от него категорическим тоном выйти к гостям. Он двинулся за ней послушно, как ребенок, но прежней задумчивости не утратил – хотел обрести душевное спокойствие.

Глава 13

Теперь те самые законопроекты лежат у него на столе, а давний разговор бесследно растворился во времени. Игорь Петрович пальцем не пошевелил для претворения в жизнь своих грандиозных замыслов, зато появилась Народная лига. Её связь с Покровским не только не скрывалась, а напротив, выставлялась напоказ. Лидеры межпартийного политического объединения заявляли в интервью о безоговорочной поддержке премьер-министра во всех его начинаниях, тот в ответ благодарил их за содействие. А Саранцев наблюдал за действом со стороны и не мог понять смысла происходящего. Лига не соответствовала его задумкам относительно второй партии власти, поскольку не могла предложить обществу ни новых лиц, ни новых идей, не выдвигала оппозиционных лозунгов и в сознании человека с улицы определённо сливалась с «Единой Россией» в единое целое. Она могла только заменить единороссов в роли новой партии власти, но никак не чередоваться с ней у руля. Что затевает Покровский? Вернуться к власти на новом коне, отправив старого на политическую бойню? Избавиться от груза обвинений в коррупции и неэффективности, освободившись от обязательств перед прежними соратниками? До сих пор генералу в значительной степени удавалось поддерживать реноме и отделять себя от скомпрометированных должностных лиц.

Дежурный объявил по интеркому о приходе Юлии Кореанно, Саранцев быстро перемигнулся с Антоновым и распорядился её впустить. Пресс-секретарь, как обычно, блистала безукоризненной внешностью и поражала жизненной энергией.

– Игорь Петрович, мы должны обговорить ещё несколько деталей! – закричала она прямо от дверей президентского кабинета, подслеповато глядя примерно в направлении главного кресла – видимо, Саранцев в её расплывчатом видении сливался сейчас с главой своей администрации в бесформенное пятно.

– Здравствуйте, Юля, – усмехнулся президент.

– Ой, извините. Здравствуйте. С добрым утром, Сергей Иванович!

– Приветствую вас, Юлия Николаевна, – скучно отозвался Антонов и сделал несколько медленных шагов в сторону от стола, словно уступал даме дорогу.

Кореанно порой удивляла Саранцева самим фактом своего существования. Казалось невероятным, что человек тридцати с лишним лет имеет собственное суждение о местах встреч и темах бесед президента с разными важными персонами, и высказывает его безапелляционно, с неизбывной верой в собственную правоту. Симпатичная, с изящным круглым личиком и строгими миндалевидными глазами, Юлия Николаевна имела право на многое, поскольку не раз доказывала на деле своё искусство общения и наличие безошибочного инстинкта в определении наиболее выгодного подхода к самым неожиданным людям, встающим на пути президента страны.

Происходила Юлия Николаевна из семьи журналиста-международника и по советским меркам являлась представителем знати. Ранние школьные годы она провела в Нью-Йорке, где набралась вольнодумства и не привыкла носить форму. Отец читал ей вслух сказки Пушкина и «Незнайку» Носова, рассказывал истории из своей жизни, а также из жизни дедушек и бабушек, неизменно вызывая в душе ребёнка живой отклик. Ежегодно маленькую Юлю возили летом в Кисловодск, к бабушке, в маленький частный домик с виноградником во дворе, и сказки казались там претворёнными в жизнь. Она приехала вместе с родителями в незнакомую Москву девяносто второго года, не самого удачного для первого знакомства, пережила шок и сохранила память о психологической травме на всю жизнь.

В школе она периодически бузила и учиняла демарши, но в старших классах начала сотрудничать в небольшой газете и после школы поступила на журфак МГУ – возможно, при содействии родителя, но сама она его ни о чём не просила и считала себя самостоятельным человеком. Обучение профессии совпало с безнадёжным обвалом доверия публики к средствам массовой информации и торжеством в обществе идеи о повальной продажности журналистской корпорации.

– Просто руки опускаются, – жаловалась она нетерпеливому сокурснику в ночном клубе, куда тот завлёк её в расчёте на последующий секс, – вот окончим университет, а люди будут воспринимать журналистов так же, как проституток. И чем тогда заниматься?

– Спасать престиж профессии, – игриво отвечал ухажёр, обнимая Юлю за плечи и наклоняясь поближе. Его одолевали гнетущие фантазии о грядущем удовольствии, и голова совсем переставала исполнять своё биологическое предназначение.

Мальчишка шутил, а возвышенная девица к тому времени решила посвятить своё будущее служению. Она продолжала сотрудничать в той же газетке, но не находила в своих коллегах схожих с ней устремлений. Те всеми силами зарабатывали на хлеб насущный и удивлялись смешной девчонке.

– Не надо изменять мир, Юленька, – говорил ей подвыпивший коллега, – ничего не получится. Твоё дело – добывать информацию, вот этим и занимайся. Жизнь устроена просто: она стоит денег. Всеобщий эквивалент по Марксу, а по-человечески – эквивалент всего.

– Я думаю, вы ошибаетесь, – отвечала она и брезгливо отодвигалась от доморощенного философа.

Юля Кореанно хотела достичь совершенства и всяческие препятствия на своём пути воспринимала со смешанным чувством недоумения и раздражения. Она не испытывала страха перед властью и преступным миром, но в раннюю пору своей деятельности просто не могла задеть интересы сильных мира сего – не владела опасными для них данными. Окончив университет и избавившись, как ей казалось, от клейма полуграмотной девицы на подхвате, юная журналистка с остервенением набросилась на свою редакцию в поисках настоящей правды жизни, но скоро столкнулась с прежней реальностью – для зубров печатного ремесла она оставалась безделушкой, к тому же романтичной и неспособной к компромиссу, то есть наихудшим из всех вариантов бессмысленной сотрудницы моложе тридцати лет.

Ей увлекались, и она порой попадала в плен девических чувств, в университете и после него, но пришёл день выбора пути – мыслями, душой и телом Юли всецело завладел женатый журналист кремлёвского пула, сорока с лишним лет, отец двоих сыновей и сам – нежный сын. Он холил в своей семье старенькую мать, ни на минуту не задумывался об устройстве её в дом престарелых и часто рассказывал всем знакомым и полузнакомым зубодробительные, смешные и страшные репортёрские истории.

– Тебе нельзя задерживаться в этой песочнице, – говорил он Юле о её газетке с оттенком брезгливости в голосе. – Нужно расти, а сейчас у тебя потолок над самым темечком. Могу устроить тебя к нам, но тогда нам нужно будет забыть обо всём, что было и притворяться чужими людьми. Иначе нельзя – водевиль получится. Я этого не хочу, а ты?

Юля не хотела водевиля, но страстно желала приблизиться к вершинам профессии и причаститься к тайнам кремлёвского бытия. Несколько месяцев связи с опытным коллегой казались ей лучшим временем жизни – дни напролёт она думала не о деле, а о своём избраннике, отчего дело страдало, и редактор всё чаще и чаще вызывал её к себе для нещадных разносов.

– Что с тобой происходит? – допытывался он у рассеянной девицы с бесцеремонностью летописца. – Влюбилась, что ли?

Юля молчала в ответ, потом уволилась и обменяла любовника на более престижную работу. Отвергнутый нисколько не обиделся, даже наоборот – ждал от неё именно такого шага. Всё время отношений с молоденькой журналисткой он испытывал ощущение, будто его постоянно исследуют и периодически берут интервью. Теперь они работали в разных отделах, притворялись незнакомыми, но иногда встречались в коридорах и расходились молча.

Ещё в прежней своей газете Кореанно поняла, что информация – разрушительное оружие. Она наблюдала со стороны за войнами компроматов, слушала выволочки начальника отдела за допущенные неточности, но захотела другого – дирижировать бессмертной музыкой великого оркестра прессы. Точнее, играть первую скрипку. Завладеть грязными тайнами сильных людей и оказаться в центре всеобщего внимания после бесстрашного разоблачения.

Несколько лет усилий не прошли даром – пару раз Юле шепнули слово-другое, и в результате она раньше прокуратуры нашла одного молчаливого свидетеля по делу Авдонина. В ту пору миллиардер уже ходил под следствием, с разных сторон его топили и защищали одновременно, журналисты делали его своей постоянной темой, но Кореанно вдруг взяла первополосное интервью у человека из далёкого прошлого предпринимателя. Они оба являлись учредителями довольно серьёзного ООО, и результатом делового сотрудничества стало полное разорение найденного Юлей свидетеля после исчезновения Авдонина с внушительной частью общих денег. Правды в судах потерпевший не нашёл и высказал миловидной девушке с диктофоном все свои нелицеприятные мысли о бывшем партнёре.

Юля проверила факты, как её учили, и удостоверилась в справедливости новых обвинений против олигарха. Защитники Авдонина от преследований власти назвали её продажной наёмницей, его противники подняли её на щит как Орлеанскую деву борьбы с беззаконием, прокуратура изучила материалы статьи и предъявила подозреваемому новое обвинение.

– Ощущаешь ответственность за свои поступки? – неожиданно спросил её при очередной случайной встрече в коридоре бывший любовник.

– Ты о чём? Неужели и ты – поклонник Авдонина! – воскликнула она в радостном изумлении. – Я ощущаю ответственность и не солгала ни единым словом.

– Конечно, тебе просто слили компромат в нужный момент, и ты исполнила заказ.

– Мне ничего не заказывали, а на человека я вышла сама.

– Сама? По запаху, что ли?

– Нет. Просто рылась в документах и газетах, не только московских, задавала вопросы разным людям. Разве не так ведут журналистское расследование?

– Ты работаешь на прокуратуру?

– Нет, на газету. Кстати, ты тоже в ней работаешь и занимаешься тем же самым.

– Я задаю вопросы власти, а не подследственным.

– Ты произносишь «подследственный» как синоним слова «невиновный».

– Разумеется, суд ведь ещё не состоялся.

– Вот именно! Так почему же ты считаешь его невиновным? Потому что он давал деньги тем, кого ты хотел бы видеть у власти? Так ведь никакие политические инвестиции не дают инвесторам автоматически иммунитет от уголовного преследования. Закон есть закон.

– А ты решила, что уже воцарилось правосудие? Когда правительство – главный преступник в стране, вряд ли справедливо сажать в тюрьму тех, кто ему не нравится.

– Даже если они тоже совершили преступление? Ты ведь не считаешь Авдонина невинным агнцем?

– Я считаю его козлом отпущения. Просто Покровский убирает людей, которые помнят его простым смертным.

– Ты считаешь Авдонина виновным по предъявленным ему статьям или нет? Вопрос очень простой.

– Вопрос неоднозначный. Когда из толпы виновных выбирают одного для примерного наказания, причиной такого выбора является не его вина.

– Считаешь, следовало разгромить все частные нефтяные корпорации, а не ограничиваться только одной?

– Считаю сделанный Покровским выбор доказательством его желания зачистить политическую поляну от всех чахлых ростков либерализма.

Они поспорили до хрипоты, и Юля вторично рассталась с бывшим избранником, теперь уже бесповоротно. Он счёл её бессовестной карьеристкой и в дальнейшем при встречах отворачивался. Более того, счёл публикацию о старых грехах Авдонина неприличной и ушёл из газеты. На радио он дал обширное интервью о категорической недопустимости совмещения в одном лице позиций собственника и главного редактора издания, поскольку такое сочетание даёт одному человеку объём власти, несовместимый со свободой слова журналистов. Статью Юли он публично никогда не упоминал, но публика сама связала воедино её и фигуру собственника-редактора прославленной газеты, и фамилию Кореанно некоторое время с завидной частотой упоминали в прессе.

Она попала на освободившееся место в кремлёвский пул и пару раз досадила неудобными вопросами Владимиру Петровичу Вороненко, пресс-секретарю президента Покровского. Тот её невзлюбил и попытался игнорировать во время пресс-конференций, но газета горой вступилась за Юлю и сумела поднять волну возмущения среди бумажных изданий. Время от времени в ответ на указующий жест Вороненко поднимались коллеги Кореанно из других изданий и первым делом заявляли, что зададут вопрос по её просьбе. Покровский устроил своему пресс-секретарю выволочку и заодно объяснил основной принцип своей работы с прессой: не подставляться без уважительных причин.

Вороненко позвонил главреду с намерением договориться о принципах дальнейшего сотрудничества и с первых слов пустился в объяснение своего поведения.

– Не трать слова понапрасну, Володя, – прервал его юлин работодатель. – Если я отправил эту девицу в Кремль, она мне там нужна. И если бы её методы работы не совпадали с моими представлениями о пределах допустимого, я бы нашёл на её место кого-нибудь другого. Способных людей у меня хватает.

– Нельзя превращать пресс-конференцию президента в бал жёлтой прессы, – возмутился Вороненко. – Нельзя задавать ехидные вопросики на потребу публике.

– Можешь обосновать свою позицию юридически? Она ни единым словом не нарушила закон о печати.

– Существуют понятия о приличиях, не описанные в законах!

– Нет таких понятий. Просто делай свою работу. Ты сам прекрасно знаешь уязвимые позиции вашей администрации, вот и готовь заранее контраргументы. Наше дело спросить, твоё – отбояриться без ущерба для президентского престижа.

– Нельзя опускаться до площадного уровня дискуссии.

– Кореанно никогда не материлась, насколько я помню.

– Оставь свой юмор при себе. Я именно и делаю свою работу.

– Очевидно, ты плохо её делаешь. Насколько мне известно, в этом отношении со мной согласен и сам Покровский. Хочешь, объясню потайной смысл твоих обязанностей?

– Давно хотел узнать, чем же я занимаюсь в действительности.

– Так вот, ты даёшь президенту его собственный голос.

– Я обеспечиваю его информационную политику.

– Нет, ты показываешь народу главу государства, который не сатрап, не кровопийца и не пускает кровавую слюну при виде малейшего признака непокорности своих подданных. Покровский потратил уйму времени, чтобы преподнести себя президентом демократической страны, а ты ему все карты смешиваешь.

– Метишь на моё место?

– Кто знает, кто знает. Устроишь ещё несколько скандалов в том же духе, и кто-нибудь тебя заменит, не обязательно я.

Вороненко в сердцах бросил трубку и задумался на некоторое время о превратностях судьбы человека, оказавшегося поблизости от власти. Одни прежние знакомцы радуются и стремятся тебя использовать в своих интересах, другие начинают искать в тебе признаки высокомерия и фанфаронства (и, разумеется, находят, поскольку подобного рода поиск сам и порождает надлежащие результаты). Третьи начинают тебя презирать и ненавидеть как продавшегося нечистой силе члена возвышенной корпорации поголовно безгрешных людей.

Журналистская братия всегда донимала его готовностью раздевать людей догола в физическом, фигуральном и финансовом смыслах ради денег или ради славы бескомпромиссного обличителя общественных язв. Потребность газетчиков и телевизионщиков непременно показать читателям и зрителям изуродованные трупы жертв очередного теракта была ему непонятна. Он много раз повторял услышанное ещё в восьмидесятых изречение Маргарет Тэтчер о журналистах, действующих в интересах террористов, но не находил отклика.

– Смысл террористического акта – ужаснуть общество и через страх принудить его к тем или иным действиям. Если о таком преступлении никто не узнает, оно окажется абсолютно бессмысленным. Показывая тела и живописуя подробности, вы делаете именно то, чего добивались преступники – запугиваете людей.

– Люди – не стадо, они имеют право знать о вызовах своей стране и ответственно участвовать в принятии решений. Капитулировать или не капитулировать под натиском террористов – в демократической стране решает избиратель, – отвечали Вороненко либеральные журналисты.

– Так вы же – всегда на стороне этих самых террористов, – не унимался тот. – Во всех терактах у вас всегда виноват непрофессионализм спецслужб и бездарность власти в целом, а не организаторы и исполнители взрывов.

– Как здесь определить сторону? Терроризм ведь не распространён по миру равномерно, он процветает локально. А именно – там, где скопилось особенно много разных проблем, которые власть не может эффективно решать, и там, где спецслужбы не имеют достаточно квалификации для предотвращения масштабных преступлений.

– Это не значит, что следует раскачивать лодку на переправе через реку с крокодилами, – настаивал Вороненко. – Когда лодка перевернётся, взывать к спасению будет поздно.

– Указывать рулевому на опасные водовороты – не означает раскачивать лодку, как раз наоборот. Если он не дурак, то будет прислушиваться к советам, а не выбрасывать советчиков за борт только потому, что они к нему недостаточно почтительны.

Дискуссии не давали результатов, но утешало пресс-секретаря снижение доли чересчур отвязанных журналистов в общей численности профессионального цеха. Президент Покровский не закрывал газет, радиостанций или телеканалов, но большинство их существовало не в качестве бизнес-проектов, а как экстремальные хобби своих владельцев. Собственники ценили в первую очередь другие свои активы, но именно там зачастую нуждались в хороших отношениях с разнообразными государственными службами, быстро теряя интерес к злободневным публикациям своего беспокойного персонала и принимая подковёрные меры к его усмирению.

Теперь из ниоткуда возникла Юлия Кореанно, совсем девчонка, без году неделя в профессии, и уже вообразила себя властительницей дум. Пожила бы она на свете с его, получила бы советский опыт, посидела бы на комсомольских и профсоюзных собраниях, послушала бы угрозы положить партбилет на стол! Пресс-секретарь чувствовал себя униженным, хотя собеседник был его старым приятелем ещё по университету и имел право на товарищескую грубость. Задевало другое – нежелание принять его позицию. Ведь он тоже имел на неё право, как и любой другой человек на свете! Почему никто не признаёт за ним возможности иметь собственное мнение, а все видят в нём исключительно рупор президента Покровского?

В другом месте и в другое время, спустя несколько дней после описанной выше беседы, главред подсел к Юле в ресторане, где она надеялась быстренько пообедать перед важным визитом, и завёл разговор о её будущем. Она уже ждала намёков на постель в качестве трамплина и готовилась к категорическому отказу, но речь начальника направилась в совершенно другом направлении.

– Ты ещё совсем дурочка, многого не понимаешь, но у тебя впереди большое будущее. Если не оплошаешь, разумеется.

– И как же мне не оплошать? Слушаться ваших советов?

– Пользоваться чужим опытом не зазорно, но я о другом. Ты в своих материалах всегда стремишься добить человека, размазать его в лепёшку. Если научишься оставлять в надлежащих местах лазейки для бегства, цены тебе не будет.

– Лазейки? Смягчить тон и не использовать все факты?

– Тон ни в коем случае не смягчай, а вот факты нужно использовать с умом. Если ты не можешь доказать, что предмет твоего сюжета совершил предосудительный поступок, создай у него впечатление, что ты можешь, но не хочешь. То ли пожалела, то ли оставила на будущее для нового шантажа – решать следует по ситуации. Он будет тебе благодарен или побоится новых ударов, но в любом случае с ним можно будет работать дальше. Если человек находится внутри системы, ему всегда известно о ней больше, чем можно предположить со стороны.

– Некрасиво выглядит и вообще – ущербно.

– Дилетантские рассуждения. Это целое искусство, немногим дано. Прокалываться нельзя – если жертва заметит блеф, результат окажется диаметрально противоположным – ты окажешься дичью, а не хищником. Неизвестность пугает больше видимой опасности, а безосновательное запугивание – проявление слабости. Главное – абсолютная уверенность в своей правоте. Ты должна совершенно точно знать, что субъект репортажа нашкодил там-то и там-то, но косвенные свидетельства редко дают такую убеждённость. Нужно ещё профессиональное чутьё и умение правильно оценивать источники. Рыдающая мать убитого может твёрдо стоять на своём, называя некого субъекта убийцей, и более того, она действительно может беспредельно верить в его вину, но всё же ошибаться.

– Нужно верить только хладнокровным обвинителям?

– Отнюдь нет. Никаких правил – кто угодно может ошибаться, лгать или говорить чистую правду, тебе остаётся только понять, с которым из перечисленных вариантов ты имеешь дело. Более того, ты можешь столкнуться с ситуацией, когда человек сообщит достоверную информацию, будучи совершенно уверенным, что солгал. Правда ведь не абсолютна, её почти всегда никто не знает полностью.

– И журналисты тоже?

– Журналисты всегда знают меньше всех. Они ото всех зависят, участники событий стремятся ими манипулировать в своих интересах, представить себя в более выгодном свете и опорочить других. Или наоборот, хотят взять на себя вину близкого человека. Документы рассказывают о многом, но не о тайных мыслях, планах, желаниях и мечтах людей, которые их подписали.

– Каковы же тайные мечты чиновника, подписавшего незаконное разрешение какой-нибудь фирме на строительство или снос того, что нельзя строить или разрушать? По-моему, очевидно.

– Опасное заблуждение. Закон ведь не может предусмотреть все жизненные ситуации, и за незаконным разрешением может стоять поддержка множества самых простых людей.

– И в таком случае следует уличить закон в несовершенстве, а не чиновника в его нарушении?

– Если до тебя подобную историю никто не раскрутил, её вообще лучше не трогать, иначе сделаешь газету врагом народа.

– Так мы хотим торжества законности и порядка или нет?

– Прежде, чем бороться за исполнение законов, следует добиться законодательной базы, приемлемой для большинства избирателей. В отдельных случаях, может быть, даже всех избирателей, но на практике я такой ситуации представить не могу. Любое решение ущемляет интересы одних и отвечает чаяниям других одновременно.

Юля осталась в кремлёвском пуле, стараясь не слишком там выделяться, но и не давать Вороненко забыть о своём существовании. Время от времени главред подбрасывал ей горячие темы, оснащённые неизвестно где добытыми копиями документов и записями телефонной прослушки, а она машинально прикидывала расклад его интересов, стараясь понять, кого и зачем он хочет подсидеть.

По роду своих занятий она и сама встречалась с людьми, среди которых однажды оказался неуёмный и неунывающий предприниматель средней руки. Он горячо и весело рассказывал, каким образом у него отобрали бизнес люди московского градоначальника, словно речь шла не о нём, а о совершенно чужом неудачнике.

– Вы совсем не переживаете? – спросила его Юля в расчёте на избыток чувствительности в будущей статье.

– Плевать! – поспешно ответил ограбленный, боясь обвинения в унынии. – Могли ведь и посадить, а вот вывернулся.

– Вы им отдали своё дело, поэтому и не сели. Причём здесь «вывернулся»?

– Всё равно, могло быть хуже. У меня ведь знаете, как всё устроено в голове? Я как в карты играю по жизни. Пришло, потом ушло, иначе невозможно. Подумаешь, снова начну. Даже интересно. Я люблю с нуля всякие затеи затевать.

– Теперь ведь труднее начать? У вас и кредитная история подмочена.

– Ерунда, разберёмся. У кого она не подмочена?

Веселый бизнесмен оказался разведённым папашей двух симпатичных дочек, мать которых считала его виновником всех своих бед и видеть не желала. Она жила с детьми в одной из прежних квартир мужа, но разрешала им свидания по выходным. Они сидели в кондитерской все вместе – Юля и дочери со своим неунывающим отцом, ели мороженое, пили морс и разговаривали о страшно важных для маленьких девочек вещах.

С того момента Кореанно задумалась о своей одинокой жизни и внезапно решила выйти замуж, напугав своими планами и главреда, и собственных родителей.

– С ума сошла? Ты же на пике! Всё бросить и заняться пелёнками из-за какого-то животного инстинкта? – сказал первый.

– За кого ты выйдешь? – спросили вторые. – За какого-нибудь журналиста или за бандюка, у которого брала интервью?

– Это моя жизнь! – гордо отвечала Юля тем и другим, совершенно уверенная в своей бесконечной материнской правоте. – Все выходят замуж, почему же я не смогу?

Она огляделась вокруг и перебрала в памяти всех, кто проявлял к ней интерес в обозримом прошлом. Разобраться в получившейся массе людей оказалось непросто. По профессиональной привычке она создала скромную базу данных и систематизировала список по разным квалифицирующим признакам.

Сначала – по роду занятий, и тут же убедилась в правоте родителей. Подавляющее большинство действительно составляли коллеги и объекты профессионального исследования. Тогда она разобрала претендентов по внешности и совсем запуталась – не всё ли равно, блондин или брюнет? С третьего захода кандидаты подверглись краткому психологическому анализу и перераспределились по типам темпераментов. Смысла здесь явно оказалось больше, чем в классификации по цвету волос, но всё равно недостаточно для обоснованных выводов о пригодности претендентов к семейной жизни. Тогда Юля добавила параметры возраста, личного дохода, рода занятий (поменьше творчества!), физического и психического здоровья, наличия прошлых браков (каковое она сочла преимуществом) и детей (в качестве недостатка), наличия братьев и сестёр (чем больше, тем лучше; отсутствие их вовсе – полная непригодность кандидата). Все параметры она проиндексировала и присвоила каждому индексу функцию добавления или вычитания баллов. Она увлеклась трудами над базой данных, словно она и составляла конечный предмет её усилий, но в итоге завершила их и с бьющимся сердцем нажала «Ввод». Внезапно напавшее волнение смутило опытную журналистку – прежде она не замечала собой подобных проявлений романтических ожиданий.

Победителем конкурса оказался малоизвестный банкир, соучредитель кредитного учреждения средней руки, владелец относительно небольшого нового загородного дома в старомодном стиле модерн (не на Рублёвке!) и сезонных абонементов половины московских театров. Судебные тяжбы с бывшей женой он уже завершил, оставив ей второй дом, квартиру в Москве и долю в бизнесе, вследствие чего находился в периоде некоторой оторопи. Годом ранее Юля встретилась с ним случайно на официальном приёме и тогда утаила свою профессию, поскольку подозревала возможность дальнейших встреч и хотела приберечь за собой последнее слово.

Кореанно по своим проверенным источникам ознакомилась с положением дел банкира и пришла на самочинное интервью прямо в офис. К удивлению львицы пера, подопытный её узнал и сходу завязал разговор как со знакомой. Воспользовавшись ситуацией, она выложила на стол ведения о его проблемах с сильным и нечистоплотным конкурентом, предложив посильную помощь.

– Чем вы можете нам помочь? Кричать «караул» мы и сами умеем.

– Вы презираете печатное слово?

– Не придаю ему значения. Вы можете написать всё, что угодно, но расклад сил всё равно не изменится. Давайте лучше проведём время в уютном ресторанчике, мне нужно отвлечься.

Юля хотела начать свою операцию с дальних подступов, но объект наступления вдруг сам двинулся ей навстречу. Она сначала удивилась, потом смутилась, затем отказалась, но в итоге недолгих метаний передумала. Кореанно всегда испытывала бесконечную уверенность в себе, даже не имея к тому никаких оснований. На всяческие экзамены она шла со спокойным сердцем, и в подавляющем большинстве случаев судьба улыбалась ей белозубой улыбкой удачи в масштабе рекламного билборда. Неопытному человеку могло показаться, будто ситуация вновь развивалась в благоприятном для Юли духе, но она уже научилась осторожности. Слишком хорошее часто оборачивается крахом, поскольку в основе мироздания лежит равновесие.

Ресторанчик оказался маленьким и уютным, банкира здесь хорошо знали, и меню вручили только его спутнице, особе для гостеприимных хозяев новой. Ничего не понимая в длинных французских названиях блюд, Юля сразу доверила выбор опытным людям, заранее отказавшись только от мяса.

– Вас мне сам Бог послал, – заявил потенциальный жених таким тоном, словно высказал суждение о погоде.

– В каком смысле? – Юля не любила смущаться, а старый новый знакомец уже не раз принудил её к потере самообладания. – Вы ведь отказались от помощи?

– Совсем в другом смысле, – безразлично отмахнулся собеседник. – Мне сейчас очень нужен достойный человек, в котором я бы мог быть абсолютно уверен.

– Мы ведь с вами едва знакомы… – осторожно напомнила Кореанно, засомневавшаяся в будущем своей новой связи.

– Мне этого вполне достаточно. Знаете, со мной несколько раз в жизни такое случалось: случайно увидел на улице девушку и вдруг – как вспышка в глазах. Она!

– Кто она? Ваша старая обидчица? Но я за собой ничего такого не помню.

– Нет, конечно. Та, с которой нужно прожить остаток жизни.

Юля давно рассталась со своей девственностью и знала мужчин как существ крайне разнообразных. Она удивлялась умникам и умницам, способным рассуждать о разнице между полами в поведении и психологии. Те и другие состоят из непохожих друг на друга людей и поступают по-разному в одинаковых ситуациях. Можно сказать «все женщины делают это» в запальчивости, обидевшись на супругу из-за измены, но обыкновенный здравый смысл подсказывает обратное. Некоторые женщины вообще сексом не занимаются, не только не изменяют! Нет ничего на белом свете, что бы делали все, разве что дышат и едят, но физиологические процессы с психологией связаны лишь отчасти. Идя на поводу у стереотипов, Юля ни на минуту не могла представить себе чувствительного и романтичного банкира. Эмоции деньгам противопоказаны. Будь он таковым, разорился бы, не успев ничего учредить, тем более построить себе дома и купить квартиры. Нищие поэты сидят в своих трущобах, лелеют свои переживания в поисках творческого воодушевления и не могут заработать даже на битый «жигуль». Банкиры с утра до вечера оценивают финансовые риски, берут чужие деньги с намерением заработать на них ещё больше и дают деньги другим в расчёте получить их обратно в большем количестве – какие ещё чувства? Самоубийственная слабость.

– Извините… не ожидала, – чуть охрипшим голосом призналась Юля. – Не думала, что такое случается.

– Большая редкость в наше время, – смиренно согласился финансовый романтик.

– Я сейчас на вас так подействовала?

– Нет, конечно. Ещё в прошлый раз. Поэтому я вас и запомнил. Удивились, наверное?

– Слабо сказано. Но я приписала вашу памятливость профессиональной цепкости ума. Вы ведь привыкли оценивать людей? Наверное, машинально это делаете.

– Иногда получается само собой, но чаще я полагаюсь на аналитиков. Вы почему в прошлый раз не сказали о своей профессии?

– Наверное, у нас просто разговор не завязался…

– Разговор незнакомых людей с рассказов о роде занятий как раз обычно и начинается. До личного доходит много позже. Так почему же вы промолчали?

– Я сейчас и не вспомню. А вы мне сказали?

– Понятия не имею. Говорю же – вы мне в глаза сверкнули, я и ошалел немного. И поспешил отвязаться.

– Странная реакция.

– Наоборот. Решил спастись от новой напасти. Я ведь тогда находился в процессе развода.

– Но меня всё же запомнили?

– Я ведь не специально. Само собой так вышло. Более того, я вас ещё время от времени вспоминал.

– Надеюсь, не в эротических мечтаниях?

– В них – тоже, иногда. Но чаще по вечерам, у себя дома. Поэтому слишком зачастил во всякие злачные места, даже начал опасаться за последствия.

– Бросьте вы врать, сколько можно! – от души разозлилась Юля. – Какой-нибудь женский роман пересказываете?

– Кто его знает – может, и пересказываю. В душе ведь со времен Гомера ничего особенно нового не открыли. Вся литература – о любви. К женщине, к деньгам, к власти – в разных комбинациях, разными языками, с применением непохожих творческих методов, но больше двух тысяч лет талдычат об одном и том же. И самое смешное – людям никак не надоест!

– Надоело уже, – устало возразила Юля. – Меньше всего ожидала услышать от вас панегирик любви.

– Может, перейдём на «ты»? Я уже столько о себе рассказал – официоз теперь неуместен.

– Положим, я о себе пока молчу.

Необычный банкир Юлю пугал, но и вызывал интерес. Она откровенно его разглядывала в надежде заметить отталкивающие чёрточки в лице и характере, признаки нервозности в жестах или отблеск лжи в глазах.

– Я очень далёк от совершенства, – продолжал объект исследования, – и отчётливо осознаю свои недостатки. Многие из них бывшая жена расписала мне во всех подробностях, но я не хочу сейчас углубляться в эту тему. Знаете, я снова хочу жениться.

– Невероятно! Эксперимент окончен, теперь пора приступать к делу?

– В некотором смысле. Теперь я знаю о женщинах главное.

– Вы опасный человек.

– Нет, я просто разведённый.

– Вы – свободны. Это женщины бывают разведёнными.

– Ерунда, все мы разведённые. Вы не шутите, я ведь серьёзен.

Юля хотела познакомиться с банкиром поближе, но теперь стремительно утрачивала к нему интерес. Ноющие мужчины никогда её не привлекали, она даже не стремилась узнать от собеседника главную истину о женщинах – очередная штампованная ерунда. Может, зря она считала неудачный опыт брака преимуществом своего избранника? Кажется, он совсем раскис, ищет жалости или сочувствия. Она рассчитывала встретить мужчину, прошедшего испытание женщиной, но готового ко второму туру. Если человек имеет реальный опыт семейной жизни и хочет провести его вновь, внеся необходимые поправки, шансы на успех возрастают. Но перед ней сидел бывший муж в худшем смысле слова – раздавленный слабак.

– Ну ладно, – сказал вдруг тот. – Мне пора.

– В каком смысле? – изумилась Юля.

– Дела, знаете ли. Проблем набралось – выше крыши.

– Не понимаю… Я думала, у вас есть свободное время…

– Было, но уже всё кончилось. Извините, не смогу вас проводить, но вас отвезут, куда скажете.

Журналистка изумилась внезапной перемене в собеседнике, и она стремилась его задержать, сама не понимая, зачем.

– Вы ведь собирались рассказать, что узнали о женщинах после развода.

– Не собирался.

– Ну как же, вы сами сказали!

– Я сказал, что узнал о женщинах главное, но не собирался ничего вам рассказывать. И не говорил, что собираюсь.

– Не знаю, возможно… Но мне ведь интересно!

– Не имеет значения, всё равно не расскажу. Сокровенное знание стоит выше науки.

– Вы же сказали, что хотите прожить со мной остаток жизни. И вдруг сбегаете?

– Ничего подобного. Я не говорил, что хочу прожить с вами остаток жизни. Я сказал, что с вами можно прожить остаток жизни – согласитесь, есть разница.

– По-моему, вы странно себя ведёте. Зачем вы вообще пригласили меня сюда?

– Поговорить. Посмотреть. Вспомнить. С женщинами вообще приятно проводить время. Необъяснимо. Казалось бы – сидит напротив человек, ест и пьёт, разговаривает. Эка невидаль! А я вот сижу напротив вас, словно в ванне из шампанского. Вы сами пришли, у вас на мой счёт какие-то планы, а мне – плевать. Не могу ни о чём думать, не вижу скрытых козней, не готовлюсь к ловушкам, хотя знаю – надо. Надо, если хочу остаться самим собой. Но всё неважно. Вы сидите рядом, и я счастлив. Как последний идиот, сам не знаю, почему, но счастлив. Ну что мне с того, что вы сидите рядом?

– Я не готова обсуждать воздействие моей физиономии на твою психику, – осторожно нащупывала Юля почву для дальнейшего разговора, но потерпела фиаско.

Банкир вежливо попрощался и ушёл, расплатившись по счёту, а её действительно отвёз домой таксист, где и оставил в одиночестве и недоумении. Некоторое время Кореанно изучала свои собственные чувства, как этнограф исследует душу народа, затерянного в джунглях. Незнакомые по прежней жизни переживания нахлынули вдруг разом и выбили журналистку из колеи. Вскрытые коррупционные схемы и скрытые связи чиновников с криминалитетом уступили в её мыслях место неожиданно простым мотивам.

Открытия следовали одно за другим и ошарашивали Юлю пещерным примитивизмом. Однажды ей очень понравился дизайн детской коляски, которую катила по тротуару задумчивая мамаша, и Кореанно принялась разглядывать все встречные коляски подряд. Она пыталась оценить их практичность и удобство для ребёнка, эстетику дизайна и прочие мелочи, о которых прежде никогда не задумывалась.

К тому времени президент Покровский уже поменялся местами с премьер-министром Саранцевым, и однажды Юле лично позвонил глава администрации нового главы государства с предложением новой интересной работы.

Польщённая журналистка отвлеклась от посторонних размышлений и отправилась на Ильинку проходить собеседование. Ей доводилось бывать на официальных мероприятиях и в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца, и в Екатерининском зале Сенатского; по сравнению с ними здание администрации президента совсем не отличается пафосностью. Потёртые паркетные полы, массивные деревянные двери с бронзовыми ручками, крашеные щелястые оконные рамы, длинные полутёмные коридоры. Тем не менее, Кореанно испытывала едва ли не большее волнение, чем от посещений Кремля. Раньше она приближалась к цитадели власти со стороны, теперь проникала в её чертоги почти как свой человек.

В приёмной ждать долго не пришлось, и вскоре она уже входила в кабинет Антонова. Хозяин радушно улыбался, встретил её стоя и пожал руку, не слишком сильно стиснув пальцы, предложил сесть.

– Может, хотите чай? Кофе? Сок?

– Нет, спасибо. Ничего не надо.

– Догадываетесь, зачем я вас пригласил? – поинтересовался Антонов, бесцеремонно разглядывая гостью.

– Зачем же догадываться – вы сами сказали, для собеседования.

– Но я ведь не уточнил, о какой работе идёт речь.

– В пресс-службе, конечно. Я ведь ничем другим, кроме журналистики, никогда не занималась.

– Хорошо, а на какую должность в пресс-службе?

– Не берусь судить. Честно говоря, я никогда не интересовалась её штатным расписанием.

– Тем не менее, вы же сталкивались по работе с нашими сотрудниками?

– Безусловно, и не раз. Но не хотела бы гадать. Вы хотите меня удивить?

– Думаю, вы удивитесь. Я предлагаю вам место пресс-секретаря.

Юля действительно удивилась. Даже в своих тщеславных надеждах она не рассчитывала занять пост, оставленный её лучшим врагом Вороненко. Разумеется, работа в пресс-службе президента представляет собой прямую противоположность журналистике. Не вскрывать язвы, а скрывать их, и стараться представить власть в лучшем свете, чем её видит общество. Странное занятие для взрослого человека, и, если хорошенько подумать, никому не нужное.

– Пресс-секретаря? Вы не шутите?

– Я редко бываю настолько серьёзен, как сейчас. Вы удивлены?

– Ещё как! Почему вы хотите предложить эту работу мне?

– Есть причины. Наверное, вы думаете сейчас, что я предлагаю вам перейти линию фронта и сдаться врагу?

– В некотором смысле, – игриво пожала плечами Юля. – Во всяком случае, ваше предложение неожиданно. Я думаю, найдётся много более опытных людей… Почему я?

– Я обсуждал с Игорем Петровичем вопросы основных назначений, и мы оба согласились, что пресс-секретарь должен уже одной своей личностью символизировать открытость администрации. Вы, наверное, сравнили себя с Вороненко, поэтому и удивились?

– Возможно. Слишком уж разительный контраст.

– Вот именно! Я и хочу поразить общественность разницей в образе. На место бывалого советского партаппаратчика приходит представитель нового поколения. Молодая, энергичная девушка с внушительным для своего юного возраста опытом работы в журналистике. К тому же миловидная, не буду скрывать очевидного.

– Миловидная? Надеюсь, вы не по внешности кандидатов отбирали?

– Нет, конечно. Отношения с общественностью – одна из важнейших функций. Первым критерием при отборе мы считали авторитетность. Журналисты и простые люди должны верить словам пресс-секретаря президента. Внимать ему, как оракулу, уже никто не будет, но можно и нужно уйти от априорного отторжения любой официальной информации.

– И сколько человек вы перебрали, пока добрались до меня?

– Я не веду подсчётов. Вы непременно хотите быть первой в списке? Согласитесь, ваша слава ниспровергателя авторитетов не могла не насторожить нас. Я предлагаю обсудить основные принципы вашей предполагаемой работы. Вы можете здесь и сейчас сформулировать ваши подходы?

Юля растерялась. Она шла на собеседование беззаботно, довольная самим приглашением, и ни на минуту всерьёз не задумалась о возможности своей работы на заметной должности. Изредка только мелькали смешные мысли о начале впечатляющей карьеры, но она им только улыбалась. В основном она представляла себе возможные обязанности как необходимость целыми днями изучать содержание всевозможных СМИ и готовить обзоры примечательной информации. Подобная перспектива не вызывала энтузиазма, поэтому Кореанно собиралась побороть в себе мелкое тщеславие и отказаться от любого мыслимого предложения. Но предложение оказалось немыслимым, и она замешкалась на неприлично долгое время.

– Честно говоря, я не готова ответить на ваш вопрос. Не думала его услышать.

– Понимаю и не тороплю. Обдумайте хорошенько наше предложение, а через недельку соберёмся уже вместе с Игорем Петровичем, и вы изложите свои соображения.

– С Саранцевым? – чуть испуганно воскликнула Юля.

– С президентом, – подтвердил Антонов. – Вам хватит этого времени?

– Хватит. Наверное. Он встречается со всеми кандидатами?

– Нет, только с прошедшими первый этап.

– Хотите сказать, я его прошла?

– Именно. Вы удивлены?

– В общем, да. Мы же с вами ничего не обсудили. Я просто не понимаю, почему, как вы утверждаете, я удачно прошла собеседование.

– Вы ожидали анкету из пары сотен вопросов?

– Да, что-то в этом духе. Вы меня практически берёте с улицы.

– Так уж и с улицы! Вы достаточно известный человек.

– То есть, ФСБ и ФСО уже знают обо мне всё необходимое?

– И это тоже. Требования безопасности никто не отменял. У спецслужб ведь нет возражений, так какая вам разница? Вы зарекомендовали себя человеком ответственным и бесстрашным, не склонным к авантюризму. И, разумеется, бесконечно далёким от преступной среды. Перечисленные качества плюс талант делают вас отличным журналистом. Осталось только определиться с вашим отношением к нашему предложению.

– Вы же не станете утверждать, будто я единственная звезда на небосклоне отечественной журналистики? Так почему же именно я?

– Вы в наибольшей степени отвечаете моим представлениям о качествах пресс-секретаря президента.

– Что же это за качества?

– Частично я о них уже рассказал, а в остальном – руководствуюсь инстинктом бюрократа.

– Существует такой инстинкт? Наверное, он сильно облегчает вам жизнь.

– Думаю, облегчает. Я вижу надёжных людей с первого взгляда. Хотите – верьте, хотите – нет. Меня невозможно обмануть. Я увидел вас по телевизору и сразу понял, что вы не сдаёте свои источники, не торгуете информацией и не джинсуете. Но при этом не забываете держать руки на горле противника.

– Но я же всеми силами стремилась испортить жизнь Покровскому и его людям.

– Замечательно, ещё один аргумент в вашу пользу.

– Почему? Они с Саранцевым ведь… партнёры.

– Прежняя администрация ушла, теперь в Кремле – мы, и защищать своих предшественников не намерены. К сожалению, общество пока не приспособлено к демократическим процессам смены власти. Мол, если новый президент не обещает посадить старого в тюрьму, значит они суть тайные сообщники.

– Не такие уж и тайные. Саранцев ведь – человек Покровского, здесь нет никакого секрета. Он его вырастил под своим пристальным наблюдением, ещё с Новосибирска.

– Вы говорите лишь о внешней канве. Институционально президент – фигура самостоятельная, даже в партии не имеет права состоять, и политику он строит, исходя из интересов большинства населения, а не групповых запросов.

– Извините, Сергей Иванович, но мы подошли к критической точке разговора. Ни за что в жизни я не произнесу публично вашей последней фразы.

– Потому что считаете её лживой?

– Нет, потому что её сочтут лживой очень многие.

– А вы сами?

– Я научилась думать о правде и лжи как об абстрактных категориях. Никто никогда не знает, как их различить, но ни в коем случае нельзя вносить ясность.

– Почему же? Ясность многое разрешит.

– Ясность может оказаться основанной на ошибочных предпосылках. Я могу поручиться, что воспроизвела чужие слова правильно, но правдивы ли они – не всегда знает даже тот, от кого я их услышала. Честный журналист не лжёт сам и не использует заведомо недостоверные данные, но нередко заблуждается. Следовательно, сообщает читателям информацию, не соответствующую истине. Наверное, пресс-служба должна обеспечивать президенту благоприятное отношение СМИ, или, точнее, представлять его политику в наиболее выгодном свете. Я права?

– Думаю, это слишком прямолинейный подход.

– Я понимаю, её сфера ответственности шире. Анализ печатных и телекоммуникационных источников с целью оценить эффективность информационной политики, например. Но всё равно, главное – заслужить симпатии журналистов. Не спорьте. Если можно представить себе президента, которого обожает поголовно вся пресса, это был бы самый эффективный глава государства. С одним условием: эффективными должны быть проводимые им меры в социально-экономической сфере, иначе никакая пресс-служба его не спасёт. Я права?

– Разумеется, Юлия Николаевна. У вас есть претензии к программе президента?

– Программа – ещё не всё. Значение будут иметь реальные дела. Я не смогу обеспечивать информационное прикрытие проектов, с необходимостью которых сама не буду согласна.

– Но вы ведь не обладаете универсальной компетентностью. Каким образом вы будете судить о целесообразности тех или иных новаций в экономике, например? У вас же нет научной степени в этой области.

– Нет, но я вполне отчётливо представляю круг экспертов, точка зрения которых имеет для меня решающее значение.

– Вы сможете представить список ваших экспертов на нашей следующей встрече?

– Да, конечно.

– Замечательно, так и решим. Если нас устроит этот список, проблем не возникнет. Думаю, нет необходимости обсуждать с вами простые истины реальной политики?

– Что вы имеете в виду?

– Например, положение о том, что правильное решение совсем не обязательно лёгкое и приятное для всех без исключения? Наоборот, часто оно является тяжёлым для всех.

– Если для всех – это почти идеальная ситуация. Проблема в том, что проводимые властью решения частенько требуют лишений от большинства и предоставляют выгоду немногим.

– Умоляю вас, мы не на коммунистическом митинге. Если корпорация после повышения налогов поднимает цену на свою продукцию, она от этого не богатеет. Возможно, даже беднеет из-за снижения спроса. Мы сейчас углубляемся в специфические вопросы, что не имеет смысла. Могу вам пообещать, что вы будете находиться в курсе подготовляемых мер и высказывать свою позицию. Разумеется, не могу гарантировать вам перманентные победы в спорах, но спорить сможете. Устраивает вас такое условие?

Юля задумалась. Она сама не слишком отчётливо представляла, зачем поддерживает разговор. Политику государства она направлять не сможет, но обязанность обёртывать эту политику в привлекательную упаковку ляжет на неё. Вместе с ответственностью за последствия. Кроме того, нужно будет руководить людьми, которые зачастую старше и опытнее, а она в жизни никем не управляла. Оказывается, до сих пор она наслаждалась свободой и совершенно не ценила своего счастья. Ей ведь никто не предлагает ни грана власти, лишь только сомнительное право подойти к ней и встать рядышком с умным лицом, но мутное чувство глупой гордости нахлынуло волной, утопив доводы разума.

Кореанно попрощалась с радушным хозяином и через неделю явилась в Кремль. Она никому не сказала о возможных переменах в своей жизни из страха оказаться в смешном положении после отказа. С другой стороны, некоторые друзья и знакомые могли её осудить за соглашательство, а враги – обвинить в лицемерии.

Впервые она вошла в Сенатский дворец одна, а не вместе с большой группой любопытных людей, оснащённых фотоаппаратами и видеокамерами. Сотрудник администрации президента проводил её к кабинету и предложил подождать в приёмной. Через несколько минут из коридора вошёл Антонов, приветливо поздоровался и открыл дверь кабинета, жестом предложив ей войти. Юля волновалась, хотя колени всё же не дрожали. Она имела небольшой опыт общения с властью, видела раньше и Покровского, и Саранцева, даже задала им несколько вопросов на пресс-конференциях. Но теперь случилось неосязаемое изменение. Она не стоит с микрофоном в зале, переполненном десятками журналистов, она идёт по президентскому кабинету к его рабочему столу, а глава государства идёт ей навстречу, протягивает лично ей руку, предлагает сесть и общается именно с ней, а не с корпорацией.

Кореанно пыталась осознать незнакомое положение и растоптать чувство самолюбования, но успеха не добилась. Слаб человек, и не всякий успех готов перенести с достоинством. Можно ли считать достижением личную беседу с президентом, если тебе ещё не исполнилось тридцать? В чём смысл такого достижения для кого бы то ни было, кроме тебя самого? Впоследствии Юля не могла с достоверностью вспомнить содержание разговора в кабинете Саранцева, но могла поручиться за осмысленность и обдуманность своих ответов на поставленные вопросы. Перед ней развернули обширную перспективу революционных преобразований в открытости президента обществу и пообещали активную роль в задуманной реформе. На упорные вопросы Кореанно о причинах, понудивших сильных людей так настойчиво сватать её на место, куда многие хотели бы попасть без всяких приглашений, ей снова и снова говорили про молодость, готовность и способность к переменам. Мол, опыт работы в старых пресс-службах и в старой печати может только помешать, а её опыта работы в современной газете вполне достаточно.

– Всё-таки странно, – не удержалась Юля по истечении получаса оживлённого разговора. – Странно выглядит со стороны – вы так меня уговариваете, будто речь идёт об устройстве в дальнюю районную газетку после Москвы, а не о президентской пресс-службе. Наверное, это я должна проситься, а вы – тщательно изучать моё прошение.

– Чепуха, – махнул рукой Саранцев. – Вы прекрасно жили без нас и дальше могли бы жить, а мы вас хотим выдернуть на незнакомое поле деятельности.

– Я хочу попробовать, – честно призналась Юля. – Но боюсь.

– Отлично! Ещё один аргумент в вашу пользу. Отсутствие страха говорило бы о самовлюблённости и безответственности, – изящно парировал Антонов слабый отпор претендентки. – Нам тут нарциссы не нужны, очень опасные люди в политике. Всегда готовы перебежать к более многообещающему работодателю.

– Я хочу испытательный срок, – решительно заявила Юля.

– Для нас? – улыбнулся Саранцев.

– Разумеется, для меня. Вы наймёте меня на месяц или два, по истечении которых я при желании смогу уйти на все четыре стороны.

– Чем же может быть вызвано такое желание?

– Откуда я знаю, чем! Может, оно у вас и возникнет, не обязательно у меня.

Договорились о временной работе для Кореанно на первых порах, мило распрощались, и она вышла на улицу. Немного постояла на одном месте, задумавшись сразу о многом, и медленно пошла в направлении Дворца съездов, царь-пушки и царь-колокола, где бродили туристы и вещали экскурсоводы в широкополых панамах. С тех пор она ни разу не встречалась со смешным банкиром и не вышла замуж.

Глава 14

– Присаживайтесь, Юлия Николаевна, – по обычаю вежливо заметил Саранцев. – Чем нас сегодня порадуете?

Присутствие молодой женщины всегда оказывало на него умиротворяющее воздействие, и безумное утро не стало исключением. Антонов тоже проявлял очевидные признаки удовольствия в лице, движения его стали менее скованными, а голос сразу утратил дидактические нотки.

– У вас поездка в Мытищи, – строго сообщила Кореанно. – Нужно обговорить детали, у меня есть кое-какие наработки.

– Бросьте, это же не официальный визит к английской королеве, – равнодушно заметил Саранцев, усаживаясь в своё официальное кресло.

– Нет, это гораздо лучше, – проявила настойчивость Юля, вновь обидевшись на пренебрежение шефа к её сфере ответственности. – В том-то и дело – никакого официоза, пусть там не будет ни мэра, ни губернатора, ни главы районной администрации.

– Не уверен, что это возможно, – вставил своё слово Антонов, также усаживаясь. – Можно сделать, чтобы они не встречали президента перед школой с хлебом-солью, но позднее они в любом случае подъедут, и держать их в толпе зевак недопустимо. Пусть поездка частная, но без необходимости задевать чувства людей и на пустом месте создавать себе врагов – неосмотрительно.

– У вас какие-то планы на мэра Мытищ? Хотите дать ему министерский портфель?

– Неважно, он – член корпорации. К тому же, Юлия Николаевна, я думаю, даже в ваших глазах губернатор Московской области – фигура достаточно значительная. Или вы предлагаете и его в расчёт не брать?

– После того, как кортеж тронется, их всех можно оповестить о маршруте, заранее поблагодарить и вежливо попросить не вмешиваться в события. Могу взять на себя.

– Частная поездка не должна освещаться федеральными телеканалами, так было всегда, – вмешался Саранцев. – Даже Покровский охотился в Сибири при полном отсутствии журналистов. Вы же, насколько я понимаю, планируете широкомасштабную акцию.

– Я думаю, пора изобрести новый формат поездки президента по стране, – убеждённо и спокойно парировала Кореанно. – Кто нам запретит?

– Внезапный визит и раздача всем сёстрам по серьгам?

– Нет, это амплуа Покровского. Я предлагаю другое. Президент неофициально приезжает в регион, занимается там своими личными делами, встречается с людьми, вокруг толпятся журналисты, но начальство перед ним не суетится, не рапортует, тщательно отобранных случайных представителей населения вперёд не выставляет.

– А телезрители смотрят и возмущаются: мол, чего он без толку по стране мотается? – язвительно закончил за пресс-секретаря Антонов.

– Телезрители видят живого человека, и никакой бюрократической прослойки между ним и простыми людьми.

– Старый приём, Горбачёву он не помог.

– Горбачёв отеческим тоном интересовался состоянием дел и проявлял патриархальную заботу древневосточного властителя о своих подданных, в том числе как бы для защиты их от местных сатрапов. Вы же просто встретитесь со своими реальными знакомыми и поболтаете с ними о прошлом.

– Этот ход ещё старее, – заметил Саранцев. – Я помню подобный сюжет советского телевидения о встрече Брежнева с однополчанами по Малой земле.

– Я его видела, – не теряла душевного равновесия Юля. – Мне его нашли в архиве – лучшие кадры с Брежневым. Признайтесь, ведь вы запомнили их на всю жизнь? Вот и сейчас сразу к слову пришлись, а ведь несколько десятилетий прошло! Совершенно неожиданный взгляд на анекдотического генсека, в чём-то даже шокирующий. Разумеется, одним удачным приёмом восемнадцать лет провального пиара возместить невозможно, но в вашем случае есть достаточно времени для эффективного воздействия на избирателей.

– Вы, Юлия Николаевна, ещё вспомните Сталина с Мамлакат на руках.

– Сталинский опыт в наше время не катит, Игорь Петрович, – не приняла шутки Кореанно. – Тотального контроля над прессой сейчас нет. И я, если честно, не представляю, о чём вы говорите.

– Значит, не самый удачный пропагандистский ход был, – усмехнулся Антонов, иначе Юлия Николаевна не упустила бы его из виду.

– Вы ведь предлагали нам в качестве положительного примера брежневский период, но тогда тоже со свободой слова дело обстояло неважно?

– Мне трудно судить о сталинских временах, но о брежневских я сужу со слов родителей и могу предположить, что эффективность пропаганды была намного ниже. Никто не думал, что рабочие в странах капитала живут хуже своих советских братьев по классу, совсем наоборот. И вообще, я не о системе агитпропа говорила как о примере, а об одном удачном приёме.

– Кстати, о Мамлакат, – вмешался Антонов. – Помнится, во время перестройки пошли разговоры, что на руках у Сталина сидела вовсе не она, а дочь какого-то местного партийного деятеля. Его в тридцать седьмом к стенке прислонили, и срочно вовлекли в дело малолетнюю колхозную ударницу Мамлакат – якобы это она на руках у вождя и сидела.

– Чего только не говорили во время перестройки, – безразлично махнул рукой Саранцев. – Мы, кажется, отклоняемся от темы. Хорошо, Юлия Николаевна, в конкретном сегодняшнем случае вы имеете какие-то предложения по организации?

– Разумеется, имею. Когда мы подъедем к школе, там не будет ни прессы, ни официальных лиц, кроме школьной администрации. Вы свалитесь на них, как снег на голову, зайдёте в учительскую и пригласите Елену Николаевну отправиться с вами на празднование её юбилея. Когда выйдете из школы и направитесь к кортежу, вас снимут с разных точек на смартфоны, в течение часа съёмки будут в Интернете, вечером – в телевизионных новостях.

– И всё, что будет в этих кадрах – я со своей бывшей учительницей иду по школьному двору.

– Да, ничего больше и не надо. Стоит только вам заговорить о нуждах школьного образования, и зрители в тысячный раз увидят инспекционную поездку президента в регион, зевнут и переключат канал.

– А кто снимет проход по двору на смартфоны?

– Вы не надеетесь на школьников? Даже обидно слышать. Мы подъедем между двумя и тремя часами – дети, особенно старшеклассники, ещё не разойдутся по домам. Но всё равно, там будут наши люди и на всякий случай продублируют. Чем больше видеофайлов окажется в Сети, тем лучше.

– Вы думаете, директриса и завучи не будут бежать рядом? – саркастическим тоном поинтересовался Антонов. – Если охрана будет их оттирать, картинка получится непривлекательной.

– Охрана в кадр вообще не попадёт, – убеждённо ответила Юля. – Правда, с Дмитриевым я этот момент утрясти не смогла. Может, вы с ним переговорите прямо сейчас?

Президент и глава его администрации обменялись многозначительными взглядами. Кореанно и предположить не могла, насколько ко времени пришлось её предложение. Сам собой возник повод для отвлечённого разговора с директором ФСО и демонстрации ему козырных карт.

– Никак не могу убедить этого тщательного человека, что школьники не могут угрожать безопасности президента.

– Его можно понять, – пожал плечами Антонов. – Уже несколько недель минимум человека четыре-пять знают об этой поездке. Положим, мне и президенту он верит, но кому рассказали о своих планах одноклассники Игоря Петровича, можно только догадываться.

– Мне претит представление о президенте как о подневольном человеке, который не имеет права даже посидеть в спокойной обстановке со старыми приятелями, – медленно и веско возвестил Саранцев своё неизменное мнение.

Антонов перегнулся через стол, снял трубку телекома и поинтересовался у дежурного, когда придёт директор ФСО в связи с предстоящей сегодня поездкой. Выслушал ответ, брякнул трубку на рычаги и торжествующе посмотрел на президента:

– Через полчаса придёт.

– Игорь Петрович, ваше мнение должно всё решить, – жёстко стояла на своём Кореанно. – Я так горжусь своей идеей! Мы можем создать шедевр пиара, неужели можно погубить великолепную задумку из-за профессиональной паранойи охранников!

– Юлия Николаевна, вы всё же умеряйте свой пыл. В случае инцидента – отвечать им, а не вам. Дмитриев ведь не сможет поведать на служебном расследовании о вашем гениальном плане. А если и поведает, никакой выгоды для себя всё равно не получит – согласился же с вами, хотя мог настоять на своём.

– Ну какой ещё инцидент! По-моему, за все годы после покушения на Ленина ни одного теракта в отношении высших должностных лиц не случилось, – обиженно выпалила Юля.

– Ошибаетесь, дорогая Юлия Николаевна, – поучительно возразил Антонов. – В шестьдесят девятом лейтенант Ильин у Боровицких ворот стрелял по правительственному кортежу, во вторую машину, где должен был находиться Брежнев. Насколько я понимаю, Леонида Ильича там не оказалось именно благодаря предосторожности Девятого главка КГБ, который после новости об исчезновении офицера с оружием из воинской части на всякий случай повёз генсека через Спасскую башню, и под обстрел попала машина с космонавтами, погиб водитель.

– В восемьдесят седьмом Шмонов пытался застрелить Горбачёва на трибуне Мавзолея во время демонстрации, – рассеянно добавил Саранцев аргумент против своей собственной позиции в споре. – Но охрана помешала ему сделать даже первый выстрел прицельно, а второй и вовсе ушёл в обратную сторону, в стену ГУМа. Кстати, и Шмонова, и Ильина упекли в психушку.

– И обоих в девяностые выпустили, – подхватил Антонов. – За неполную сотню лет набираются три покушения, два исполнителя остались живы и даже вышли на свободу, пускай не сразу. Так что, Юлия Николаевна, мы с Игорем Петровичем ваши доводы категорически не принимаем.

– Ты меня не вмешивай, – спохватился Саранцев. – Я – за свободу президента. Если уж говорить о судьбе стрелков, то комендант Кремля расстрелял Фанни Каплан уже через несколько дней после покушения, чуть ли не в подвале Большого Кремлёвского дворца.

– Так говорили во время перестройки, но сам Мальков писал в своих воспоминаниях, что её куда-то увезли на машине.

– А Демьян Бедный писал со слов какого-то служителя, что её труп сожгли в бочке из-под бензина в Александровском саду. Обратно, что ли, привезли?

– Служитель мог и пошутить – восемнадцатый год давал большой простор для чёрного юмора. И вообще, ещё вопрос – стрелок ли она. Шлёпнули без суда, Дзержинский после этого смылся на несколько месяцев в Швейцарию. Возможно, настоящий исполнитель так и остался неизвестным.

– Послушайте, вы далеко отклонились от темы, – прервала Кореанно исторический экскурс собеседников. – Ваши рассуждения кажутся мне неуместными.

– Неужели мы вас напугали, Юлия Николаевна? – усмехнулся Саранцев. – Простите, ни в коем случае не хотели.

– Лично я только этого и хотел, – меланхолично заметил Антонов.

Мужчины развлекались в стремлении отвлечься от мыслей о снежном коме проблем и провести время с толком, то есть привлечь внимание молодой женщины. Они знали о её незамужнем положении и машинально заигрывали, хоть и не собирались ухаживать на самом деле.

– Пока не пришёл Дмитриев, можно обговорить подробности, – продолжала бить в одну точку Юля.

– Давайте обговорим, – снизошёл до своего пресс-секретаря президент, думая о близкой встрече с директором ФСО. С человеком, осведомлённым о событиях минувшей ночи, возможно, в большей степени, чем сам Саранцев. С человеком, ведущим собственную игру и способным на решительные шаги в самом неблагоприятном для президента направлении.

– Ресторан за городом, очень приличный, полностью арендован на подставное имя. Гостей будет мало, только сама Елена Николаевна, вы и двое ваших одноклассников.

– Двое? – отвлёкся Игорь Петрович от стратегических мыслей. – А кто там ещё? Я знаю только о Коноплянике.

Юля извлекла из сумочки наладонник, потыкала пальчиком в дисплей и через несколько секунд ответила:

– Кроме Михаила Конопляника – Анна Григорьевна Кораблёва, урождённая Корсунская. Насколько мне известно, ФСО и ФСБ не имеют к ним никаких претензий.

– Корсунская? – чуть растерянно переспросил Саранцев.

– Корсунская, по мужу – Кораблёва.

– По мужу?

– По мужу. Вы её помните?

Игорь Петрович очень хорошо помнил Аню Корсунскую. В полном смысле слова он её и не забывал никогда, ушибленный в самом начале своей жизни. Она приходила на ум периодически – в секунды успеха хотелось видеть её рядом, в дни унижений она маячила в тени сознания с неизменной саркастической улыбкой и нежеланием смотреть ему в глаза. Невозможно избавиться от ночного наваждения, если днём одолевает страх, а вечером – отчаяние перед неизбежностью завтрашних страданий. Ни одного свидания, тем более – никакого буйства юношеской плоти в их прошлом не было. Она просто не замечала его, а он думал на уроках вовсе не о химии и астрономии. Его смешные попытки привлечь её внимание вызывали у неё лишь недоумение – кто ты такой и откуда взялся? Одноклассницы созревают под взглядами своих одноклассников, превращаются из плаксивых ябед в объект вожделения, но по-прежнему не воспринимают всерьёз нелепых пацанов за соседними партами. Шепчутся о неизвестном с подружками и хихикают по непонятным поводам, разговаривают с твоими соперниками и улыбаются им, накручивают на пальчик локоны от волнения и заставляют ревновать, даже если вовсе о тебе не задумываются. Переодеваются за закрытыми дверьми раздевалок перед физкультурой, возбуждают эротические фантазии и знать не хотят о чувствах Васьки или Петьки, своих знакомцев с первого класса. Есть ведь столько других парней – взрослых, таинственных, опытных, интересных. И все они учатся в других школах, а то и не в школах вовсе! Нельзя побороть девичье пренебрежение, когда ты не принц её мечты.

Саранцев показался себе испуганным, потом растерянным, затем почти решил отменить назначенный выезд. Встретиться с Аней Корсунской после стольких лет взаимного небытия – странно, а увидеться с ней внезапно, без времени на подготовку – невозможно. Смешное фанфаронство – козырять достигнутым положением. Одно дело – Мишка, можно поболтать по душам. Славно поспорить с Еленой Николаевной о её педагогических методах. А вот разговаривать с Аней – не о чем. У них нет общего прошлого, оно есть только у него. Она его мучила непроизвольно, из пренебрежения. Точнее, пренебрежением. Не обращала на него внимания, а теперь решила устроить рандеву. Может, вовсе и не Мишка организатор, а она? Адвокату знакомство с президентом совсем нелишне. Надеется попасть вместе с ним в кадр, в выпуск теленовостей, потом козырять одноклассником. Может, захочет его соблазнить. Занятно – ему ведь тоже сейчас адвокат не помешает. Выудить у неё в разговоре исподтишка юридическую консультацию? Насторожится и заподозрит неладное – адвокат ведь. Знает ли он её? Они учились вместе десять лет, а не виделись с тех пор лет тридцать. Не разговаривали, не переписывались. А сколько раз они разговаривали в школе? Кажется, если подумать хорошенько, можно вспомнить все случаи и пересчитать их с точностью до одного. Но нет, он хочет, хочет с ней встретиться. Определённо, хочет. На старости лет всплыло в груди давно забытое, ознобоподобное ощущение – тёплая волна сменяется холодной, надежда – отчаянием и ненавистью, тоска – всплеском беспричинной радости. Сегодня она задержала на тебе взгляд – восторг, пусть и не сказала ни слова. Могла бы сморщиться презрительно или издевательски хмыкнуть, но просто посмотрела и не оттолкнула. Через минуту понимаешь: она же ничего не чувствует. Провела взглядом окрест, и ты оказался на пути, вместе со стулом или деревом, не более их примечательный. Безразличие хуже ненависти.

– Да, съезжается Новосибирск в Москву потихоньку, – задумчиво произнёс Саранцев. – Давненько я о ней не слышал.

– Она адвокат с некоторым именем, даже в прессу попадала пару раз.

– Рад слышать, – никак не выходил из воспоминаний Игорь Петрович.

– Надеюсь, ты с ней в юности… не того? – покосился Антонов на Кореанно и замешкался в изречении мысли.

– Я ничего такого не слышала, – поспешно вставила Юля и посмотрела на президента в поисках подтверждения своей информации.

– Откуда же вам слышать, Юлия Николаевна, вы ещё не родились тогда, и родились-то в Москве, а не в Новосибирске, – вернулся в юмористическое настроение глава президентской администрации.

– Вы меня прекрасно поняли, Сергей Иванович. Я имею в виду результаты проверки.

– А проверку ваша служба проводила?

– Мы по своим каналам, ФСО – по своим.

– Положим, ФСО старыми симпатиями президента не интересовалась, – вновь проявил скептицизм Антонов.

– Вовсе нет, они проверяют наличие мотивов. Присутствие старых счётов их всегда настораживает.

Антонов расхохотался:

– Мне вас жаль, Юлия Николаевна! Значит, старая связь для вас – повод к убийству?

– По всякому бывает… – смутилась Кореанно. – Всё зависит от расставания.

– Какое может быть расставание со школьной симпатией? Погуляли, да разбежались. У всех одинаково.

– Почему, случается и по-другому, – добавила Юля и смутилась окончательно. – Но в данном случае точно никакой истории не произошло.

– Убедительно прошу не обсуждать меня, словно покойника, – раздражённо отреагировал Саранцев на щекотливый разговор своих сотрудников.

– О покойниках принято говорить либо хорошо, либо ничего. Живые могут только мечтать, чтобы о них так говорили, а ты ещё недоволен.

– О покойниках теперь бодро рассказывают гадости, о которых молчали при их жизни. А ты со своими старомодными представлениями выглядишь по меньшей мере странно. То есть, выглядел бы, если бы я тебе поверил.

– Извините, у нас мало времени, – вмешалась Юля в бессмысленный обмен пустыми словами. – Скоро ведь Дмитриев придёт. Если не получится его переубедить, придётся использовать совсем другую концепцию.

– Кстати, а у вас заготовлен план на случай отказа Дмитриева принять ваши новации?

– Что его готовить? Ничего интересного, стандартное мероприятие. План разработан, конечно, но очень хотелось бы от него уйти.

– Хотите открыть новую страницу в сфере связей с общественностью? – не терял ехидного настроя Антонов.

– Хочу хорошо делать свою работу. Нельзя десятилетиями использовать проверенные временем штампы – они дают эффект, противоположный желаемому.

– Юлия Николаевна, не обижайтесь, но вы преувеличиваете значимость вашей службы. Вы ни при какой погоде не возместите провального политического и экономического курса, а в случае их успешности вы и вовсе не нужны.

Антонов проводил время, подначивая Кореанно и заставляя её волноваться от незаслуженной обиды. Она особенно нравилась ему обиженной, когда упрямо опускала глаза и начинала говорить громким звенящим голосом, словно маленькая девочка, незаслуженно обвинённая в краже вкусной конфеты.

– Думаю, вы заблуждаетесь, Сергей Иванович, – произнесла Юлия Николаевна, и нотки сдерживаемого гнева звякнули в её словах коротко и высоко, подобно колокольчику у двери магазина. – Разумеется, если мы живём в демократической стране, где настроение избирателей определяет этот самый ваш путь. С общественным мнением надо работать, объяснять людям смысл тех или иных действий правительства, разве нет?

– Юлия Николаевна, он просто глупо шутит, – вмешался Саранцев. – Давайте лучше продолжим. Значит, мы втроём доберёмся до ресторана? Что за ресторан? Если он будет оцеплен охраной, а вокруг соберётся толпа зевак, то в Интернет попадут и другие кадры, помимо запланированных вами в школе. По-моему, последние нивелируют благоприятное воздействие первых.

– Ресторан за городом, довольно далеко, там до сих пор не знают, кто заказал у них кабинет. Очень уютное помещеньице, со вкусом оформлено. Ни мещанского шика, ни новорусского фанфаронства.

– Уютное помещеньице? Вы говорите про отдельный кабинет?

– Да, у них предусмотрены условия для обеспечения конфиденциальности.

– То есть, мы не будем сидеть одни в огромном пустом зале?

– Ну что вы, нет. Комната средних размеров, стол на четыре человека. Охрана может стоять снаружи, у дверей, если уж им совсем невмоготу оставить вас в покое. Просто поболтаете, вспомните школьные годы. Думаю, Елена Николаевна останется довольна. Не каждой классной руководительнице доводится иметь среди своих выпускников президента.

– А как же школа? Её ведь будут чествовать в школе? Мы что, увезём её прямо с мероприятия? Неблаговидно смотрится.

– Всё под контролем, Игорь Петрович, – не теряла уверенности в своей бесконечной правоте Кореанно. – Её будут поздравлять в учительской после двух часов, у нас будет информация о течении событий, и появимся мы там, когда она уже будет собираться домой.

– Вы внедрили агентов в школу? Или установили прослушку?

– Прослушки нет, а агент есть среди учителей. Она на связи с Конопляником и в наши планы не посвящена.

– Дмитриев в этом тоже усомнится, – заметил Антонов, решивший до конца играть роль плохого полицейского.

– Игорь Петрович, вы за мой план или за стандартный? – взвилась Юля, окончательно утратив терпение.

– Я за ваш план, нестандартный, – успокоил её Саранцев.

Ему вдруг захотелось нарушить разом все правила и разбить все горшки. Скоро в дверь войдёт директор ФСО, посвящённый во все тайны минувшей ночи, и на него придётся с первой секунды обрушить поток мелких новостей и планов. Пусть занимается текучкой и не слишком часто думает о политической стратегии Покровского и своём месте в ней. Захочет ли он выслужиться перед генералом, или предпочтёт нейтралитет? Нет, вот уж о нейтралитете можно даже не мечтать. Отстранение от участия в разработке такой темы – это не бездействие, а выпад против человека, который когда-то посадил его в директорское кресло.

– Значит, дело Дмитриева – выполнить поставленную задачу, разве нет?

Саранцеву понравилось, что Кореанно не спрашивала у него, сумеет ли он настоять на своём в споре с ФСО, а с наивной простой констатировала свою уверенность в способности президента управлять подведомственными структурами, тем более силовыми.

– Значит. Я думаю, к этому вопросу можно больше не возвращаться.

– Не согласен, – снова напомнил о себе Антонов. – Президент обязан соблюдать требования охраны, отказ может повлечь за собой возникновение угрозы национальной безопасности. Где-нибудь рядом с президентом ведь ещё и чёрный чемоданчик болтается.

«Не считает нужным давить на Дмитриева без основательной причины, – подумал Саранцев. – Но мне всё равно. Лучший способ обороны – нападение».

– Я понял твою позицию, Сергей, но не могу с ней согласиться. Пусть Дмитриев делает свою работу, а мы займёмся своими обязанностями.

– Согласно опросам общественного мнения, основная часть респондентов категорически не доверяет средствам массовой информации, – добавила своё профессиональное мнение Кореанно. – Штампованные методы прошлого давно не работают. Если не искать новых подходов, люди окончательно перестанут смотреть новости.

– И надобность в вашей конторе отпадёт сама собой, – не смог удержаться Антонов.

– Дело не во мне, а в пропасти между властью и избирателями, – не унималась Юля. – Сократить её можем только мы, люди ведь не влияют на содержание телевизионных программ.

– Вы ведь сами родом из прессы, Юлия Николаевна! – воскликнул глава администрации. – Лучше нас знаете основные постулаты её работы: секс, смерть, деньги. Каким образом, по-вашему, президент должен привлекать симпатии публики? В реалити-шоу участвовать?

– Вы слишком снисходительны к обществу, Сергей Иванович, – обиделась теперь уже не за себя Юля. – В новостях люди видят примерно то же самое, что и при Советской власти, так стоит ли время тратить?

– Слушайте, друзья, давайте перенесём вашу дискуссию в другое место и на другое время. Я пытаюсь вникнуть в планы сегодняшнего дня. Сергей, а твои ребята совсем не участвовали в разработке плана?

– Нет, все задумки целиком – на совести Юлии Николаевны. Мероприятие без всякой связи с исполнением должностных обязанностей президента, только игры свободного разума для повышения рейтинга.

– По-вашему, высокий рейтинг не нужен? Он разве не свидетельствует о поддержке главы государства населением? – попыталась съязвить Юля, но её сарказм в сравнении с ехидством главы администрации выглядел как забавная проделка рядом с уголовным преступлением.

– Юлия Николаевна, должен я вас понять таким образом, что вы отказываетесь продолжать ваш революционный проект?

– Нет, просто ваше невнимание к имиджу президента может создать проблемы и в вашей сфере ответственности.

– Послушайте, хватит препираться! – нетерпеливо постучал ладонью по столу Саранцев. – Вы оба мне нужны, причём живые и здоровые. Не нужно грызть друг другу глотки. Юлия Николаевна, возвращаемся к расписанию. Агент из школы сообщает Коноплянику о завершении местной юбилейной акции, а он сообщает вам?

– Нет, с ним офицеры ФСО, они передадут сообщение нам, а сами скрытно выдвинутся на позиции. Насколько я понимаю, кортеж доберётся из Кремля до места примерно минут за двадцать. Если потребуется, Конопляник под благовидным предлогом задержит Елену Николаевну. Это не составит труда – он тоже не виделся с ней после школы.

– Вы не находите всю эту спецоперацию несколько странным предприятием? – подлил ещё одну ложку дёгтя Антонов. – Что за толкотня вокруг пожилой женщины без её ведома?

– Тебя послушать – мы ей какую-то гадость готовим. Обыкновенный сюрприз. Покатается в лимузине, посидит в хорошем ресторане, вспомнит свой первый выпускной класс. Кстати, помнится, речь шла о её конфликте с директрисой?

– Да, со слов Конопляника, отношения у них крайне напряжённые. Не сошлись характерами и подходом к учебному процессу, – поспешно проговорила Кореанно. – Нужно обдумать возможность распространения и этой информации тоже. Думаю, задним числом, когда история уже получит известность, в школу подъедет телевидение и сделает не один сюжет об отношениях Елены Николаевны с администрацией школы. Родители, разумеется, на её стороне. Кажется, среди них тоже есть её выпускники.

Саранцев вспомнил свою бескомпромиссную классную руководительницу и удивился только упорству, с которым та сохранила неизменным свой горячий темперамент в течение десятилетий. Время от времени принималась спорить с завучем в присутствии школьников и, по слухам, прошла по всем ступеням бюрократического ада, вплоть до роно и даже облоно. Наверное, её отъезд многим руководителям новосибирского образования принёс облегчение.

– Она так давно сюда приехала? – удивился президент последним словам пресс-секретаря.

– Да, почти сразу после вашего выпуска.

«Неужели она терпела, пока мы не закончим школу? – подумал Игорь Петрович. – А мне и в голову не пришло с ней встретиться, поговорить, поблагодарить. Собственно, я ведь сразу поступил в МИСИ. Но если она уехала в Мытищи почти сразу после нашего выпуска, она уже жила там, когда я учился?»

– Вы не знаете, в каком году она уехала из Новосибирска? – произнёс он вслух.

Кореанно вновь покопалась в своём наладоннике и сообщила:

– В восемьдесят втором.

Надо ли стыдиться своего безразличия к бывшим учителям? Елену Николаевну сложно назвать душкой, к ученикам она порой проявляла не меньше жёсткости, чем к своему руководству. Юный Игорь Саранцев хотел заслужить её одобрение, поскольку видел в нём высшее достижение. До седьмого класса в его четвертных и годовых табелях значились одни пятёрки, потом стали появляться четвёрки, но они уже не могли изменить его судьбы.

На выборах председателя совета пионерского отряда Елена Николаевна всегда лоббировала его кандидатуру, хотя открыто в голосование не вмешивалась. Впоследствии Саранцев не раз думал с некоторым удивлением о пионерских выборах как о самом демократическом явлении в советских реалиях. Пускай голосование и было открытым, но выдвигались несколько кандидатов на одно место, они получали разную поддержку избирателей, и практически никто не побеждал единогласно. Объяснение лежало на поверхности: победитель получал только лишнюю нагрузку и абсолютно никаких выгод. Проголосовать «за» почти означало сделать гадость. Здесь можно проследить некоторые параллели с античной демократией, при одном существенном различии: римские консулы получали реальную власть, пионерский активист – исключительно головную боль. Возможно, ещё строчку в характеристике, но отделы кадров искали хороших специалистов, институты – сильных абитуриентов, а общественная активность кандидата тех и других не слишком волновала. Возможно, даже оказывала негативное воздействие – мол, нам и своих горлопанов достаточно. В такой ситуации следовало отделить мух от котлет и заняться, например, комсомольско-партийной карьерой, чего Саранцев не сделал.

– Так мы с ней уже давно – дважды земляки, – задумчиво произнёс Игорь Петрович, ощутив неприятный холодок под ложечкой. Будущая встреча всё больше и больше обретала плоть, но он вдруг начал меньше себе нравиться и больше волноваться. Созданные неразумной дочерью проблемы незаметно отодвинулись на задний план, и Саранцев обнаружил себя погружённым в решение мелкого текущего вопроса. И не вопроса даже, а рутинного мероприятия.

– Юлия Николаевна, вы любили своего классного руководителя? – неожиданно для самого себя спросил президент. Он искал психологической поддержки везде, где только мог её вообразить.

– Трудно сказать, – чуть удивлённо пожала плечиком Юля. – По-моему, отношения ученика с преподавателем далеко не всегда описываются чувственными понятиями.

– Лично я свою классную терпеть не мог, – вставил своё слово Антонов, внимательно разглядывая поверхность стола перед собой.

– У меня их две было, в девятом классе поменялась, – зачем-то добавила Кореанно, до сих пор занимавшаяся нестандартной организацией встречи без вовлечения в процесс собственных ощущений и воспоминаний.

– Нет, меня Елена Николаевна с четвёртого класса до десятого из рук не выпускала. Вроде и не скажу, что души в ней не чаял, но до сих пор вспоминаю иногда. Когда в самых невообразимых положениях обнаруживается её прошлая правота, а я её по малолетству не оценил.

– Моя жуткой стервой была, – не унимался Антонов. – Настроение портится, когда её вспоминаю. Вот и сейчас испортилось – зачем ты вообще заговорил о классных?

– Чем же она тебе так досадила? Надеюсь, ты школу не со справкой окончил?

– Нет, до такого гадства она не докатилась. Просто она обожала свою чёртову математику и терпеть не могла всех, кто не разделял её восторга.

– Ты теперь знаешь математику?

– Одну таблицу умножения. Делить и умножать в столбик скоро окончательно разучусь, из-за калькулятора в мобильнике.

– Не можешь ей простить бесцельно потраченного времени?

– Я вообще думать о ней не хочу. Она не обращала внимания на меня, зачем же мне теперь говорить о ней?

– Не обращала внимания? Многие сочли бы такое отношение учителя оптимальным. Чем реже преподаватель тебя замечает, тем меньше у тебя проблем.

– Зависит от преподавателя.

– С тобой всё ясно. Чуть ли не Фрейдом за версту несёт. Ты ревновал её к ученикам, которым она уделяла больше времени.

– Да ладно тебе! Не подросток уже, а всё ищешь клубничку. Даже там, где ею не пахнет. Просто отбыть семь лет в роли пустого места, да ещё в подростковом возрасте – испытание для сильных. Для слабых – трагедия.

– Так ты у нас – слабак?

– Я – сильный. Поэтому после школы, то есть после этой тётки, не спился из ненависти к себе, а пошёл дальше.

– И даже дошёл до Кремля, хочешь сказать?

– До Кремля у нас дошёл ты, а я уж тут рядышком, на откидном стульчике.

Кореанно некоторое время слушала перепалку своих шефов и не могла вспомнить своего отношения к обеим своим классным руководительницам. После школы она с ними не встречалась, никогда не хотела ни видеть их, ни говорить с ними, и теперь пыталась вспомнить дни рождения той и другой, но тоже не могла. Возраст обеих своих классных дам она могла лишь примерно прикинуть, ни одного их юбилея на память не приходило, никаких предположений о будущих празднествах не возникало, и Юля даже несколько растерялась от своей дикости.

– Игорь Петрович, а какие цветы она любит?

Очаровательный в своей бесцеремонности вопрос пресс-секретаря вызвал короткое замешательство аудитории.

– Понятия не имею, – честно ответил Саранцев. – Но, видимо, какой-нибудь букет купить надо.

– Я всё организую, – поспешила отреагировать Кореанно, отошла подальше от стола, вытащила из сумочки телефон и принялась звонить в свою контору. Пока она вполголоса напряжённо инструктировала подчинённых, Антонов наклонился к президенту:

– Игорь, нельзя сегодня тратить столько времени на всякую чепуху. С Дмитриевым нужно переговорить, и замечательно, что возник очаровательный повод. Отменять поездку совсем тоже нельзя, но следует прокрутить её по-быстрому.

– Сунуть букет в школе и смыться? Я не настолько большой циник. И от тебя не ожидал.

– Нет, конечно. В ресторан ехать придётся, но меня насторожили твои вопросы. Ностальгия замучила или совесть проснулась? Ты бы и не вспомнил о ней до конца жизни, если бы не прорезался этот Конопляник. И ничего зазорного в этом нет, никто не дружит всю жизнь со своими школьными учителями. Посидишь с полчасика-час, и уматывай. Они ведь не дети малые, должны понимать – у президента дел невпроворот. Сегодня нужно ещё с Муравьёвым решить вопрос. Может, стоит его тоже вызвать в связи с прохождением кортежа?

– Подобные вопросы обычно решаются без него. Он расценит вызов как проявление мандража. И Покровский тоже. Нельзя чересчур старательно делать безразличное лицо.

Юля закончила инструктаж своего персонала и вернулась к мужчинам.

– Букет будет, – коротко возвестила она и встала почти по стойке «смирно», держа сумочку в опущенных руках перед собой. – Игорь Петрович, ещё одна подробность: как вы поедете в ресторан? Я хочу сказать, в какой машине поедет Елена Николаевна?

– В моей, – быстро ответил Саранцев. – А про Конопляника и Кораблёву ничего не могу сказать. Втроём на заднем сиденье сесть невозможно, а остальные места в машине заняты охраной. Нужно захватить ещё одну машину для кого-то из них?

– Нет, Кораблёва встретит вас уже в ресторане. Кстати, она и сняла кабинет, но мы оплатили долю во избежание лишних разговоров. У Конопляника есть машина, но ехать в составе кортежа ФСО тоже не разрешает. Мол, у них все водители имеют специальную подготовку, и в критической ситуации один неумеха может создать проблемы.

– За кортежем ему тоже ехать нельзя, – нерешительно выговорил Саранцев. Он представил старого приятеля в роли бедного родственника позади колонны джипов и «мерседесов» и испытал острый приступ стыда.

– Почему? – поспешно вмешался Антонов. – Переговорим с Муравьёвым и Дмитриевым, ГИБДД и ФСО его не тронут. Если хотят, пусть хоть своего человека к нему подсадят.

Саранцев заметил нескрываемую радость в голосе Сергея, видимо в связи с нечаянным поводом для встречи с министром внутренних дел. Дело действительно повернулось очень удачно, но чувство мутного неудовольствия сохранялось.

– Это неудобно. Пусть едет первым или бросает машину у школы и тоже едет со мной.

– Если тебя волнуют приличия, то лучше всего и удобнее для всех будет, если он поедет сразу за кортежем. Со стороны будет выглядеть так, будто в составе колонны, но ФСО он не будет мешать. Пусть работают, как привыкли.

– Они привыкли оттеснять и останавливать посторонние машины.

– Они не будут считать его посторонним. И ГИБДД не станет его отсекать. Надо просто обговорить все детали с теми и с другими, – упрямо цеплялся за новую возможность Антонов. Он уже не удивлялся, а раздражался угрюмым сопротивлением президента любым попыткам смягчения ситуации.

– Нехорошо так обходиться с приятелями.

– Как «так»? Вы договорились сходить в ресторан, встретились и колонной поехали к месту трапезы. Именно так всё и делается. Тебя просто комплекс старшего брата душит: ты считаешь поездку в своей машине невероятной привилегией.

– Думаю, Мишка сам решит, – высказался после коротких сомнений Саранцев. – Я его приглашу ехать с нами, захочет – поедет, не захочет – не поедет.

– Не сможет он поехать в твоей машине! Формально рассуждая, место для третьего человека на заднем сиденье в ней найдётся, но ты ведь понимаешь – дизайном оно не предусмотрено. Он будет между вами сидеть, как на жёрдочке – кстати, об унижении. Пусть едет впереди, за полицейской машиной сопровождения, но перед машинами кортежа. Нужно только предупредить ФСО и МВД. А лучше всего, повторяю, пусть едет первым, а уже после него пусть перекрывают движение, – опять добавил Антонов с нудно поучительными интонациями.

– Хорошо, – согласился президент. – Юля, раз уж вы сегодня главный организатор, попросите ребят вызвать Муравьёва. Когда появится, пусть сразу заходит, он будет нужен вместе с Дмитриевым.

Антонов с демонстративным облегчением вздохнул. Уже несколько минут он думал о нежелании Саранцева сопротивляться обстоятельствам и стремлении пустить разрешение проблемы на самотёк. Изрядный опыт общения с Покровским научил Сергея Ивановича осмотрительности, решительности и скорости. Действовать нужно стремительно, но внешне признаков беспокойства не проявлять – здесь он с Игорем согласен. Однако, похоже, этим сходство их мнений исчерпывалось. Президент явно не хотел делать собственных шагов, ожидая движений премьера. А тот даже не боялся потерять лицо – утреннее появление Корчёного с электоральными планами единороссов выдавало нетерпение генерала. Он сразу внёс ясность, а неизвестность пугает больше всего, ибо оставляет место ожиданию катастрофы, намного превосходящей ту, что может случиться в действительности. Раз уж Покровский решил сходу открыть карты, стоять на месте и предаваться размышлениям – смерти подобно. И первое из необходимых теперь действий – демонстрация силы. Лучший способ её организовать – встретиться разом с Муравьёвым и Дмитриевым, но ни словом, ни намёком не коснуться ночных событий на проспекте Мира. Более того, обсуждать в присутствии и при активном участии Кореанно вопросы охраны президента при посещении школы в Мытищах и сопровождения кортежа на пути от школы к загородному ресторану. Пусть они смотрят на президента, главу его администрации и пресс-секретаря, занятых организацией этой никчёмной поездки, и теряются в догадках. Что знает Антонов? Что знает Кореанно? Каковы планы Саранцева? Они должны уйти отсюда, ничего не поняв, а потом честно признаться в этом Покровскому или соврать ему. Последнее мало кому удавалось в прошлом, генерал быстро распознает ложь и её авторам придётся туго.

Тем временем Юля вышла в приёмную передать дежурным поручение президента о вызове министра внутренних дел, и глава администрации вновь получил возможность разговаривать с шефом о главном.

– Что ты упёрся с этим Конопляником? Мы ведь оба хотели прощупать Муравьёва, так зачем упускать замечательный случай?

– Мы его не упустили, как видишь.

– Да, потому что я вертелся ужом на сковородке. Мне толкать тебя ногой под столом, чтобы вернуть к действительности?

– Не надо меня толкать, я не сплю и не мечтаю о постороннем и ненужном. Просто я давно не виделся с Мишкой и не хочу его обидеть высокомерием.

– Засунуть его в свою машину силой – как раз и значит проявить высокомерие, разве нет? Он главный организатор всего этого ностальгического действа, так пусть и ведёт себя как распорядитель. Раньше тебя появится у школы, потом – в ресторане.

– Для того, чтобы появиться в ресторане раньше меня, он должен будет уехать раньше кортежа, и Муравьёв нам здесь не нужен.

– Очень даже нужен. Мы ведь не договорились с твоим Мишкой заранее, и не знаем о его собственных планах. Поэтому должны быть готовы к разным вариантам. Очень удачно получилось, что Юленька недодумала здесь.

– Зачем ты её постоянно подкалываешь? Сам же привёл, и сам же жизни не даёшь?

– Я не даю? Разве я её донимаю? Просто нежно подшучиваю. Если не сможет вынести подобных пустяков, ей нет места даже в журналистике, а про Кремль я вообще молчу.

– Тренируешь девушку на будущее?

– У неё есть потенциал. Никогда не задумывался? Когда мне её тогдашний шеф позвонил с рекомендацией, у меня совсем другие люди стояли в планах. Если бы я его не знал, мог бы заподозрить в сугубо личном отношении.

– Он никогда не спит с подчинёнными?

– Он никогда не продвигает тех, с которыми спит. Суровый такой человечище. Ребёнка может живьём сожрать ради сочного эксклюзива.

– Сомнительная характеристика. Ты его похвалил или осудил?

– Я констатировал факт. Готовый на всё газетчик – аналог ядерного оружия в политике. Точнее, аналог атомной боеголовки, похищенной неизвестными террористами. С одной стороны – безусловное зло, с другой – если его используют против твоих врагов, становится очень выгодным игроком.

– Ядерное оружие невозможно применить против другого обладателя ядерного оружия.

– Это одна страна не может применить его против другой страны, а вот нанести ответный ядерный удар по террористам – весьма затруднительно. Разве что назначить какое-нибудь государство виновным и стереть его с лица земли, но в результате террористы лишь накрутят себе рейтинг.

– Что-то мы совсем погрязли в образах, – спохватился Саранцев. – Любой твой газетчик яйца выеденного не стоит. Их звёздный час прошёл в конце восьмидесятых. Сейчас они – обыкновенные торговцы чужими тайнами, предпочтительно – пикантными.

– Чужие тайны – двигатель политики, не находишь?

– Они – основной смысл шантажа.

– А я о чём говорю? В политике шагу без шантажа не ступишь, и без прессы здесь никак не обойтись. Но наша Юленька на этой поляне – самый красивый цветок.

Кореанно вернулась в кабинет и деловито зацокала каблучками назад к столу президента.

– Они вот-вот подъедут, – деловито сообщила она, вертя в пальцах наладонник.

– Кто «они»? – прикинулся глупым Антонов.

– Дмитриев и Муравьёв.

В груди Саранцева разлился мерзкий холодок. Нет ли здесь ошибки? Приезд Дмитриева запланирован, но вызов Муравьёва в контексте известных событий приобретает чересчур многозначительный оттенок. Он непременно увидит связь, как и Покровский, который тоже очень скоро узнает о сборе министров в Сенатском дворце. Видимо, оба силовика уже располагают мнением Покровского о надлежащих мерах в сложившейся обстановке. Ну что ж? Пусть располагают. А он заведёт с ними разговор о Мытищах и организации кортежа до ресторана. Профессионалы не берут назад ходы в шахматных партиях, он тоже не может отменить принятых решений, и задним числом обдумывать их несовершенства – полное безумие. Он готов к встрече. Он не станет заискивать или идти в атаку нахрапом. Он будет спокоен, ироничен и уверен в себе, полностью погружён в мероприятие по связям с общественностью и ни в малейшей степени не растерян.

– Юлия Николаевна, вам нравится ваша работа? – спросил Игорь Петрович из желания отвлечься от серьёзных мыслей.

– Она меня вполне устраивает на данном этапе, – ответила Кореанно после секундной паузы. Она старательно скрывала вспышку раздражения, но опущенный взгляд и нервные пальцы с головой её выдали. Вопрос звучал почти как угроза увольнения, а Юля не любила попыток запугивания, тем более безосновательных.

– Вы не подумайте ничего плохого, просто мы тут с Сергеем Ивановичем обсуждали положение журналистского цеха в общественной жизни и несколько разошлись во мнениях.

– Я сейчас не журналист, – в тысячный раз повторила Юля фразу, уже много раз произнесённую в ответ на обращения к ней разных людей.

– Мы – тем более, но мнение о них имеем. По-вашему, какова роль прессы сегодня?

– Это барометр, способный во многом делать погоду.

– Но вы считаете необходимым свободное слово?

– Разумеется. Вопрос только в определениях. Свободный журналист не считает возможным уступать давлению, но он всегда зависит от своих источников информации, и они способны им манипулировать. Никто никогда не знает всей правды, но объём, место и время обнародования некоторой её части может иногда вызвать взрывной эффект. Как и характер этой обнародованной части, разумеется.

– Но вы не разочаровались в своём профессиональном выборе? Ведь столько подковёрной возни, грязных денег, лжи, предательства.

– Не только. Есть ещё смелость, честность и неподкупность – они вовсе не легенда, я знаю. Вместе получается насыщенная жизнь – как на театральной сцене, среди шекспировских страстей.

– Театр ведь – ложь? Одна видимость страстей.

– Персонажи пьес вымышлены, но играют в спектаклях живые актёры и актрисы со своими собственными мыслями, отношениями и тайными затеями.

– И не устаёте жить на сцене?

– Наверное, я родилась для неё.

Юля перестала сердиться и задумалась ненадолго о своей короткой жизни. Она не совершила ничего великого, как и подавляющее большинство людей, но зато всегда видела далеко впереди цель, чем почти никто похвалиться не может. Не шла по головам, ни под кого не ложилась, но достигла степеней известных, пусть и не славы. О славе и призвании мечтают в детстве и в юности, а в её возрасте среднестатистические граждане довольствуются куском хлеба, лучше с маслом. И ещё – моральным удовлетворением от достигнутого карьерного роста. Пускай она не счастлива, зато довольна.

– Юлия Николаевна у нас предпочитает моноспектакли у трибуны, – бесцельно съязвил Антонов.

– Я, Сергей Иванович, обожаю общество людей целеустремлённых и любопытных. Вот и провожу среди них много времени.

– Это вы о журналистской братии?

– Не о политиках же.

– Лично я – обыкновенный бюрократ, так что вы Игоря Петровича поддели, а не меня. О нас, разумеется, стихов не слагают, только матерные частушки, зато страна лежит у нас на плечах.

Юля рассмеялась звонко и искренне, не считая нужным скрывать своего отношения к бюрократии.

– Между прочим, Юлия Николаевна, вы – тоже бюрократ. Над собой смеётесь, – не отступал Антонов.

– Я не бюрократ.

– А кто же вы? Свободный художник? Вы состоите на государственной службе, в вашем подчинении люди, вы обеспечиваете президенту свою часть обратной связи с обществом. Весьма незначительную, правда, но, тем не менее, свою посильную лепту вносите.

– Незначительную? А значительную часть, по-вашему, кто обеспечивает? ФСБ, что ли? Не ожидала от вас такое услышать. Я думала, только в Советском Союзе власть получала сведения об общественных настроениях от спецслужб.

– Юлия Николаевна, вы слишком бурно реагируете. Я всё понимаю, честь мундира и так далее. Но не станете же вы доказывать факт якобы беспрецедентной важности вашей деятельности. Так, делаете подарочную упаковку на выходе.

– Благодаря мне, Сергей Иванович, вы сумели не наступить на великое множество грабель. Перечислить вам все случаи, когда законодательные предположения изменялись или откладывались во избежание негативной реакции общества? Если хотите, могу ограничиться только наиболее важными прецедентами.

Антонов развлекался от души, Юля разволновалась и оттого стала ещё привлекательней. Их разговор не имел никакого смысла, но Саранцев слушал его спокойно, как шум моря на закате. Временами ему казалось, будто в их голосах возникают на короткие мгновения диссонирующие отзвуки скрытых переживаний, но впечатление быстро сменялось другим, и президент оставался спокойным и даже величественным в своём равнодушии.

Дверь кабинета открылась с идеально выверенной скоростью – не распахнулась с грубой наглостью и не приоткрылась опасливо, а отворилась. Вошёл директор ФСО Дмитриев, поздоровался со всеми присутствующими и направился к столу президента, мерно чеканя шаг.

Глава 15

Наташу разбудил назойливый звонок в дверь, сменившийся через некоторое время стуком. Цезарь заливисто лаял в прихожей, старательно выслуживаясь перед хозяевами.

«Явился, – с раздражением подумала Наташа. – Ещё и ключ потерял».

Сон не отпускал её, она страшно не хотела вылезать из-под одеяла, и настойчивость беспутного отца только раздражала. Опять завалится непроспавшийся, полупьяный, неизвестно чего желающий и непонятно что пытающийся сказать. Он злил её тем больше, что она помнила времена, когда любила его. Он дарил ей бесчисленных кукол и возражал матери, когда та заставляла её есть что-нибудь полезное и невкусное, не терпел дочерних слёз и стремился как можно скорее уступить её шантажу, а она пользовалась его слабостью. Мать выволакивала мужа за дверь и громким шёпотом выговаривала ему за бесхарактерность, а маленькая Наташа жалела папу и хотела заступиться, но боялась уличения в подслушивании и скромно молчала. Наверное, мать была права уже тогда – отец проявлял мягкотелость, а не приличную главе семьи твёрдость и родительскую солидарность. В те далёкие времена он угождал дочери, теперь – какому-нибудь рыночному ларёчнику. Всегда на побегушках, всегда в услужении, вечно подчинённый обстоятельствам.

В дверь, кажется, уже барабанили кулаками, Цезарь надрывался лаем, но не прекращал своего рьяного служения. Наташа укрылась с головой и свернулась под одеялом калачиком, прячась от шума и необходимости обратиться к жизни лицом.

Через некоторое время зазвонил телефон, и его трель влилась в общую какофонию пронзительной тонкой струйкой.

– Совсем с ума сошёл, – думала Наташа, делая вид, будто пытается заснуть.

О покое теперь можно забыть, но чувство злости уже вскипело и мешало мыслить здраво. Казалось бы – открой дверь, впусти непутёвого и спи дальше, но она уже не могла уступить. Переупрямить упорного можно, если не боишься прослыть мегерой, а она не боялась. Он ведёт себя так, как ему легко и удобно, и она ответит ему тем же.

Теперь уже нельзя вспомнить, то ли отец запил, лишившись инженерной работы, то ли наоборот, скатился до разнорабочего в силу своего беспробудного пьянства. Наташа была тогда слишком мала, и только смеялась, глядя на неуклюжего пьяного отца, когда мать гнала того в ванную протрезвляться. Дочери казалось, будто он специально развлекает её, и она обижалась на мать, мешавшую представлению.

– Мама, он же такой смешной! – хватала она родительницу за подол застиранного домашнего халата. – Пускай ещё что-нибудь скажет!

– Наталья, иди к себе в комнату! – строго отвечала мать и отталкивала её от пьяного.

Наташа не понимала такой жестокости к себе и к папе, начинала плакать и окончательно выводила мать из себя. Та срывалась на крик, иногда тоже принималась надрывно плакать, чем ещё сильнее заводила дочь. Концерты слышали соседи за всеми стенами, под полом и над потолком, новости быстро распространялись по дому, и скоро Наташа узнала во дворе, что её отец – пьяница и дебошир.

Не вынеся шума, наполнившего квартиру, Наташа вылезла из-под одеяла, села в постели, посмотрела на часы, потянулась и устало поплелась в ванную приводить себя в порядок. Сегодня ей нужно выйти из дома, на неё будут смотреть, в том числе и тот, чьё мнение ей не безразлично. Если уж не удалось как следует выспаться, можно посвятить дополнительное время туалету.

В первую очередь, разумеется, голова. Что можно сделать с короткими волосами? Обыкновенный начёсик. Стоило сходить в парикмахерскую, но сегодня всё равно уже не получится – у мастера выходной, а доверяться неизвестно кому – страшно. Конечно, её трудно изуродовать больше, чем ещё при рождении постарался господь бог, но усугублять плачевную картину всё же не хочется. Щётка, фен, лак, ненавистное лицо в зеркале. Кто сделал мир несправедливым? Пускай бы все были уродами, или все – писаными красавицами. Но нет, где-то в небесной канцелярии прячется никому не известный негодяй и решает, кто будет одним своим видом очаровывать прохожих на улицах, а кто – плакать в бессильной злобе перед своим отражением. Она, правда, уже давно не плакала.

Полудетские постпубертатные переживания остались в прошлом, теперь она смотрит на себя философски. Вопросы её больше не мучат. Она не разглядывает по отдельности глаза, нос, губы, зубы, уши и волосы, не изучает изъяны кожи, она давно знает, что никогда никого не пленит своей улыбкой. Сказки о принцессах и их спасителях не вернутся никогда, впереди лишь реальность. Ей нужно прожить жизнь без любви. Точнее, её никто не полюбит. Поэтому следует забыть о счастье и готовиться к тихому беззвучному бытию рядом с любимым.

Наверное, он женится (как же иначе!), это не имеет значения. Он будет приходить от жены и пахнуть её духами, а она будет стоять у него за спиной или в толпе перед ним, там и там равно незаметная, но готовая выполнять его поручения и всячески облегчать его жизнь. Помогать ему в работе, стать соратником, сделать себя незаменимой в деле, которому он отдаёт жизнь. Он ведь не жене посвятит жизнь, а борьбе с порочной властью. Борьбе безнадёжной и тем более нужной.

Любое противостояние, обречённое на успех, бесчестно. У ребёнка можно отнять конфетку, если рядом нет его родителей, но вряд ли такой победой можно гордиться. Выйти на бой с непобедимым врагом трудно, даже невозможно, если держишь в голове иные помыслы, кроме жажды справедливости. Он вышел и не прячется в толпе единомышленников, как она сама, а стоит на виду, в ряду других мишеней, и не боится. Говорит с трибуны простые честные слова, ведёт за собой множество людей, и пока не обращает на неё внимания, но всё поправимо. Изменить свою неказистую внешность она не сможет, но не требуется никакого волшебства для посвящения себя делу. Ей давно уже не осталось ничего другого, и она отреклась от бессмысленных повседневных радостей ради будней, нужных не ей одной.

Увлечённая политикой подружка долго зазывала Наташу на митинг в защиту политзаключённых, но та упорно отказывалась. Митинги и демонстрации протеста казались ей занятием для психических неполноценных людей. Какое дело власти до собрания нескольких сотен или тысяч человек, если десятки миллионов голосуют за неё на выборах? Заявлять своё мнение в атмосферу, не имея слушателей, вряд ли плодотворно.

– Вода камень точит, – объясняла подружка. – Сейчас за нами не идут, но стоит измениться ситуации, и на улицы выйдут миллионы рассерженных граждан.

– Какой ситуации? – не понимала Наташа.

И подружка развёртывала перед её мысленным взором широкую панораму. Скажем, рухнут в очередной раз цены на нефть и газ, обвалится разом относительное экономическое благополучие, и вопрос будет один: кто возглавит движение разочарованных масс. Такой период в политике – как подростковый возраст в жизни человека. Кто угодно может вылепить из недоросля своего клона. Проблема в одном: будет этот кто угодно достаточно умелым и бесстыдным для превращения подопытного в раба, или человеком, ответственным за последствия своего влияния на будущее ребёнка. На гребне борьбы с прогнившей властью общество может свалиться в фашизм, а может для начала добиться раздвижения границ дозволенного и расширения своего влияния в управлении государством. А потом – кто знает! – уйти от феодальной системы отношений суверен-вассал, где второй может только усердным служением первому добиться лично для себя отдельных ограниченных привилегий, нисколько не нарушающих всемогущества первого, и создать взамен одинаковые для всех законные правила поведения. Стоять в стороне и ничего не делать в такой ситуации – преступно по отношению к собственному будущему.

Наташа не собиралась наращивать своё воздействие на манипуляции правительства, но в конце концов она уступила давлению подружки и впервые в жизни оказалась на митинге протеста у Соловецкого камня, на Лубянской площади. Леонид Худокормов не привлёк её внимания – с первого взгляда он совершенно не выделялся в толпе.

– Лёнь, познакомься, – обратилась к нему подружка Наташи, – у нас пополнение.

– Очень рад, – ответил Худокормов и окинул новенькую оценивающим взглядом. – Из любопытства пришли или как?

– Из любопытства, – с вызовом ответила Наташа, возмущённая пренебрежительным тоном активиста. – У вас тут весело будет или как?

– Хватит вам, с цепи сорвались? – обиделась на них обоих подружка. – На пустом месте подраться готовы. Наташа – человек думающий, по одному зову трубы к нам не прибежит. А Лёня – человек увлечённый и горячий, ждёт от всех такого же энтузиазма, но далеко не у всех находит.

Она обращала свою речь по очереди к тому и другому спорщику, требуя их примирения во имя будущего сотрудничества. Подружка была в общем человеком добрым и ответственным, она не собиралась их знакомить в лирических целях, никому из них такая мысль в голову не приходила, но уже дома, после митинга, Наташа долго продолжала думать о незаметном парне с мегафоном в руках. Он был увлечён, бесспорно, и требователен. Равнодушных не принимал. Скорее, был готов к общению с идейным единороссом, хотя в существование хотя бы одного такого не верил, полагая их всех приспособленцами.

Первое знакомство не оставляло надежд на романтическую будущность их отношений, но Наташа последовала за подружкой вторично, уже не на митинг, а в местную организацию «Свободной России», где и заправлял Леонид Худокормов. Выпускник филфака МГУ, он без особого успеха занимался издательским бизнесом, но держался в русле современности и вёл ещё в Сети информационный портал средней руки, как говорится – широко известный в узких кругах.

Сначала Наташа слушала ненароком его разговоры и споры с товарищами, потом она стала частенько захаживать на его портал и разыскивать там именно его публикации, потом принялась втихомолку скупать издававшуюся им бумажную литературу, в том числе Поппера и Хайдеггера. В здании комитета имелась лавочка, торговавшая всеми этими книгами, но Наташа заказывала их через Интернет и выкупала в издательстве, улучая момент, когда Худокормова там точно не было. Зачем облекать тайной свои непредосудительные действия, она и сама не знала. Наверное, уже тогда прозрела в себе интерес не к его убеждениям, а к нему самому.

На демонстрациях он вёл себя безупречно. Если призывал к несанкционированной акции, то сам тоже на неё являлся и стоял в первых рядах, если полиции не удавалось его задержать на подходе. Скандируя через мегафон лозунги, он никогда не призывал никого бить или уничтожать, даже бюрократов и ОМОН, а требовал только законности и свободы для всех в равной степени.

– Он мне так нравится на митингах, – призналась однажды Наташе подружка. – Прямо вождь народных масс. Очень уверенно себя чувствует на глазах у множества людей.

– Обыкновенное актёрское качество, – заметила Наташа дрогнувшим от испуга голосом.

– Так он ведь не актёр. Просто знает, чего хочет. Причём, хочет не только для себя, а для всех. Такая редкость в наше время.

Слова подружки прозвучали по-старушечьи глубокомысленно. Можно было подумать, будто она помнила другие времена и теперь категорически не принимала современность.

Наташа привыкла думать о людях бесстрастно. Никто из её окружения до сих пор не вызывал в ней восторжённых чувств. Маму она больше жалела, отца не хотела знать, бабушки и дедушки умерли до её рождения или в ранние годы жизни своей внучки, а та их не помнила и не могла вспомнить дни, часы и минуты в бабушкином доме. Доме, где никогда не наказывают и не ругают, а только кормят пирожками и блинчиками да упрекают детей-родителей за то, что они несправедливы к своему ребёнку.

Появление в наташином кругу общения Леонида изменило её взгляд на жизнь. Она вдруг поверила, что может повлиять на государство своими поступками. Не в том смысле, конечно, чтобы выйти на площадь и остановить продвижение державной машины в её обычном, античеловечном, направлении, а в том, что океан состоит из отдельных капель. Она не собиралась на баррикады или в окопы, но хотела и чувствовала себя способной говорить собственным голосом, а не слушать с утра до вечера чужие слова.

Есть ли он, этот голос? Вопрос мучил её уже несколько месяцев. Может ли она сказать о стране, своих согражданах и человечестве в целом хоть что-нибудь, не прочитанное или не услышанное от других? Много ли людей могут похвастаться собственным голосом? Откуда он приходит? Сколько лет или десятилетий нужно читать, чтобы однажды обнаружить в своей голове собственную мысль? И, пока не пришло время, что делать ей? Совсем молчать, или пересказывать иногда найденное другими людьми? Что даёт человеку право голоса? Обращаясь к аудитории, следует взять на себя ответственность за сказанное. Если твой призыв окажется зажигательным, люди пойдут за тобой и погибнут, всё равно – в прямом или фигуральном смысле, перед кем тебе нести ответственность? Они ведь сами пошли, ты не гнал их силой. Но ведь они пошли, потому что поверили тебе.

– Нас вместе с ним однажды арестовали, – гордо поведала подружка.

– Вдвоём? – сухо уточнила Наташа, оскорблённая этим «вместе».

– Нет, конечно. Человек десять. Устроили небольшой пикет перед Думой во время дебатов по закону о борьбе с экстремизмом. Лёнька тогда здорово разозлился, услышал трансляцию выступления Орлова и сразу сорвался с места, как по команде.

– Бросил клич, и ты откликнулась?

– Нет, просто на ходу крикнул, что вернётся завтра, выхватил из кучи плакат и убежал. Ну, а я за ним. И ещё несколько человек.

– Все присутствовавшие?

– Нет, но большинство. Так испугалась, даже дышать не могла.

– Когда испугалась? При аресте?

– Нет, тогда уже почти веселилась, так прикольно получилось. А вот первый шаг сделать – страшно. Прямо коленки тряслись. Даже трудно сказать, чего именно боялась. Я ведь не раз видела ребят после арестов – помятые, конечно, но вовсе не замученные до полусмерти. Наоборот, гордые и весёлые.

Подружка принялась рассказывать о пикете у входа в Думу, и Наташа слушала её со смешанным чувством. Она не хотела за решётку, даже на несколько часов, но стоять рядом с Худокормовым перед полицейскими рядами – хотела. В отдельные моменты она начинала воспринимать рассказ как повествование очевидца о ней самой. Подружка говорила «я», а Наташа видела себя, сначала с развёрнутым плакатом, потом в омоновском автобусе с зарешёченными окнами.

– Тебя били? – осторожно поинтересовалась она.

– Так, потолкали, пошвыряли, по асфальту потаскали.

– А его? – Наташа испугалась за свой голос, предательски подсевший в момент вопроса, словно Худокормова задержали только что, а не несколько лет назад.

– Его – тоже. Он ведь не террорист какой-нибудь и не боевик, с ОМОНом не дерётся. Говорит – занятие для дубовых голов. Никакой пользы для дела, только уйма материала в руках у власти для доказательства опасности, которую представляет оппозиция для общества.

– Несанкционированный пикет – тоже ведь нарушение закона.

– Это уже проблема закона. У нас есть конституционное право высказывать своё мнение вслух и прилюдно, а не у себя на кухне, среди родных и близких.

– Всё равно, ведь нужен какой-то порядок. Не может любая группа в сотню человек по своему желанию перекрывать улицы. Тогда хаос начнётся.

– Если власть будет соблюдать Конституцию, не будет никаких шествий в защиту конституционных прав граждан.

– Всегда найдутся недовольные чем-нибудь.

– Ты когда-нибудь слышала о разгонах демонстраций в Швейцарии или в Голландии?

– Нет, но в Германии и в Америке – сколько угодно.

– В Америке разгоняют иногда пикеты из десятка человек, а в Германии разве что анархисты под первое мая войну с полицией учиняют. Идеи их не волнуют, их цель – подраться и продемонстрировать свою революционность.

– Вот и ваш пикет из десяти человек разогнали, как в Америке.

– В Америке не бывает пикетов против рассмотрения в Палате представителей законопроектов о запрете думать не так, как хочется правительству. Под экстремизм наши ручные суды ведь могут подвести любое критическое высказывание, какое прикажут. Формулировки расплывчатые, оставляют уйму пространства для творческой фантазии. Лёнька любит говорить: половина текста щедринской «Истории одного города» годится сейчас для злободневных лозунгов, и все они попадают под закон о борьбе с экстремизмом. На что мы потратили сто с лишним лет?

– И ваш пикет мог бы что-нибудь изменить?

– Нет, но хочется иметь чистую совесть. Если у меня будут дети, смогу им рассказать, что в молодости не сидела без дела.

– И про пикет расскажешь?

– Пикет? Если вспомню. Не такое уж и великое событие, сама понимаешь.

– Но это же твой первый арест.

– Не первый же поцелуй, зачем его помнить. Но, если честно, вспомнить радостно. Просто распирает чувство причастности.

– Причастности к чему?

– К важному делу. К судьбе страны. Громко звучит, конечно, но я тебе по секрету говорю. Не станешь трезвонить про мою манию величия?

– Трезвонить не стану, но хочу понять. Во время пикета ты радовалась?

– Понимаю, глупо звучит, но не могу придумать другого слова. Скажу «испытывала счастье», так ты меня окончательно в сумасшедшие запишешь. Непонятное такое ощущение, странное. В груди щемящее чувство, словно после хорошего стихотворения или фильма. Будто хорошенько выплакалась, и мир сквозь слёзы выглядит красивым.

– А в автобусе? – с болезненной настойчивостью интересовалась Наташа.

– В автобусе? Ничего. Там уже всё прошло, обыденность началась. Я стала кричать в окно журналистам об ущемлении свободы собраний, а Лёнька просто сидел и молчал. Потом остальных к нам затащили, и мы поехали в участок.

– Ты на него смотрела тогда?

– Так, мельком. Я разошлась не на шутку, совсем взбесилась. Наверное, нервная реакция. А ты почему спрашиваешь? Какая тебе разница, смотрела я на него или нет? – заподозрила неладное подружка. – Тоже втюрилась?

– С чего ты взяла? И что значит «тоже»? Интересно просто.

– Раз тебе только про Лёньку интересно, значит именно втюрилась. А тоже – потому что ты у нас не одна такая впечатлительная. Могу навскидку парочку твоих соперниц назвать. Только они к нему не подойдут никогда, издали млеют. А ты?

– Я? Во-первых, я не млею. Во-вторых, зачем мне твои соперницы.

– Они не мои соперницы, а твои. Я по нему не сохну, мне за дело обидно.

Наташе доводилось видеть Худокормова на демонстрациях. Он действовал спокойно, взвешенно, без истерики. Деловито организовывал колонны, вёл переговоры с руководством и с полицией, ни на секунду не повышая голоса. Казалось, он делает обыкновенную рутинную работу, но никто не сможет ему помешать или отговорить её делать. Тихий, упорный, непобедимый, он стоял в сторонке с обыкновенным будничным лицом и отвечал на вопросы организаторов так, словно просил их сбегать за молоком в ближайший магазин. Наташа могла представить его и в омоновском автобусе с таким же лицом, и не удивлялась словам подружки. Она просто жалела о позднем знакомстве.

– Я на него вовсе не претендую. Просто интересный человек. Не такой, как все.

– Вот именно. И я о том же. Обыкновенный человек в неординарной ситуации.

В дверь больше никто не ломился, телефон тоже замолчал, Цезарь успокоился и прибежал в ванную с выражением глубокого удовлетворения и чувства выполненного долга на бородатой физиономии, но теперь замурлыкал вдалеке мобильник. Прервав свои занятия, Наташа вернулась к себе и вытащила телефон из чехольчика – звонила мать.

– И до неё уже новость дошла, – раздражённо подумала жестокая дочь и выключила бесцеремонное средство связи. Всё-таки, двадцать первый век принёс человечеству новую степень несвободы. Теперь любого можно настигнуть везде, в любой момент времени. Если не отвечаешь – проявляешь невежливость. А тот, кто звонит в неподходящий момент – вежливый? Должен он понимать простые вещи? Например, право на одиночество. Невозможно жить в общем бараке, всегда не виду, нужно время от времени прятаться в норку, известную только тебе.

Похоже, жизни сегодня уже не будет, пора уходить. Выспаться опять не удалось, но снова лечь и добрать упущенные часы теперь не получится. Беспощадные и безответственные люди ждут от неё безупречного служения им, а она не желает. Пусть удивляются, возмущаются, жалуются на неё знакомым и соседям, она всё равно не почувствует охоты жертвовать собой ради чужой выгоды или удобства. Почему важны желания всех окружающих людей, а её собственные чаяния ничего не значат?

Вот Лёнька, например, не скрыл своего удивления её упорством, когда она несколько часов под дождём честно раздавала прохожим листовки. Не стал выяснять, действительно она их распространила, или выбросила в ближайший мусорный бак, а безоговорочно поверил. И правильно сделал – она совершенно не кривила душой, хотя в кроссовках хлюпала вода, а футболка неприлично облепила тело. Зонт не помогает от косого дождя, а бегущие от небесных потоков прохожие не слишком интересуются политикой, но она честно стояла на порученном ей углу у выхода из метро и представляла, как доложит Худокормову о выполненном поручении, а он удивится и похвалит её за стойкость.

– Ну, ты даёшь! – только и сказал тот. – Молодец.

Произнёс несколько скупых слов и вернулся к прежним занятиям, но он обратился лично к ней, что случалось нечасто, и Наташа запомнила. Память ей только мешала – снова и снова обращать на себя его внимание она не хотела из опасения насмешек очевидцев. За свою жизнь она привыкла к своей незаметности, и вдруг оказаться в центре внимания по унизительному поводу не желала. Предмет лирических страданий не заговаривал с ней после описанного случая ни разу, она даже видела его не каждый день и временами замечала вечером полное отсутствие мыслей о нём. Подобные открытия всегда производили на неё смешанное впечатление боли и облегчения, словно удалось вытащить огромную занозу. Но первая эмоциональная вспышка быстро сменялась глухой тоской. На кого ей жаловаться и кого обвинять, если она сама не способна хранить верность и радуется своей пошлой забывчивости?

Постепенно Наташа и сама обнаружила тех нескольких девчонок, на которых ей намекала подружка. Они тоже не толклись постоянно возле Худокормова, но время от времени украдкой бросали на него красноречивые взгляды, приглашали попить чайку с принесёнными из дома вкусняшками собственного производства – вроде бы всех присутствующих в офисе, но в быстром повороте головы читался реальный адресат приглашения. Наташа ничего не умела готовить лучше матери, но завлекать молодого человека с помощью материнского кулинарного искусства считала недопустимым инцестом. Она постаралась для начала освоить простенькие пышки без начинки, и они у неё стали замечательно получаться. Жадная и голодная публика расхватывала их мгновение ока, Худокормов к столу не спешил, и ему ничего не доставалось. Наташа переживала немыслимые терзания, но возвысить голос укора и придержать для него несколько штучек не могла. Обвинять товарищей нельзя – все слышали объявление, кто захотел, им воспользовался. А он, выходит, не захотел? И потом снова не захотел, и ещё раз не захотел? Если бы он никогда не ел ничего мучного, он могла бы учесть опыт, но он не раз ел чужие пирожки и булочки, она сама видела. Выходит, он не хочет есть именно её конкретные пышки? Но он ведь ни разу их не попробовал и не может знать их вкуса. Получается, он не ест их именно потому, что их принесла она? Надо видеть в его поведении нежелание выдать интерес к ней или неприкрытую брезгливость? Возможно, она сильно недооценила свою уродливость?

– Опять не вышло? – полушёпотом посмеивалась подружка, а Наташа смотрела на неё убийственным взглядом и молча требовала заткнуться. – Ничего страшного, бывает. Ты попробуй что-нибудь другое. Сладкий пирог или торт, например. Сладкое он всегда ест. Мужикам ведь всё можно, они только под страхом смерти начинают к еде приглядываться.

Мобильник настырно пиликал и нудными порывами вибрировал, на мониторе светилось слово «Мама». Непослушная дочь выключила надоедливый аппарат и стала одеваться – нужно уйти из дома, пока под дверью никого нет.

Глава 16

Директор ФСО в президентском кабинете чувствовал себя не в гостях и не на ковре у начальства, а в горячем цеху своего, никому во внешнем мире не заметного, но критически важного для страны тихого производства, поэтому выглядел спокойным и уверенным, без единой нотки надменности и покорности в облике или взгляде. Саранцев попытался вспомнить историю своих отношений с Дмитриевым, но не обнаружил в своём сознании ни малейших признаков их отчётливой схемы. Так, отдельные полустёртые штрихи пастели. Пестрят перед глазами, едва ли не мозолят их, но цельного образа не создают, одно только общее впечатление. Они встречались часто, всегда на ходу, в спешке, и каждый раз президент с готовностью принимал на веру любое изречение своего защитника – тот ведь накопил многолетний опыт в борьбе с невообразимыми угрозами и при всём желании не смог бы его применить в ином месте. Разумеется, он мог предать, но тем самым он зачеркнул бы всю свою безупречную службу как подготовительную фазу предательства, втирание в доверие. Эта мысль изредка посещала Игоря Петровича и неизменно внушала ему уверенность в своём телохранителе. Теперь возникли сомнения. Не столько ночью, сколько сейчас, при виде преданного преторианца. Преданный. Глупое слово, кто только выдумал его! Никогда не поймёшь, использовано оно всерьёз или в шутку, как оскорбление, обвинение или оправдание. У кого спросить, общался Дмитриев с Покровским по поводу ночных событий на проспекте Мира и в Горках-9 или нет? Впрочем, зачем выяснять очевидное. Общался, конечно. Каким именно образом, где и когда – тоже не важно. О чём они договорились – вот вопрос всех вопросов. Глава государства хочет получить на него ответ, но упирается в глухую пустоту – она даже на стук не отзывается бессмысленным гулом. Сидит в своём собственном кремлёвском кабинете, с правительственным телефоном на столе, имеет в своём подчинении уйму спецслужб и не может никому дать простое задание – установить обыкновенный скучный факт, какие дюжинами случаются ежедневно. Обстоятельство забавное, ведь несколько человек по долгу службы обладают нужным знанием, но делиться им с главой государства не спешат – они сейчас взвешивают возможные выгоды и выбирают правильную сторону. Нужно дать им повод не ошибиться.

– Игорь Петрович, у нас всё готово, – объявил Дмитриев, остановившись в нескольких шагах от президентского кресла и его обитателя. – Готовы к выезду в любой момент.

– Замечательно. Присаживайтесь, Евгений Александрович, – Саранцев указал ладонью на ближайший стул, и Дмитриев уселся именно на него, расстегнув пиджак и откинувшись на спинку, словно заботился о пояснице.

– Нам ещё нужно обсудить несколько вопросов перед поездкой, – продолжил президент, вытащил из письменного прибора ручку и опустил взгляд на бумаги перед собой, хотя ничего нужного для развития ситуации прочитать в них не мог, а написать – и подавно. Он только не хотел слишком пристально заглядывать в глаза собеседника. Боялся разглядеть в них осведомлённость и другие признаки собственной слабости. И тут же подумал, что отвёл взгляд слишком поспешно и даже суетливо, выдав свой страх. Действительно поспешил или нет? Нельзя же повернуться к Антонову и поинтересоваться его мнением на этот счёт. К сожалению. Нужно сидеть в своём кресле и продолжать говорить, изображать безразличие и казаться самому себе отличным актёром. Саранцев задумчиво теребил двумя пальцами ручку, изредка она ударялась колпачком о столешницу и звякала.

– Кажется, я догадываюсь, какие именно вопросы вы имеете в виду, – произнёс Дмитриев, неторопливо взглянул на Кореанно и вновь обратился к охраняемому субъекту. – Игорь Петрович, могу только снова повторить старые истины – инструкции придуманы не от скуки и не для создания помех в деятельности пресс-службы. Я обязан хорошо делать работу, я занимаюсь ей едва ли не всю свою жизнь, владею всей необходимой информацией и не вижу причин идти на должностное преступление ради получения эфемерных политических выгод.

Саранцев перестал крутить в пальцах «паркер» и посмотрел на Дмитриева – дольше избегать его взгляда невозможно. Нужна демонстрация силы, выходка уличного хама в разобщённой уставшей толпе, когда никто не даст отпор. Я не мечусь в поисках отсутствующего выхода, я держу себя в руках и не помышляю о капитуляции.

– Вас устроит моё письменное распоряжение? – тихо, едва ли не робко поинтересовался президент, вновь обращая всё внимание на письменные принадлежности. – Я не заключённый и не обязан соблюдать ваши ведомственные инструкции. Вожжа мне попала под мантию, в конце концов!

– Разумеется, Игорь Петрович, я не могу вам приказывать, – быстро ответил Дмитриев, и лицо его сразу посерело. – Но, мне казалось, мы понимали друг друга прежде. Вы не можете идти на необдуманный риск, поскольку несёте ответственность перед страной.

– Хотите сказать «если несёте»? Донесу как-нибудь, Евгений Александрович. Я не совершаю акт государственной измены, просто хочу отвлечься на несколько часов от повседневной рутины. Или вы считаете недопустимым использовать рабочее время для личных встреч?

– Я не определяю ваш рабочий график, Игорь Петрович, и никогда не пытался. Мы с коллегами всего лишь обеспечиваем вашу безопасность, и уверяю вас, делаем своё дело хорошо. Юлия Николаевна думает совсем о других материях и имеет полное право, но только до той поры, пока не вступает в противоречие с основополагающими принципами существования государства.

– Так уж и государства! – не сдержалась Юля. – Я подрываю устои государственности, никак не меньше. По-моему, вы просто хотите облегчить себе жизнь за счёт всех остальных, поскольку считаете себя наиважнейшей государственной структурой.

– Юлия Николаевна, вы слишком резки, – заметил Саранцев, недовольный выступлением бывшей журналистки.

Всё не может забыть боевого прошлого. Трудно её осуждать, но неуместные пикировки с директором ФСО сейчас не нужны совершенно. Одно дело – конфликт с президентом, пусть даже не лучшим из возможных, другое – с несдержанной девицей. Дмитриев действительно владеет профессией в совершенстве, и в сложившемся положении прав. Его нужно привлечь на свою сторону, а не унизить и растоптать.

– Евгений Александрович, давайте конкретизируем предложения сторон, – примирительным тоном продолжил президент. – Ваши люди ведь негласно взяли ситуацию под контроль вокруг этой злосчастной школы?

– Разумеется.

– Посторонних в здании тоже нет?

– Нет.

– Какая же опасность может мне там грозить?

– Обстановка может измениться в любой момент, хотя бы вследствие неадекватного поведения какого-нибудь человека, прежде совершенно безобидного, – менторским тоном разъяснял азбучные истины Дмитриев. – Старшеклассники с головой совсем не дружат, и невозможно заранее предусмотреть все их глупые и опасные выходки.

– Не набросятся же они на меня всей толпой с ножами и бейсбольными битами!

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник министр внутренних дел Муравьёв. Саранцев внутренне чертыхнулся – нужно было помариновать его в предбаннике. Неловкость отдалённо напоминала шахматную партию против сильного противника – кажется, будто у него больше ходов, чем у тебя. Видишь свой лучший ход, но не можешь его сделать из-за необходимости отражать атаку на другом фланге или из-за превентивных контрмер, предпринятых визави. Правда, в данном случае аналогия видится порочной – сам ведь вызвал к себе ещё одного опытного служаку. Теперь они вдвоём его дожмут.

Личность министра внутренних дел занимала Саранцева давно и особым образом по сравнению с прочими членами кабинета. Внешне он никогда не сближался с Покровским и временами числился едва ли не в числе его противников. Во времена генеральского губернаторства Муравьёв возглавлял главк в МВД, и в прессе периодически всплывали невнятные сообщения о неких расследованиях злоупотреблений новосибирской власти, хотя суд так и не случился. Муравьёв нужен ему сейчас, но он в числе первых узнал о преступлении Светки и наверняка уже выстроил собственный план поведения. В основание прожекта наверняка легли исходные положения, известные только Муравьёву и его ближнему кругу. Игорь Петрович пожалел о невозможности забраться в голову министра и хорошенько пошуровать там в поисках тайн своего премьера. В своё время Покровский сам предложил новому президенту кандидатуру Муравьёва и предпочёл не заметить удивлённой мины на лице Саранцева. Прошло лишь несколько месяцев после выборов, совсем недавно сформировано правительство, не случилось каких-либо происшествий. В чём же причина нежданной перестановки? Покровский тогда ответил на вопрос скупо, но доходчиво – сослался на некие новые обстоятельства, необходимость оптимизации работы ведомства и прочие мотивы. Игорь Петрович всегда трудно шёл на спор с бывшим президентом, а тогда и думать о таком своеволии не пробовал. Просто попытался изобразить дело своим собственным решением, и части сторонних наблюдателей оно именно таким и показалось.

– Проходите, Валерий Павлович, – деловито кивнул Саранцев в ответ на приветствие вошедшего, указал на ещё один свободный стул и решил немного пошутить. – Мы тут с Евгением Александровичем пытаемся вычислить оптимальное соотношение опыта и новых методов в работе правоохранительных структур на примере одной конкретно взятой коллизии.

Дмитриев не счёл нужным улыбнуться, Муравьёв молча выжидал, сложив перед собой на столе ручки и блокнот. Он смотрел в глаза Саранцеву и отводить их не собирался, поскольку не знал за собой вины и прочих причин для смущения. Счастливый человек.

– Лично я – горячий сторонник новизны, – объявил вдруг Антонов.

– И я, – поспешила поддакнуть Кореанно. – Обстоятельства изменились, и мы должны измениться вместе с ними.

– А я – противник, – не стал отмалчиваться Дмитриев. – Тем более, если вы одновременно ещё и в епархии Валерия Петровича срочно решили произвести реформы.

– Какие реформы? – живо откликнулся Муравьёв, и непроницаемость слетела с него, как сдутая ветром кепка.

Игорь Петрович всю свою жизнь относился к людям в погонах с иронией, но тщательно её скрывал. Не брался предсказать их реакцию на его небрежность – вдруг объект шутки окажется контуженным и не станет сдерживать чувств. Оба службиста явились в хороших костюмах и белоснежных рубашках, но он много раз видел их обоих в форменных кителях и машинально всегда представлял их обмундированными – тогда их слова, поступки и вообще поведение сразу становились объяснимыми. Он ведь не требует от них ничего ужасного, незаконного или катастрофически трудного. Простое дело – зайти в обыкновеннейшую среднюю школу и добавить ещё одну машину в кортеж из шести машин. И вот поди ж ты – прямо генеральную ассамблею развели!

– Евгений Александрович шутит, Валерий Петрович. У меня к вам есть всего лишь несущественный вопрос: в школе к нам присоединится ещё один человек на своей машине… – президент сделал едва заметную паузу, и продолжил не совсем в том духе, в котором начал. – Как можно с наименьшими неудобствами организовать наш совместный проезд до ресторана? Ехать ему впереди кортежа, а вы будете перекрывать движение уже после него, ехать ему за полицейской машиной или в хвосте кортежа?

– Впереди, – без паузы ответил Муравьёв. – Пусть едет вперёд, а мы просто будем действовать в обычном режиме.

– И мы, – коротко откликнулся Дмитриев. – В кортеж ему нельзя, у нас обученные водители высочайшего класса, он может разладить всю систему взаимодействия и по неопытности создать опасную ситуацию.

– Это может оказаться не совсем удобным с этической точки зрения, – с некоторой долей ехидства заметил Антонов. – Он старый приятель президента, главный инициатор всего мероприятия, зачем держать его в положении прислуги.

– Причём здесь прислуга? – сухо возразил Муравьёв. – Раз он инициатор, ему и флаг в руки. Пусть едет впереди и организует следующий этап операции.

– Операции?

Видимо, Антонов тоже относился к происходящему с иронией.

– Да, операции, – уверенно подтвердил министр. – Само собой ничего не случается, кроме хаоса. Всё остальное нужно подготовить и организовать.

Саранцев слушал пикировки неодинаковых мужчин и невольно задумался о великой силе слова. Операция, мероприятие, акция, действие, деяние, предприятие – можно и прочих слов набрать на ту же тему, но ни одно из них не описывает полностью ни одного понятия. Каждое нужно объяснять, разъяснять и мотивировать, доказывать частичное соответствие или полную неадекватность событию. Пускай слово «операция» твёрдо прилипло к военным действиям или вспарыванию животов под ослепительным светом в кристально чистых помещениях, но любой доброхот с улицы может долго и не без успеха доказывать частичную применимость к ним и какого-нибудь другого из перечисленных слов – одного, нескольких или всех скопом. Разве нет в некоторых смыслах «акции», «предприятия» и «деяния» в наступлении армии на свирепого противника. Слово владеет людьми, их надеждами и расчётами, отвечает за их поражения и приносит победу.

– Ладно, друзья, – произнёс он наконец тоном мудрого судьи. – Предлагаю прекратить прения. Валерий Петрович предлагает пропустить Конопляника вперёд, не вижу здесь проблемы. Да будет так! Но насчёт школы, Евгений Александрович, я непреклонен. Честное слово, не испытываю никаких опасений в отношении учеников, даже старших. Как я уже сказал, готов оформить письменное распоряжение на сей счёт – на всякий случай, для прокуратуры. Хотя прокуратура никогда и не займётся сегодняшним… сегодняшней… манипуляцией. Общественным мнением.

– Вы ставите меня в безвыходное положение, Игорь Петрович.

– Вы же не подадите в отставку? – спросил вдруг, неожиданно для себя, Саранцев и сам то ли испугался, то ли обрадовался сказанной глупости. Сейчас Дмитриев встанет и объявит об отставке. Хорошо это или плохо? Никто не знает. В политике никто ничего не может предсказать, а если может, то не признаётся. Зачем добровольно отказываться от тайного оружия? Друзья-соперники не владеют всей полнотой знания о твоей осведомлённости в их делах и роются в твоих проблемах с расчётом на выгоду, хотя в конечном итоге могут только обрести головную боль для самих себя. Все знают печальные правила игры, но участвуют в ней, ибо хотят подняться ступенькой выше или хотя бы не скатиться ниже. Зачем? Этого тоже никто не знает. Одни хотят добыть побольше денег, другие – насладиться своей ролью в истории, но все ждут благодарности. Да и не объявит Дмитриев об оставлении должности, Покровский сочтёт его предателем и смажет впечатление от эффектной выходки.

– Я не подам в отставку, зачем людей смешить, – Дмитриев переплёл побелевшие пальцы, несколько секунд изучал собственные холёные ногти, затем вернул взгляд президенту. – Я готов исполнять свои должностные обязанности в самых сложных обстоятельствах, нелепо спасаться бегством от профессиональных трудностей.

– Замечательно. В таком случае, предлагаю сейчас всем вместе обрисовать общий план… мероприятия.

«Сейчас предложу проложить маршрут по проспекту Мира, – подумал Саранцев. – И буду смотреть прямо в глаза Дмитриеву». Мысль посетила Игоря Петровича без предупреждения и, по прежнему опыту, могла бы послужить причиной реального телодвижения, но не случилось. Президент выдержал паузу. Очень короткую, её никто не заметил. То есть, никто не счёл её нарочитой и грубо сработанной, а только нечаянной заминкой.

Игорь Петрович ничего не предложил, просто выслушал доклад Кореанно с редкими комментариями Дмитриева и Муравьёва, но при полном безмолвии Антонова. Картинка сложилась немудрёная. Выезд – в интервале от половины третьего до трёх (Дмитриев требовал назначить точное время, но Саранцев пообещал расширить своё распоряжение пунктом о расплывчатом графике движения). По утверждению Муравьёва, местное полицейское руководство по сию минуту не осведомлено о поездке, но Игорь Петрович ему не поверил. Саранцев теперь вовсе никому не верил, в любом пустяке. Ему следовало продемонстрировать свою самоуверенность обладателям ненужной информации, но на деле он выказал обратное. В политике нельзя постоянно следовать однажды избранной линии поведения, ибо меняются обстоятельства, прежние оценки угроз и преимуществ. Но нельзя и метаться из стороны в сторону, запутывать сторонников своей непоследовательностью и веселить противников нерешительностью. Нужно выбирать золотую середину, но лишь до критической минуты, когда середина тоже окажется ошибкой, возможно – смертельной. Азартная игра без правил и законов, царство интуиции и скрытого знания. Эти двое знают, всё знают, и уже делают свои ходы, а он сидит перед ними, слушает дискуссии по никчёмным поводам и пытается изображать из себя всемогущего патриарха. Зачем? Блефует он сейчас или открывает сильные карты? Трудно говорить о сильных картах в его положении. В последние годы Саранцев временами начинал ненавидеть свои занятия и принимался мечтать о строительном прошлом. Проходили дни, недели, и бесполезные мечты рассеивались без следа после какого-нибудь удачного манёвра на опостылевшем политиканском поприще. Теперь, казалось, приблизилась катастрофа и нависла над ним чёрной непроницаемой стеной, угрожает задавить при малейшем к ней неуважении.

Если надолго задуматься – странная компания собралась в президентском кабинете. Трудно вообразить людей, более далёких друг от друга. Почему Юля Кореанно оказалась за одним столом с Муравьёвым и Дмитриевым? Если бы они угощали её вином, мизансцена выглядела бы естественной, но они решают с ней вопросы пустяшной поездки президента и делают это с таким рвением, будто решаются судьбы мира. Конфигурация в действительности более запутанна: Юля ведь одна из всех присутствующих ничего не знает о ночном несчастье на проспекте Мира, и единственная думает исключительно об общественных связях. Все мужчины находятся в курсе основного вопроса дня и только делают вид, будто обсуждают чепуху. Все они думают о своём, бросают на собеседников быстрые оценивающие взгляды, прикидываются несведущими, и делают вид, будто верят в неосведомлённость партнёра. Смеху подобно! Зачем ломать здесь комедию? Не проще ли встать и объявить: кто не со мной, тот против меня? Или наоборот, назначить дату своей отставки и отправиться из Кремля домой, собирать вещи.

Делать выбор между дочерью и страной – мучительно. Но страной ли? Выбирать между дочерью и карьерой – намного проще, но «карьера» звучит пошло и бессмысленно. Если так – выбор в пользу дочки очевиден. Если. Стоит на кону страна или карьера? Положа руку на сердце, Саранцев хотел войти в историю, но стеснялся бессовестного желания. Он не мечтал о своём величии, просто рассчитывал хотя бы на пару упоминаний в будущем учебнике истории. Пусть даже в учебнике для исторических факультетов, а не для школы. Конечно, в учебник можно угодить по разным поводам, в том числе неприятным – такого Саранцев себе тоже не желал. Надежда его не отличалась излишней затейливостью: пусть будет хотя бы одно достижение, связанное именно с ним. Чтобы говорили «при Саранцеве» и завершали фразу чем-нибудь существенным. Готовить какое-либо решение из расчёта попасть в учебник – смешно. Кратчайший путь на свалку истории. Подгадывать наиболее популярное решение – недостойно. Можно заслужить аплодисменты, но позднее спровоцировать катастрофу и всё равно остаться во всём виноватым. Положиться на экспертов и провести в жизнь решение поперёк опросов общественного мнения – территория неизвестности. Не всякое непопулярное решение правильно, не всякое популярное – ошибочное. Снова и снова упираешься в одну и ту же стену – нужно кому-нибудь не поверить. Никто не может стать экспертом во всех областях общественного сознания, нужно уметь правильно подобрать ответственных людей. Какой именно выбор правилен, не знает никто, пока не настанут последствия. Первые последствия могут оказаться нежелательными, зато отдалённые – великолепными. Вот только спустя годы после принятого решения далеко не все согласятся связать его с инициатором. У победы ведь много отцов, обыкновенный человек получит из разных источников противоречивые сведения и выберет из них одно. Основанием для его выбора послужат политические симпатии или антипатии, полученное воспитание и образование, личный жизненный опыт и привычка никому не верить. В конечном итоге твоим правильным решением воспользуются многие, отвечать же за ошибочное придётся тебе одному. Возможно, спустя десятилетия, кто-то оденет на нос очки-велосипед и вытащит из пыльной кладовки твоё имя, но ты ведь можешь и не дожить до светлого мига! Выходит, думать о славе нельзя, только о пользе. Как ты её понял из умозаключений некоторых специалистов, хотя другие специалисты, столь же авторитетные, с ними не соглашаются. Остаётся только ткнуть пальцем наугад – и будь, что будет!

Зачем он ввязался в ненужную возню? Хотел быстро получить работу после увольнения из строительной компании по милости того же Покровского? Мог бы устроиться в другую контору, пусть с понижением. Не хотел понижения? А тогдашняя его новая работа стала понижением или нет? Сравнить нельзя – категории разного порядка. Вроде детского вопроса «что лучше – грузовик или автобус»? Он кардинально изменил жизнь, предал по непонятным причинам прежнюю и теперь стоит перед тягостным выбором.

– А что с ресторанным меню? – спросил Саранцев Юлю. – Я никому не говорил о своих пожеланиях, хорошо помню.

– Не говорили, – согласилась Кореанно. – Поэтому заказ сделан на основе ваших наиболее частых предпочтений. ФСО проведёт свою проверку, пока вы будете в школе и в дороге.

– А кто знает о наиболее частых предпочтениях Елены Николаевны? – не выходил Игорь Петрович из роли добровольного шута. – Неловко получится, если мы накормим её ненавистным блюдом.

– Кораблёва. Они регулярно общаются, она вообще организацию ресторанной части программы взяла на себя.

– А какова программа после ресторана? – не унимался Саранцев.

– Все разъезжаются своим ходом, вы подвозите Елену Николаевну домой.

– Бросаю её возле подъезда?

– Думаю, лучше проводить её до дверей квартиры, но внутрь не заходить, конечно. На её месте я бы и сама не стала вас приглашать – она ведь не ждала гостей, тем более высокопоставленных. Поблагодарите, попрощаетесь.

– Возле её подъезда могут собраться журналисты и зеваки, – высказался Дмитриев. – Предлагаете нам и здесь самоустраниться? Кстати, ресторана вопрос тоже касается. Мы можем заблокировать мобильную связь и взять под контроль стационарные телефоны. В противном случае, не сомневаюсь, владелец ресторана поспешит устроить себе неслыханную рекламу. И как насчёт телекамер в отдельном кабинете?

– В кабинете – никаких телекамер. Они смажут весь эффект. И устанавливать блокаду ресторана, по-моему, тоже не стоит.

– Послушайте, Юлия Николаевна, – начал Дмитриев туго натянутым голосом, – давайте выясним сразу: вы не считаете нужным охранять президента Российской Федерации?

– Она считает видимость важнее сути, – вставил неразговорчивый Антонов.

– Нет, я просто не считаю нужным ограждать президента от людей с улицы в бытовой обстановке! – возмущенно взвилась Юля. Тонкие её ноздри лихорадочно раздувались, глаза упрямо смотрели между собеседниками, в стену.

– Бытовая обстановка или рабочая, угрозы принципиально не различаются. Есть сумасшедшие, есть фанатики, а также сумасшедшие фанатики и экстремисты. Вы ведь не станете оспаривать мои слова, Юлия Николаевна?

– Не стану. Но повторю в тысячный раз: люди не доверяют политикам, нужно разрушать барьеры. Глава государства не может бесконечно долго прятаться за спинами телохранителей – в конце концов, его забудут как бесполезного труса.

– Юлия Николаевна, вы, кажется, увлеклись, – мягко упрекнул пресс-секретаря Муравьёв.

Саранцев не обратил внимания, бросил на него министр многозначительный взгляд или не бросил, но подал голос:

– Ничего, Валерий Петрович, я переживу гиперболы Юлии Николаевны.

– Я не высказываю своего отношения к личности Игоря Петровича, а разъясняю результаты социологических исследований, – не унималась Кореанно. – Большая часть избирателей воспринимает засилье охраны вокруг первых лиц государства как проявление слабости.

– А как эта часть воспримет убийство главы государства в прямом эфире? – вмешался Антонов со своей обычной бесцеремонностью.

– Я протестую! Какое убийство? – встрепенулся Дмитриев. – Сергей Иванович, вы располагаете данными о подготовке покушения на президента?

– Я рассуждаю умозрительно, – нагло ответил Антонов.

В течение всей многосторонней дискуссии Саранцев ни разу не поймал на себе взгляда главы администрации. Тот долго сидел с отсутствующим видом и думал о наболевшем, но теперь вдруг то ли утратил над собой контроль, то ли взялся за осуществление несогласованного плана действий. Игорь Петрович рассердился и расстроился одновременно – он любил понимать происходящее и нервничал в запутанных ситуациях. Одно дело – замотать вопрос самому, с заранее предположенной целью, и совсем другое – наблюдать за процессом со стороны и пытаться распознать его тайные движущие силы.

– Наверное, в вашем кругу говорить о подобных вещах – плохая примета, Евгений Александрович? – криво усмехнулся президент. – Мы тут без вас уже заводили разговор о покушениях на политических лидеров советского государства и вывели умозаключение о необходимости строгих мер охраны.

– Неужели кто-то может сомневаться в столь очевидных вещах? – пожал плечами Дмитриев. – Австрийский премьер-министр может по утрам ездить к любовнице на велосипеде, потому что его возможная смерть приведёт только к новому голосованию в парламенте или, в худшем случае, к новым всеобщим выборам. А у нас следствием гибели президента может стать гражданская война, а то и ядерный апокалипсис.

Директор ФСО определённо ценит свою службу крайне высоко. Считает её фундаментом государственности и себя – гарантом безопасности. Саранцев мысленно улыбнулся, хотя внешне сохранял серьёзную мину – демонстрировал единомыслие. Зачем расстраивать немолодого человека – он жизнь положил на служение стране. Или высшей касте политиков? Уж точно – не народу. Военным здесь больше раздолья, они определённо служат стране, без скидок на условности.

– Причём здесь гражданская война? – разошёлся Антонов. – По-вашему, Россию только спецслужбы удерживают от социального взрыва? Полагаете, общество не способно к самоуправлению и в большинстве своём мечтает о грабежах и убийствах?

– Насчёт грабежей и убийств, Сергей Иванович, обращайтесь, пожалуйста, к Валерию Петровичу. Или к ФСБ. Наше дело скромное и неброское, но обстановка безвластия создаёт искушения.

Дмитриев говорил тихо и веско, смотрел прямо в глаза главе президентской администрации и сохранял спокойствие боксёра-тяжеловеса перед боем с противником в весе пера.

– Сергей Иванович, нам нужно договориться об основных определениях, – вмешался в спор Муравьёв. – Я думаю, вы не анархист и не отрицаете принцип законного государственного насилия против нарушителей общественного порядка?

– Нет, конечно, – мотнул головой Антонов. – Но мне претит мысль о необходимости политического насилия для сохранения государства и удержания его в неизменных границах. Не станет одного президента – выберем следующего.

– Вы всё же не хороните меня раньше времени, – улыбнулся Саранцев. – Предлагаю план мирного урегулирования: мы все согласны в необходимости дальнейшего сохранения службы охраны высших должностных лиц государства. Я прав?

Участники диспута подтвердили своё согласие, но лица их сохранили отдельные следы боевой раскраски.

– Тем не менее, я твёрдо решил не опасаться нападения со стороны школьников, журналистов и бабушек у подъезда. Юлия Николаевна, мы договорились: официально вы прессу о поездке не оповещаете, даже после её начала.

– Замечательно! – едва не замурлыкала от удовольствия Кореанно.

– Из школы в ресторан Конопляник уезжает первым, там мы посидим в отдельном кабинете, а потом разъедемся в разные стороны. Елена Николаевна едет домой на моей машине. Конец программы.

– Если допустить посетителей в общий зал ресторана, то вас там тоже заснимут на мобильники, – зачем-то высказался Антонов. – В таком случае, бессмысленно блокировать там связь.

Саранцев заподозрил в своём единомышленнике намерение осуществить неутверждённый план и встревожился. Служаки непроницаемы, но, кажется, ему удалось продемонстрировать им своё спокойствие. Можно заканчивать этот парламент и попробовать сделать что-нибудь полезное, зачем продолжать разговор?

– Если журналисты в ресторане не появятся и не запечатлеют обед президента с одноклассниками и учительницей, подробности не имеют значения, – пояснила свой замысел Кореанно. – Телезрители не увидят зала, ни пустого, ни заполненного. Если же прессу впустить, то на экранах появится вполне знакомая публике картинка: сильные мира сего вкушают пищу совсем как простые смертные, но рядом сгрудилась толпа репортёров с видеокамерами и яркой подсветкой. Изначальный замысел сам собой рушится – человек с улицы не питается под присмотром четвёртой власти. Становится даже хуже: показуха многих раздражает.

– Полностью согласен, – пожал плечами Дмитриев. – Думаю, другой реакции от меня никто и не ждал.

Саранцев задумался на короткое время и вдруг спросил:

– Юлия Николаевна, а каким образом арендован ресторан?

– На спецобслуживание. Корпоратив.

– То есть, они там ждут уйму гостей, а явятся четверо?

– Да.

– Кто же платит за несостоявшийся банкет?

– Мы, – Юля удивлённо пожала плечами и обвела взглядом присутствующих, но те ждали продолжения президентской мысли.

– Куда же денутся яства, оплаченные налогоплательщиками?

– Не знаю. Не думала. По-моему, это несущественно.

– А вы не боитесь расстроить эффект от вашей пиар-акции сообщениями прессы о купеческом размахе администрации президента в деле растранжиривания народных денег? Или о транспортном коллапсе в Мытищах вследствие перемещений президентского кортежа? – Саранцев не обдумывал слова, они появлялись на свет сами, будто жили собственной жизнью. – Каким боком мы ни повернёмся, другой бок всё равно подставим. Или, раз уж пошла такая пьянка, давайте вовсе не мешать движению в Мытищах. Кстати, где остановится кортеж, пока я буду ходить в школу за Еленой Николаевной?

– На улице, – коротко ответил Дмитриев и перевёл взгляд на соседа. – Валерий Петрович обеспечит транспортный режим.

– Не годится. Надо его загнать его куда-нибудь. Школа стоит прямо на улице или во дворах?

– Школу с улицы не видно, она закрыта высокими жилыми домами, – продолжил директор ФСО, недовольный развитием разговора. – Но изменить план прямо сейчас, на ходу, я не могу.

– Мне кажется, я предлагаю упростить его, а не усложнить. Разве нет? Одно дело оцепить целый квартал и перекрыть движение на улице в середине рабочего дня, и совсем другое – быстренько проскочить и спрятаться во дворах. Прохожие и проезжие подумают – банкиры какие-то катаются. Зеваки не соберутся, пробки не образуются, всем хорошо!

– Повторяю, Игорь Петрович, план я могу изменить после обстоятельного обсуждения со своими людьми. Но всё равно не понимаю: в школе вас не сопровождать, а от машин к школе и обратно – тоже?

– Обед можно расфасовать и развезти по детским домам, – не к месту вставила Кореанно. – А с алкоголем ничего не случится, бутылки они не откроют – их можно предупредить на всякий случай.

– Предлагаете накормить детей объедками с барского стола? – поинтересовался Антонов.

– Почему объедками? Это ведь никто не собирается есть.

– Всё равно, назовут объедками.

– В такой системе рассуждений ничего нельзя сделать! – возмутилась Юля.

– Я и говорю, – мирно согласился глава администрации. – Ничего.

Разговор запутался, перемешался своими разрозненными фрагментами, стало невозможно уловить его общий смысл, вместо связной речи образовалось нагромождение слов. Саранцев сначала воспринимал какофонию с юмором, потом решил всё же вернуться к основам цивилизации и категорически остановил препирательства.

– Хорошо. Подвожу итог. Евгений Александрович, до выезда обсудите новые вводные в своём ведомстве и доработайте план ваших действий. Валерий Петрович, то же самое касается вас. Свои установки я сообщил, дискуссию по этому поводу считаю законченной. Спасибо, прошу приступить к работе. Юлия Николаевна, задержитесь, с вами ещё договорим.

Все мужчины встали, обменялись рукопожатиями и пообещали друг другу скоро встретиться. Дмитриев и Муравьёв вышли размеренным деловым шагом и захлопнули за собой дверь кабинета. Саранцев попытался взвесить впечатление – продемонстрировали ушедшие пренебрежение или не имели в виду никакого демонстративного жеста. Закрыта дверь бережно или нет, понять нельзя. Не сверишь звук с общепринятой шкалой громкости и не получишь чёткого ответа на вопрос. Остаётся либо строить предположения и переживать, либо грубо не обратить внимания на закрытую дверь.

Юля осталась сидеть и без интереса наблюдала за происходящим. Она думала над словами Саранцева о бесхозном ресторанном угощении и расстраивалась из-за своей недальновидности. Иметь несколько недель на подготовку и упустить одно из наиболее щекотливых обстоятельств!

Антонов справедливо не отнёс к себе предложение приступить к работе и вернулся на своё место. Сел с мрачным видом, закинул ногу на ногу, покачивал ею и смотрел на носок ботинка. Лицо его казалось маской бесстрастия.

Глава 17

Местное отделение «Свободной России» размещалось в подсобках продовольственного магазина на первом этаже жилого панельного дома советской постройки. В комнате с маленькими зарешеченными окошками под потолком царил дух репчатого лука и картофеля, поэтому Наташа всегда заходила сюда с мороженым – из желания добавить праздничных ощущений. В одном углу гудел старенький ксерокс, в другом закипал электрический чайник, у стены на старом деревянном столе стоял компьютер. По всей комнате в беспорядке расставлены стулья и даже одно продавленное потёртое кресло. Людей немного: кто-то упаковывал листовки, кто-то разговаривал вполголоса о неизвестном и необходимом. Обстановка здесь всегда была деловая, словно партия стояла на пороге прихода к власти, но в действительности никто из обитателей подсобки не ожидал ничего подобного.

– Наташа, привет! – окликнул вошедшую Худокормов. – Ты сегодня рано.

Он сидел за компьютером и, единственный из присутствующих, обернулся на скрип двери.

– Время нашлось, – ответила Наташа. – Есть поручения?

Именно сейчас она хотела получить особо трудное, даже опасное задание. Нужно забыть начало дня, начать его заново, будто прямиком из собачьего приюта она явилась сюда, а не домой. Она незаменима здесь, её ждут, только она может сделать крайне важное дело. Положим, любой может его сделать, но если поручат именно ей, то его исполнит она, и станет непохожей на большинство своих сверстниц.

– Будет попозже, – ответил Худокормов. – Нужно съездить в одно место. Ты свободна до вечера?

– Свободна. Совсем никаких дел.

– Хорошо. Потом студенты подойдут, и поедем. Ты пока помоги ребятам разобраться с библиотекой. Нам тут пожертвовали, теперь вон они стоят и делают вид, будто её разбирают.

Желание работать переполняло Наташу, заставляло её двигаться резко и пружинисто, не оставаться на одном месте дольше нескольких минут и получать удовольствие от любого происшествия, если оно не вредило общему делу.

Она подошла к группе молодых людей в другом конце комнаты. Юные активисты разглядывали груду макулатуры и пытались изобрести наиболее эффективный способ её превращения в кладезь человеческой мысли. Одни предлагали расставить книги в алфавитном порядке фамилий авторов, другие считали необходимым предварительное распределение по отраслям знания. Спорили активно и нелицеприятно, осыпая друг друга всевозможными обвинениями и без устали находя доводы в поддержку разных принципов систематизации.

– Куда всё это нужно свалить? – весело спросила их Наташа.

Ей показали некое подобие длинной и высокой галошницы у стены, она взяла из кучи первую попавшуюся книгу и поставила её в центре странного сооружения.

– Ты что делаешь? – недовольно спросили её.

– Начинаю расставлять книги.

– Хочешь просто свалить их на полки? Даже на складе должна быть система, а так получится просто красиво уложенная куча.

– Вы пока спорьте, а я начну. Какая разница – о чём бы вы ни договорились, одна книга окажется первой, и поставить её придётся где-нибудь посередине. Вот я и поставила.

– А вторую где поставишь?

– Справа или слева от этой.

– На обложку сначала взглянуть не хочешь?

Все сомневающиеся и несогласные между собой быстро объединились против инициативы решительной девицы. Но ещё один человек подошёл, присел рядом на корточки и тоже принялся выбирать книги из груды. Остальные взялись критиковать их обоих, оживлённо осудили за ненаучный подход к читательскому делу, не встретили ни малейшего отклика и быстро утратили интерес к происходящему, а затем разошлись по разным направлениям.

– Привет, – заметил человек между прочим.

– Привет, – ответила Наташа. – А, это ты, Лёшка. Как дела?

– Бурлят без устали. А твои?

– Не знаю. Худокормов сказал, днём куда-то поедем. Сейчас вот книжками занимаюсь. Ночью в приюте щенят помогала принять. Обыкновенные у меня дела.

– Мы в каком порядке книги расставляем?

– Давай по алфавиту авторов.

Наташу совсем не волновали основания принятого ей порядка. Она просто взялась за работу, которую следовало как-нибудь начать. Её всегда смешили споры о лучшем способе шагнуть вперёд. Бесконечные разговоры, установление причин, доказательства необходимости или неизбежности, обоснование принципов и уяснение порочности казались пустой тратой времени. Ни разу в её жизни никто никого не смог в чём-либо убедить, так стоит ли пытаться?

Лёшка подходил к Наташе не в первый раз, и всегда по делу. Задавал вопросы и не слушал ответов – видимо, сам их знал. Высокий, неуклюжий, веснушчатый, он никогда не закатывал рукава рубашки, но аккуратно их застёгивал, как и саму рубашку – до самой шеи, до последней пуговицы. Его снедало желание поговорить или хотя бы постоять рядом, и он не имел сил преодолеть свою манию. Наташа всякий раз веселилась, не принимала ухажёра всерьёз, но не стеснялась его. Взрослые партийцы внимания на неё вовсе не обращали, высоколобые студенты стояли на близких ступеньках иерархии, но общались с ней без увлечения, и она на них не обижалась – хорошо видела различия и не желала снисхождения. Лёшка окончил школу два года назад, работал сторожем в какой-то конторе и тратил богатые запасы свободного времени на чтение. Он и теперь, выбирая очередную книжку из общей кучи, всякий раз внимательно прочитывал название и фамилию автора, пытался припомнить то и другое и радостно улыбался знакомым.

– Карл Поппер, – торжественно провозгласил Лёшка. – Открытое общество и его враги. Странное название, оно меня всегда раздражало.

– Чем оно тебя раздражало? Название как название.

– А вот этими «врагами». Сразу отдаёт врагами народа, и стержневая идея книги кажется порочной.

Наташа оторвалась от скучного занятия и внимательно пригляделась к соседу.

– Вообще-то, слово «враги» существует само по себе. Они могут быть у кого угодно и у чего угодно, разве нет?

– Да, конечно. Не поспоришь. И всё равно – не годится. В нём есть ненависть и ни на грамм – открытости.

– По-твоему, у идеи открытого общества нет врагов?

– Есть. Но не нужно выносить их на обложку. Потому что это односторонняя вражда. Каждый имеет право на отстаивание своих идеалов, даже если они состоят в требовании запретить все идеи, кроме своих собственных. Выходит, открытое общество принимает всех и никого не назначает своими врагами.

Наташа молчала несколько минут, изредка бросая на смешного мальчишку заинтересованный взгляд.

– Странно, – сказала она. – Зачем ты читаешь такие книги? Неужели не нашёл занятия поинтересней?

– Странно слышать от тебя такие вопросы, – Лёшка замер и посмотрел на собеседницу так, словно она ни с того, ни с сего вдруг разделась в общественном месте. – А ты зачем сама сюда ходишь?

– С людьми разговариваю.

– Неужели в других местах людей не нашла?

Наташа прислушалась к себе и попыталась выдумать достойный ответ, но осталась немой. Худокормов не служил для неё единственной причиной обитания в овощной подсобке. Понимание пришло незаметно и не расстроило её. Наоборот, ей нравилось работать с ним бок о бок, ощущать себя его соратницей в большом деле. В чём величие дела, наступит ли для них день победы и готова ли она к жертвам, Наташа не задумывалась. Только жила так, как жила, и не могла жить по-другому, не хотела потерять чувство сопричастности и боялась ограничить свою жизнь стиральной машиной и кухонной плитой.

– Не знаю. Трудно объяснить.

– А мне легко! – уверенно заявил Лёшка. – Не хочу превратиться в жвачное животное. Единственная возможность для человека остаться человеком – думать о чём-то ещё, кроме еды, питья, одежды и развлечений. Видеть вокруг себя весь мир, думать о нём, читать, стараться понять непостижимое. Пока стремишься к недостижимым целям – продолжаешь жить.

– Жутковато тебя слушать, – искренне призналась Наташа. – Люди ведь в основном просто работают, едят, спят и отдыхают.

– Естественно.

– Что «естественно»? Человечество состоит не из людей?

– Ты огрубляешь. Если слишком многие займутся совершенствованием бытия, начнётся хаос. Так и происходит во время революций. Я ведь не лично для себя хочу привилегий, а достойной жизни для всех. Противно посещать присутственные места, где с тобой разговаривают как с попрошайкой на побегушках. Почему, например, человек не может общаться с государством эпистолярно? Нужен мне, скажем, загранпаспорт – пишу об этом соответствующую бумагу на соответствующем бланке и получаю через недельку заказным письмом этот самый паспорт. Почему меня заставляют куда-то ходить, стоять в очередях, слушать отповеди от женщин в окошке? Почему без конца по всякому поводу одно государственное учреждение требует от меня справку из другого государственного учреждения? Почему они не могут делиться друг с другом информацией без моего посредничества? Потому что им так удобно, в том числе и взятки можно вымогать.

– Надеешься дожить до перемен?

– Понятия не имею. Просто иду вперёд, и всё тут. Делаю хоть что-нибудь.

– А почему ты после школы в институт не пошёл?

– Всё равно жить на что-то надо. Какой смысл спать на лекциях после ночной смены – книжки я и сам могу читать. И делать это тогда, когда удобно мне, а не профессорам.

– Считаешь, высшее образование не нужно?

– Считаю, что смогу прожить и без него. Не собираюсь идти в менеджеры и в кандидаты наук – всё равно не выдержу.

– Они тоже не люди?

– Они все разные.

– Но большинство из них не собирается совершенствовать бытие?

– Безусловно.

– Ты сказал, хаос начнётся, если слишком многие займутся совершенствованием бытия. «Слишком многие» – это сколько?

– Думаю, десять процентов – уже сильный перебор.

Наташа засмеялась услышанному, как хорошей шутке.

– Я не шучу, – безразлично заметил Лёшка, продолжая раскладывать книжную груду по импровизированным полкам. – Доминантное меньшинство – научно доказанный факт.

– Кем доказанный?

– Социологией. Фамилию конкретных специалистов назвать не могу.

– И это хорошо?

– Это факт, каждый волен к нему относиться в соответствии с собственными представлениями об этике и морали.

– А ты как относишься?

– Твой вопрос не имеет универсального ответа. Разные доминантные меньшинства в различных исторических ситуациях играют то прогрессивную, то регрессивную роль.

– А себя ты причисляешь к прогрессивному доминантному большинству?

– Стоит мне сказать «да», и я сразу стану в твоих глазах мерзавцем?

– А какой ответ ты считаешь правильным, «да» или «нет»?

– Вслух объявить себя представителем элиты может только полный идиот.

– А как ты думаешь?

– Чего ты от меня хочешь? – сердито спросил Лёшка после долгой паузы. – Я не могу ответить на твои вопросы. На них просто нет ответа! Доказать равноценность для общества спившегося бомжа и академика нельзя. Но любое рассуждение об особых привилегиях одной категории населения по сравнению с другими ведёт к той или иной форме авторитаризма, поскольку исключает принцип равенства перед законом.

– Но ведь действительно, если полиция задержит одинаково невиновных бомжа и академика, то академику защититься будет легче.

– Поэтому теперь и говорят о равенстве стартовых возможностей, а не о равенстве вообще. Социальное происхождение и положение не должны мешать или помогать человеку в получении образования и в совершении карьеры. Только личные способности и достижения. Если ты спустил свою жизнь в унитаз, в этом виноват только ты сам. Но эта формула пока не связана с жизнью, слишком много беззакония и бюрократической вседозволенности.

– И что выйдет после победы над беззаконием и вседозволенностью?

– Никто нам победу не гарантирует, можем и проиграть.

– И что будет после поражения?

– Государство обрушится в очередной раз, теперь уже навсегда.

– Что значит «навсегда»?

– Значит, Россия прекратит существование в качестве субъекта международного права. Развалится на составные части, по областям или более крупным, приграничные территории приберут к рукам соседи, а там – кто знает?

– И что нужно сделать для победы?

– Распространить наши идеи как можно шире в обществе.

– О доминантном меньшинстве?

– О равенстве всех перед законом, независимости судов и прессы, необходимости свободной конкуренции в рамках закона нескольких сильных партий в политике и как можно большего количестве частных структур в экономике. У нас ведь везде монополии, куда ни ткни. На нефть, на газ, на розничную торговлю и на власть тоже. Борьба с монополизмом рассматривается как подрыв устоев государства, хотя именно монополизм их и подрывает больше, чем все прочие негативные обстоятельства вместе взятые.

– И что же надо делать для распространения наших идей?

– Рассказывать о них всеми доступными способами как можно большему количеству людей, разве не ясно?

Лёшка всем своим видом демонстрировал спокойствие и уверенность, хотя в разговоре таким не казался. Непонятливая въедливая девчонка его расстроила, но он по-прежнему желал убедить её в истинности своих убеждений. Не его личных идей, а их общих – они ведь состояли в одной и той же организации.

– Ты давно перечитывал «Преступление и наказание»? – поинтересовалась Наташа тоном невинности и примирения.

– Как в школе прочитал по принуждению, так больше и не прикасался. Ты ещё «Бесов» припомни.

– А «Бесов» давно читал?

– Недавно. Почему ты спрашиваешь? Хочешь меня поддеть? Ничего не выйдет.

– Почему? Там ведь тоже речь о доминантных меньшинствах. У тебя должно быть мнение о Достоевском.

– Оно есть. В этих романах рассказывается совсем о других людях. Раскольников – просто псих, а общество Петруши Верховенского срисовано с нечаевского кружка. Мы же никого не собираемся железной рукой загонять к счастию, никого не обманываем россказнями о несуществующей тайной организации и не запугиваем индивидуальным террором. Рассуждения Раскольникова по нынешним временам – обыкновенный подростковый бред. Террористы, политики и генералы схожи между собой убеждением в наличии у них права распоряжаться жизнями других людей, в том числе тратить их ради достижения своих политических, геополитических, военных и всяких прочих каннибальских целей. Наиболее цельные с моральной точки зрения персонажи из их числа готовы и на самопожертвование, но все они доказывают необходимость человеческих жертвоприношений ради интересов общества. А мы противопоставляем им теорию наивысшей ценности отдельно взятой человеческой жизни.

– И всё-таки, я не понимаю насчёт доминантного меньшинства. Если ты не собираешься применять силу, откуда же возьмётся доминирование?

– Это доминирование идейной природы. Мысль не может овладеть всеми людьми одновременно, но, если они увидят в ней ответы на свои проклятые вопросы, она способна распространиться очень быстро. Режим Покровского не может сохраняться вечно – экономические проблемы нарастают, и, с началом очередной финансовой катастрофы, люди потребуют ответов.

– А почему ты говоришь «режим Покровского»? Он ведь только премьер сейчас?

– Потому что Саранцев состоит у него на службе и поперёк желания своего шефа шага никогда не ступит.

– Но почему же его постоянно ругают сторонники Покровского?

– Спектакль разыгрывают. Изображают межпартийную борьбу там, где ею и не пахнет. Без содействия Покровского Саранцев никогда не стал бы президентом, но теперь он усиленно изображает либерала во власти. Причём здесь либерализм? Федеральные телеканалы с утра до вечера расхваливают наш доблестный дуумвират, Дума старательно затягивает петлю на шее свободного Интернета новыми и новыми законами о запрете всего и вся, генералы МВД и ФСБ отнимают у людей бизнесы под маркой борьбы с правонарушениями, непослушным журналистам ломают ноги и рёбра, а то и вовсе убивают. А либеральный президент Саранцев озирает всю эту картину с доброй улыбкой и говорит о необходимости развивать в стране всё самое лучшее и современное во всех областях деятельности. Откуда у нас возьмётся хоть что-нибудь современное, если рядом с любым нужным делом непременно возникает бюрократическое мурло и хватает за горло всякого, кто не пожелает с ним поделиться плодами успеха. Причём, поделиться так, что самому ничего не останется, да и предприятию – тоже.

– Не может же он всё изменить разом – волшебной палочки у него нет.

– Он же не с небес в Кремль спустился. Покровский его вырастил и выпестовал для личных нужд.

– Так уж и вырастил! Он взрослый человек, мужчина, полномочный законный президент. И слушает чьи-то указания? Зачем? Он ведь может другого премьер-министра назначить хоть завтра, а Покровский другого президента – нет. Выборы надо ждать, и там не Покровский победителя назначает.

– Здрасьте, не Покровский! А кто же? У него в руках «Единая Россия», парламент, силовые министры, телевидение, деньги. Следующим президентом выберут того, кого надо, можешь не переживать.

– Я не переживаю, только хочу понять. Зачем проводить выборы, если всё предрешено заранее?

– Для приличия. Для законности, легитимности и тэ дэ и тэ пэ. Не может же он просто выйти и честно объявить народу: я подобрал вам нового президента, любите его и жалуйте. Да и вообще, я думаю, он хочет сам вернуться. Иначе, зачем было огород городить с этим добровольным самоуничижением. У него, по-моему, комплекс мессии. Он искренне считает себя спасителем России и хочет остаться в истории где-то рядом с Петром Первым. Только великих военных побед на его счету пока нет, но ведь и Петька только шведов и турок побеждал, и то не всегда. Простой человек почему-то приравнивает порядок к так называемой «твёрдой руке» и противопоставляет то и другое демократии. Покровский ведь не победил коррупцию, она при нём только выросла, зато он посадил Авдонина, и обыкновенный мужик на улице доволен – олигарха упекли. И плевать ему, что были олигархи, наворовавшие много больше Авдонина, что коррупция предполагает связь между бизнесом и чиновниками, а из чиновников никто вместе с Авдониным на скамье подсудимых не сидел. На худой конец, хотя бы должностные лица налогового ведомства, от которых он якобы спрятал налогооблагаемые доходы. А по-хорошему, вместе с ним должен был сесть какой-нибудь министр, не меньше. Иначе крупной бюрократии дан сигнал: берите олигархов за цугундер и вытряхивайте из них в свой карман столько, сколько сможете. И продолжают трясти, как и раньше. Мало того, коррупционные потери ведь включаются в издержки, и в конечном итоге за всё платим мы, потребители.

– Почему же мы до сих пор в меньшинстве, пусть и доминантном? Кажется, все заинтересованы в нашей победе?

– Потому что большинство населения пребывает в заблуждении. Людям просто заморочили головы. В действительности демократия ведь вовсе не предполагает вседозволенности, наоборот, она гарантирует ответственность перед законом любого человека вне всякой зависимости от количества у него денег или власти. А наши рабочие и крестьяне, да и большое количество инженеров и научных работников почему-то уверены: для наведения в стране порядка нужны бессудные расправы и чуть ли не расстрелы. Хорошо также повесить на Красной площади всех миллиардеров. И объяснить им необходимость укрепления системы правосудия и очищения её от коррупции физически невозможно. Я имел такой опыт. Со сталинистами в принципе говорить не о чем. Стоит перед тобой человек, на вид вроде не сумасшедший, и оправдывает массовый террор утверждением, будто любой рабочий мог тогда написать заявление на своего директора, и тот сразу отправлялся на Колыму. Пытаешься ему рассказывать о социологической структуре заключенных конца тридцатых, в которой преобладали вовсе не директора, а как раз рабочие и крестьяне, не слышит. Просто не слышит! Ладно бы не хотел слушать, не обращал внимания на аргументы, но он физически не слышит. Мне иногда даже казалось – человек генетически изменён. Разговаривать о презумпции невиновности и обязанности обвинения доказывать вину подсудимого тоже бессмысленно. Все уверены: наши органы зря не арестовывают. Если задержанного выпускают на свободу, пусть даже под залог или под подписку о невыезде, сразу возникают разговоры о коррумпированности следствия. Арестован – значит, виновен! Сколько полицейских сериалов построено на этой простой идее! Честный сыщик против продажного адвоката и судьи, он ловит бандитов и убийц, а они выпускают его на свободу. Но всё равно, меня не остановишь.

– Будешь один бороться с целым светом?

– Положим, не один и не со светом. Но примириться с происходящим никогда не смогу.

Наташа прежде с Лёшкой почти не разговаривала, только время от времени о мелких текущих вопросах практической деятельности (например, куда подевались ножницы или степплер). Теперь она с интересом слушала его гладкую речь и не могла удержать мысль от нервных прыжков с одного лишнего вопроса на другой. Зачем ей понадобилось копаться в политических убеждениях застёгнутого мальчишки, она не знала, но понимала главное: ей теперь не уйти отсюда. Худокормова могут повысить или, кто знает, – посадить, но она продолжит посещения продовольственной подсобки, поскольку не видит более осмысленного способа существования.

– Ты почему ко мне подошёл? – внезапно для самой себя спросила Наташа.

– Что значит «почему»? – потерянно крутил в руках очередной том Лёшка. – Мне поручили разобрать библиотеку.

– Не одному тебе ведь поручили. А все остальные ушли.

– Я стараюсь выполнять все поручения. Раз уж я хожу сюда бесплатно, не ради денег или карьеры, то глупо капризничать.

– Но ты же свободный человек?

– Разумеется. Меня здесь силой не держат. Но свободный – не значит бездельник. Если меня вдруг заставят прыгать на месте посреди улицы, я спрошу, зачем. И вряд ли мне предложат удовлетворительное объяснение – поэтому откажусь. Но если мне предлагают простую и понятную работу, я её делаю. Должен же кто-нибудь.

– А те, что сейчас ушли?

– Детство у них не выветрилось из мозжечка. На пикеты ходят с большим удовольствием и только уличные акции считают настоящим делом. А я не брезгливый и ответственный.

– Ответственный? Девушки должны тебя в мужья хотеть.

Лёшка безразлично шевельнул рукой, как бы отводя от себя незаслуженное обвинение.

– Ещё и не брезгливый! В семье тоже не лишнее качество. Мужчины часто не любят с пелёнками возиться.

– Тебя занесло, Наташа, – сухо оборвал собеседницу надёжный человек. – Я не шучу на подобные темы.

– Да? А весь мир в основном об этом и шутит.

– Ну и зря. Я ведь ещё и честный, и порядочный. И свои успехи на личном фронте не афиширую.

– И много успехов? – развеселилась Наташа.

– Сказал же – не афиширую. И отказываюсь понимать твой интерес.

– Что же тут понимать? Интересно, вот и интересуюсь.

– Этот интерес плохо тебя характеризует. До сих пор ты не казалась мне пошлячкой.

– Так-так! С этого места подробней. Давно ты ко мне приглядываешься?

– Давно, – буднично ответил Лёшка. – Но ты не волнуйся, приставать не буду.

До сих пор Наташе никто не признавался в наличии чувств, и она обрадовалась. Почему – кто знает? Внимания смешного человечка она не хотела, но оно ей льстило. Жизнь грозила пройти мимо без следа, и Наташа встречала её без истерики, с тихим смирением. Желание разорвать связь времён одолевало её иногда, но Худокормов не питал к ней лирического интереса, а её не привлекал никто иной. Теперь появилась возможность шагнуть в неопределённость и насладиться авантюрным похождением, но Лёшка по-прежнему её смешил. И как понимать его обещание не приставать? С одной стороны – знать о его чувствах, но не испытывать неудобств от публичной их демонстрации, можно было бы считать наилучшей формой их отношений. С другой – ей хотелось оказаться в обычной для других девчонок роли предмета обожания. Перец, конечно, не из лучших – его и перцем-то трудно назвать. Но незавидный поклонник всё же лучше полного его отсутствия. Вот если бы Худокормов выделил её из общей массы!

Наташа рассердилась на себя, на свои глупые мысли, на откровенного Лёшку и на всех прочих. Неведомая всевластная сила понуждала её к переживаниям по поводу чужих взглядов, слов и жестов, либо по поводу их отсутствия. Зачем ей понадобилось внимание именно Худокормова, и не кого-нибудь другого? Она ведь может просто заниматься полезным делом и не размениваться на пустяшные мечты. Определённо, может! Нужно только себя заставить. Использовать аутотренинг. Убедить себя в необычайной важности поручения по упорядочению библиотеки. Людям будет проще подбирать материал для статей, например. Хотя, зачем для этого книги? Есть ведь Интернет. Нет, Сети не хватает надёжности. Найти там хорошо оцифрованную нужную книгу, с возможностью сослаться на номер определённой страницы, сложно. Сослаться на сайт, где кто-то цитирует тот или иной фолиант, то ли верно, то ли нет, и с туманностью на месте отсылки к конкретной странице конкретного издания – недостойно серьёзного человека. Нужна, нужна эта библиотека! Сноски можно при желании проверить, да и читать книжку удобней на бумаге. Электронный ридер морально, и даже физически, устареет намного раньше, чем удастся прочитать на нём книги в количестве, достаточном для компенсации его стоимости. Их ведь должно быть сто или двести! Несколько лет непрерывного чтения. Не может она глотать по тому в неделю или в три дня. И вновь остаётся неясным, насколько точно электронные тексты соответствуют бумажным оригиналам. Вечно они какие-то ворованные, бесплатные, автором или редактором не читанные.

– Ты что замолчала? – поинтересовался Лёшка с деланным равнодушием.

– Надоело болтать. И твои исповеди здесь никого не интересуют. Некогда мне – делом занимаюсь.

– Я тоже. Ты когда-нибудь задумывалась о смысле жизни? Или я один такой дурак?

– Ты – единственный дурак, который всем рассказывает о своих поисках смысла жизни. Как вообще можно о таком говорить? Ты что, действительно ненормальный?

– Чего ты ругаешься? Я ведь не похабщину какую спросил.

– Вот именно – похабщину. Очень хорошему другу можно рассказать о хрустальной мечте, но не первому же встречному!

– Во-первых, я не о мечте, а во-вторых – ты не первая встречная. Мы уже давно знакомы.

– Только вот разговариваем впервые.

– Впервые. Может, поэтому меня на откровенность и потянуло. Мы вроде как в одном купе поезда оказались. Вынужденно общаемся, пока не доедем до пункта назначения, и неясно, станем ли общаться потом. Вот я и спешу поделиться.

– Не надо со мной ничем делиться, я тебя не просила. Вот женишься, и делись с ней всем подряд. А про мечту – и вовсе странно. Как можно её отделить от цели жизни? Это же просто разные названия одного и того же!

– Опять ты не о том. Я не про цель, а про смысл тебя спрашивал.

– Смысл – ответ на вопрос «ради чего», то есть о цели.

– Выходит, смысл – ответ, а цель – вопрос? Большинство взрослых людей скажет, что живёт ради детей и внуков. А молодёжь станет извращаться в высоких материях.

– Ты же молодой? Можешь честно извращаться, пока не женишься. Так положено.

– Опять ты про женитьбу! Можно подумать, без неё состариться невозможно.

– Если не заведёшь детей – так и умрёшь пацаном, даже если доживёшь до ста лет.

– Вот ещё! С чего ты взяла? Ничего себе, обещаньице. Получается, без женщины мужчина обречён на вечное младенчество?

– Получается. Тебя не устраивает? Ничего не поделаешь, такова объективная реальность. Только мы заставляем вас делать хоть что-нибудь полезное, иначе вы бы до самой смерти так в игрушки и играли. Приносить зарплату домой, сделать ремонт, достать что-нибудь необходимое для ребёнка – большинство мужчин самостоятельно не догадывается, только под принуждением.

– Можно подумать, у тебя есть богатый и печальный семейный опыт.

– Не пытайся острить, я не в настроении.

Наташа действительно расстроилась и вовсе не стремилась запугать Лёшку нежданной агрессией. Обида на целый мир долго копилась в её душе и прорвалась внезапно без веской причины. Словно вспомнила о многих миллионах женщин, сгинувших без вести за тысячелетия рабства в мужском мире – без образования, профессии и возможности заявить о своём существовании, оставить след. За всю свою жизнь она ни минуты не потратила на подобные размышления, но теперь вдруг взорвалась ненавистью. Почему бездетную незамужнюю женщину принято жалеть, а на старых холостяков смотрят с доброй улыбкой? Почему «Нет злей осенней мухи и девки-вековухи» и ничего аналогичного про мужиков? Положим, дети им зачастую вовсе не нужны, но без секса-то они вовсе жить не могут!

Мысли о плотской близости невинную девицу изредка пугали, но в основном пытали её жгучим любопытством. Какие слова, движения, шаги приводят женщин в одну постель с мужчиной? Вот они идут по улице, или даже работают в соседней комнате, разговаривают о повседневных пустяках, а в результате таинственной цепи роковых событий получают право обладания. Получают или берут сами? Почему женщины дают им это право? Как выбрать достойного, или того хуже – кому и зачем отдаться, если никто тебя не хочет? И надо ли жить дальше, если никто тебя не выбрал? Какой смысл жить, если ребёнка всё равно не родишь, и жизнь на тебе закончится?

Ребёнок – свет и чистота, почему же путь к нему должен лежать через стыд? Мать запугивала её больничными историями о ранних беременностях, абортах и изнасилованиях, но желания дочери дождаться когда-нибудь рождения ребёночка не отбила. Она присматривалась время от времени к очередному парню, даже к однокласснику и думала: каково это было бы – родить ему маленького? А значит, прежде впустить его в себя. Фыркала, усмехалась мысленно и думала: ни за что! Противно представить. Сколько же времени нужно перебирать встречных-поперечных, пока не наткнёшься на единственного, кому можно довериться? И как его узнать? Кто не заплатит подлостью за веру в него? Страшно и стыдно выбирать, но очень хочется когда-нибудь выбрать.

Наверное, легче выбирать от обратного. Вот, например, от Лёшки она ребёнка не хочет – ни при какой погоде! От Худокормова – хочет. Но первый из них признался ей в симпатии, а второй никогда не скажет с ней ни слова за пределами партийного обихода. Она сама себе впервые призналась, что хочет ребёнка от шефа. Ситком какой-то, или мексиканский сериал! Дамский роман для офисного планктона. Смешно и страшно одновременно. У кого спросить совета и стоит ли вообще его спрашивать? Кто и как ей поможет? Сделать ведь ничего нельзя. Ничего. Все здесь борются за свободу и лучшее будущее, а она теперь займётся соблазнением? Парни, возможно, и не заметят, но девчонки начнут хихикать и многозначительно смотреть ей вслед, ехидничать между собой по её адресу и удивляться её бессовестности. Положа руку на сердце, она уже давно его соблазняет – ведь все её пышки предназначались ему одному. Просто она обманывала себя размышлениями о поддержании атмосферы товарищества в дружном коллективе. Только вот себя обмануть невозможно. Заранее знаешь возражения на все доводы и в конечном итоге только злишься на себя за слабость. Кто, где и когда назначил её избранником Худокормова? Почему именно его, а не того же Лёшку? Он ведь доступен и сам готов шагнуть навстречу. Кто решил их разлучить и помучить обоих безответными сердечными терзаниями? Зачем Вселенной понадобились их страдания?

Несправедливость мирового устройства кого угодно сведёт с ума. Жизнь рушится и летит в тартарары, но спасти её некому. Никто не может мановением руки изменить течение рек, раздвинуть горы и осушить море. И точно также никто не может помочь одинокой девчонке, если ей не улыбается назначенный свыше суженый. Суженый-ряженый. Следовало ещё в детстве погадать, увидеть придуманное лицо и потом безуспешно искать его всю жизнь. Всё лучше, чем постоянно видеть перед собой безразличного человека и ждать от него тепла. Наверное, пару раз он даже ловил её чувственный взгляд, но отводил глаза и молчал – притворялся холодным. Всякий раз, когда Худокормов обращался при ней к другим девчонкам, она прислушивалась с рвением маньяка, чуть ухо ладонью не оттопыривала, и неизменно слышала только деловые распоряжения, безобидные шутки и замечания.

– У тебя есть чувство юмора? – вдруг спросила она Лёшку.

– Откуда я знаю? Ты всё время задаёшь неправильные вопросы. Если человек положительно на них ответит, то тем самым автоматически распишется в своей никчёмности. Нельзя называть себя элитой и обладателем чувства юмора, нельзя считать себя добрым и умным, отзывчивым и смелым. То есть, думать так никому не запретишь, но сказануть такое вслух может только законченный идиот или подонок. Заранее могу тебя предупредить: на все подобные вопросы я отвечаю только отрицательно.

– Хорошо, ну ты сам про себя как думаешь – есть у тебя чувство юмора? Можешь ты немного побыть со мной откровенным? Ты же был совсем недавно. Я просто не помню, смеялась когда-нибудь твоим шуткам или нет.

– Не смеялась, это точно.

– Потому что ты шутил не смешно или потому что ты совсем не шутил?

– Потому что не шутил. Я ни разу в жизни не пошутил смешно, поэтому перестал стараться.

– Ты вот отбрыкиваешься, но ведь все твои ответы на основании твоих же комментариев можно истолковать как положительные. Вот ты говоришь – нельзя положительно ответить на вопрос о принадлежности к элите. Раз ты делаешь такое заявление вместо ответа на прямой вопрос, значит, считаешь себя элитой.

– Да, считаю, считаю, успокойся! – Лёшка прекратил заниматься книгами и уставился Наташе прямо в глаза, будто решил её напугать. – Да, я считаю себя элитой с чувством юмора – можешь посмеяться вдосталь.

– Чего ты ругаешься? Я просто предположила. А ты чуть драться не полез!

Наташа очень хотела поговорить с живым человеком и отвлечься от мыслей о грустном. Безнадёжность мешает жить и делает лишними любые достижения. Хотя, если есть достижения, откуда же безнадёжность? Тоска одолела её именно вследствие длинной вереницы поражений за время короткой жизни. Оптимист скажет: школу ведь окончила, но какая же это победа? Из школы все выходят победителями, а значит – никто. Отличником или троечником – разница не велика. Среди великих учёных и прочих заметных личностей школьные отличники – редкие птицы.

– Я предлагаю закончить этот беспредметный разговор, – решительно заявил Лёшка. – А точнее, перенести его в другое место и на другое время. Конкретно: сходим в кино?

– В кино?

– Да, в кино. Не понимаю, чему ты удивляешься. Вполне безобидное предложение, друзья имеют право сходить на новый фильм.

– А мы друзья?

– А разве нет? Не враги же.

– Не враги – ещё не значит друзья.

– Хорошо, приятели. Знакомые! Знакомые тоже ходят вместе в кино. Я только пытаюсь тебе объяснить, что не предлагаю ничего предосудительного. Сходим на что-нибудь трёхмерное, посидим в кафе, поедим мороженое, поболтаем. Чего ты боишься?

– Я не боюсь.

Наташа и в самом деле не боялась, она задумалась. Никому нет до неё дела, кроме Лёшки, а ей – до него. Так не лучше ли быть с ним, в роли хозяйки положения, чем с кем-нибудь другим – в положении приживалки? Мысли бестолково толклись в голове, принимать решение не хотелось, и Наташа молчала.

Дверь подсобки открылась, вошёл коротко стриженый седой человек с блестящей лысиной от лба до затылка, деловито огляделся и шагнул к Худокормову, а тот поспешно встал и протянул ему руку:

– Здравствуйте, Пётр Сергеевич, рад вас видеть.

Глава 18

Борцы за правопорядок и безопасность оставили президентский кабинет, но Саранцев не спешил продолжить разговор. Пытался прежде решить для себя, насколько успешно решил задачи минувшего рандеву, и никак не мог отвертеться от печальных выводов.

– Юля, как по-вашему, если близкий родственник президента окажется под судом, президент получит поддержку общественного мнения?

Игорь Петрович ни секунды не размышлял над вопросом, словно в полусне перепутал видимое с реальным. Антонов, кажется, напрягся, но на шефа не посмотрел.

– Трудно сказать. Нужно учесть много привходящих факторов.

– Положим, не случилось никакого страшного преступления, просто несчастный случай, но некий человек погиб. Погиб по собственной вине, как установит любая, трижды объективная, экспертиза.

– Тогда многое будет зависеть от информационной политики. Большинство респондентов не поверит в объективность экспертизы, даже если она действительно будет такой.

– Значит, нужно будет сформировать парламентскую комиссию с преобладающим участием оппозиции.

– Да, очень хороший ход. Только, насколько я понимаю, решение парламентской комиссии имеет лишь политическое значение, и создать комиссию можно только по завершении судебной процедуры. А заседания суда должны быть полностью открытыми, видеозапись выложена в Сети. Игорь Петрович, откуда такой вопрос? Что-нибудь случилось?

– Об этом позже. И прошу вас содержание этого разговора хранить в тайне. Не следует предпринимать никаких превентивных мер. Хорошо. Положим, суд первой инстанции по итогам совершенно открытых заседаний вынесет справедливый оправдательный приговор. Обвинение будет – непредумышленное убийство. Лучше настаивать на суде присяжных?

– Думаю, да. Хотя большинство присяжным тоже не поверит.

– И как же убедить общественное мнение в справедливости справедливого суда?

– Крайне важна личность подсудимого. Понимаете, будут действовать два противоположных друг другу фактора – с одной стороны, родственники действующего главы государства до сих пор под суд никогда не попадали, из чего возможны два вывода: у власти преступная семья или впервые нет никого, стоящего выше закона. Поскольку окружение Ельцина стереотипно считается в общественном мнении преступным, в данном отношении возобладает второй вывод. Но, с другой стороны, большинство потребует обвинительного приговора с реальным лишением свободы, и любое иное решение воспримет как неправосудное.

– Вы думаете?

– Уверена. Люди хотят торжества законности и согласятся признать таковым только тюрьму для ряда осуждённых самого высокого социального статуса. И ваши родственники идеально вписываются в эту модель.

– Вопрос виновности или невиновности не сыграет никакой роли?

– Только ограниченную. Видите ли, нужно будет убедить не только присяжных, но и телезрителей, а также участников интернет-форумов. Значительная часть оппозиции будет доказывать виновность вашего родственника не только во вменяемом ему деянии, но придумают или подыщут ещё одно или несколько других, поэтому придётся в полной мере использовать телевидение. Зрители должны увидеть живого человека, а самое главное – убедиться в истинности его переживаний по поводу случившегося. Даже при отсутствии юридической вины, мысль о причастности к смерти другого человека должна угнетать. Нельзя жить по-прежнему, обязательны решительные перемены, и, разумеется, не в смысле занятий бизнесом, а в русле искупления вины.

– Отсутствующей вины?

– Раз погиб человек, чувство моральной ответственности всё равно должно возобладать.

– Интересно. И как же продемонстрировать эту моральную ответственность? В монастырь уйти?

– В идеале – да.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно. Перемена должна быть разительной и бескорыстной. Благотворительность многие воспринимают как попытку откупиться от укоров совести и банальную рекламу, общественные работы воспримут как показуху – особенно в присутствии телекамер. Скажут – попозировал перед камерами и поехал назад на свою виллу, а нам тут лажу втюхивают.

– Но общественные работы всё же лучше монастыря.

– Всё зависит от ваших целей. Каких целей вы планируете достичь, вопреки неудачному родственнику?

– Я хочу доказать факт давления премьер-министра на правоохранительные структуры с целью добиться в политических целях осуждения невиновного.

Антонов, до сих пор хранивший отстранённое безмолвие, пришёл в движение, оторвался от разложенных на столе бумаг и волком посмотрел на Саранцева, но тот не обратил внимания на его взгляд. Игорь Петрович пребывал в сосредоточенном размышлении и не замечал перемен в окружающих его людях.

– Замечательно. Мне начинать работу в этом направлении? – оживилась Юля, озабоченная и встревоженная началом разговора.

– Нет, Юля. Я вас не тороплю – к воскресенью приготовьте текст моего заявления и будьте в Горках к десяти часам утра.

– Хорошо! Я могу фантазировать самостоятельно, или у вас есть конкретные предложения?

– Ничего особенного. Позже я сообщу вам подробности происшествия, тогда добавите несколько конкретных положений. А в целом – не нужно никакой агрессии в отношении Покровского или кого-нибудь другого. Спокойный, взвешенный текст, без саморекламы, с трезвой оценкой моего положения и обязательно с пассажем о равенстве всех граждан России перед законом. Кстати, надумали что-нибудь в отношении сегодняшнего гибнущего обеда?

– Кажется, придумала. Можно взять собой автобус с классом Елены Николаевны и устроить им отдельную гулянку. Безалкогольную, разумеется. Деньги за вино можно взыскать с ресторана – как я сказала, бутылки они не откроют. Думаю, в обмен на такую рекламу они только рады будут. Игорь Петрович, вы разрешите им вывесить фотографии о вашем посещении?

– Чего проще! Не вижу никакой проблемы. Вопрос в другом: будут ли школьники на месте? Можно связаться с Конопляником, но каким образом незнакомый мужик сможет удержать целый класс от разбегания по домам после уроков? Кстати, что за класс?

– Одиннадцатый.

– Одиннадцатый – лучше, чем четвёртый, но, я думаю, старшеклассников мы тоже не имеем права усадить в автобус и похитить без ведома родителей.

– Хорошо, можно организовать звонок директрисе из РОНО с распоряжением о каком-нибудь мероприятии и необходимости автобуса со школьниками.

– Это тоже будет похищение. Юля, почему мы с вами занимаемся ерундой, когда нужно управлять страной?

– Хорошо, тогда пусть за стол заплатят Конопляник и Кораблёва.

– Для них это будет приятный сюрприз. А я не должен с ними скинуться?

– Вы на гособеспечении – в конечном счёте, всё равно получается растранжиривание бюджетных денег.

– Переведите нужную сумму с моего зарплатного счёта. К чертям собачьим, плачу за всё! Сергей, организуй манипуляцию.

– Очень легко разрубать проблемы, а не развязывать, – заметил Антонов. – Вот только тоскливых последствий больше.

– Ты о чём?

– Да уж не о пропавшем ресторанном обеде.

– Вы о противостоянии с Покровским? – поспешно спросила Юля. – В нём можно выстоять, генерал – не олимпийское божество. У любого политика есть сильные и слабые стороны, на разнице всегда можно сыграть.

– И какие же уязвимые места вы нашли в Покровском? – грустно спросил Антонов.

– Он – генерал.

– Вот именно! Кто вам сказал, что это слабость?

– Любое свойство личности может в разных ситуациях быть либо слабостью, либо преимуществом. Привычка отдавать приказы и требовать их исполнения в политике не всегда полезна. Наоборот, может сильно подвести. Здесь важно выстроить отношения с разными людьми и создать сеть взаимозависимых единомышленников, не все из которых даже лично знакомы друг с другом. В определённые исторические периоды нужна решительность и готовность действовать, невзирая на угрозу опасных последствий, если есть шанс на победу. В другие времена от лидеров требуется искусство компромиссов. Я думаю, сейчас время генералов прошло.

– Не боитесь, что он об этом узнает? – коварно понизил голос Антонов.

– Нет, не боюсь, Сергей Иванович. Не я же собираюсь ему дорогу перейти. Кстати, а каковы его планы?

– Он хочет назад, в президенты, – будничным тоном ответил глава администрации. – Как раз сегодня стало известно.

Юля помолчала некоторое время.

– Я не готова предлагать ходы прямо сейчас, но к понедельнику смогу представить общий план действий.

– К понедельнику? – удивился Саранцев.

– К понедельнику. Примерный набросок, схему.

– Надеюсь, вы не слишком рассчитываете на телевидение? «Единая Россия» в Думе быстро примет необходимые меры, если они вообще понадобятся, и государственные каналы окажутся под контролем парламента и правительства, а не нашим, – добавил Саранцев.

– Пускай, – пожала плечами Юля. – Это можно обернуть в свою пользу. Вы будете противостоять заговору бюрократии, недовольной мерами по борьбе с коррупцией.

– Но ведь моим противником будет Покровский. Вы сможете добиться его развенчания в прессе?

– Нет ничего невозможного. В средствах массовой информации нельзя ничего доказать, можно только убедить потребителей. Разумеется, не в преступлениях лично Покровского, но в его неспособности принять реальные меры к оздоровлению госаппарата.

– Каким же образом?

– Обыкновенным – через создание сенсационных информационных поводов. Можно уволить того или иного ключевого министра и в ходе дискуссии обнародовать обвинения против него. У вас же есть такая возможность?

– Изыщем, – неопределённо заметил Саранцев. – Не подставляется тот, кто ничего не делает. Только до президентских выборов меньше года, ни один судебный процесс не завершится.

– И не надо – хватит кадров задержания или в зале суда, совсем хорошо – в наручниках.

– Юлия Николаевна, вы циник, – ласково погрозил пальцем Антонов.

– Почему? – искренне удивилась та. – Я ведь не призываю сажать невиновных ради рейтинга. Неужели ни на одного министра не наберётся реального материала?

– Наберётся, – задумчиво вставил президент. – Но ведь этого не хватит для победы?

– Нет, конечно. Основным посланием предвыборной кампании должна стать мысль о президенте Саранцеве как блюстителе интересов государства и защитнике народных прав. Подробности нужно разрабатывать, я бы не хотела сейчас думать вслух и на коленке сходу решать мировые проблемы.

– Хорошо, Юля, договоримся следующим образом. Сразу предупреждаю – выходные вам не светят. Следует подготовить к вечеру воскресенья проекты трёх обращений президента к нации: об отказе идти на новые президентские выборы и обратной ротации с Покровским; о решении идти на перевыборы и готовности к противостоянию с Покровским; об отказе от перевыборов и уходе из политики. Всё понятно?

– Понятно.

Юля волновалась и тщательно скрывала свои чувства. Столкновение с Покровским – реальный шанс достичь недосягаемых высот в профессии. Правда, поражение Саранцева может сильно спутать карты, зато победа поставит её на голову выше всего остального журналистского цеха и активистов общественных связей. Сейчас многочисленные главреды и журналюги из кремлёвского пула ищут к ней подходы и стараются завязать чересчур близкие, хоть и профессиональные, отношения, но при этом изредка, вопреки своей воле, а то и специально, выказывают лёгкое пренебрежение. Мол, не знаем, каким это ветром тебя взметнуло так высоко, но он – всего лишь обидная случайность. Пройдёт немного времени, всё вернётся на круги своя, и ты снова, как прежде, будешь околачивать пороги редакций в поисках достойного места, но найдётся ли оно – большой вопрос. Любой дурак управится с работой по поддержанию имиджа действующего президента – ведь к его услугам всё федеральное телевидение! Причём, не вследствие успешной работы пресс-секретаря, а изначально, по определению. Ты вот попробуй каждый день на работе пробивать лбом каменные стены!

– Хорошо, Юля. Давайте пока сосредоточимся на сегодняшнем мероприятии, а с завтрашнего дня займёмся новыми упражнениями, – подвёл итог обсуждению Саранцев и встал. – До встречи.

Кореанно тоже встала, попрощалась и вышла, уверенно цокая каблучками. Президент и глава его администрации проводили её взглядами, потом посмотрели друг на друга и помолчали ещё некоторое время.

– Ты ведь не мог хорошо всё обдумать, у тебя времени не было, – утвердительным тоном заметил Антонов. – Зачем бросаться омут, не зная броду, или как там ещё говорится?

– О чём тут думать, драться надо. Лучший способ обороны – нападение.

– Суворовские лозунги в нашем деле не всегда оправдываются. Даже Юля это знает, а ты, словно мальчишка, пошёл на авантюру с поднятым забралом.

– А чем плохо? Расставить точки над i, раздать всем сёстрам по серьгам и посмотреть, что получится. Погибать, так с музыкой. Я ведь ещё не выступил, и до тех пор ничего не определено. Посмотрю в воскресенье, что там юлины орлы родят общими усилиями на предмет заявления, в понедельник – ещё внимательнее – на план кампании, и там решу.

– Что такое ты хочешь увидеть во всех этих бумажках, чтобы решиться на бунт? Про овраги не забыл?

– Про овраги я всегда помню, но всё равно дольше понедельника откладывать некуда. Либо мы делаем совместное заявление с Покровским, либо я делаю своё собственное.

– Ты уверен, что он будет спокойно наблюдать за твоими двойственными приготовлениями? Кстати, почему ты не поручил Юле заодно и другое заявление? Или парочку? О начале гражданской войны, об аресте генерала по подозрению в злоупотреблении властью, ещё о чём-нибудь в том же духе.

– Мне противно ощущение крючка в челюсти.

– Но ты действительно на крючке! Противно или не противно, но так случилось. За тобой выбор: сдаться на волю рыбака или оборвать леску. Первое – проще, второе – гораздо больнее.

– В отставку я пока не собираюсь, заявление о ротации Корчёный тебе уже сопроводил, и Юля не может его переписать. Так зачем же ей о нём говорить? Пусть не отвлекается на привходящие обстоятельства.

– И всё-таки, чего ты ждёшь от своей пресс-службы? Каким должен оказаться их проект, чтобы вдохновить тебя на шаг вперёд? Ты, кстати, стоишь сейчас на краю пропасти, и шагать вперёд – не самый разумный выбор.

– Понятия не имею. Думаю, свою роль должно сыграть вдохновение. Со мной уже так случалось в прошлом: сейчас ничего не ясно, сплошная неопределённость, а через минуту хаос волшебным образом рассеивается, приходит понимание, и только диву даёшься, почему сомневался в очевидном.

– И ты оставался жив?

– Как видишь. Очень неплохо себя чувствую.

– А как ты себя почувствуешь, когда твоя родная дочь попадёт под суд?

– Я буду несчастлив.

– Ты ведь можешь избегнуть несчастья. Всего-навсего нужно тихо перейти из президентского кресла в премьерское. Покровский ведь так поступил и, можно сказать, процветает.

– Ты ведь и сам понимаешь разницу. В глазах страны он не так уж и ушёл, просто сделал ход конём и продолжает контролировать ситуацию с другой позиции. А на меня посмотрят как на подручное средство, орудие в чужих руках.

– А в тебе ретивое взыграло? Хочешь непременно состоять в лидерах нации? Даже если потребуется отдать на заклание Светлану?

– Причём здесь заклание? Пока есть все основания предполагать её невиновность.

– Подправить пару бумажек – и всё изменится.

– Ты хочешь сказать, даже президент не может рассчитывать на непредвзятое расследование и беспристрастный судебный процесс?

– Может, если предварительно не рассердит Покровского. От тебя ведь не требуются никакие жертвы, нужно просто смирить гордыню.

– Гордость.

– Если почитаешь классиков и Библию, то поймёшь – это одно и то же. У Пушкина гордость фигурирует как синоним заносчивости и высокомерия. Учись смирению.

– Смирение хорошо для монастыря, – Саранцев рассеянно погладил обеими руками стол, словно искал на ощупь потерянную мелкую вещицу. – Я просто… просто хочу оставаться собой. Я ведь до сих пор не жрал бурду вместе со свиньями.

– Даже когда принял предложение Покровского о президентстве?

– Разумеется. А ты думаешь иначе?

– Думаю. Ты никогда не казался мне милым мальчиком в коротких штанишках и розовых очках. Ты с самого начала всё понимал, но принял генеральские правила игры.

– Ничего подобного. Я думал, он собирается постепенно отойти от дел.

– На каком же основании ты ждал от него смирения, если сам на него не способен?

– Это не смирение. Он уже достиг вершины политической карьеры, и в его возрасте второе пришествие – просто неприлично. Подумай сам – это же смешно. Вся страна будет смеяться. Подобных фокусов с перестановками в верхах Россия ещё не знала. Уходя – уходи.

– Мало ли чего Россия не знала. К тому же, вся страна смеяться не будет, у генерала есть много реальных сторонников, и они обрадуются. Ты для них – странная помеха, лишняя спица в колесе, они ждали от Покровского третьего срока сразу, и вдруг из ниоткуда возник ты. Теперь события просто вернутся в надлежащее русло.

Саранцева разговор начал страшно раздражать. Годами он считал Антонова другом и ждал от него исключительно совета и поддержки. Правда, привычка безоглядно полагаться на кого-либо в делах оставила его очень рано, ещё в период строительной карьеры. Круг доверия он ограничил резко и жёстко, и в те времена Серёга в него не входил, они вообще мало общались. Под дланью Покровского Саранцев уже в первые дни с некоторым удивлением обнаружил отличие нового занятия от старого: здесь никогда нельзя питать уверенность в своей правоте, ввиду отсутствия таблиц физических постоянных, коэффициентов и обыкновенных законов природы. Правила же общественного бытия оказались зыбкими и несущественными. Попытки следовать им назывались проявлением наивности, а пренебрежение ими в нужный момент удобной ситуации – верхом профессионального искусства. При этом определить подходящую ситуацию и необходимый момент для правильного хамского поступка Саранцев клинически не мог. Ему постоянно казалось, что нарушение правил непременно приведёт к катастрофе, как на строительной площадке. Но рядом неизменно оказывался Антонов и весело, без напряжения переступал через очередное предубеждение. Делал шаг и отходил в сторону, давая дорогу Саранцеву. Того игра в поддавки раздражала, он терпел несколько недель, но, после победы Покровского на губернаторских выборах, затеял однажды, среди бела дня, выяснение отношений. В ответ на прямые вопросы Антонов сначала долго отшучивался, потом сдался и честно объяснил своё жизненное кредо: никогда не выходить из строя, если тот движется в выгодном направлении.

– Думаешь, я сворачиваю не в ту сторону? – спросил он теперь и тяжело посмотрел на соратника.

– Думаю, – опять честно ответил тот. – Ради чего весь сыр-бор? Хочешь стать властителем дум, спасителем России, не знаю, кем ещё? Тебе ведь не тюрьму предлагают, и даже не полную отставку. А вот начнёшь трепыхаться – и ещё неизвестно, где окажешься. И ты, и Светка. Покровский – сильный человек России. Он, а не ты. Он счёл полезным протолкнуть тебя в президенты, но теперь хочет своё кресло назад. Сопротивляться ему означает бодаться с паровозом.

– И давно ты считаешь меня пустым местом?

– Я не считаю тебя пустым местом. Уступать Покровскому по масштабу политического влияния ещё не значит быть пустым местом. Ты – важная фигура, в том числе лично для генерала. Он играет на контрасте с тобой, использует для манёвра. Теперь все незадачи во внутреннем и международном положении страны можно объяснять твоим правлением – ведь в глазах нашего доброго народа всегда и за всё отвечает президент.

– Ты же сейчас назвал Покровского сильным человеком России. Почему же я должен отвечать за недостатки и упущения?

– Люди уверены: он дал тебе порулить, и ты не справился. То есть, справился хуже, чем мог бы справиться он. Если в понедельник выступишь с совместным заявлением о ротации, ни восстания, ни акций протеста не случится. А вот если пойдёшь поперёк исторического процесса – предсказывать последствия не берусь.

– Загадочные у тебя представления об историческом процессе. Думаешь, его направляет Покровский?

– Думаю, он устанавливает критерии истинности. Если тебе придётся подавлять силой народные волнения, вызванные дороговизной и бесправием, где ты закончишь карьеру, а то и жизнь? Станешь отдавать приказы, а тебе ответят: с народом мы не воюем. И пойдёшь вон, палимый зноем.

– До меня не было дороговизны и бесправия?

– Были. Но только при тебе они послужат поводом к беспорядкам.

Саранцев, со студенческих лет знакомый с закономерностями исторического материализма, убедился в их справедливости ещё в девяносто первом году, когда хрестоматийные признаки революционной ситуации просто мозолили глаза даже самому невнимательному наблюдателю. Выступление ГКЧП его искренне удивило: эти люди, уже в силу своего положения в советских властных структурах, должны были бы знать ленинское учение не хуже. И обострение лишений выше обычного, и повышение политической активности масс, и верхи не могут управлять по-старому, а низы – по-старому жить. Открывай учебник научного коммунизма, читай его с любого места и поймёшь: свершилось. Если не решились утопить революцию в крови, зачем вообще затевать бучу? Историческая ошибка коммунистов состоит в неспособности распространить на своё правление фундаментальные положения собственной теории. Ещё Ленин в «Государстве и революции», казалось бы, разложил по полочкам все аргументы и доказал неизбежность тоталитаризма в случае полного огосударствления средств производства. Ведь политическая власть принадлежит обладателю власти экономической (в данном случае, получается – государству), но государство есть паразитический нарост на теле общества, к тому же всякая монополия неизбежно ведёт к загниванию и гибели. Выходит, ещё в Разливе он предвидел катастрофу девяносто первого года. Но нет, в той же самой работе, перейдя к социалистическому государству, автор сразу отмёл все свои рассуждения, позже оправданные историей, и заговорил языками лозунгов: мол, при коммунистах все описанные выше законы не действуют, потому что большевики – за народ. Долой науку, даёшь митинг.

Теперь президент слушал Антонова и мысленно спорил с ним. Люди не выходят массой на улицы без веских причин. Нельзя устроить народную революцию по заказу – только государственный переворот, пусть даже замаскированный под революцию. Никакой Покровский не сможет повести толпы против президента, если президент не совершит преступлений, избегнет экономических провалов и продемонстрирует владение искусством политического маневрирования. Генерал сможет организовать кампанию в СМИ, в том числе на федеральных телеканалах, но подвергнуть действующего президента полной информационной изоляции всё же невозможно. А значит, он сможет разъяснять свои действия.

Оглашение истории со Светкой сделает невозможным тайный шантаж, но станет поводом для широкомасштабной пропагандистской кампании. Но ведь имеются основания и для встречной кампании, против Покровского. Только вот стоит ли ставить родную дочь против своей политической карьеры? В одном Антонов прав: идти за Покровским – проще, чем ему перечить. Ни один человек из его ближнего круга не сидит в тюрьме – он далеко не Сталин. Если кто-нибудь из его людей начинает чересчур сильно раздражать общество, он передвигает его на менее заметную должность, где того постепенно забывают. Сейчас он предлагает премьерство, по истечении некоторого времени устроит послом в какой-нибудь тихой стране. Всё очень вежливо, без скандалов и разоблачений, взаимных обвинений, прокуратуры и туманных последствий, зато с хорошей пенсией. И самое главное – со Светкой ничего не случится. Она останется рядом, выйдет замуж за своего Алексея, родит на радость папе и маме внука, а то и нескольких. Очень понятно и близко, так и должно быть. Кореанно права – общественное мнение непременно потребует реального тюремного срока, вне зависимости от доводов сторон на судебном процессе. Достаточно вбросить сообщение, что сбитый человек не умер на месте, а она оставила его без помощи. Очень зыбкая материя – выводы патологоанатома. Их никто не понимает, кроме врачей, и всегда остаётся возможность с пеной у рта доказывать подлог. Тем более, врачам никто не верит, как и политикам, судам, полиции и прочим властным институтам. Никто никому не верит, так как же он сможет убедить избирателей в своей правоте? Да и прав ли он? Утверждение о мгновенной смерти пострадавшего принадлежит офицеру ФСО. Почему он ему безоговорочно доверяет? Может, тот получил от своего руководства указание сообщить президенту ложную информацию?

В который раз за безумный день Саранцев с удивлением осознавал собственную беспомощность. Он тоже никому не доверяет, как и большинство его соотечественников. Но люди на улице находятся в ином положении, страна не вручена лично им на попечение. Почему же он, со всеми своими официальными и совершенно законными полномочиями, тоже не полагается на добросовестность окружающих его сотрудников? Виноват ли он сам в своей беспомощности? Больше трёх лет он чинно сидел в кабинете на втором этаже Сенатского дворца и не пытался осуществить свою власть. Даже наоборот, твёрдо следовал курсу, который теперь проповедует Антонов, и который вдруг оказался для него неприемлем.

Саранцев никогда не воспринимал Покровского небожителем или безошибочно логичной политической машиной. Генерал казался ему обладателем фантастически чутких инстинктов, способным на протяжении многих лет удивительно точно определять время и место для совершения единственно верных шагов. Но временами он демонстрировал неподражаемую уязвимость простого смертного. Несколько месяцев назад в очередном телевизионном интервью при ответе на очередной ожидаемый вопрос он вдруг заметил, что не желает «растекаться мыслью по древу» и будет кратким. Саранцев едва не вздрогнул тогда от удивления и даже хохотнул вслух, хотя для страны в целом изречение прошло незамеченным. И не удивительно – в восьмидесятые годы оно пестрило в прессе особенно часто, и все привыкли. Саранцев считал, что этимология загадочной идиомы ему известна досконально, хотя филологией никогда не занимался. Странный выкрутас памяти: он отлично помнил главу школьного учебника литературы про «Повесть о полку Игореве», где приводился фрагмент исторического старославянского текста, описывающий то ли песнь Бояна, то ли новость о поражении князя Игоря от половцев. Коротенький отрывок содержал фразу: «Растекашеся мысью по древу», и означала она что-то вроде: «Скачет белкой по деревьям». Зачем несмышлёный ученик средних классов запомнил её, Саранцев объяснить не мог, но все последующие годы посмеивался про себя всякий раз, когда слышал от кого-нибудь высказывание о нежелании растекаться мыслью по древу. Игорь Петрович, собственно, с тех самых сопливых лет так и не попытался установить научную истину в этом вопросе, поскольку никогда не придавал ему значения, и продолжал питаться прежним мальчишеским убеждением.

Безобидное высказывание генерала сразу сделало его в глазах Саранцева беззащитным и неопасным, похожим на обыкновенного дядю Серёжу из соседней квартиры. Он стал присматриваться к нему внимательней – разыскивал новые признаки человечности и доступности. Показалось, что нашёл: мужицкие короткие пальцы, улыбка строгого школьного учителя. Потом стал задумываться, не придумывает ли он себе утешение без достаточных к тому оснований. Ещё вчера он не нуждался в доказательствах простоты Покровского, и не переживал из-за их отсутствия, теперь обрадовался воспоминанию о единственном свидетельстве в их пользу.

Покровский определённо умеет говорить, хоть и не является оратором. Но кто в России – оратор? Нет их. Он точно читает книги или прочитал в прежней жизни некое их количество, достаточное для формирования оригинального ума. Как правило, генерал говорит веско, немногословно, склонен к тяжёлому юмору, стремится к чеканным формулировкам, конструирует фразы на ходу и вполне успешно выворачивается, почти запутавшись в цепочке причастных и деепричастных оборотов. Саранцев иногда завидовал Покровскому, потому что сам старался говорить на публике короткими фразами без всяческих речевых красот.

Антонов с удивлением смотрел на замолкшего президента и лихорадочно формулировал новые доводы в защиту своей позиции о невозможности похода на генерала с поднятым забралом. Даже ниндзя не имеет шансов на победу в открытом бою с вооружённым самураем. А Саранцев – не супергерой, он никогда не вёл собственной игры, и теперь начинать её поздно, тем более в новом уязвимом положении.

– Я его не боюсь, – тихо сказал Игорь Петрович.

– А надо бы, – резонно заметил Антонов. – Он тебе не кум и сват. Я ведь не предлагаю тебе встать перед ним на колени.

– Что же ты предлагаешь?

– Оставаться самим собой. Он выбрал тебя – значит, ты его устраивал в своём обычном качестве.

– Ты о чём?

– Он считает тебя человеком нужным и полезным для выполнения его собственных задач.

– Ты серьёзно?

– А ты думал иначе? По-твоему, он считает тебя великим государственным деятелем? Нужный Покровскому человек – характеристика впечатляющая, чем она тебя не устраивает?

– Своей прилагательностью.

– Брось! Ты когда-нибудь думал всерьёз о президентстве, пока он тебе не предложил?

Саранцев в раннюю пору сотрудничества со своим покровителем иногда фантазировал в шутку, выстраивал политические композиции из серии «Если бы я был…», но подлинных планов не строил даже мысленно, тем более не предпринимал никаких реальных шагов. Но теперь, в момент тяжёлого разговора, не желал признаваться в отсутствии амбиций.

– Всему своё время, – сказал он наконец, не выдержав противоестественной паузы.

– Ну конечно, самое удачное время – когда на кону судьба твоей дочери! Твои позиции сейчас слабее, чем когда бы то ни было. Или ты считаешь иначе?

– Мои позиции станут наиболее уязвимыми в тот самый момент, когда я приму решение прикрывать Светку незаконными мерами. Если же я окажусь не заботливым папашей, а президентом страны, ничего не изменится.

– Её арестуют, пойми! Ты не должен рассуждать о светкиной судьбе как о политическом факторе! Ты даже не сможешь гарантировать беспристрастное следствие и процесс.

– Почему не смогу?

– Потому что в момент оглашения всей истории ты потеряешь возможность хоть в какой-либо форме общаться с замешанными в юридических процедурах лицами по поводу их действий.

– А зачем мне вмешиваться? Есть адвокаты. Найму какую-нибудь известную фирму.

– Правильно, и в ту же самую минуту утратишь ту единственную политическую выгоду, на которую рассчитываешь: девяносто девять процентов населения не может себе позволить известных адвокатов. Если даже сумеешь кого-то убедить в правомерности всех юридических процедур, всё равно победит общее мнение: простой человек не смог бы обеспечить для себя правосудие, оно предоставляется только за деньги.

– Послушать тебя – единственно возможная форма взаимодействия с Покровским – безоговорочное подчинение.

– Разумеется! Тоже мне, открытие. А ты до сих пор полагал, будто его окружение гуляет само по себе? Спешу тебя разочаровать. Генерал подбирает людей вовсе не для того, чтобы они вступали с ним в противоборство, и в людях он ошибается крайне редко. Похоже, ты – первый.

– Мне плевать, зачем он меня выбрал. Я не обязан следовать его указаниям всю свою жизнь. К тому же, о каком бунте мы вообще говорим? Я просто хочу сам разобраться со своими проблемами, без жульнических махинаций и злоупотреблений властными полномочиями. Почему это вообще должно его трогать?

– Сначала ты мне объясни, зачем тебе понадобилось это самопожертвование? Ситуация ведь предельно простая. Либо ты остаёшься в команде и живёшь по общим правилам, либо идёшь собственным путём, но тогда поблажек не жди.

– Я уже четвёртый год не в команде.

Антонов замолк и с необычным вниманием стал присматриваться к собеседнику. После многолетнего знакомства человек вдруг оказался не совсем таким, каким казался всё время. Точнее, вовсе не таким. Сергей Иванович всегда считал его своим единомышленником, зверем одной породы, способным и многообещающим, за которым можно удобно пристроиться и продержаться без лишних хлопот год за годом. Теперь Саранцев выглядел чужим и холодным, антропоморфным инопланетянином.

– Ты четвёртый год не в команде?

– Да, четвёртый год. Не понимаю твоего изумления.

– Ты серьёзно?

Пришла очередь Саранцева внимательней присмотреться к другу. Он считал его своим человеком, готовым в случае печальной необходимости говорить грубую правду в глаза и хранить верность непроизнесённым товарищеским обетам в любых обстоятельствах. Казалось, он и сейчас вёл себя соответственным образом, но до сих пор Игорь Петрович наивно полагал, будто Антонов считает его человеком.

– Я серьёзно. И твоё юмористическое отношение мне не понятно. Кажется, у нас было достаточно времени для знакомства, а мы смотрим друг на друга, как прохожие. Ты все эти годы полагал меня мелкой прислугой?

– Все эти годы я считал тебя умным и активным. Ты стал президентом благодаря Покровскому – он выбрал для себя именно такой план действий. Неужели ты станешь оспаривать саму очевидность?

– Считаешь, он мог подобрать на улице первого встречного и сделать президентом его, а не меня?

– Нет, конечно. Тебя он выращивал заранее, ещё без настолько конкретной цели.

– В качестве полезного идиота?

– В качестве нужного человека. Нужный человек Покровского – высокая должность, и далеко не служивая. Я упорно пытаюсь постичь природу твоего расстройства, но ничего не выходит. Раздвоение личности какое-то. Шизофрения. Чего ты взбеленился на ровном месте? Планировал для себя второй президентский срок? Зачем он тебе понадобился? У тебя нашлось несколько лишних литров крови? Я предлагаю тебе не унижение, не самоуничижение, не самоотречение и не политическое самоубийство. Я предлагаю тебе всего-навсего следовать инстинкту самосохранения ради безоблачного беззаботного будущего.

– Ты предлагаешь мне уголовное преступление и самый обыкновенный грех перед Богом и людьми.

– Давно ты стал верующим?

– Я всегда им был и не вижу причин стесняться.

– С самого рождения, что ли?

– Нет, с тех пор, как повзрослел. Мне кажется, любой человек в течение жизни получает достаточно подтверждений существования в мире непостижимой неумолимой силы. Нужна изрядная безрассудность, чтобы убедить себя в обратном.

Спорщики замолчали, осмысливая сказанное и пытаясь осознать себя мало знакомыми людьми. Саранцев вспоминал несколько своих посещений храмов и пытался возродить тайное внутреннее впечатление о них, Антонов не поверил его словам и только искал обоснование странному поведению президента. Репетирует, что ли? Иначе, зачем ему понадобилось говорить, как с трибуны?

Больше всего Саранцева злили частые упоминания дочери. Опять вспомнились минувшая ночь и шумное утро, слёзы Светланы и укоры жены. Неужели он ставит их на кон в азартной игре? С точки зрения чистой юриспруденции он не вовлечён в азартную игру – ведь здесь результат не зависит от случая, напротив, является следствием анализа обстановки и умения делать выводы, соответствующие реальности, а не вымыслу и желаниям. Светка сидит сейчас в Горках у себя в комнате и ждёт от него помощи. У неё есть право рассчитывать на защиту со стороны отца. Она ещё совсем девчонка, какой бы взрослой себя ни считала. Ведь не к адвокату она помчалась в тяжёлой ситуации, а к родителям. Человек остаётся совсем один после смерти отца и матери – только их предательство всем кажется невероятным, хотя и случается время от времени.

– Покровский не сбрасывает тебя со счетов, просто счёл момент удобным для объявления своих условий. Я думаю, сегодняшняя бумажка лежала у Корчёного наготове несколько последних месяцев или, самое меньшее, недель. В таких делах время нанесения удара – едва ли не важнее его содержания. Мы можем потолкаться локтями с людьми генерала, но не с ним самим. Нужно продемонстрировать силу Муравьёву и Дмитриеву, тем более – ФСБ, но прижать к ногтю самого – невозможно. Не нужно и пробовать. Можно только обеспечить себе более представительную роль в его расчётах. Ты добился здесь феноменального успеха, но обыграть казино можно, только если вовремя оттуда уйдёшь.

– Я не играю в азартные игры.

– Ну конечно, ты играешь в шахматы! Только вот Покровский свою игру изобрёл сам, и сам устанавливает её правила. Ещё и меняет их по мере необходимости – в собственных интересах, разумеется. Либо ты играешь с ним на его условиях, либо о твоём существовании скоро все забудут.

– Сергей, ты восхищаешься им? – удивился спонтанному открытию Саранцев.

– Я отдаю ему должное. И тебе советую поступать так же. Лучше ты объясни, с какого перепугу решил не обращать на него внимания? Где он дал слабину, в чём подставился? Всё наоборот – именно ты и подставился. Но почему-то при этом изо всех сил пыжишься и притворяешься всемогущим.

– Я пока не подставился.

– Врёшь, уже подставился. Светкина машина стоит у тебя в гараже с ночи, но ты до сих пор не сообщил о происшествии.

– Я отец, и имею право не свидетельствовать против дочери.

– Право имеешь, но не обязан. Что ты маленьким мальчиком прикидываешься! Чтобы тебе не подставиться, Светка должна явиться в полицию с повинной. Только не говори, что без меня не понимал этой очевидности. И зачем всё, зачем? Ради чего? Тебя же возненавидят и дочь, и Ирина! На какие такие бонусы ты хочешь их обменять?

– Ты очень красноречив.

– Обстоятельства вынуждают. Пытаюсь уговорить друга не делать величайшей в его жизни глупости.

– А сохранить своё тёплое место под солнцем не хочешь?

– Хочу. В отличие от тебя, воздушных замков не строю.

Саранцев представил Светлану открывающей дверь какого-нибудь РОВД и усмехнулся. Немыслимо. Но ещё вчера так же немыслимо было сегодняшнее ночное несчастье, и одно непредставимое затмевало другое. Вспомнилась метафора турецкого коменданта Измаила в ответ на суворовский ультиматум и последующие события.

– Получается, мне нужно выбрать между потерей себя и потерей семьи.

– Чушь! Ты полтора десятка лет состоишь в генеральской обойме, и если это потеря себя, то она давным-давно состоялась. Откуда на тебя свалилась эта блажь, объясни? Почему ты заговорил с Юлей, не обсосав предварительно свою гениальную идею со всех сторон?

– Надоело прятаться. И вообще – обыкновенная мера предосторожности. Может, он и не собирается давить на Муравьёва.

– Конечно, не собирается. Зачем? Муравьёв и сам всё понимает.

– Что скажешь о нашем рандеву с господами силовиками?

– Результаты средней паршивости. Могло быть хуже, но всё равно – не катастрофа. Ты держался уверенно, не лебезил и не хамил. Но время от времени переигрывал. Само собой, они поняли истинную цель вызова.

– Они бы поняли её, даже если бы я играл на уровне МХАТа. Всё определяет сцена, а не исполнение.

– Разумеется. Но разведка боем была взаимной, и теперь они доложат Покровскому о некоторой нервозности в твоём поведении.

– Нервозность в моём положении естественна. Если бы я и сумел её скрыть, они всё равно увидели бы в этом только хорошую актёрскую игру. А так вся полученная ими информация заключается в известии об отсутствии у меня театральных навыков. Но в целом я ведь хорошо держался.

– Неплохо. Теперь важен следующий шаг, а тебя повело не в ту степь.

– Сергей, почему ты его так боишься? У него на тебя вагон компромата, и ты с самого начала приставлен ко мне следить за порядком?

Антонов помолчал, взвешивая обвинение и подбирая громоздкие слова в ответ.

– Надеюсь, ты сейчас пошутил?

– Я тоже надеюсь. На твой отрицательный ответ.

– А если я скажу «да», ты поверишь?

– Наши встречные предположения окончательно перепутались. Просто ответь, и увидим перспективу.

– Ты не прокурор. Что такое «ответь»? Ты у нас с ног до головы в белом, и теперь вдруг решил проверить на кристальность чистоты свой ближний круг? Ты думаешь, у Покровского на тебя нет вполне серьёзных бумаг? Конечно, у тебя удобная должность – ты лично не отвечаешь, например, за организацию публичных торгов для размещения государственных подрядов. На документах стоят подписи других людей, но ты уверен, что, будучи спрошенным, никто из них не назовёт тебя инициатором того или другого нарушения? Авдонин ведь получал бюджетные заказы в твою бытность премьер-министром, не так ли? Ты проверял соответствующие документы лично, убедился в отсутствии ошибок и злоупотреблений? Думаю, счёл за благо не вникать в детали – всё равно ведь ничего изменить не мог. А ведь в числе бенефициариев всевозможных конкурсов есть твои знакомые и даже приятели – скажешь, нет?

– Если ты и сейчас считаешь Покровского главным, почему не считаешь его таковым в президентские времена? И если я должен нести ответственность за тогдашние преступления, почему он не должен отвечать за нынешние?

– Плевать, что я считаю. Главное – не считай себя чистеньким. Ты не лучше всех остальных, и меня в том числе. Невиновных нет – запомни это, прежде чем лезть в драку. За всех ответит проигравший, но почему ты рассчитываешь на победу? Кому до сих пор проигрывал Покровский, можешь сказать?

– Прошлые победы не составляют гарантии будущих.

– Считаешь себя Кутузовым? Идёшь войной против Наполеона? Откуда столько самомнения?

– Из очень простого предположения, которое тебя, видимо, удивит. Ты ведь чтишь генерала, как античного царя.

– А ты считаешь его безопасным и бесхребетным дедушкой?

– Я считаю его человеком. Место в раю ему не забронировано, как и всем нам. Если невиновных нет, то и он в одном положении со всеми остальными. Почему я должен всегда идти по его следам?

– Потому что идти за танком правильно, а пытаться его остановить голыми руками – глупо.

– Ты упорно молчишь в ответ на мои вопросы. Почему ты считаешь Покровского танком? Повторяю в десятый раз – он просто человек. Он не раз ошибался, отмалчивался в тяжёлых ситуациях. Он подставляется даже в мелочах: когда какая-нибудь из многочисленных российских сборных побеждает, он является в раздевалку и под телекамеры её поздравляет, когда проигрывает – не говорит ни слова поддержки и вообще не возникает в поле зрения общественности. Ты не хуже меня знаешь все его проколы, откуда такое восхищение?

– Большая часть населения считает его спасителем Отечества. Он прекратил распад государства, прижал к ногтю олигархов, поднял международный авторитет на высочайший уровень с девяносто первого года. А ты – просто человек из его команды. Если попрёшь напролом – станешь предателем, и не только в глазах Покровского, но по мнению большинства избирателей. И, разумеется, в конечном итоге он – просто человек, кто же спорит. Все политики в основе своей люди, но только некоторые из них делают историю.

– Даже так? Покровский – великий государственный деятель?

– Крупнее тебя, во всяком случае.

– И моя роль, по-твоему, вечно состоять при нём в должности порученца?

– Я понимаю, ты предпочёл бы вписать новую страницу в отечественную историю, но я не советую. Самоубийства – не мой жанр. Надеюсь, и не твой тоже.

Антонов встал и нервно отмеривал по несколько шагов то в одну сторону, то в другую. Руки его непрерывно находились в движении, словно жестами он пытался добавить убедительности словам.

– Сергей, так ты со мной или нет? – впервые в жизни спросил его президент.

– С тобой, – сухо отрезал тот. – Но прыгнуть в пропасть я тебе не позволю.

Они замолчали, глядя друг на друга и пытаясь узнать в своих визави прежних хороших знакомцев.

– Ты не должен был заговаривать с Кореанно, предварительно не обсудив вопрос со мной. Мы в одной лодке, и отвечаем друг за друга. Ты можешь утопить не только себя, но и меня. Это нечестно, я так думаю. Я сейчас уйду, а ты пока думай.

Антонов бесцельно задержался ещё на несколько секунд, бросил на президента короткий взгляд и вышел из кабинета, чеканя шаг не хуже любого служаки. Саранцев молчал и пытался выдумать саднящие слова в ответ. В голове сгрудились только разбитые воспоминания, старые споры и недавние потрясения.

Глава 19

– Знакомьтесь, Игорь Петрович, – моя жена. – Елена Фёдоровна.

Рядом с Покровским стояла неприметная женщина и смущённо улыбалась.

– Очень приятно. Саранцев.

Внешность генеральши резко контрастировала со стереотипными представлениями. Молодой сотрудник свежесозданной администрации новосибирского губернатора предполагал встречу с высокомерной дамой, но увидел приятную особу, способную увлечённо поддержать разговор о литературе, музыке и театре. На том же самом приёме Ирина поспорила с ней об особенностях композиции второго концерта Рахманинова для фортепьяно с оркестром, чем привела мужа в некоторое недоумение.

– Зачем ты с ней сцепилась? – шёпотом терзал Саранцев непокорную супругу.

– Но она ошибается! – возмущалась та.

– Тебе какая разница? Здесь не клуб меломанов. Я хочу спокойно работать, а не дёргаться завтра от воспоминаний о твоих выходках.

– Она рассуждает по-дилетантски, но с большим апломбом! – не унималась Ирина, возмущённая искренне и беспредельно. Она жаждала нести просвещение в мир и очень волновалась при встречах с неискушённостью.

– Оставь её в покое, пусть говорит, что хочет. Каждый человек имеет право на собственное мнение, тем более в отношении музыки. Она же не ругает Чайковского или Бетховена?

– Ругать – понятие растяжимое. Критиковать можно кого угодно, вопрос только в аргументации и формулировках.

Дни после первых выборов Покровского бежали быстро, но путаным, рваным темпом. Незапланированные события случались постоянно, всякий раз вызывая страшный переполох. Генерал сохранял спокойствие, вызывал к себе в кабинет опростоволосившихся и делал им строгое внушение в отсутствие свидетелей. Саранцев также прошёл пару раз через эту процедуру, но сохранил о ней странное впечатление благодарности. Покровский почти рычал, сухо и холодно, не глядя ему в глаза, но не орал и не истерил, хотя Игорь Петрович здорово его подвёл глупой ошибкой в материалах для публичного выступления. Тогда, в губернаторском кабинете, он осознал незнакомое прежде желание больше никогда не подводить руководителя. Разумеется, он и прежде не хотел попадать впросак, но по соображениям самоощущения и профессиональной гордости; он и раньше не хотел разочаровывать дорогих ему людей. Теперь он именно не хотел причинять вред руководителю. Хотел от него уважения и высокой оценки, хотел приносить пользу и стать незаменимым. При этом Покровский лично с ним почти никогда не разговаривал, а если случалось, то произносил слова ровным тоном умного человека без нервов и сердца.

Елена Фёдоровна состояла при муже молчаливым советчиком и нештатным имиджмейкером. Первые годы Саранцев не входил в ближайший круг губернатора и видел его супругу только на официальных приёмах, но и там она умела многих озадачить. Тосты за столом не поднимала, с речами ко всей массе приглашённых не обращалась, но в отдельных частных разговорах время от времени заводила речь о своём благоверном, и всякий раз он вдруг оказывался непохожим на себя, как его знали люди.

В губернаторском штабе не было бывших сослуживцев генерала, и даже бывшие офицеры имелись, как водится, только в кадровой службе. Высоколобые выпускники всевозможных университетов тайно, а некоторые почти явно, воспринимали управленческие методы и административные способности матёрого солдафона с иронией. Мол, человек привык мановением пальца бросать людей за решётку по причине одной расстёгнутой пуговицы, а в штатской жизни требуются совсем иные подходы. Но истории Елены Фёдоровны во многом посягали на прочные мифы и создавали образ другого человека: спокойного, рассудительного, высоко ценящего подчинённых и готового ради них на жертвы. Университетские втихомолку пересмеивались и вышучивали верную половину губернатора.

– Елена Фёдоровна, зачем вы делитесь со всеми своими воспоминаниями? – спросил её однажды Саранцев. – Знаете, вам не верят.

– Кто не верит? – совсем искренне удивилась та.

– Многие из тех, кому вы рассказываете о Сергее Александровиче. Понимаете, все знают его несколько с иной стороны, – Саранцев испугался собственной наглости. – И не могут принять вашу откровенность за чистую монету.

– Господи, а я-то подумала! – рассмеялась губернаторша. – Знаете, мне всё равно.

– Зачем же вы тратите на них время?

– Да я и не трачу. Так, болтаю о пустяках. Надо же чем-нибудь время занять. А вы верите?

– Я? – Саранцев рассердился на себя за несвоевременно затеянный разговор. – Я не задумывался, честно говоря.

– То есть, тоже не верите? Вы не бойтесь, я не пожалуюсь мужу. Мне просто любопытно.

– Я думаю, рассказы жены о муже – всегда не о том человеке, которого знают все остальные.

– Это как же понимать?

– Жёны не лгут о мужьях, они просто знают их, как облупленных, и видят не замечаемое другими.

– Изящно вывернулись, Игорь Петрович, поздравляю. Значит, стоит поговорить с вашей Ириной о вас?

– Ни в коем случае! Хочу сохранить тайну. Как ужасна была бы жизнь без женщин!

– Без женщин жизни не было бы вовсе, Игорь Петрович. Впрочем, без мужчин – тоже. Знаете, почему я вышла за Сергея?

– Не представляю. Наверное, он был бравым курсантом?

– Он тогда ещё не поступил в училище. Это я его заставила.

– Вы?

– Я. Удивлены?

– Удивлён. Это вы с дальним прицелом, хотели стать генеральшей?

– Думаете, я знаю, чего хотела в шестнадцать лет? Кто вообще знает о себе такое? Вы вот, например, знаете?

Саранцев попытался вспомнить себя в старших классах школы и безоговорочно принял точку зрения собеседницы. Каша в голове из глупых фантазий и ошибочных представлений об окружающем мире, а самое яркое чувство – стремление к нарушению правил, сдерживаемое страхом. Вот его самоощущение тех далёких времён.

Елена Фёдоровна поведала неожиданную историю о школьнице и недавнем выпускнике – они встретились в гостях у общих знакомых и в результате последовавшей цепи событий не расстались даже спустя десятилетия. Юный Серёжа собирался в армию, а ещё более юная Лена во время танца в шутку посоветовала ему стать офицером. Мол, раз уж службы не миновать, лучше стоять не на самой низкой ступеньке карьерной лестницы. Она хотела просто заполнить время разговором, пошутить или подбодрить своего неизящного партнёра, но спустя три месяца получила письмо от курсанта военного училища и поразилась силе собственных слов.

– Он изменил свою жизнь ради вас?

– Здорово, правда?

– Да уж! Неожиданно.

Про себя Саранцев подумал – а если Покровский и сам собирался в училище? И просто решил использовать занятное совпадение в личных интересах. Захотелось взглянуть на фотографии юной Леночки – могла ли она повелевать людьми так, как рассказывает? Он самоуверенно считал себя женским физиономистом – ничего не понимая в мужских лицах, уверил себя в способности читать прошлое и будущее женщин по их внешности. Елена Фёдоровна владычицей мужских сердец не выглядела, но кто знает, кем она была в молодости?

– Он словно продолжал шутку, – вновь заговорила жена о своём муже. – Ничего не писал о чувствах, только острил. Пересказывал распорядок дня курсанта с собственными комментариями.

Саранцев не мог представить Покровского в роли ухажёра, даже в молодости. Он бы несказанно удивился, расскажи Елена Фёдоровна историю о пылком поклоннике. Но она строила образ сдержанного молодого человека. Тот молча сломал себя через колено, хотя мог просто объясниться, пригласить в кино, завалить девушку цветами – мало ли ходульных приёмов использует человечество для продления рода. Голуби топорщат перья и танцуют вокруг голубок, львы дерутся друг с другом за право обладания гаремами – самцы добиваются благосклонности самок разными способами, но все они одинаковы, мужчины не выдумали ровным счётом ничего нового.

– Хотите знать продолжение? – спросила Елена Фёдоровна.

– Продолжение? – смутился Саранцев. – Я его и так знаю… Вы поженились, у вас двое сыновей.

Меньше всего он хотел расспрашивать жену Покровского о подробностях их личной жизни. И не мог понять, зачем та решила поведать ему о них. Может, она действует по совместному с генералом плану? Проверяет его на верность? В таком случае, способ избран странный. Слишком прямолинейный, легко читаемый, провокационный. До той поры супруги не оказывали его скромной особе столько внимания, но теперь он испугался их неуместной заинтересованности. С одной стороны, эфемерные ежедневные занятия в губернаторской администрации иногда приводили его в бешенство, поскольку их результатом никогда не станет ни один конкретный дом, построенный под его личным руководством. С другой – здесь он мог способствовать строительству большего количества домов, чем мог построить сам. Кажется. Мог ли на самом деле? Всё чаще его одолевало убеждение, что на уровне области сделать ничего нельзя, на каждом шагу упираешься в федеральное законодательство, постановления правительства, строительные нормативы, кредитные правила и прочие непреодолимые препоны. Так почему же его испугал интерес губернаторской четы? Да и есть ли он, этот совместный интерес? Может, жена просто хвастается своим мужем?

– Да, двое сыновей… – сказала она задумчиво. – Никогда не знаешь, чего от них ждать. Детство в военных гарнизонах и постоянная перемена школ, а как результат – отсутствие старых школьных друзей, ведь они ни с кем не учились в одном классе дольше трёх лет. Нет города, в котором прошло детство, нет школы, куда можно вернуться с победой, встретить одноклассников и учителей. Казалось бы – повод задуматься и не желать такой же судьбы своим детям, так нет – он всё равно поступает в военное училище. Можете вы мне объяснить эту мужскую логику?

– Наверное, желание заниматься настоящим, сложным и опасным делом.

Елена Фёдоровна пустилась в рассуждения о несовершенствах мужской природы, а потом заговорила о детях. Молодой Покровский оказался заботливым отцом, но внимательность его к сыновьям была однобокой. Никого из них он ни разу пальцем не тронул, и даже не пригрозил телесным наказанием. Для подавляющего влияния на сыновей отцу хватало осуждения или одобрения их поступков, а также собственного примера. Не курил, после лесных пикников не оставлял мусор и объедки, а сжигал сгораемое и уносил до ближайшей свалки прочее. В присутствии пацанов никогда не говорил плохо о людях, с которыми по-доброму общался при встречах, и никогда не принимал дома тех, о ком отзывался плохо. К ним заходили друзья и знакомые, семья тоже ходила в гости, мальчишки прислушивались к разговорам взрослых, к рассказам о прошлом и будущем, проникались духом армейских будней, высоких интересов страны. Иногда заходила речь о тайном – участии советских офицеров в Корейской и Вьетнамской войнах, в боях на Ближнем Востоке. Сам Покровский успел только в Афганистан, и не тайно, а явно. В письмах никаких чудес не расписывал, несколько раз появлялся сам – загорелый и весёлый, с уставшими глазами, посреди мирной пока страны. Рассказывал скупо, никаких подвигов тоже не расписывал, только делился простыми историями о простых людях, которым пришла очередь сделать выбор между вечным и суетным. Сыновья смотрели на него с восхищением, а жена пугалась их дальнейшей судьбы.

– Неужели воспитывать детей так легко? – искренне удивился ещё вполне молодой тогда Саранцев.

– Легко? – улыбнулась Елена Фёдоровна.

– Нет, я в другом смысле, – вновь смутился незадачливый её собеседник. – Я понимаю – жизнь без двуличия требует жертв. Но, мне кажется, никто из родителей личным примером не может вдохновить своих детей подросткового возраста. Закон возрастной психологии – они ищут авторитеты на стороне.

– Боюсь, как раз в подростковом возрасте они и не воспринимали его как родителя. Пока я боролась с их пубертатными фортелями, заставляла учиться, мыться и чистить зубы, он воевал в Афганистане, а дома появлялся изредка ненадолго, привозил сувениры, полулегальные трофеи и снова исчезал.

– В таком случае, как ни странно это прозвучит, вам повезло. То есть, я понимаю, вы пережили сложное время, но пережили благополучно. В том числе, благодаря вашему мужу. Он вам помог своим отсутствием, если можно так выразиться.

– Как доблестно вы защищаете шефа! – рассмеялась Елена Фёдоровна.

«Она искренна» – подумал тогда Саранцев. Слишком много открытости для тайной интриги – женщины не настолько простодушны. Жена действительно восхищена собственным мужем и не может скрыть своего отношения даже на публике. Встать, привлечь к себе общее внимание и выступить с панегириком не может, поэтому заговаривает с разными людьми на одну и ту же тему, делится избытком тёплых чувств. Прожить с Покровским жизнь – испытание, а не награда. Порядочной и скромной женщине проще создать семью с рядовым непьющим негулящим инженером, пусть и небогатым – лишь бы в его словах и поступках ежедневно читалось чувство к жене и неравнодушие к детям. Остальное – несущественно. Покровского же приходится делить – первую половину жизни с безликим монолитом армии, вторую – с рассыпанным множеством людей.

– Вы ведь перескажете мужу все мои изречения, – заметил Саранцев тоном в равной мере шуточным и серьёзным, – вот и держу себя в рамках.

– Разумеется, перескажу. А вы как хотели? Муж и жена – одна сатана. Но я, кажется, временами была способна его убить.

Игорь Петрович замешкался в поисках наиболее подходящей реакции на услышанное и нелепо прикинулся туговатым на ухо, потупив очи долу и крутя в пальцах шпажку от канапе.

– Вы смущены? – ядовито поинтересовалась Елена Фёдоровна.

– Простите, не расслышал. Вы что-то сказали?

– Сказала. Я хотела убить своего мужа.

– За что?

А как ещё можно отреагировать на подобное заявление? Наверное, многие жёны в какой-то момент хотели смерти своего благоверного, но рассказывать о своих желаниях малознакомым людям не следует. Это же все знают! Мало ли, какие преступные мысли посещают человека в течение жизни. Если каждый примется о них рассказывать, человечество навечно погрязнет в выяснении отношении и самоистребится из желания отдельных людей обрести защиту.

– Он отправил Петьку в Чечню, а ведь вполне мог за него похлопотать.

– Что значит «отправил»? Он ведь не президент, и даже военный.

– Зато у него куча знакомых генералов, даже в Министерстве обороны. Я стерпела, когда он отправил в армию по призыву Кольку, хотя тоже боялась. Но Петьку он отправил прямо на войну! Сам же замутил ему голову своим славным боевым прошлым и отправил под пули!

– У меня дочь, – глупо заметил Саранцев.

– Да, вам повезло. Дочери не оставляют матерей, даже выйдя замуж, а сыновья бросают их, даже не женившись.

– Женщины не всегда понимают мужчин.

– Это мужчины в принципе не способны понять женщин.

– Я имею в виду – для женщин семья важнее всего, а мужчины мыслят высокими абстрактными категориями.

– Да, конечно. Честь, доблесть, присяга, страна, долг. И приносят в жертву абстракциям собственных детей.

Саранцев в армии не служил, и доказывать матери необходимость рисковать жизнью её сыновей не собирался из опасения оказаться в глупом положении. Какое ей дело даже до таких земных материй, как политическая целесообразность! Армейская служба, разумеется, способствовала авторитету Покровского, хотя, думается, генерал, соглашаясь на военную экспедицию сына, думал об ином.

– В разговаривали с ними об этом? – спросил Саранцев, движимый простым любопытством, а не иезуитскими особенностями психики.

– Можно и так сказать, – призналась Елена Фёдоровна, отводя взгляд.

Саранцев приблизительно представил себе сцену разговора, опираясь на прочитанные книги и виденные фильмы, поскольку отсутствие личного опыта лишало его другого материала для подпитки фантазии.

– Они мне, как дважды два, доказали преимущество офицерского долга перед всеми мелочными соображениями.

– Доказали или доказывали?

– Кто их знает, я плохо помню эту безобразную сцену.

– Ну, хотя бы приблизительно. Основные аргументы не припомните?

– Зачем вы спрашиваете, Игорь Петрович? Мне тяжело об этом говорить.

Саранцев не мог открыть своё желание лучше узнать шефа и пустился в излишне подробные рассуждения об интересе к психологии войны и гражданских обязанностей, совсем уже собрался наврать о своей якобы книге на близкие темы государственного строительства, но всё же не решился. Проблема же гражданского долга его действительно занимала, не только в военном разрезе, но и в более широком смысле. Равнодушие и легкомыслие, с которым средний гражданин относится, например, к тем же выборам разного уровня, и всеобщее неверие в возможность перемен через институты представительной демократии содержат в себе некий фундаментальный изъян государственного устройства, способный в определённой ситуации способствовать гибели самого государства. В этом контексте военная служба стоит особняком, ибо требует известного самоотречения и смертельного риска, но не даёт взамен вознаграждения, ни морального, ни материального.

– Хотите сказать, на моих безумных родственниках зиждется страна, и я должна ими гордиться?

– Если хотите, да. Офицер не должен бояться войны, разве нет?

– Наверное, не должен. Но почему мой сын должен идти на войну, если можно тихо служить в дальнем гарнизоне? Он-то сам мальчишка, ему простительно, но почему отец его поддерживает? Ему-то родной сын должен быть дороже любых идей, разве нет?

– В такой постановке вопроса ответить на него сложно, – смутился Саранцев. – Я бы сказал, невозможно. То есть, ответить легко – конечно, да. Только затем встаёт лес других вопросов, и самым первым следующий: выстоит ли в такой парадигме государство? Если вы правы, следует распустить армию и не сопротивляться никаким захватчикам, никаким сепаратистам, желающим страну уничтожить, разорвать на части или оторвать от неё кусок. Я бы предложил вам другую парадигму: армию следует иметь настолько сильную, чтобы в целом свете не нашлось желающих воевать с ней.

– Я ведь совсем не о том. Армия у нас такая, какая есть, война идёт. Почему же отец отправляет сына под пули?

– Вы же говорили с ним, почему спрашиваете меня?

– Потому что не поняла его ответов.

– Не поняли или не приняли?

– Не поняла и поэтому не приняла. А потом восхитилась.

– Восхитились? Когда?

– Когда поняла: он тоже за него боится. Видела, как он читает его письма, разглядывает присланные фотографии, задумывается над ними. Я, конечно, ревела навзрыд, когда Петя уезжал, а он – нет. Но я заметила его взгляд в спину Петьке, когда тот уходил. Словами не опишешь и не объяснишь, но я многое поняла. Всё так сложно и запутанно. Я-то своего отношения не изменила – моему сыну там делать нечего. Но муж… Я раньше не слишком обращала внимание на его службу. Она казалось мне на втором плане, а всё главное – здесь, у меня на глазах. И только теперь, когда он и не служит, задним числом стала смутно распознавать её смысл.

Саранцев насторожённо молчал. Он уже давно не радовался откровенности первой дамы области и обдумывал более или менее смехотворные планы выхода из провокационной беседы. Куда только её повело? На вид – совершенно трезвая. А вот поди ж ты – стоит и спокойно разглагольствует о душевных тайнах генерала, да ещё таким тоном, будто рассказывает ребёнку сказку на ночь.

– Смысл военной службы? – решил он покоробить исповедницу своей тупостью. – Стоять на защите Отечества.

– Да-да, конечно. Это видно любому штатскому. Как по-вашему, что заставляет человека идти в огонь, причём добровольно? Офицеры ведь идут в армию не на два года и не на полтора. Они осознают возможность войны, но добровольно выбирают свою профессию. Почему, как вы думаете?

«Потому что ненормальные», – подумал Саранцев. Он не мог представить жизнь в форме, с обязанностью козырять, отдавать и исполнять глупые строевые команды. Со студенческих и даже школьных времён хождение строем виделось ему верхом идиотизма. Он терпеть не мог в пионерском детстве смотров строя и песни и радовался окончанию их эпохи.

– Мне трудно судить, – промямлил он наяву. – Я ведь не офицер.

– Я знаю, вы даже срочную не отслужили, – равнодушно заметила Елена Фёдоровна. – И всё-таки, можете вы предложить свою версию?

– Думаю, здесь требуется особый склад психики, – ляпнул Саранцев, ошарашенный мыслью, что собеседница получила сведения о его армейском уклонизме от генерала.

По большому счёту, бояться нечего – он ведь никогда не утверждал, что служил в армии. Просто обходил молчанием не слишком удобный в глазах бравого служаки момент биографии.

– Если вы имеете в виду систему мировоззрения, отличную от картины мира, создаваемой большинством штатских, то вы правы. Но всё же – о каких именно особенностях вы говорите?

Саранцева в «Войне и мире» всегда раздражал Петя Ростов, который не удовольствовался простым разрешением пойти в бой, но выпросил себе в подчинение солдат. Пятнадцатилетний мальчишка, не имевший ни военного опыта, ни образования, движимый глупыми пацанскими представлениями о жизни, смерти и подвиге, выпрашивает себе живых оловянных солдатиков из острого желания непременно покомандовать, а партизанский командир великодушно уступает его просьбам. Сколько здесь презрения к людям, безразличия и высокомерия! Примерно так Саранцев и представлял себе особенности мировоззрения кадровых офицеров, с одним существенным дополнением – ради права владеть другими людьми они готовы и себя отдать во владение вышестоящим командирам. Сказать нечто подобное генеральше он не мог и принялся выстраивать неубедительные логические цепочки на тему готовности убивать и умирать за идею.

– Думаю, вы не откровенны со мной и на самом деле думаете совсем иначе, – резюмировала его рассуждения Елена Фёдоровна. – В действительности всё намного проще и вместе с тем сложнее: они идут в военные училища по романтическим убеждениям, а на войну – ради семьи. Не помню ни одного холостого офицера в звании от старшего лейтенанта и выше. Неженатые лейтенанты ещё попадаются – видимо, недостаточно расторопные. Сергей отправил Петьку на войну, поскольку хотел защитить меня. Разрушение государства не несёт никаких благ его жителям, и военные стремятся его сохранить, каким бы оно ни было, каких бы ошибок не наворотили политики за годы или десятилетия неразумных экспериментов – лучше его сохранить, чем смотреть, как гибнут под его руинами женщины и дети.

Саранцев никогда прежде не разговаривал с офицерскими жёнами, тем более об их благоверных, и не мог сравнить полученное впечатление с прошлыми случаями. Честно говоря, он вообще никогда не разговаривал с малознакомыми женщинами об их мужьях, тем более не мог представить подобного обмена мнениями с супругой шефа. Теперь он слушал её и пытался понять, каким образом невинное светское словоблудие привело их на столь болотистую почву. Мысли Елены Фёдоровны об офицерском долге мало его занимали, а её рассуждения вызывали стойкое желание завершить разговор как можно скорее или, по крайней мере, вновь сделать его безобидным.

– Наверное, вы правы, – заметил он холодным тоном. – Не берусь судить.

– А почему вы не пошли служить? – спросила вдруг Елена Фёдоровна, и ни во внешности её, ни в голосе, Саранцев не заметил осуждения или насмешки, только любознательность.

Он протянул с ответом неудобно долго время, чувствуя себя под моральным расстрелом, но всё же придумал способ вывернуться:

– Решил спасти армию от своего присутствия. Я, видите ли, совершенно для неё не создан.

Он говорил совершенно искренне, хотя в те времена Сидни Шелдон ещё не написал своих мемуаров, и Саранцев не мог повторить вслед за американцем высказывание относительно его неудачной попытки добиться во время войны зачисления в авиацию: мол, если бы мне это удалось, война закончилась бы раньше, но мы бы проиграли. Теперь, вспоминая давние события, Игорь Петрович думал о своей несостоявшейся армейской службы именно в таких категориях. Зачем заставлять служить в армии людей, которые органически не способны ни приказывать, ни выполнять приказы? Всё равно они не приносят никакой пользы, а наоборот, подрывают боеспособность вооруженных сил.

– Что вы имеете в виду?

– Я не смогу выстрелить в человека, даже если он перелез через забор охраняемого объекта.

– За все годы службы с мужем в Союзе я не припоминаю ни одного случая стрельбы часового по нарушителям. В конце восьмидесятых вроде случалось, где-нибудь на Кавказе и в Средней Азии, но мы там не служили.

– Я фигурально выразился, – начал изворачиваться Игорь Петрович. – В принципе, регламентированная жизнь мне претит.

Он боялся проболтаться в главном: его отталкивала не регламентация жизни как таковая, а бесконечная зависимость от вышестоящего комсостава, дедовщина, плохая кормёжка и нежелание тратить впустую два года жизни. Рассказы отслуживших приятелей и знакомцев о приобретённом опыте порой веселили, но, при тщательном размышлении наедине с собой, приводили к выводу о правильности сделанного не столько им, сколько родителями, выбора.

– Беспорядочный образ жизни не ведёт к успеху, – улыбнулась привычной уже, ласковой и вместе с тем покровительственной улыбкой Елена Фёдоровна.

– Тем не менее, всему есть предел. Мой обычный рабочий день выстроен вполне размеренно, как и у всех людей на свете, кроме свободных художников. Но ложиться спать и вставать по команде в спальном помещении на сто человек я не готов. Да и сейчас обсуждать эту тему бессмысленно, поскольку из призывного возраста я всё равно вышел, зато живу полноценной жизнью и, смею надеяться, приношу обществу больше пользы, чем принёс бы мытьём полов в казарме или посуды на полковой кухне.

– Полы в казармах, как правило, натирают мастикой, посуду моют в посудомойке полковой столовой, а кухня называется варочным цехом, – разъяснила Елена Фёдоровна уклонисту фундаментальные понятия армейской жизни.

– Спасибо за комментарий, – пожал плечами Саранцев. – Но вы не добавили оптимизма картине армейского быта в моём представлении.

Губернаторша вежливо улыбнулась и заговорила на менее гнетущие темы – о выращивании цветов и наиболее полезных овощей. Подобный разговор Игорь Петрович при всём желании не мог поддержать в силу полнейшего невежества и стал изнывать в поисках выхода из трудного политического положения.

– Хотите, выдам вам самую страшную тайну моего благоверного?

Вопрос застал Саранцева врасплох – долго не мог понять, каким образом совершился переход от огорода к внутреннему миру Покровского.

– Тайну? Ни в коем случае! Зачем она мне? – постарался он поддержать шутливый тон. – Без тайн жить гораздо проще и полезнее для здоровья.

– Неправда, хотите.

– Я умею обуздывать свои желания, и выбивать из жены шефа его секреты не собираюсь. Никогда не действую столь щекотливым образом. Предпочитаю более тонкие приёмы, в том числе последние достижения шпионской техники.

– Нет средства более изощрённого, чем женщина. Во всём – от шпионажа до убийства. Уверена, вы прекрасно это понимаете и сейчас просто ломаетесь из страха.

– Почему именно из страха? Просто неудобно. Как вы себе представляете: делаете мне такое двусмысленное предложение, а я радостно на него соглашаюсь? Это же верх неприличия.

– Значит, вы ещё верите в политическую мораль?

– Я мало в чём уверен, но в том, что не стоит откровенничать с женой губернатора, убеждён абсолютно. Давайте поговорим о кино или о книгах.

– Чем же так провинились перед вами жёны губернаторов?

– Ни в чём. Просто я не могу отделять их от мужей. Они ведь с ними – один сатана.

– По-моему, вы и так зашли до неприличия далеко, – засмеялась Елена Фёдоровна. – Терять вам уже нечего.

Супруга Покровского до того знаменательного вечера не вызывала у Саранцева ни малейшего интереса. Она не отличалась ни броской внешностью, ни сколько-нибудь экстравагантными поступками, он слышал о ней и её образе жизни изредка только мелкие подробности, и не умел сложить их в цельный портрет. Образованная женщина, достойно держится на публике. Ирина время от времени пускала критические стрелы в манеру губернаторши одеваться, но стиль одежды всегда казался Саранцеву материей запредельно туманной и не поддающейся здравой оценке. Ему ни разу не понравилось ни одно ультрамодное платье на показах всемирно известных кутюрье (виденных по телевизору, разумеется), но в большинстве случаев одеяния живых женщин, а не худосочных вешалок-моделей, не вызывали у него отторжения. Критические замечания жены он пропускал мимо ушей, а сам смотрел на Елену Фёдоровну со стороны и не обращал особого внимания. Она существовала как бы в параллельном мире и ни словом, ни делом никогда не вторгалась в сферу сознания Игоря Петровича сколько-нибудь значимым событием. Теперь Покровский их познакомил, и она сходу пошла в атаку, завела речь о материях тёмных и интимных, словно общалась со старым приятелем, другом детства. Зачем она говорила об офицерской чести и сыновьях? Выполняет поручение мужа или просто демонстрирует прямодушие? Обе версии казались фантастическими. Странно подсылать жену к подчинённому с целью вывести его на чистую воду, и совсем уж глупо ждать непосредственности от зрелой женщины, которая живёт не в сумасшедшем доме, имеет двоих взрослых сыновей и больше двадцати лет состоит замужем. Причём, не за романтиком с детской улыбкой и радостными голубыми глазами, а за Покровским. Отмести ошибочные версии оказалось легко, найти правдоподобную – невозможно.

– Елена Фёдоровна, вы ведёте провокационные речи, – честно выразил свои сумбурные ощущения Саранцев. – Не ждёте же вы на самом деле от меня прямого согласия?

– Согласия на что?

– На ваше предложение. Объявляю вам прямо и честно, глядя в глаза: я не хочу знать о Сергее Александровиче больше, чем он сам сочтёт нужным о себе рассказать.

– Успокойтесь, Игорь Петрович! Я же не о тайных пороках говорю. Которых нет, если вы сейчас задумались, какими бы они могли быть. Всего лишь маленькая тайна, которую сам он никому никогда не расскажет: он любит людей. Искренне. Сами понимаете, в армии невозможно нести службу в одиночку, это всегда коллектив. Он привык работать с людьми и верить им, даже не всегда имея возможность выбирать сослуживцев. Я просто видела его восторг в начале губернаторской кампании, когда вдруг оказалось возможным полностью отбирать в команду только людей, которых он сам хотел. Буквально светился от счастья! Возглавить единомышленников ради общей осознанной цели он смог только на гражданке, и только тогда примирился со своей отставкой.

«Обрадовался, что и в мирной жизни можно командовать людьми», – подумал Саранцев. И мстительно добавил длинную цепочку размышлений об офицерском складе характера и невозможности тихого замирания в запасе после того, как двигал полки в атаку. Политика Игорю Петровичу нравилась, только иногда портили настроение печальные выводы об отложенной оплате за допущенные ошибки. Можно сколько угодно интриговать втихомолку под ковром, но видная всем деятельность тоже должна иметь место, в противном случае неизбежно станешь сначала посмешищем, а потом и жертвой. Ему также понравилось место за спиной у Покровского. Шеф обрёл всероссийскую известность, ещё не добравшись даже до новосибирских политических вершин, фантазии же о его вероятном будущем будоражили сознание слишком многих волонтёров на зарплате, и ни в коем случае нельзя давать маху в глупой беседе на дурацком балу, пропуская вперёд конкурентов без сколько-нибудь серьёзных причин. Саранцев набрался решимости стоять за себя до конца и не отступать ни на шаг с занятых позиций.

– Любит людей – вы ведь не хотите меня уверить, будто Сергей Александрович непрерывно улыбается и гладит всех по головке, что бы они ни вытворяли?

– Не хочу. Он просто не расплачивается подчинёнными за ошибки всей команды или свои собственные. Исходит из презумпции своей ответственности за всё. Отдать на заклание наименее ценного члена коллектива – легко, но это создаёт нервозность, заставляет людей постоянно осматриваться в поисках следующей жертвы и думать грустно о своей будущности. Ошибки в работе ведь неизбежны.

«Ещё как неизбежны», – мысленно согласился Саранцев. Правда, в политике видны они всегда только задним числом. Когда нет денег, но требуется изображать бурную деятельность для введения в заблуждение общественного мнения, в основу жизни ложится словоблудие и умение уходить от вопросов. Сначала отсутствие математических критериев правоты Игорю Петровичу нравилось, но затем быстро надоело. Если десять человек доказывают свою правоту, не подлежащую доказательству, девять из них нужно признать непригодными к делу, либо вообще никак не реагировать на возникшую проблему. В отсутствие твёрдых истин корректно выбрать одного правого из десяти – задача почти невыполнимая. Остаётся только действовать наугад, либо руководствоваться личным обаянием одного из претендентов на обладание истиной.

– Ошибки в политике никогда не принадлежат одному человеку, – с умным видом изрёк Саранцев. – Показательные жертвоприношения здесь всегда – игра на публику в погоне за рейтингом.

– С вами приятно разговаривать, Игорь Петрович, вы очень убедительно формулируете мысли. Но я всё же говорю о другом: Сергей Александрович действительно ценит людей, которых отобрал в команду. Он не выстраивает политические конструкции и не делает рассчитанных выводов о целесообразности хранить верность, просто считает предательство низостью.

Саранцев молча ждал продолжения, но тем временем суетливо пытался и сам подыскать подходящие слова. Любое из возможных высказываний в сложившейся ситуации казалось ему глупым или грубым. Поблагодарить – странно, неуравновешенная женщина говорила как бы не о нём, а скорее о собственном муже. Возражать – ещё ужасней, отрицание положительных качеств шефа при живом и слишком разговорчивом свидетеле. Скромно согласиться – но Елена Фёдоровна ведь обещала открыть ему тайну, а значит, не ждёт от него осведомлённости. В противном случае она попадает в неловкую ситуацию.

В те времена Игорь Петрович ещё не имел возможности лично убедиться в справедливости слов прекрасной половины шефа, и он ей не поверил. Покровский не производил впечатления человека сентиментального, наоборот – с первого взгляда виделся неприступной скалой. В последующие годы длительное общение с генералом обнажило новые подробности его характера, среди них – нежелание вслух признавать ошибки любого рода, в том числе в оценке людей.

– Вы мне не верите, – с утвердительной интонацией продолжила Елена Фёдоровна. – Понимаю, доказать мои слова трудно. Единственный аргумент – я знаю его давно.

– Я, собственно, и не спорю. Приму ваше сообщение к сведению. Правда, не очень понимаю, зачем вы всё это сказали. Вы уверены, что Сергей Александрович одобрил бы вашу откровенность?

– Ни в коем случае! Не выдайте ему меня ненароком. Я в тайне от мужа срываю с него командирскую маску – хочу, чтобы сотрудники могли на него положиться, ведь он заслуживает доверия.

Странная женщина – предаёт мужа и искренне считает себя его благожелателем. Да и не столько предаёт, сколько выставляет в смешном свете – наверное, как и Саранцев, никто ей не верил. Как можно принять за чистую монету комплименты жены мужу? Особо извращённый ум может заподозрить несчастную в измене и отсюда – в желании искупить вину. Семья Покровских со стороны выглядела благополучной, и странно ждать иного, если всегда и во всём они добивались успеха. С другой стороны, счастье не измеряется карьерными достижениями и даже выживанием на войне. Человек – существо сложное, и эмоции его научными формулами не описываются.

– Елена Фёдоровна, у вас есть основания подозревать меня в недобросовестности?

– Боже упаси! Я просто боюсь, вы не до конца понимаете мотивы поведения Сергея Александровича. Его генеральские замашки многих вводят в заблуждение, и не удивительно. Ему доводилось посылать людей на смертельно опасные задания, иногда они погибали при исполнении его приказов, и теперь многие боятся взглянуть дальше внешнего образа человека, видевшего смерть. В действительности он именно в силу своего жизненного опыта терпеть не может рисковать людьми без крайней на то необходимости.

– Извините, Елена Фёдоровна, я вас не понимаю. Мы с Сергеем Александровичем не друзья, с вами мы сейчас находимся на официальном мероприятии, а не в гостях, вы хотите оставить наш разговор в тайне от мужа, и всё это вместе взятое меня крайне не устраивает. Я нахожусь в двусмысленном положении. Не собираюсь вас выдавать, но тем самым я оказываюсь участником некоего заговора против шефа.

– Да Бог с вами, какой заговор! В чём заговор? Мой муж – обыкновенный человек, а не вершитель судеб, вот и весь выданный мной секрет.

– По-вашему, он не хочет выглядеть обыкновенным человеком?

– Не хочет. Он не желает выказывать слабость. Хочет вселять страх во врагов и тем самым – уверенность в своих сторонников. Если хотите, нестись с шашкой наголо, в чёрной бурке, впереди кавалерийской лавы, на манер Чапаева.

– Чапаев командовал стрелковой дивизией и в кавалерийские атаки ходил только на киноэкране, – меланхолически заметил Саранцев. – Он прекрасно понимал условность приведённого собеседницей образа, но машинально продемонстрировал ненужную осведомлённость, поскольку потерял терпение.

В конце концов, он состоит на службе в администрации губернатора, а не в услужении у его жены, и не обязан выслушивать до конца её лекции. Он сделал достаточно прозрачных намёков, к прямой грубости не прибегал, но каким-то образом остановить опасный разговор должен.

Наверное, Елена Фёдоровна поняла Игоря Петровича и оставила попытки раскрыть ему внутренний мир Покровского. Сначала она перевела разговор не безобидные темы, затем извинилась и отошла к другому собеседнику.

Впоследствии Саранцев часто вспоминал неординарный обмен мнениями, поскольку имел к тому много оснований. Супруга Покровского больше никогда не заводила с ним подобных речей и даже более того, оставалась с ним подчёркнуто холодна. То ли скрывала ото всех, в том числе от себя самой, попытку излишней доверительности в неподобающей обстановке, то ли просто стеснялась её как проявления слабости и не могла простить бывшему собеседнику его свидетельства.

Прошли годы, Саранцев приглядывался и постепенно прирабатывался к генералу, переехал вслед за ним в Москву, наблюдал вблизи фантастический взлёт нового и время от времени сам пугался собственной сопричастности – ему казалось, в любой момент Покровский может в той или иной форме от него избавиться, исходя из принципа «слишком много знает». Он в самом деле многое мог рассказать о делах шефа и о его частной жизни, но молчал и собирался молчать дальше, поскольку не считал возможным развязать язык – ему же поверили и доверились. Генерал изредка с ним шутил, неизменно оставался корректен, обращался на «вы» и по имени-отчеству, а Саранцев вспоминал слова Елены Фёдоровны и по-прежнему не мог поверить, что шеф его любит. Ценит – возможно. Наверное, считает нужным и полезным – иначе не держал бы так долго рядом с собой. Подумал и сразу опомнился: он держит меня рядом с собой или я стою рядом с ним?

Игорь Петрович не переламывал себя через колено, не испытывал к Покровскому ненависти или отторжения в какой-либо иной форме. Он не поступился своими убеждениями, верил в собственные публичные заявления, хотя и видел в них лукавые недомолвки – не всё можно сказать сразу и полностью. Значит, он сам остаётся с генералом? Нет ответа.

Глава 20

Худокормов, не отпуская руки вошедшего человека, повернулся к остальным активистам в комнате:

– Знакомьтесь, ребята – Пётр Сергеевич Ладнов. Думаю, вы много о нём слышали и читали.

Гость сделал общий лёгкий поклон и с интересом осмотрелся, словно собрался провести в подсобке много времени и хотел убедиться в её пригодности для проживания. Итог быстротечной ревизии оказался, судя по всему, положительным – Пётр Сергеевич одобрительно улыбнулся и даже потёр руки:

– Ну что ж, вы неплохо устроились. В какой-то мере, можно даже позавидовать. Как говорится, бывает хуже.

– Мы здесь достигли наиболее удачного соотношения цены и качества, – объяснил Худокормов, также обводя хозяйским взглядом скромное помещение. – Проходите, Пётр Сергеевич, присаживайтесь. Что вас привело в наши палестины?

Наташа действительно слышала и читала о Ладнове, неполными обрывками, без начала и конца – бывалый диссидент, сидел ещё при коммунистах, но до сих пор не нашёл покоя. Временами на него ссылался Худокормов, иногда его фамилия попадалась ей в Интернете или в книгах, она невольно воспринимала его как одного из деятелей отечественной истории, и внезапная личная встреча застала её врасплох.

Ладнов тяжело опустился на предложенный ему стул, вновь оглядел присутствующих и улыбнулся:

– Испугались? Думаете, призрак явился из небытия? Живой, я живой. Вот, решил познакомиться с новым поколением борцов. Не возражаете?

– Что вы, Пётр Сергеевич, мы рады вас видеть. Хотите чайку или кофе? Ребята, давайте прервёмся на время – гостя нужно принять по-человечески. Сообразите там что-нибудь, прикупите печенюшек у наших хозяев.

Ладнов громко засмеялся:

– Ну вот, в одну минуту дезорганизовал всю деятельность оппозиции. Я на такой убойный эффект не рассчитывал.

– Ничего страшного, Пётр Сергеевич, можно и прерваться на часок. Посидим, поболтаем, переймём опыт. Вы ведь поделитесь, я надеюсь?

Ребята пришли в себя и засуетились, украдкой бросая любопытные взгляды на необычного гостя. Тот продолжал балагурить, адресуя шутки не одному только Худокормову, но и всем присутствующим. С неослабевающим интересом он разглядывал активистов, обстановку неуютного помещения и оборудование, подмечал всё новые и новые подробности, делал мысленные заметки и сопоставлял со своим советским опытом диссидентства.

– Занятный тип, – шепнул Лёшка Наташе. – Тиль Уленшпигель в старости. Ты его читала?

– Нет, – честно ответила та. – А что он написал?

– Много чего. Мемуары, гора публицистики. Неуёмный темперамент, бескомпромиссная натура. Когда в КГБ ему предложили выбрать между эмиграцией и тюремным сроком, выбрал второе. Ты бы так смогла?

– Откуда я знаю? Разве можно заранее судить о себе?

– Наверное, нельзя. Но многие из тех, кому предлагали такую же альтернативу, предпочли уехать.

– Ты ведь не собираешься их осуждать за желание выжить?

– Нет, не собираюсь. Но вот Ладнов сел, вместо прогулок по Парижу или Нью-Йорку. Сел за слова, а не за преступление. Ведь к тебе тоже могут однажды придти и сказать: либо назови чёрное белым, либо увидишь небо в клеточку. Ты когда-нибудь думала об этом?

– Не думала. Зачем пугаться раньше времени?

– Почему раньше времени? Люди уже сейчас сидят, всего лишь за участие в демонстрациях. Даже Авдонин сидит, а у него ведь возможностей для защиты больше, чем у любого из нас. Ни у тебя, ни у меня бригады адвокатов не будет. Для Покровского всё просто: главное организовать метателей булыжников пролетариата в полицию, а кого вместо них посадить – вопрос отдельный. Думаю, мы с тобой в проскрипционных списках пока не значимся, но кто знает! На карандаш нас наверняка уже взяли.

– Ты думаешь? – насторожилась Наташа. – По-твоему, у ФСБ нет более важных занятий?

– Это и есть их главное занятие. Антитеррористическая деятельность – лишь повод для бессудных репрессий. Периодически объявляют об уничтожении якобы организаторов того или другого взрыва, но кто знает, кого там ликвидировали на самом деле, если суд не состоялся? Нам предлагают верить на слово, а на каком, собственно, основании? После всех беззаконий мы почему-то всё ещё должны полагаться на безгрешность спецслужб! За кого они нас держат?

– Ладно, успокойся. Я тебе не ФСБ. В тебе столько нерастраченного пыла! Ты не пробовал заняться актёрством?

– Не пробовал, – обиженно буркнул Лёшка и опустил голову.

Наташа осадила себя и подумала собственных несовершенствах. Участвуя в акциях «Свободной России» и ночуя время от времени в изоляторах, она не задумывалась об опасности настоящего тюремного заключения. Литературные впечатления она получила в основном из «Графа Монте-Кристо» и «Архипелага ГУЛАГ», и теперь пыталась основать на них собственные фантазии. Каково это – утратить свободу? Сможет ли она идти к цели, зная о неизбежности тюрьмы? Перед мысленным взором встали глухие металлические ворота, виденные по телевизору, ряды колючей проволоки, мрачные камеры с зарешеченными окошками под потолком. Люди и там живут, но добровольно согласиться на такую жизнь ради принципа?

– Лёня, ты каким образом это помещеньице выбил? – неожиданно спросил Пётр Сергеевич.

На стол перед ним уже поставили чашку кофе, вазочку с печеньем и конфетами, вокруг потихоньку собирались все, оставляя свои дела ради перекуса и хорошего разговора. Передавали друг другу через головы соседей чашки и стаканы, тарелки и блюдца, выясняли предпочтения, комната наполнилась негромкими голосами.

– По знакомству, – объяснил Худокормов. – Приятель арендует магазин, и на нас оформил субаренду для проформы.

– Уютно у вас здесь. Главное – несколько выходов. Всю жизнь в любом новом месте первым делом обращаю внимание на пути возможного отхода.

– И часто случалось ими воспользоваться?

– Пару раз приходилось. Тут ведь какая особенность – мы нисколько не сомневались, что находимся под колпаком, и соответственно себя вели. Понимаете, с определённого момента самая обычная повседневная жизнь, с походами в продмаг и к стоматологу, превращается в род подпольной деятельности. Можно ведь не просто сходить за хлебом, а навести «хвост» на ложный след, создать впечатление, будто идёшь на конспиративную встречу, заодно впечатлить гэбистов размахом нашей несуществующей сети.

– А зачем впечатлять гэбистов?

– В видах психологического давления. Представляете, люди трудятся с утра до вечера, а то и по ночам, стремятся изо всех сил не оставить в стране ни малейших признаков живой мысли, а на деле ситуация для них только ухудшается и ухудшается. К сожалению, дела обстояли несколько иначе, вот и приходилось прибегать к обманным манёврам. Толку, конечно, мало выходило, но всё же некоторое время им приходилось тратить на проверку ложных сведений, и то хорошо.

– Пётр Сергеевич, а как вы пришли в диссидентство?

– Думаю, так же, как и вы все. Не мог вынести официальной наглой лжи. Телевидение ведь и тогда не отличалось большой изобретательностью – просто несли с экрана всякую чушь и даже не задумывались: ведь стоит человеку выглянуть в окно, и он всё поймёт. Понимаете, когда во время войны американцы организовывали пропаганду среди немецкого населения и армии, они отрабатывали её приёмы на военнопленных, проверяли эффективность. Например, выдавали тезис: продолжение германского сопротивления не имеет смысла, потому что США производят на своих верфях новые суда за две недели. Это была чистая правда, потому что они впервые начали использовать для строительства судов типа «либерти» технологию крупносекционной сборки, но пленные смеялись, поскольку это утверждение противоречило их жизненному опыту, и американцы отказывались от его применения в пропаганде во имя большей убедительности, как ни странно. Советская пропаганда такими пустяками никогда не озабочивалась: лепили казенным текстом всякую муть – лишь бы отчитаться о проделанной работе. Большинство людей пропускали эти перлы мимо ушей, поскольку здравомыслящий человек в принципе не способен вникнуть в словоблудие сумасшедшего. Слова то ли не имеют смысла, то ли имеют смысл, доступный только сознанию их автора. Знаете, лозунги типа «партия и народ – едины», «выполним решения такого-то съезда КПСС» – ведь никто, включая самых далёких от диссидентства людей, не воспринимал их всерьёз. Но, к сожалению, подавляющее большинство ощущало их как звуковой фон и не делало логических выводов.

Ладнов рассказывал о своей нелегальной деятельности легко и свободно, редко запинаясь для лучшего припоминания. Прошлое давно вошло его современную жизнь, стало её неотъемлемой частью. Он начинал с подрывных разговоров с однокурсниками по университету, примерно тогда же его впервые арестовали за распространение рукописных листовок с требованием свободы слова, собраний и многопартийных конкурентных выборов. Наивный студент сочинял их в искреннем удивлении от нерасторопности властей. Почему непременно одна партия на всю страну, почему непременно один кандидат на каждое депутатское место? Каждый сколько-нибудь читающий человек осведомлён о существовании разных взглядов на реальный социализм – даже в советском блоке можно наблюдать разные его версии. Частные магазинчики в Чехословакии, сельскохозяйственные кооперативы на рыночных основах в Венгрии, вовсе не коллективизированное сельское хозяйство в Польше. Так почему бы не разрешить в Советском Союзе несколько партий, отстаивающих разные подходы к осуществлению общих фундаментальных принципов? Пусть в свободной дискуссии на свободных выборах избиратели оказывают поддержку разным подходам, выбирают лучшего из нескольких кандидатов, каждый из которых верен марксистско-ленинским идеям. Публиковались же в двадцатые годы стенограммы дискуссий на заседаниях Политбюро, пока Сталин не перебил конкурентов, и не настала великая тишь. Но Сталин давно осуждён на двадцатом съезде, так почему же до сих пор не восстановлены прежние образцы ранней советской демократии?

Милиция пришла за Ладновым домой, оперативники провели обыск, изъяли несколько листовок и тетрадку, испещрённую неположенными мыслями. Затем его доставили в отделение, где он просидел несколько часов в пустой комнате и думал, пока не вошёл человек в штатском. Незнакомец вежливо поздоровался, уселся за стол напротив задержанного, положил перед собой папку и раскрыл её. Внутри обнаружились компрометирующие материалы, изъятые при обыске – несколько безобидных на вид листков бумаги. Начинающий вольнодумец не мог вообразить свою писанину причиной своих неприятностей и всё ждал разъяснений. Штатский некоторое время перебирал компромат, изредка хмыкая и издавая другие нечленораздельные звуки, потом начал задавать вопросы. Смысл их сводился к одному: кто тебя подучил? Ладнов удивился и начал даже не доказывать свою невиновность, а просто говорить. Он ведь сам способен читать, размышлять и делать выводы, почему его непременно кто-то должен подучить? И что такое «подучить»? Он разве совершил правонарушение? Свобода слова гарантирована Конституцией, антисоветской пропагандой он не занимался, поскольку и сейчас уверен в превосходстве социалистической системы над капиталистической, и тем более не клеветал на советский строй, поскольку клевета есть по определению ложное обвинение, а он не написал ни слова лжи. Он даже начал настырно предлагать человеку в штатском показать хоть одно место в изъятых опусах, которое не соответствовало бы действительности.

В этом месте своего рассказа Ладнов заметил на полях, что описываемое им событие имело место в пору действия сталинской Конституции, а не брежневской. В ней не было статьи о руководящей и направляющей силе советского общества, Коммунистическая партия там называлась «руководящим ядром» всех общественных и государственных организаций, что давало больше места для свободной дискуссии о многопартийности. Человек в штатском довольно долго слушал излияния задержанного, потом строгим тоном напомнил ему о необходимости быть начеку перед лицом происков западных спецслужб, которые всеми силами стремятся ослабить монолитную сплочённость советского общества вокруг компартии и предложил ему ответить на вопрос: смогли бы мы выстоять в Великой Отечественной войне, если бы не имели единого руководящего центра, обладающего непреклонной волей к победе?

– Война закончилась, – ответил Ладнов. – Нельзя вечно жить в режиме военной мобилизации.

– Война продолжается, только сменился противник и формы её ведения. Контрреволюционный мятеж в Чехословакии в своё время тоже начался с как бы невинных дискуссий об усовершенствовании социалистического строя, – строго заметил человек напротив.

Таким образом они проговорили пару часов, а затем студент вернулся домой с напутствием впредь не совершать политических ошибок и с пожеланием в будущем стать достойным членом советского общества.

Вольноотпущенник надолго задумался о содеянном и о случившемся с ним, но всё же не смог найти за собой никакой вины. Человек в штатском его не переубедил, но через несколько дней Ладнова вызвали на заседание райкома комсомола и там снова задавали вопросы, требовали объяснить мотивы не подобающего комсомольцу поведения.

– А какое поведение подобает комсомольцу? – искренне спрашивал в ответ сторонник плюрализма. – Не думать и говорить только по приказу? Вы вообще Ленина читали когда-нибудь? Где вы у него нашли хоть полслова о запрете комсомольцам и даже коммунистам честно говорить о несовершенствах компартии и советского строя? Почему никто мне не объясняет мои якобы ошибки, но все требуют в них раскаяться? Вот вы, лично вы, – обратился он непосредственно к растерявшемуся секретарю райкома. – Возьмите мою листовку и покажите мне пальцем конкретную фразу, которая противоречит советским законам или хотя бы нормам социалистического общежития.

Секретарь смял роковую бумажку в кулаке и принялся размахивать им перед лицом Ладнова, требуя прекратить хулиганство и признать вину, поскольку терпение комсомола не беспредельно, и в конце концов он будет вынужден принять решительные меры.

– Вы не говорите от лица комсомола. Может быть, через несколько лет с самых высоких трибун станут говорить то же, что я здесь написал. И тогда меры примут как раз к вам, а не ко мне.

Разумеется, беседа завершилась в некоторой степени печально: институтская организация поспешила исключить Ладнова из рядов, райком её поспешно поддержал, и бывший комсомолец прославился на весь институт. Большинство приятелей перестали с ним разговаривать, оставшиеся изредка обсуждали только проблемы учёбы и досуга, старательно оставляя в стороне проблемы философского масштаба, но издали на него посматривали – с интересом, со страхом, некоторые особо впечатлительные девицы – с восхищением. Им нравился молодой человек, гордо идущий против течения, хотя содержание его знаменитых листовок было известно очень немногим, и судить о сущности его квазипрограммы практически никто не мог. Зато все знали без всяких разъяснений: их однокурсник попёр против системы, а ведь никто не считал её идеальной. Более того, многие полагали её несовершенной и менее эффективной по сравнению с капиталистической – ведь именно в капстранах производится лучшее промышленное оборудование, автомашины и бытовая электроника. Только присоединяться к пропагандистским усилиям Ладнова никто не посчитал нужным, предпочитая спокойно доучиться и защитить диплом. Он оказался едва ли не самым пламенным сторонником социалистических идей на факультете, но только он и пострадал за излишнюю политическую наивность.

Первое время Ладнов воспринимал себя единственным вольнодумцем в стране, хотя знал, разумеется, о диссидентах из разговоров, радиопередач «Свободы» и Би-Би-Си, даже из официальных советских газет и контрпропагандистской литературы, которые в своей суровой критике всё же раскрывали имена непокорных людей. Однако, знание оставалось теоретическим, предположительным – никакими сведениями для личной встречи хоть с кем-нибудь из них опороченный студент не располагал. Оставалось только пойти за справкой в КГБ.

Однажды к Ладнову домой просто пришёл незнакомый человек и предложил ему не размениваться по пустякам. Они долго разговаривали с глазу на глаз, оставив несведущих родителей юного борца за дверью, и в течение всего собеседования прощупывали друг друга с осторожностью, присущей загнанным зверям. Гость говорил размеренно, тихо, уверенно, и каждое его слово одновременно возмущало и пугало. Демократический централизм означает запрет раз и навсегда обсуждать однажды принятые решения, социализм проспал научно-техническую революцию, американцы высадились на Луне, вывели на орбиту стотонную орбитальную станцию и в космической гонке оставили далеко позади Советский Союз. Они знать не знают о своём участии в напряжённой гонке за мировое первенство, если пересчитать ВВП по реальному курсу рубля, он составит лишь пятую часть американского, и это после почти шестидесяти лет напряжённейшего труда, а по сути бесчеловечной эксплуатации, какой никогда не знал даже дикий капитализм, не говоря уже о капитализме современном.

Ладнов возмущался и возражал, доказывал некорректность сопоставления доходов в СССР и США по курсу доллара, тем более фарцовочному, потому что у нас в принципе иная система цен, американцы не платят за проезд на метро и за коммунальные услуги такие смешные деньги, какие платим мы, и ещё многое другое, но сомнение разъедало душу. Человек пригласил Ладнова встретиться с группой его единомышленников, людей отчаянных и суровых, готовых к борьбе за успех безнадёжного дела до конца.

– Только имейте в виду, до сих пор КГБ считал вас заблудшей овечкой, а если сойдётесь с нами, станете врагом народа, со всеми вытекающими последствиями.

– Откуда вы знаете мысли КГБ?

– Вы правильно реагируете, – засмеялся пришелец. – Нельзя верить первому встречному. Договоримся так: я не могу вам доказать свою непричастность к чекистскому цеху, поскольку отрицательный факт доказать невозможно. Вот вы, например, можете доказать, что не являетесь агентом пяти иностранных разведок?

– Не могу, – ответил после минутного размышления Ладнов.

– Разумеется. Так что же нам делать?

– Вы у меня спрашиваете?

– Конечно, у вас. Здесь никого больше нет.

– Я не знаю, что вам дальше делать. Может, просто уйдёте?

– Я могу уйти, но вы навсегда останетесь один. Как в одиночной камере. Правда, советские заключенные, набитые в камеры, как сельди в бочке, мечтают об одиночках, но они ошибаются. Узники Петропавловской крепости сходили с ума именно от безлюдья.

– Я не в камере.

– Вы в камере, молодой человек, не обманывайте себя. Решётки на окнах – лишь условность. Достаточно обнести всю страну колючей проволокой вдоль границ, и вся она станет одним большим концлагерем. Вы можете поверить мне на слово и сделать первый шаг к свободе, или навсегда остаться заключённым. Выбор за вами.

Ладнов тогда не испытывал особой неприязни к КГБ, зато антисоветские изречения посетителя его возмущали. Ему нравилось быть гражданином великой страны, одной из двух сверхдержав, и рассуждения гостя о большом колхозе вызывали у него резкое отторжение. Тем не менее, он взял у незнакомца адрес и попрощался с ним, ещё не уверенный, примет ли приглашение.

Несколько недель он думал – на лекциях, в перерывах между парами, в библиотеке, дома. Пытался понять смысл происходящего. Оно пугало – одиночество действительно обступало его со всех сторон. Родители настырно зудели, требуя прекратить дурошлёпство, спокойно доучиться и пойти на работу, как все нормальные люди. Оставь свои глупые мысли при себе, не считай себя самым умным, каждый здравомыслящий человек понимает, что можно говорить, и что нельзя. Ты и сам понимаешь, не прикидывайся глупее, чем ты есть на самом деле.

Подобные разговоры выматывали юного Ладнова, он уходил гулять в одиночестве, отправлялся в кино или в театр, до вечера сидел на мокрых скамейках в аллеях и парках, и продолжал обдумывать предложение неизвестного. Иногда вынимал из кармана замызганную измятую бумажку и внимательно разглядывал её со всех сторон, словно в надежде вычитать помимо банального московского адреса некую высшую истину. Где правда? Официальным советским газетам он и сам не верил, но означала ли их ложь правоту тайных противников Советской власти? Человек в штатском из отделения милиции говорил и об этом: отдельные подрывные элементы пытаются использовать наши временные трудности и недоработки для подрыва социалистической системы изнутри, они предпочитают не замечать наши беспрецедентные социальные завоевания и уныло подсчитывают количество машин в частной собственности, хотя качество жизни следует измерять в иных параметрах – например, бесплатным медицинским обслуживанием и образованием.

Поскольку обсудить свой выбор Ладнов ни с кем не мог, однажды он явился по указанному в бумажке адресу и, когда ему открыла дверь приятная на вид, улыбчивая женщина и пригласила войти, не задав ни единого вопроса, он удивился. Ему казалось – он пришёл на явку, у него должны были потребовать пароль и сообщить отзыв, но обошлось без детективных вычурностей. Он разулся, прошёл в квартиру, уселся на диван перед круглым столом. С потолка свисала большая тяжёлая люстра, в серванте сверкал хрусталь, комната выглядела уютной и старомодной, совсем не производила впечатления контрреволюционного штаба.

Женщина разговаривала с ним о пустяках, периодически уходила на кухню – заварить чай, приготовить угощение, но и оттуда громко задавала всякие безобидные вопросы: любит он собак или кошек, кто его любимые писатели и композиторы. Ладнов сначала отвечал с некоторым напряжением, потом успокоился и совсем уже почувствовал себя гостем, когда стали по одному подходить новые люди, среди которых вскоре объявился и прежний незнакомец. Новенький со всеми знакомился, жал руки, улыбался, а потом, за чаем с тортом, почувствовал себя в своей компании. Одиночество ушло навсегда.

Компания оказалась пёстрой: инженеры, научные сотрудники, переводчики, и тут же истопники и дворники – только отличить одних от других оказалось сложно. Ладнов появлялся среди них всё чаще и чаще, место сбора менялось, состав – тоже

Возможность разговаривать обо всём на свете, не выбирать осторожные слова и не держать в уме несвоевременные мысли его обрадовала, потом озадачила. Ему давали странные книги – изданные на русском языке где-нибудь в Париже, переписанные от руки или перепечатанные на машинке, иногда на один день или ночь. Он читал их запоем, не мог оторваться из чувства причастности к тайному и запретному. Никто из знакомцев и приятелей его прежней жизни не читал ни Бердяева, ни Струве, ни Замятина, ни Набокова, ни Флоренского, никого из Булгаковых. А он читал, и с каждой неделей, с каждым месяцем испытывал всё большее презрение и ненависть к компартии, засекретившей от него и от всего народа целый пласт русской культуры, чуждых ей мыслителей и приверженцев вольного слова. Мир становился всё шире и просторней, марксизм-ленинизм показался лишь высохшим на корню деревом в цветущем саду.

Через несколько месяцев Ладнов спросил, почему они не боятся слежки.

– А что её бояться? За нами следят, они всё знают. Время теперь другое – они сами нас и боятся. Ходим друг к другу на обыски, иногда даже получается нелегальщину затырить.

– На обыски ходите?

– На обыски. Тот, к кому приходят, успевает позвонить, все к нему и собираются. По их правилам ведь всех приходящих положено впускать, но никого не выпускать. Вот они и впускают, хоть целый взвод, сами между нами протолкнуться не могут.

– И что потом?

– Как выйдет. Кого-то в зону, кого-то в психушку. В общем, играем в салочки. Они ведь жутко боятся западных журналистов.

– А вы кого боитесь?

– Чего нам бояться? Сокровищ не накопили, синекур себе не подыскали, отнимать у нас нечего.

– А свободу?

– Её нельзя отобрать – свободный человек и в лагере останется свободным. А несвободный остаётся рабом и на университетской кафедре, и в союзе писателей, которые тоже, в общем говоря, лагеря. Ведь советский профессор, даже если прекрасно всё понимает, несёт студентам ахинею ради близости к кормушке. Его награждают за верность пайкой, но от тюремной она отличается только размером и качеством, а не сущностью. Причём, о тюремной пайке этот профессор никогда не забывает, поэтому изо всех сил демонстрирует на людях верность генеральной линии, а дома, на кухне, шипит от злости – демонстрирует родным и близким своё вольнодумство. Чем так жить десятилетиями, лучше уж один раз выйти на площадь – по крайней мере, совесть не грызёт по ночам, а к старости это очень важно.

Жизнь Ладнова изменилась раз и навсегда. Закончив университет, он пошёл работать ночным сторожем, освободив себе время для чтения и лишив власти малейшей возможности ущемить его карьерные и материальные интересы. После пары обысков у него на квартире, случился крупный скандал с родителями, и он ушёл из дома. Ночевал на стройке, у приятелей-диссидентов, иногда получалось прожить на одном месте несколько недель, и оседлая жизнь постепенно забывалась, как сон.

– И вы остались совсем один? – с ужасом и недоумением в голосе перебил рассказчика кто-то из девушек.

– Почему один? Со своими единомышленниками. В каком-то смысле они к тому времени стали мне ближе родственников, потому что не требовали отречься от самого себя.

– Но родители просто хотели вам счастья. Борьба с государством несёт личные беды и несчастья, а они просто хотели вам спокойной счастливой жизни, их можно понять.

– Спокойной жизни – да, но счастливой? Что такое счастливая жизнь?

– Семья, дети, карьера. Все родители хотят своим отпрыскам такой судьбы. Мир так устроен.

– Вы правы, девушка, мир устроен именно так, – ласково согласился Ладнов. – Но я-то уже не мог его принять. Пассивное подчинение мне претило, да и сейчас претит. Счастье я видел в возможности ходить по земле, развернув, так сказать, плечи, а не ползать на карачках. Даже вы не можете меня понять, представьте отношение ко мне родителей тогда, в семидесятых.

– Но вы были молоды, неужели не хотели жениться и успокоиться?

– Хотел или не хотел – сказать трудно. Я вообще свою жизнь не планировал, именно по молодости. Просто жил, как живётся. Не знаю насчёт вашей сестры, но наш брат не всегда спешит под венец, только вы нас подбиваете. Я тогда больше готовился к тюрьме, чем к свадьбе. Едва ли не к смерти. Плохо понимал смерть, но политзаключённые в лагерях умирали. Мы получали об этом известия, я сам писал о них в самиздатовской «Хронике», пересказывал с чужих слов подробности смертей в лагерных больничках и похорон на лагерных кладбищах под жестяной табличкой с номером. Какая уж тут свадьба? Но случилось, тем не менее, случилось. Не скрою.

Пробил роковой час: среди диссидентов нашлась его будущая жена, словно посланная в награду за принятую на себя аскезу. Она оказалась строгой и принципиальной, считала лирические отступления от борьбы проявлением слабости и даже предательством общего дела. Ладнов подсел к ней на диван после долгого примеривания издали. Несколько недель боялся подойти, настолько сурово она отвечала на его заинтересованные взгляды.

– Она девчонка, – безапелляционно объяснили ему мужчины за кулисами событий. – Не вздумай перейти барьер – получишь по морде.

– От неё?

– Сначала от неё, потом от нас.

– Почему от неё, могу понять, но почему от вас? Я ведь не собираюсь просто использовать её для секса. Или в вашей среде не принято жениться?

– В нашей среде принято понимать ответственность за каждый свой шаг. Она сама должна пойти за тобой. Подонки опасны – способный предать женщину предаст кого угодно.

Ладнов не собирался предавать, для начала он хотел просто поговорить, поэтому и подсел к предмету своей страсти с глуповатой улыбкой на лице и с жарким желанием произвести яркое впечатление. Она оттолкнула его взглядом и отвернулась, а он смотрел ей в затылок и рассуждал о пользе разумного поведения по сравнению с чувственным реагированием.

– Влечение приводит в пропасть, поскольку страсть сжигает душу и превращает обыденную в жизнь в преступление. Ромео и Джульетта не могут заниматься регулярным мытьём унитаза, они способны только умереть от избытка чувств, – громко заявил он.

– Жизнь не исчерпывается работой по дому, – ответила она, не оборачиваясь.

– Не должна исчерпываться, но очень часто именно так и выходит. Если не готовить обеды и не мыть полы, дома не будет. Если заниматься только хозяйством, выйдет не семья, а производственная единица.

– Вы почему говорите со мной о семье? Я давала вам основания? Что за бесцеремонность?

Ладнов в прежнем шутливом тоне бросился рассуждать об институте брака исключительно как о философской проблеме соотношения личного и общественного в историческом аспекте вопроса, чем окончательно испугал несчастную.

– Вы сумасшедший?

– Неужели я настолько путано изъясняюсь? – искренне огорчился Ладнов. – Честное слово, просто хотел вас успокоить. Вы, кажется, разглядели во мне матримониальные намерения. Но я теоретик чистой воды.

– Теоретик чего?

– Семейной жизни, разумеется. Изучаю её в назидание современникам и потомкам как пример атавистического инстинкта, наиболее глубоко проросший в цивилизацию. Правда, и несколько покалеченный ей. Антропологи, отталкиваясь от исследований бытования человекообразных обезьян и примитивных племён склонны предположить полигамное устройство быта первобытных племён. Оно более рационально в смысле выживания вида – потомство дают только наиболее сильные самцы, а не все подряд. Торжество же христианства на значительной части Земного шара привело к моногамии и ухудшению конкурентоспособности человечества.

– Какой конкурентоспособности? Что вы плетёте? С кем конкурирует человечество?

– Ладно, не так выразился. Не конкурентоспособности, а соревновательности. Если любой безвольный дурак может найти жену, завести детей и воспитать из них таких же мямлей, как и он сам, качества человечества как вида неизбежно снижаются, дураков ведь больше, чем умных.

– Нет, вы всё-таки ненормальный. Кто вас сюда пустил?

– Да так как-то, само собой получилось. Пришёл вот, и всё тут.

– Вы предлагаете вернуться к многожёнству?

Ладнову не оставалось ничего другого, кроме как оставаться дураком, и он продолжил свои витиеватые бессмысленные речи. Девушка скоро махнула на него рукой и отвернулась, а потом и пересела подальше, где рядом с ней не оказалось свободных мест.

Ладнов отчаялся, но в следующий раз они встретились на очной ставке по подозрению в причастности к изданию «Хроники». Заполняя протокол, следователь невольно представил их друг другу – имя девушки звучало волшебно. Марина! Потянуло морским бризом, повеяло югом и пляжем, вкус молодого вина коснулся губ. В самый неудачный момент Ладнов предался мечтам, а ведь следовало сосредоточиться на деле. Правда, особых поводов к задумчивости тоже не возникло: они никогда не виделись в связи с «Хроникой», и могли честно дать соответствующие показания.

– Знакомы ли вы с этой женщиной? – скучным голосом спросил следователь.

– Кажется, виделись мельком на каких-то посиделках, – проводил политику честности Ладнов. – Она меня отшила.

Правила поведения на допросах требовали не отвечать отрицательно на все вопросы, но признавать безобидные обстоятельства.

– Сколько раз виделись?

– Насколько я помню, однажды.

– Где именно?

– Извините, не вспомню. Я часто по гостям хожу – натура у меня общительная.

– И всё-таки? Назовите несколько наиболее вероятных адресов.

– Нет, не назову. Нет ни одного адреса, вероятного более других.

– А вы знаете этого человека? – обратился следователь к Марине.

– Припоминаю, – ответила та. – Он худший семьянин из всех, кого я встречала в своей жизни.

Марина состояла под следствием, и, видимо, Ладнова просто решили напугать осведомлённостью о деталях его подпольной деятельности. Пару раз его уже вызывали на Лубянку и проводили беседы, советовали не идти против народа и взяться за ум. Теперь ему показали арестованную Марину, но зачем? Не могут же они знать о его сердечных тайнах. Или кто-то видел его бессмысленный и беспощадный заход на знакомство и сообщил в карательные органы? Выходит, в сообществе есть предатель? Или предатели?

Марину определили в психбольницу, с ней нельзя было видеться, но Ладнов решил написать ей письмо. Сочинение текста сильно осложнялось мыслями о гэбистах, которые непременно его прочтут. После долгих сомнений он вымучил из себя послание незнакомке, без чувств и мыслей – только о желании продолжить знакомство за стенами кабинета следователя и больничной палаты, без объяснения мотивов. Он и сам не понимал своего желания. Как можно понять причины влечения? Он просто хотел быть с ней до самой смерти, и совсем не пугался такой перспективы.

Конкретных планов он не вынашивал. Если невеста сидит в психушке и не догадывается о твоём желании на ней жениться, трудно рассчитывать на взаимность. Две встречи, такие разные, казались Ладнову схожими в главном: они сделали Марину ближе. Она уже не казалась ему чужой, хотя не случилось ни единого свидания, даже поцелуя, даже невинного похода в кино. Только один смутный разговор ни о чём и дача показаний под протокол об отсутствии между ними каких-либо связей, личных или деловых.

Через год он встречал Марину с цветами в холле психбольницы. Она спустилась по лестнице похудевшая, непричёсанная, с отсутствующим взглядом. Вместе с её родителями они погрузились в одно такси и приехали к ним домой. Родители сочли его ухажёром и почти обрадовались – вроде бы, вторая хорошая новость за день, но с тёмным оттенком. Они предпочли бы жениха солидного и надёжного, способного утихомирить их Мариночку и защитить её от жизненных невзгод, готового пожертвовать всем ради неё. То есть, со всей отцовской и материнской яростью, не хотели зятя из диссидентской среды, чьи перспективы исчерпываются лагерем или психушкой, хотя и не желали навязывать дочери выбор.

Домой приехали молча, а там Ладнов прошёл вслед за Мариной в её комнату и закрыл за собой дверь.

– Зачем ты здесь? – вдруг спросила она его, словно только сейчас заметила.

– Захотел тебя встретить.

– Почему?

– Хотел ещё раз увидеть.

– Зачем? Кажется, мы уже достаточно повидались. Все возможные ситуации уже использованы, осталось только кладбище.

– Кладбище подождёт. Ты в плохом настроении сейчас. Но ведь всё не так плохо! Ты вышла, я до сих пор не сел. Можно дышать, смеяться, дурачиться, верить.

– Во что верить? Лучше скажи, кто нас выдал.

– Я не знаю. Не хочу об этом думать. У нас нет своего Дзержинского, мы не можем выжигать крамолу калёным железом.

– А что мы можем?

– Верить. Что нам ещё остаётся? Я уверен, ты не встретила до сих пор ни одного из наших, кто бы верил в победу. Но нельзя постоянно ждать ареста и ограничивать всё своё существование одним этим ожиданием. Просто верь: всё будет хорошо.

– Всё будет хорошо? Что будет хорошо?

– Всё. Но ничего определённого. Бывает же счастье само по себе, без дополнительных определений.

– Ты опять несёшь ахинею. Почему ты вечно мелешь чушь?

– Потому что хочу произвести на тебя впечатление.

– Какое впечатление? Зачем ты хочешь его произвести?

– Чтобы ты не захотела со мной расставаться.

Они долго разговаривали, а потом вместе ушли, под причитания её матери и угрюмое молчание отца. Марина ничего им не сказала, только оставила адрес, написанный Ладновым на клочке бумаги. Временный, поскольку постоянного адреса у него не было, но роскошный – отдельная комната в коммуналке. Там они и провели свой медовый месяц, ни разу не прикоснувшись друг к другу – занятые только разговорами. Никогда и ни с кем больше в своей жизни Ладнов столько не разговаривал. Слова рождались сами, без усилий, почти без пауз, но не приедались. Говорили обо всём на свете: о чае, кофе, настурциях, тропиках, пустынях, моде, экзистенциализме, теории «большого взрыва» и причинах нелюбви Толстого к Шекспиру. Никто не знал их так хорошо, как они знали друг друга. Они рассказали о себе всё, не оставив за душой ничего тайного, а потом объявили общий родительский сбор на квартире невесты и объявили собравшимся о намерении пожениться.

Детям было уже далеко за двадцать, родителям они причиняли в основном страдания, и те давно не ждали от них ничего хорошего. Новость всех озадачила. Означает ли она конец эпохи бодания телёнка с дубом и начало человеческой жизни? Родители невесты пристально разглядывали жениха, его родители – невесту, и все страстно хотели высмотреть в их глазах смирение.

– И что потом? – осторожно сформулировал кто-то из старших общий вопрос.

– Потом? Поженимся.

– А после свадьбы?

– Что после свадьбы? Что бывает после свадьбы? Люди начинают жить одной семьёй.

– Люди-то начинают, а вы?

– И мы начнём, зачем же тогда жениться, – искренне удивлялись наивности предков жених и невеста.

– И за ум возьмётесь?

– Мы, кажется, давно уже взялись.

Все родители дружно взялись уговаривать пару ненормальных прекратить попытки пробить лбом каменную стену и начать человеческую жизнь – с работой, детьми, Сочи и Ялтой во время отпуска, совсем хорошо – с дачей и машиной. Жизнь дана человеку для счастья и продолжения рода, а не для войны всех со всеми ради невозможного торжества идей, чуждых большинству.

Ладнов и Марина встали и ушли, свадьбу отпраздновали на очередной явке, с шампанским, «горько» и подарками, по всем правилам. Первое лето они провели вдвоём на чужой даче, просыпались каждое утро от пения птиц за окном и буйного солнечного света, умывались колодезной водой, целыми днями бродили в лесу, обедали у костра на берегу ручья или на поляне и совсем перестали думать о несбыточном.

Осенью вернулись в город, он в очередной раз устроился сторожем, она – переводчицей технической литературы. Опять подвернулась комната, они совсем уже зажили, но под Новый год началась Афганская война, и они снова увлеклись «Хроникой» и полулегальными пресс-конференциями для иностранных журналистов на частных квартирах. Распространяли сведения о потерях армии и военных преступлениях, репортажи о прибытии запаянных цинковых гробов, которые родственникам запрещали открывать.

Олимпийские игры они пережили на сеновале у дальних родственников Марины, устав от упорства кураторов из КГБ, и попали под обвинения в двурушничестве со стороны своих. Периодически случавшиеся аресты и безусловная осведомлённость гэбистов о многих «мероприятиях» подпольщиков неизменно вызывали сомнения и пересуды по поводу явного предательства. Измождение заставило Ладнова изменить свою жизненную позицию: он больше не верил. Он был уверен в измене нескольких участников движения, публично назвал их имена, но встретил яростный отпор. У него нашлись единомышленники, но говорить о чьей-либо победе не приходилось.

– Ты не имел права их обвинять, – говорила на сей раз Марина, когда-то отчаявшаяся и разуверившаяся, – раз не можешь уличить с бесспорной достоверностью.

– Я не могу их уличить. Я не могу пробраться на Лубянку и найти в каком-нибудь сейфе их согласие на сотрудничество и расписки в получении денег. Чтобы суметь такое, самому нужно состоять там на службе. Я не могу ничего доказать с печатями и подписями, но я предлагаю исходить из простой логики, и никто до сих пор не указал на ошибку в моих расчётах. Мы не можем продолжать так дальше, нас в конечном итоге всех арестуют.

– Если арестуют всех, твоя логика рассыпется в прах.

– С какой стати?

– Потому что станет ясно, что предателя не было.

– Ты прекрасно меня поняла, не надо уловок.

– Твоя ненависть тебя сгложет.

– Наоборот, она заставляет меня жить дальше. Я никогда не сдамся, и они никогда меня не обманут.

Появление Горбачёва Ладнов воспринял как попытку масштабного политического мошенничества, в своих статьях требовал от нового генсека реальных действий по преодолению коррупции, беззакония и развала государственной экономики, выходил на демонстрации с карикатурами на коварного властителя дум, его несколько раз арестовывали, в конечном итоге предложили выбрать между отъездом и реальной отсидкой.

– Вы меня лагерем пугаете? – искренне возмутился Ладнов в кабинете куратора. – С чего вы взяли, что я вас боюсь?

– О жене подумайте, – назидательно ответил тот.

– Ваши советы относительно семейной жизни мне совершенно не нужны. Мы с женой отлично понимаем друг друга, она знает меня и верит. Можете что угодно наврать ей про меня, она не воспримет вас всерьёз.

– Зачем же врать? Мы просто честно ей сообщим: выбирая между принципом и семьёй, вы не сочли её достаточно важной.

– Формулируйте, как хотите. Уверен, опыт у вас большой. Правда от ваших ухищрений не пострадает.

Ладнова арестовали в восемьдесят пятом, за шесть месяцев до рождения первенца. Нагрянули к ним с обыском поздно вечером, изъяли литературу и увели с собой главу семьи. Беременная Марина стояла с передачами в тюремных очередях, повторяла про себя «Реквием» Ахматовой и ждала возвращения мужа домой. Ей разрешили свидание, она говорила о бытовых пустяках, умолчала про будущего ребёнка и только часто повторяла, чтобы он за неё не волновался.

– Тебе тяжело, – сказал Ладнов. – Но ты не тушуйся. Я им не дамся – зубы себе обломают. Не те времена.

– Я тебя дождусь. Они нас не разлучат, ты не переживай.

Он сидел в пермской политической зоне, о суде над ним сообщали западные радиостанции и диссидентская пресса, Марина выступила на пресс-конференции в британском посольстве с ребёнком на руках, долго отвечала на вопросы о Ладнове, её отношениях с ним и об их будущем.

– Я жду его всегда. Каждый день оставляю ключ у соседей и записываю на магнитофон лепет сына, чтобы отец мог его послушать потом, когда вернётся.

– Вы намерены отправить Горбачёву прошение о помиловании?

– Нет. Помиловать можно только виновного. Незаконно осуждённого следует освободить и реабилитировать.

Ладнов читал её письма, разглядывал фотографии маленького сына и думал, какой выбор он бы сделал, зная о грядущем пополнении семейства. Прежние представления о главном и второстепенном стремительно перемешались, и теперь страшненький глазастый карапуз в распашонке казался более важным, чем борьба за свободу.

– Слишком долго фотографиями любуешься, строго заметил ему сосед с койки нижнего яруса. Так можно язву заработать раньше срока. Тебе сколько отмерили?

– Пять, – привычно ответил Ладнов.

– Значит, когда вернёшься, он уже будет вовсю бегать и болтать. Вот ты и представляй возвращение. Входишь в квартиру, а он бежит навстречу с криком «Папа!»

– А побежит? Он же меня никогда не видел и не увидит, пока не освобожусь. Жена собиралась сюда его привезти, но я запретил. Не хватало, ещё малого к зоне приучать.

– Это правильно, согласен. А побежит или нет – от твоей благоверной зависит. Она должна ему о тебе каждый день рассказывать, чтобы он тоже тебя ждал. К пяти годам-то отец пацану уже нужен. Все приятели по играм будут ему в глаза тыкать – мой папа то, мой папа сё. Он будет мать тормошить: где мой папа? И вот тут её дело – создать твой сказочный образ.

Ладнов ещё до суда спросил у Марины, почему она не сказала ему о ребёнке.

– И ты тогда изменил бы решение? – спросила она в ответ.

– Не знаю, – честно сказал он.

– Я не хотела тебе мешать. То есть, не хотела усложнять выбор.

– Но ты бы хотела со мной уехать? Со мной и с ребёнком?

– Хотела бы. Но не по принуждению. Ты бы счёл меня подельницей гэбистов. Ты знал всё, что нужно: я есть, и мне тяжело без тебя. Но я тебя понимаю и не смею осуждать.

– Какой подельницей, о чём ты?

– Я бы давила на тебя вместе с ними.

– Что значит «давила»? Неужели отец не должен знать о будущем рождении сына?

– Должен. Если каждый день ходит к девяти на работу в самую обычную контору. Но если ты занят изменением мира, то у тебя не остаётся времени на свою собственную жизнь.

– Почему ты решила за меня?

– Если бы я тебе сказала, ты бы потребовал аборт?

– Нет, но почему ты решила молчать?

– Если ты оставил бы ребёнка, то какая разница, сказала я тебе или нет? Почему я вообще обязана кому-то говорить, советоваться, обсуждать? Я решила рожать, и никто не в праве меня судить.

– Марина, я не сужу тебя. Но ты промолчала, и я принял решение, основанное на ошибочных посылах.

– Хочешь сказать – если бы знал, решил бы по-другому?

– Не знаю, не знаю! Как теперь понять, решил бы я так или иначе?

– Вот я и облегчила твоё решение.

Ладнов прежде не знал свою жену. Он понял её слишком поздно, когда она сама заявила о себе, громко и бесцеремонно. С первой встречи он увидел в ней суровую девушку с остужающим романтический пыл взглядом. Бескомпромиссная, требовательная к себе и окружающим, бесцеремонная ради правды – он всё видел, но, по смешной прихоти мужской природы, не относил к себе. Думал, Марина строга в политической борьбе, а она не разделяла борьбу и жизнь. Она не выбирала между тем и другим, просто воспринимала бытие полностью, без забавных привесков и романтических финтифлюшек. Муж за решёткой, ему тяжело, так зачем же усложнять ему жизнь? Это нечестно.

В восемьдесят восьмом зону закрыли, Ладнов вернулся домой и окунулся в мир «Московских новостей», «Аргументов и фактов», толстых журналов с запретной ещё недавно литературой и квазисвободных выборов. Сыну шёл четвёртый год, он торопливо ковылял от мамы к папе и обратно, заранее радуясь их тёплым рукам, и лопотал смешные слова, понятные только ему самому.

– Что для вас сейчас то время? – спросил Ладнова Лёшка, отхлебнув чай из своей чашки и почему-то бросив короткий взгляд в сторону Наташи.

– Последняя попытка спасти реальный социализм. Такая же провальная и преступная, как и все предыдущие его стадии.

– Но свободы стало больше?

– Свобода либо есть, либо нет, молодой человек. И тогда её тоже не было, как и сейчас. Никакие «Московские новости» не могли обсуждать или критиковать действия Политбюро, разрешили только ругать лично Сталина. Всё телевидение оставалось под контролем КПСС. Конечно, по сравнению с брежневским временем, не говоря о сталинском, прогресс казался поразительным, но уже тогда самые трезвомыслящие напоминали, что понятие «гласность» впервые введено в оборот ещё при Александре II, и что означает оно не свободу слова, а расширение рамок дозволенного. Не изменение сущности системы, а красивая декорация. Чего стоит только бред о так называемом «социалистическом плюрализме»! Сколько о нём слов сказано, сколько типографской краски пролито! Оксюморон в чистом виде, но ведь Горбачёв так до упора и продолжал о нём талдычить, пока из Кремля не вылетел. А экономика? Если бы он просто ничего не делал, но он ведь катастрофически ухудшил стартовые условия для начала рыночных преобразований! Если бы гайдаровские реформы начались, скажем, в январе восемьдесят шестого, цены после отмены госрегулирования взлетели бы не в сто раз, а раза в два, от силы в три. Но в тот период решительные рыночные преобразования оставались абсолютно невозможными по политическим причинам – их не хотело партийное руководство, народ тоже. Их никто так и не захотел, но в девяносто втором уже деваться стало некуда – закрома родины опустели, а деньги исчезли как всеобщий эквивалент.

– Значит, вы не согласны с Шантарским? Он хорошо отзывается о Горбачёве.

– Естественно – чего же вы ждали от стукача со стажем?

– Кто стукач?

– Шантарский, конечно.

– Он ведь один из основателей «Хроники», и вообще – один из столпов диссидентского движения, – демонстрировал искреннее удивление Лёшка.

– Алексей, у Петра Сергеевича больше права иметь собственное суждение в подобных вопросах, чем у всех вместе взятых авторов книжек о диссидентах, которые ты прочитал.

– Так думаю не только я и не просто несколько авторов, это очень широко распространённое мнение!

– Да, молодой человек… простите – Алексей? Да, Алексей, к сожалению, это мнение очень широко распространено, но популярность ещё не означает справедливости. Большинство очень часто ошибается. Я бы даже сказал, оно чаще заблуждается, чем меньшинство. В том числе в вопросе о роли Шантарского в учреждении «Хроники». Эта легенда родилась после того, как реальные основатели сели или уехали, а Шантарский стал рассказывать новеньким сказки о своих подвигах. Сами понимаете, законы конспирации с авторскими правами плохо совмещаются. Не так много людей были осведомлены о реальном положении дел, и если один мерзавец назвался отцом русской демократии, им оставалось только с ним спорить и при этом выглядеть со стороны святотатцами.

– И вы совершенно точно уверены в их правоте?

– Уверен. Я и сам один из них. Могу назвать день и час, когда Стремоухов предложил регулярно публиковать информацию о нарушении советскими властями своих обязательств по соблюдению заключительного акта Хельсинкского совещания. Хотите?

– Хочу, – сохранял настойчивость Лёшка, хотя Наташа уже осторожно дёргала его за рукав.

– 30 октября 1975 года, в шесть пятнадцать вечера. Нас было несколько человек, у него на квартире, и Шантарский, кстати, вообще отсутствовал. Не стану утверждать, что уже тогда его подозревал, но не нравился он мне с самого начала. Смутный такой тип, всё сидит, слушает, изредка выскажется этак обтекаемо, а то вдруг предложит устроить митинг на Красной площади – как будто не знал, чем такие митинги заканчиваются.

– Но почему вы считаете его стукачом?

– Просто сопоставил ряд фактов. Многие странности его поведения можно объяснить исключительно сотрудничеством с органами. Несколько раз он не являлся на арестованные сходки, хотя его участие ожидалось. Ему сходили с рук выходки, которые стоили другим свободы или психушки.

– Какие, например?

– Например, визит в приёмную председателя Верховного Совета. Развернул там плакат, причём не с требованием к партии работать ещё лучше, а не больше, не меньше, как с призывом покончить с неограниченной властью КПСС. И это в семидесятые годы, при свидетелях! Приковал себя к батарее отопления, его из этой приёмной выковыривали часа два. И за всё это всего лишь переночевал в милиции! Самое главное – акцию ни с кем не согласовал, действовал самостоятельно.

– Ну, это всё неоднозначно, – решительно ответил Лёшка.

– Алексей, хватит тебе время впустую отбирать, – корректно осаживал его Худокормов. – Есть более интересные темы.

– Неоднозначно? – взвился Ладнов. – Вот, молодой человек, если бы я вам здесь представил бесспорные улики, это означало бы, что я стукач, а гэбисты целенаправленно стремятся опорочить Шантарского. Как вы себе представляете однозначные свидетельства?

– Не знаю. Убедительные. Он давал против кого-нибудь показания?

– Под протокол – разумеется, нет. На то он и стукач. Нужно всего лишь взять штурмом Лубянку, открыть архивы и почитать его доносы. Согласны принять участие?

– Подожду пока, – невежливо огрызнулся Лёшка, и взгляд его стал смущённо-неопределённым.

– От меня часто требуют доказательств, – напористо продолжал Ладнов, – но я не суд. Шантарский не сядет из-за моих обвинений, прав я или не прав. Более того, он не сядет, даже если в самом деле станут доступны документы КГБ, потому что не нарушал ни советские законы, ни даже российские. Он по-прежнему прав, он всё ещё герой, пламенный чекист с горячим сердцем и чистыми руками. Я уже вряд ли доживу, но ваше дело, молодёжь – сдвинуть наконец страну с мёртвой точки, превратить её из большой зоны в демократическое государство.

– Пытаемся по мере сил, – заметил Худокормов, – хотя и тяжело.

– Тяжело? Наверное. Но наши общие усилия не пропадают даром. Сейчас борцов в сотни раз больше, чем в советские времена. Кто знает – может, и в тысячи раз больше. Движение есть, как бы Покровский не стремился повернуть время вспять.

– Пётр Сергеевич, а как вы относитесь к Саранцеву? – спросил Худокормов.

Ладнов задумался на минутку и ответил медленно:

– Странный тип. Одно могу сказать: такого в истории России не бывало. Можно только провести с оговорками параллель с правлением Фёдора Иоанновича, за спиной которого стоял Борис Годунов. Очень условное сравнение, я не спорю, и неточное. Годунов ведь сел на трон после смерти царя Фёдора, а не усадил вместо себя. Впрочем, кажется, нашёл пример получше: Симеон Бекбулатович при Иване Грозном. Да, вот совершенно точная аналогия! Всесильный царь якобы отходит на скромную роль князя Московского, а самодержцем всея Руси якобы становится крещёный татарин. Товарищ генерал даже поленился придумать собственный ход конём, обошёлся примером почти пятивековой давности.

– Думаете, Саранцев – совершенно зависимая фигура?

– Разумеется. Как вы полагаете, зачем Покровскому унижаться перед бывшим подчинённым, если он не планирует вернуть себе престол? Мог бы постепенно отходить от власти, дирижировать парламентом с должности генсека «Единой России», но он почему-то предпочёл перед телекамерами рапортовать своему мальчику на побегушках о выполнении его поручений.

– Но зачем Саранцев согласился на смехотворную роль?

– Откуда мне знать? Возможно, прельстил внешний антураж. С ним ведь обращаются, как с настоящим президентом. Послы, визиты, договоры, переговоры. Здоровается за руку с сильными мира сего, да и, похоже, наслаждается ролью властелина человеческих судеб в России. А может быть, всё гораздо смешнее – принял игру всерьёз.

– Он ведь не со школьной скамьи в Кремль попал. Определённый опыт всё же накопил – причём, именно с Покровским.

– Да, под его, так сказать, десницей. Привык выполнять команды. Знаете анекдот о Веллингтоне? Он якобы после первого заседания своего правительства пришёл в недоумение: мол, я отдал министрам приказы, а они стали их обсуждать. Военный, тем более дослужившийся до генерала, не способен перекроить склад своей личности на демократический манер.

– Но Веллингтон, кажется, не считается ужасным премьером.

– Но и выдающихся достижений на политическом поприще у него нет. Тем более, мы говорим не о британском военачальнике начала позапрошлого века, а о советском генерале. У нас ведь в армии карьерный рост обеспечивается отрицательным отбором: чем больше полководческого таланта, тем меньше шансов на успех. В цене только готовность и способность угодить вышестоящему командованию. И не надо приводить в пример Эйзенхауэра. Тоже не великий президент США – сдал Корею, сдал Пауэрса. Политик не может позволить себе слабости, если не желает выйти в тираж.

– Но твёрдость обеих сторон конфликта может привести к глобальной катастрофе.

– Поскольку все это понимают, стоит только дилемма лобовой атаки в авиации – погибает первый, у кого сдадут нервы.

Грустные мысли овладели многими, но затем вошли несколько студентов, и Худокормов позвал их общему столу – подкрепиться перед отъездом.

– Как-то мне грустно стало, – призналась Наташа Лёшке, когда они отошли подальше от общей массы. – Чувство безысходности одолевает.

– Не журись, – беззаботно махнул тот рукой. – Ладнов вообще тяжёлый человек. Собственно, среди подпольщиков лёгкого человека найти трудно. Жизнь учит осторожности, осторожность требует подозрительности, и так далее, по нарастающей.

– А Шантарский обвиняет Ладнова в стукачестве?

– Насколько мне известно, он только пожимает плечами и улыбается со значением. Ладнова ведь трудно обвинить – он сидел, а Шантарский уехал. Каждый выбирает по себе. Если честно – в ситуации Ладнова я бы уехал. Мне кажется. В лагерь по доброй воле – выше моего понимания. Его нельзя не уважать, но и слушать долго – тоже невозможно. Хочется чем-нибудь развеселиться, порадоваться жизни, хоть какому-нибудь пустяку.

Они вновь занялись раскладкой немногих оставшихся книг – каждую разглядывали, перелистывали, Лёшка пускался в объяснения и комментарии, а Наташа критиковала его за безапелляционность и снобизм.

– Я просто предлагаю тебе своё видение, – отпирался он. – Почему я обязан со всеми соглашаться?

– Со всеми не соглашаться – тоже глупо. Сильно попахивает оппортунизмом.

– Ты очень легко разбрасываешься «измами». Ты можешь назвать человека, с которым ты согласна во всём, от и до?

Наташа едва не испугалась подвоха – не хочет ли Лёшка вывести её на разговор о Худокормове? Помолчала и хмуро подтвердила:

– Не могу. Нет ничего всеобщего, полностью правильного или ошибочного, обо всём можно спорить и подвергать сомнению любое слово любого человека.

– Ну что? Зато жить так гораздо интереснее. Представляешь, если бы всё было наоборот? Кто бы что бы ни сказал – сплошная железобетонная истина. Скучища!

Так они разговаривали ещё некоторое время, потом Худокормов бросил клич ко всем отъезжающим, в числе которых поименовал Наташу и Лёшку. С библиотекой они покончили, вымыли руки и пошли к выходу, едва не под ручку.

Глава 21

Оставшись в своём кабинете один, Саранцев посвятил некоторое время исполнению должностных обязанностей, потом пошёл в личные президентские апартаменты Сенатского дворца, принял душ и переоделся. Не оставляли мысли о предстоящей встрече с Аней – более, чем с Еленой Николаевной. После школы он не видел, не переписывался, не перезванивался, даже ничего о ней не слышал. А если бы знал о её переезде в Москву – разрушил бы ради неё свою жизнь или нет? Он давно женился на Ирине, у них давно есть дочь, Аня замужем, все они живут счастливо – неужели он взорвал бы Вселенную ради памяти о детских фантазиях?

Ответ не приходил. Авантюризма он за собой прежде не замечал. Наоборот, имел полезную привычку рассчитывать шаги и думать о последствиях. Правда, богатого опыта в романтических отношениях он не имел – Ирина оказалась его первым и единственным серьёзным увлечением. Даже вспомнить странно. Он никогда не думал о себе как о примерном мальчике, но вот один раз задумался, и самому грустно стало. Или смешно? Где его молодость, как он её растратил? И должна ли юность непременно наполняться любовными авантюрами? Зачем он несколько десятилетий помнит Корсунскую, если просто учился с ней в одном классе и даже руки её ни разу не коснулся? Вопросы множились, становились всё грустнее и принуждали задуматься ещё тягостней. Не стоило и начинать бесполезные размышления о безвозвратном.

Стоя перед зеркалом в холле, президент долго и тщательно поправлял узел галстука, специалиста из службы протокола не вызывал. Может он сам собраться на встречу с одноклассниками, или нет? Не велико искусство. Виндзорский узел получался то уродливо большим, то несимметричным, а чаще – тем и тем одновременно. Галстук должен едва прикрывать пряжку ремня, а он то заканчивается выше, то свисает до уровня фигового листка; раз за разом завязывая и развязывая упрямый узел, Игорь Петрович в конце концов усомнился в правильном выборе самого галстука и взял другой – чёрный, с серебряным рисунком. Завязал его всё тем же несовершенным узлом, но трогать больше не стал – длина получилась идеальной.

Зашёл референт, напомнил – пора ехать. Саранцев прошёл по длинным дворцовым коридорам, спустился по Шохинской лестнице вниз, у выхода его встретил начальник охраны, офицеры ФСО в штатском, а также милая и домашняя на их фоне Юля Кореанно.

– Игорь Петрович, всё готово, – уверенно заявила она.

– Ничего подобного, – с той же долей уверенности ответил Саранцев. – Какая-нибудь заковыка непременно обнаружится – так всегда бывает. Или вы сомневаетесь?

– Ничего катастрофического точно не случится. Конопляник давно на месте, преподавательский коллектив сейчас чествует Елену Николаевну, через двадцать минут вы войдёте в учительскую.

– Юлия Николаевна, а почему мы с вами ни слова не сказали по поводу моего общения с педагогами?

– Таков замысел, Игорь Петрович.

– В самом деле? Ваш замысел состоит в том, чтобы вам ничего не делать?

– Да. Ведь ваше общение с одноклассниками и Еленой Николаевной мы тоже не обсудили. Не нужны никакие заготовки – разговор случится сам собой. Вы ведь не виделись много лет, накопилось много впечатлений. Никаких речей, просто беседа с друзьями и старой учительницей. И в школе никаких публичных выступлений: здороваетесь, извиняетесь и объясняете, что вынуждены похитить Елену Николаевну. Любые заготовки только испортят эффект.

– А если я без вашей помощи и двух слов связать не способен?

– Способны, я же знаю. Если вдруг оговоритесь – даже лучше, ещё одна чёрточка к портрету живого человека.

– Полагаюсь на ваш опыт. Сядьте, пожалуйста, в мою машину, перекинемся по дороге парой слов.

Они вышли во внутренний дворик Сенатского дворца, у самого крыльца стоял «мерседес-пуллман». Охранник открыл заднюю дверцу, Юля обошла машину и села с другой стороны, а Саранцев, на положении дамы, воспользовался оказанной ему услугой и глубоко провалился в мягкий ковш VIP-сиденья; дверца захлопнулась также без его участия.

– Юля, вы случайно не знаете, почему президенту запрещено самостоятельно открывать для себя двери?

– Знаю. Это не солидно. Разрушает образ могущественного главы государства.

– А зачем мне образ главы? Если бы я им прикидывался, то понял бы необходимость напускать важности, но если я действительно президент, зачем этот внешний антураж? К тому же, вы не думали, что глупый ритуал создаёт образ не власти, а слабости и даже беспомощности? Взрослый мужик, а дверь открыть не может. Здесь хоть один человек в костюме на меня поработал, а во время официальных церемоний во дворцах приходится привлекать аж двух солдат президентского полка. Люди смотрят и думают: напыщенный тип.

– Официальные церемонии всегда на девяносто процентов посвящены традициям, а не реальному действию. Иначе торжественность не обеспечить. Солдаты ведь открывают вам двери не в спальню, а в Екатерининский или Георгиевский зал, где собрались, скажем, награждённые. Вы не можете шустренько выбежать из боковой двери и по-быстрому развесить ордена – оскорбите людей, унизите государство.

Лимузин тронулся с места, развернулся в тесном дворике, мощённом брусчаткой, проехал под аркой, свернул налево и двинулся в сторону Боровицких ворот. Слева высился Сенатский дворец, справа – Арсенал, который уже давно занят комендатурой Кремля, хоть и обложен со всех сторон трофейными пушками девятнадцатого века. Саранцев бросил взгляд на крашеные стены с обеих сторон и неожиданно спросил:

– Почему Достоевский не любил жёлтый цвет, а весь неофициальный Питер и старая Москва выкрашены именно жёлтым?

– Достоевский не любил жёлтый?

– Я читал где-то. Когда-то. Видимо, в другой жизни.

– Люди по-разному воспринимают цвета. Зачастую – эмоционально. Никто не покрасит свой дом в черный цвет.

– Зеркальные небоскрёбы бывают чёрными, а они ведь тоже кому-то принадлежат.

– Здесь уже корпоративная политика – подавить зрителя внешним обликом здания, и потом прижать партнёра на переговорах в его недрах. Зеркальная поверхность уже не угнетает, она создаёт образ великолепия.

– Откуда вы всё это знаете Юля?

– Если честно, Игорь Петрович, сейчас придумала. Просто высказала своё мнение, имею право?

– Имеете.

Вокруг «мерседеса» стремительно собрался кортеж, и вся колонна двинулась дальше. Со всех сторон её снимали туристы – мобильными телефонами, фотоаппаратами и видеокамерами, но зашторенные окна задних дверей скрывали от них пассажиров машины с президентским штандартом на передних крыльях. Вереница джипов и лимузинов вырвалась из Кремля, впереди возникла полицейская машина с включенной «крякалкой» и проблесковым маячком. Скорость стремительно выросла но «мерс» по-прежнему едва не упирался радиатором в задний бампер джипа охраны, а сзади его точно так же «подпирал» второй джип.

– Не перестаю удивляться, как это у них получается.

– Простите, Игорь Петрович, вы о чём?

– О наших водителях. Дистанции практически равны нулю, а скорость за сотню. И никаких касаний.

– Они прошли спецподготовку.

– Я знаю, Юля, знаю. Почему же я не прошёл спецподготовку перед вступлением в свою должность?

– Вы прошли.

– Вы думаете?

– Конечно. Больше десяти лет политического опыта в разных должностях, не считая высшего образования и профессиональных навыков.

– Вашими бы устами, да мёд пить. Если водителю нужно усовершенствовать водительское мастерство, он тренируется посредством вождения автомобиля. Побыть же президентом в тренировочном режиме нельзя – извольте сразу под каток.

– Профессия называется «политика», президент – лишь должность.

– Формально вы, наверное, правы. Но по моим личностным ощущениям – нисколько. Очень тяжело не иметь над собой персонифицированную фигуру начальника. Я всё понимаю: я не царь, мне не всё позволено. Есть парламент, Верховный и Конституционный суд, я обязан соблюдать законы, и меня могут привлечь к ответственности в случае их нарушения, но, когда не от кого получать распоряжения, жизнь категорически меняется. Вы не думали об этом?

– Честно говоря, нет. Я ведь не собираюсь в президенты.

– А почему бы и нет? Вы ещё молоды. Вот прославитесь под моим крылом, а потом и сами двинете к вершинам власти.

– Предпочитаю остаться журналистом, – засмеялась Кореанно. – Буду донимать вас на пенсии просьбами об интервью.

Саранцев внимательней присмотрелся к проплывающим за окном видам Москвы и встревожился.

– Каким-то странным маршрутом мы следуем, – произнёс он чуть неуверенным голосом, едва ли не жалобным.

– Необычное место назначения, и маршрут соответствующий, – беззаботно ответила Юля. – По проспекту Мира поедем.

«Палаческое чувство юмора у Дмитриева», – подумал Игорь Петрович. Он не собирался впадать в истерику из-за необходимости проехать мимо места роковых ночных событий, но одновременно и усомнился в собственноручном машинальном обвинении директора ФСО. Они ведь действительно едут в Мытищи, куда никогда прежде не ездили, а туда можно добраться в том числе и по проспекту Мира.

Кавалькада стремительно пролетела мимо спорткомплекса «Олимпийский», Рижского вокзала и ВДНХ, но перед Северянинским путепроводом, снизила скорость и свернула налево.

– Странно, – сказал Саранцев. – И с проспекта тоже свернули.

– Так решила ФСО, – объяснила Юля. – По проспекту Мира мы бы выехали на Ярославское шоссе, и уже оттуда свернули бы в Мытищи, но тогда поехали бы через центр города, а вы просили не производить там фурора. Поэтому заедем с Осташковского шоссе – школа там близко, не придётся слишком глубоко забираться в город.

– Кажется, я в этих краях вообще никогда не бывал.

– Вы же учились в Мытищах?

– Учился. Но в Москву оттуда тогда ездили исключительно на электричках – на Ярославский вокзал. А кстати, какие вам известны упоминания Мытищ в литературе?

– В литературе? – удивилась Юля, задумалась и пожала плечами.

– Никто не обращает внимания, а между тем Наташа Ростова после бегства из Москвы встретила князя Андрея именно на ночлеге в Мытищах. Практически на окраине современных новых Мытищ есть село Тайнинское – что имеете сказать о нём?

– Ничего, – засмеялась Юля.

– Там находился деревянный царский путевой дворец, место первой ночёвки после выхода из Москвы – например, на богомолье в Троице-Сергиеву лавру, или в Александровскую слободу. И там же Мария Нагая признала Лжедмитрия своим сыном.

– Выходит, это весьма примечательный город?

– Во всяком случае, не безликий. Согласно легенде, улица Лётная там получила название от аэродрома дальней авиации времён Великой Отечественной.

– Лётная? А мы ведь туда и едем, – объявила Кореанно и вскрикнула от неожиданности. – Смотрите, акведук!

Вдали белел стройный силуэт настоящего древнеримского акведука, который пересекал заросшую травой пойму среди городской застройки.

– Знак приближения к цели нашего путешествия, – поучительным тоном заметил Саранцев. – Мытищи ведь с восемнадцатого века поставляли в Москву ключевую воду, вот по этому водоводу. Правда, теперь они даже себя не могут обеспечить артезианской водой – водоносный слой загрязнён промышленными стоками.

– Знак приближения конца света? – улыбнулась Юля.

– Символ бесхозяйственности, разгильдяйства, коррупции и прочих наших проблем, – серьёзно, как с трибуны, парировал Саранцев. – Нам вечно кажется, у нас всего вдоволь, можно не экономить и не ломать голову над способами сохранения наследия прошлого.

Кортеж проскочил развязку на пересечении с кольцевой автодорогой, минуту мчался по Осташковскому шоссе, затем свернул направо, миновал ТЭЦ, кладбище и загадочное сооружение – из железобетонного постамента торчали три высоких, несимметрично искривлённых трубы разного цвета с огромными вентилями сверху.

– Чего только не выдумает современный художник, – изрёк Саранцев, – я уже давно удивляться перестал.

– Похоже как раз на мемориал Мытищинского водопровода, – предположила Юля. – Ничего другого предположить не могу.

– Любые предположения не имеют смысла без фактической базы. Иначе это обыкновенные фантазии. Между прочим, как раз отсюда до села Тайнинское – рукой подать. И никаких предположений – голые факты.

– Можем посетить путевой дворец?

– Нет там никакого дворца, не сохранился. Даже точное место его расположения неизвестно. Только стоит посреди села, на берегу Яузы, памятник Николаю II – другого места не нашлось из-за противников монархии.

Президентский конвой обогнул змеёй неожиданный монумент самолёту По-2, на котором он был исполнен в натуральную величину, но, в отличие от оригинала, из металла, свернул с улицы во дворы и медленно двинулся по узкому проезду между тротуарами и припаркованными машинами, привлекая внимание прохожих. Вокруг высились советские девятиэтажные дома – кирпичные башни и длинные, панельные, почему-то полосатые. Величественные чёрные машины неуклюже поворачивали, задевая бордюры и распугивая гуляющих собак.

– Что ещё за манёвры? – снова удивился Саранцев.

– Вы же не хотели блокировать движение на улицах, – вновь пояснила Кореанно. – Подъедем к школе со стороны дворов, с улицы никто нас и не увидит.

Колонна остановилась, Игорь Петрович открыл свою дверцу сам, опередив резво выскочившего из лимузина охранника – соблюдение церемоний показалось ему особенно странным в окружении простого быта.

– Где же школа? – спросил он, оглядываясь по сторонам.

Ему показали типовое школьное здание позднего советского времени невдалеке, приземистое по сравнению с соседними домами. Саранцев ни разу не посещал ни одной школы с тех пор, как окончил свою. Он только сейчас вдруг осознал свою неопытность – даже родительские собрания в школе дочери не посетил ни разу. В своём солидном возрасте Игорь Петрович всё ещё не испытывал ностальгии по ученическим годам, запомнил только нудность и принуждение.

Он сделал несколько шагов и увидел Конопляника – тот стоял посреди тротуара в окружении нескольких офицеров ФСО и неуверенно улыбался. После тридцатилетней разлуки узнать его было сложно, но помогло знание – они ведь должны встретиться именно здесь. Полысел, раздобрел, лицо одрябло.

– Привет, – сказал бывший одноклассник встречающему.

– Добрый день, – осторожно выразился Мишка и сделал вид, будто встаёт по стойке «смирно».

Саранцев пожал ему руку и испытал неприятное ощущение от взгляда приятеля: кажется, тот получал удовольствие от близкого общения с президентом. Ну вот, начинается. Теперь терпеть до вечера подобострастные разговоры и выслушивать неуклюжие комплименты своему правлению.

Подошла Кореанно и протянула Игорю Петровичу подготовленный пресс-службой огромный букет – художественно выполненную дизайнером композицию из нескольких видов цветов, названий которых он не знал. Президент принял подношение, поблагодарил, осмотрел и взвесил в руках, одобрительно хмыкнул.

– Пошли. Зачем время терять? – решительно объявил он и двинулся к школе.

– Пошли, – согласился Мишка и пошёл с отставанием на полшага.

– Ты давно в Москве? – спросил для проформы Саранцев во избежание неловкого молчания.

– Порядочно. В конце прошлого тысячелетия перебрался. Жизнь заставила.

– Поближе к деньгам?

– Вслед за всеми остальными.

– И как устроился?

– Терпимо. Не хуже других.

– Чем занимаешься?

– Бытовой электроникой приторговываю.

Мишка отвечал осторожно, казалось – давно обдумал возможные вопросы Саранцева и свои ответы. Он по-прежнему сохранял некоторую дистанцию, плечом президента старался не задевать и явно испытывал дискомфорт в присутствии телохранителей. Четыре офицера ФСО в штатском, и не в костюмах, а в джинсах и лёгких куртках изображали посторонних, но не могли никого обмануть. Несколько встречных прохожих задержали шаг, присмотрелись к неординарной группе мужчин и провожали их недоумёнными взглядами.

– Кажется, мы шокируем людей, – заметил Саранцев и повернулся к сопровождающим. – Ребята, вы какие распоряжения получили?

– Провожаем вас до школьного двора.

– До ограждения школьного двора.

– До ограждения, – недовольно подтвердил старший группы.

Ему определённо не нравилась идея совместить невозможность исполнения своих обязанностей должным образом и ответственность за возможные последствия.