Kitabı oxu: ««Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции»

© Стегний П.В., 2025

© Подготовка к изданию и оформление ООО «Издательство „Международные отношения“», 2025

М.П.С.

От издателя

Когда я дочитывал рукопись этой книги, меня охватило чувство горького сожаления оттого, что вот-вот наступит расставание с захватывающе интересным рассказом и с теми, чьи судьбы стали мне небезразличны.

Эта книга подобна магическому кристаллу: при каждом повороте его новая грань высвечивается неожиданной и неизменно загадочной картиной. А вслед за разгадкой возникает другая, еще более захватывающая тайна. И все они сплетаются в причудливое кружево бесконечно запутанной и распутываемой интриги, в которой, как в омуте, тонут и герои и злодеи с их благородными порывами и низменными деяниями.

О чем же речь? По внешней канве событий – о Великой французской революции, об упадке и крушении блистательной «тысячелетней монархии», о «временах и нравах» в пору охватившего страну и потрясшего всю Европу кризиса. Но даже при первом взгляде на знакомые факты и версии событий (не говоря уже о неизвестных) возникает другая картина. Новые исторические свидетельства из недоступных прежде архивов и остававшиеся до того за кулисами действующие лица (российская императрица!) превращают плоскостное изображение в объемное, и в нем проступает многое, а порой и самое главное, что оставалось незамеченным или непонятым.

Ключ к этому секрету – исследовательский взгляд автора, чувство Истории, то есть понимание и ощущение того, как это было тогда, которым, говоря словами П. А. Вяземского, «наделены далеко не все историки».

Быть может, самый верный показатель такого попадания в цель – это ощущение причастности к историческим событиям, которое возникает у читателя.

И больше того: казалось бы, далекое прошлое, коснувшись нас, не уходит в глубь времени, а наоборот, оживает – с другими лицами и в других обстоятельствах – в нашем времени, недавней и сегодняшней жизни, в событиях, которые не то что затронули нас, а прошлись по нашей судьбе железным катком. Поворотные точки и в жизни, и в истории: распутинщина и убийство царской семьи; смерть Сталина и растянувшееся на 40 лет умирание большевизма; крах перестройки и десятилетие ельциниады… Те же нравы, такая же жуткая и бессмысленная паутина интриг, те же – переодетые – персонажи.

И вправду – магический кристалл.

Борис Петрович Лихачев.

2009

Введение. Три «С» Екатерины Великой

Неудачное бегство Людовика XVI с семьей из Парижа в ночь с 20 на 21 июня 1791 г. и их последующий арест в Варенне – ключевой эпизод в истории Великой французской революции, во многом предопределивший не только судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, но и дальнейший ход революционных событий во Франции.

Драма в Варенне досконально изучена во французской и мировой историографии. Опубликованы мемуары, объяснительные записки, переписка основных участников событий лета 1791 г.: командующего северо-восточной армией маркиза де Буйе¹, его старшего сына Луи де Буйе², герцога (в то время графа) де Шуазеля³, офицеров, участвовавших в подготовке побега, – Гогела⁴, д'Элона, Р. де Дама, Режкура; телохранителей короля – Мустье и Валори⁵, воспоминания придворной дамы Марии-Антуанетты мадам Кампан⁶, гувернантки «детей Франции» герцогини Турзель⁷, сопровождавшей королевскую семью по дороге в Варенн, дневник агента тайной дипломатии Марии-Антуанетты маркиза де Бомбеля⁸ и многие другие источники. Обширный корпус документов опубликован в классических сборниках А. фон Арнета⁹, Ф. де Конша¹⁰, Р. В. фон Клинковстрема, Лезюра¹¹.

Еще более обширна литература о бегстве в Варенн. Французские исследователи П. и П. Жиро де Курсак, авторы монографии «По дороге в Варенн», верно заметили, что «каждый из историков Французской революции – от Ламартина до Кастело, включая Мишле и Ленотра, – написали свои „Бегство в Варенн“ или „Драму в Варенне“»¹². Первое известное нам исследование событий июня 1791 г. было опубликовано графом де Сезом в 1843 г.¹³, хотя еще в 1816 г. появились воспоминания Бертрана де Моллевиля¹⁴, в которых история бегства в Варенн была изложена на основании свидетельств ее участников, с публикацией ряда важных документов, а в 1833 г. – «драма в прозе» А. Милло¹⁵. Через 25 лет, в 1858 г., по вареннской теме «отметился» А. Дюма¹⁶, а в 60-е годы XIX века появились первые исследования, выполненные на солидной документальной основе¹⁷. За последующие полтора века в Европе, преимущественно во Франции, и в США издано не менее трех десятков монографий, в которых высказаны различные, нередко противоречивые оценки «катастрофы в Варенне». Среди них можно выделить работы видных французских историков – Г. Ленотра¹⁸, А. Кастело¹⁹, итальянского историка Ч. Джардини²⁰, исследователя истории Лотарингии, уроженца Варенна Ш. Эмона²¹, представителей «ревизионистского» подхода к истории Французской революции П. и П. Жиро де Курсак²², военного историка М. де Ломбареса²³.

Тем не менее, несмотря на обилие опубликованных и постоянно вводящихся в научный оборот документов из государственных, муниципальных и частных архивов Франции (А. Кастело, в частности, считал, что 23 часа, которые длилась попытка побега королевской семьи, – самый богатый на документальные источники период французской истории²⁴), разброс мнений и оценок относительно мотивов действий Людовика XVI, роли Марии-Антуанетты в подготовке побега, обстоятельств ареста королевской семьи в Варенне остается весьма широким. В частности, уже в опубликованной в 1905 г. монографии Г. Ленотра «Драма в Варенне» поставлен вопрос об оценке роли Лафайета в тайном исчезновении пяти членов королевской семьи из строго охранявшегося Национальной гвардией дворца Тюильри²⁵ и странном поведении войск, направленных маркизом де Буйе для охраны короля по маршруту его следования. Полагая, что король был узнан на почтовых станциях в Шантриксе и Шалоне еще до того, как в игру вступил знаменитый почтмейстер из Сент-Менеу Друэ²⁶, Г. Ленотр опровергает официальную версию о том, что Друэ узнал короля по его портрету на ассигнации, которой с ним расплатились²⁷. Не прошел Г. Ленотр и мимо эпизодов с подозрительной информированностью о предстоящем побеге короля управляющего имениями графа Конде в районе Варенна Префонтена, противоречивой ролью в вареннской драме куафера Марии-Антуанетты Леонара²⁸.

Продолжил подходы Г. Ленотра, хотя и менее осторожно в выводах и оценках, А. Кастело. Название его многократно переиздававшейся книги «Варенн. Преданный король» говорит само за себя. Вслед за маркизом де Буйе А. Кастело был убежден, что главная вина за арест короля в Варенне ложится на графа Шуазеля, который с 40 гусарами должен был сопровождать Людовика XVI до Варенна, начиная с первой почтовой станции после Шалона. Шуазель, однако, будучи дезориентирован более чем трехчасовым опозданием королевского экипажа, снялся со своим отрядом с места за час-полтора до прибытия короля в деревушку Понт-де-Соммевель, где должен был его дождаться. «Если бы Шуазель выполнил приказ, отданный ему Буйе (дождаться короля, а затем перекрыть дорогу на Варенн, чтобы не допустить преследования беглецов эмиссарами Лафайета. – П. С.), король был бы спасен… и ход мировой истории, по мнению Наполеона, был бы другим»²⁹. Утверждение спорное, но широко представленное в историографии Варенна – мы к нему еще вернемся. Важно, что Кастело стремится сохранить объективность, критически оценивая не только действия Шуазеля, но и младшего сына Буйе, Франсуа, проявившего необъяснимую пассивность в Варенне, а также других участников этих трагических событий. Нерешительность самого короля, на которую дружно ссылались в своих описаниях событий в Варенне их участники, для А. Кастело – важный, но второстепенный фактор, который сам по себе вряд ли мог привести вареннскую эпопею к столь трагическому исходу.

В целом конспирологический подход, поиск виновных в неудаче бегства широко представлен во французской историографии Варенна. Исключительная сложность, глубокая засекреченность, порой зашифрованность обстоятельств, в которых проходила подготовка королевской семьи к бегству из Парижа, противоречия в свидетельствах лиц из окружения короля и королевы, офицеров маркиза де Буйе, дававших одни показания о ходе побега эмигрантам-монархистам и совсем другие – сочувствовавшим революции чиновникам муниципалитетов, – все это стало благоприятной почвой для появления самых разнообразных версий происшедшего. В частности, П. и П. Жиро де Курсак, критически исследовавшие огромный корпус документов и литературу по бегству королевской семьи, пришли к выводу, что главную ответственность за неудачу несут Буйе и полковник Генерального штаба Гогела, проводивший накануне побега рекогносцировку местности и расчет времени следования экипажа короля. Авторы, убежденные монархисты, уверены, что речь идет о сознательном предательстве короля группой офицеров, участвовавших в подготовке и осуществлении побега³⁰, правда, о возможной мотивации их действий авторы умалчивают. Много теряют и другие исследования П. и П. Жиро де Курсак из-за очевидной апологетичности их позиции в отношении личности и политики Людовика XVI. Хотя в целом их манера работы с документами, выявление многочисленных подделок королевской корреспонденции, доскональное и исключительно интересное исследование тайной дипломатии Марии-Антуанетты выводят публикации в разряд важнейших.

Среди работ конспирологического жанра можно отметить вышедшую в 2004 г. монографию французского историка Ж.-П. Перрена «Махинация (Вареннская ловушка)»³¹. В ней рассматривается версия об аресте короля в Варенне в результате масонского заговора. Автор отмечает, что Буйе, Шуазель, Лафайет, другие ключевые участники событий в Варенне состояли в одной масонской ложе. Отсюда – увязка их действий с позицией герцога Орлеанского, возглавившего в 1773 г. «Великий Восток» Франции. Уязвимость подобного подхода заключается, как нам кажется, в сохраняющейся ограниченности документальной базы об участии масонских организаций во Французской революции, что затрудняет комплексное исследование вопроса. А без этого частные выводы представляются, как правило, легковесными и малоубедительными.

Значительно более перспективными выглядят попытки рассматривать трагедию в Варенне в контексте общей логики революции. Интересны в этом плане работы местных историков, краеведов, детально исследовавших (с привлечением документов муниципальных архивов) настроения жителей городов и деревень в долине Аргонны, через которые проходил маршрут королевского экипажа. Вторым изданием в 1957 г. вышла книга священника из Варенна Ш. Эмона «Загадка Варенна. Последнее путешествие Людовика XVI (июнь 1791 г.)». Приведенный в ней материал существенно расширил представления о глубине революционных настроений в крестьянской массе провинций северо-востока Франции. Член Французской академии Л. Бертран, написавший предисловие к книге Ш. Эмона, говорит даже о феномене «революционного психоза» (причем, разжигаемого некими «закулисными силами»), обусловившего фиаско планов спасения Людовика XVI и его семьи³². После прочтения книги Ш. Э мона становится более понятным, почему революционно настроенным буржуа и крестьянам в ночь на 21 июня удавались самые немыслимые вещи, а роялисты совершали ошибку за ошибкой, проигрывая санкюлотам (как позднее при Вальми) в скорости, решимости, целеустремленности.

Не менее интересная попытка уточнить причинно-следственные связи роковых ошибок, приведших к аресту Людовика XVI в Варенне, предпринята в исследовании М. де Ломбареса «Расследование вареннского провала» (Париж, 1988 г.). В своих оценках как событий в Варенне, так и общего хода революции автор выступает, если можно так выразиться, как неомонархист: гибель монархии для него – результат недальновидности и личных ошибок Людовика XVI и его окружения, а не закономерный исторический процесс. Тем не менее приведенный автором фактический материал очень интересен. Сосредоточив внимание на заключительном этапе драмы, связанном с решающим опозданием генерала Буйе, прибывшего в Варенн через час после того, как король тронулся в обратный путь в окружении национальных гвардейцев и толп ликующего народа, М. де Ломбарес на основании целого ряда новых документальных свидетельств показал полную дезорганизацию действий подчиненных Буйе. Справедливым представляется и его вывод о неверной оценке организаторами побега настроений даже в традиционно лояльных монархии немецких полках³³.

Среди использованной при подготовке настоящей книги обширной литературы, опубликованной в последнее время³⁴, особый интерес представляла монография английского историка М. Прайса «Падение французской монархии. Людовик XVI, Мария-Антуанетта и барон Бретейль»³⁵. В результате исследований в государственных и частных архивах Европы М. Прайсу удалось обнаружить в Государственном архиве Швеции письма Бретейля королю Густаву III за период 1791–1792 гг., дополняющие шведскую публикацию писем Густава I II Бретейлю, появившуюся в 1885 г. М. Прайсом опубликованы также некоторые неизвестные ранее письма барона Бретейля австрийскому императору Леопольду II за тот же период, обнаруженные им в Государственном архиве Австрии в Вене.

Однако наиболее интересен впервые вводимый в научный оборот комплекс документов из семейного архива графа Георга Кламм Мартиника, потомка маркиза де Бомбеля, активного участника секретной дипломатии барона Бретейля, Людовика XVI и Марии-Антуанетты начального периода Французской революции. Они были обнаружены им в семейном замке Кламм-Мартиника в Бургкламме, Верхняя Австрия, и содержат ранее неизвестный материал по вопросу о подлинных мотивах бегства короля в Варенн, целях, которые при этом преследовали организовывавшие бегство лица, и в целом о тайной дипломатии барона Бретейля.

М. Прайсу удалось, на наш взгляд, внести существенный вклад в прояснение широко дискутируемых вопросов, на осмысление которых длительное время негативно влияли неполнота архивной базы и идеологизированность подходов, в силу которых монархисты, коммунисты, а затем французские «ревизионисты» пытались подогнать факты под заранее выстроенные гипотезы и теории. Избежав соблазна романтизации этого действительно трагического эпизода, М. Прайс сосредоточился на существенных вопросах о целях, которые связывали Людовик XVI и Мария-Антуанетта со своим бегством из Парижа, существовавших между ними различных подходах к отношениям с Национальным собранием, о роли ближнего круга французского монарха (барон Бретейль, граф де Сент-При), внешних сил (Леопольд II, графы Прованский и Артуа, шведский король Густав III) в планировании и осуществлении побега. Излагая факты бегства королевской семьи в Варенн, детали подготовки и осуществления этого рискованного мероприятия, он не высказывает каких-то принципиально новых оценок, но как бы синтезирует огромную работу, выполненную предшествующими исследователями, подкрепляя их выводы новыми документальными находками.

* * *

Вопрос об отношении российской императрицы Екатерины II к Французской революции давно привлекает внимание французских и русских историков. По преобладающему мнению, при всей известной предвзятости императрицы по отношению к Национальному собранию («сборищу адвокатов и башмачников»), непонимании глубинных причин и недооценке глобальных следствий революции Екатерина II вполне реалистично представляла себе расстановку сил при дворе Людовика XVI и в его ближайшем окружении, внимательно следила за деятельностью эмиграции, которой после Варенна оказала щедрую помощь.

Степень информированности императрицы не в последнюю очередь объяснялась тем, что к лету 1789 г. она обладала в Европе не только развитой сетью дипломатических представительств, но и целым сонмом корреспондентов, конфидентов и прочих агентов столь характерной для XVIII века тайной дипломатии. Дипломаты Екатерины переиграли печально знаменитый «Секрет короля» времен Людовика XV, достойно соперничали с «параллельной дипломатией» Фридриха II и «братцев Ги и Гю» – прусского короля Фридриха-Вильгельма II, преемника своего великого дяди, и шведского короля Густава III.

Документы тайной дипломатии, отражающие, как правило, самую суть политики европейских кабинетов, крайне редко оседают в государственных архивах («Секрет короля» – редчайшее, если не единственное исключение). Секретные поручения, исполнявшиеся по неофициальным каналам, передавались, как правило, из уст в уста, отчеты и записочки симпатическими чернилами аккуратно сжигались – иногда сразу, чаще задним числом (в России к этому особую склонность имели сын и внук Екатерины Павел I и Николай I).

В силу этого анализ истории европейской и российской дипломатии XVIII века, выявление ее тайных пружин обретают убедительность и силу, когда они подкреплены соответствующей документальной базой. Однако новые документы, особенно относящиеся к деятельности тайной дипломатии, выявляются в архивах, частных и государственных, достаточно редко. В этом смысле обнаружение в 2003 г. в Архиве внешней политики МИД России документальной коллекции, относящейся к связям петербургского кабинета с французской монархической эмиграцией, дает возможность углубленно, во многом по-новому взглянуть на этот, казалось бы, всесторонне изученный вопрос.

Речь идет о впервые вводимой в научный оборот подборке писем и дипломатических документов за период с 1790 по 1804 г., включенных отдельным разделом «Эмиграция» в фонд «Сношения России с Францией» Архива внешней политики Российской империи МИД РФ³⁶. Подборка содержит 631 документ, из них 490 относятся к екатерининскому царствованию, 141 – к павловскому. Подборка описана и, очевидно, сформирована чиновником Московского главного архива МИД Александром Яковлевичем Поляковым в 1909–1910 гг. На этапе формирования архивов МИД СССР в 1940-е годы она, как это иногда бывает, оказалась на «линии раздела» с основным фондом, хранящимся в ГАРФ и РГАДА, и поэтому не попала в «Путеводитель по АВПРИ», изданный в начале 1990-х годов.

Важность подборки А. Я. Полякова состоит прежде всего в том, что дает целостную картину связей екатерининской и павловской дипломатии с Людовиком XVI и его братьями – графом Артуа, находившимся в эмиграции в Италии и Германии с 1789 г., и графом Прованским, бежавшим из Франции в июне 1791 г. (впоследствии королем Людовиком XVIII). Она включает, в частности, ранее не публиковавшиеся копии и подлинники писем принцев, черновики и копии ответных писем Екатерины. Имеются копии донесений императрице по французским делам принца Ш. Нассау-Зигена, выполнявшего ее дипломатические поручения, записки графа В. Эстергази, представлявшего принцев в Петербурге, обширная подборка обращений к Екатерине II видных деятелей эмиграции: барона Бретейля, Калонна, маркиза Бомбеля, принца Конде и целого ряда других. Только часть этих документов была ранее опубликована, например, М. Фёйе де Коншем и С. Лезюром (о чем, как правило, имеются соответствующие пометы).

Существенно, что документы, относящиеся к бурному 1791 г., показывают: в Петербурге располагали обширной информацией об усилиях Артуа-Калонна, Марии-Антуанетты и Бретейля по освобождению «узников Тюильри», о непростых поворотах в отношениях короля с Национальным собранием, его братьями, Веной, Берлином, Мадридом и Лондоном. Ряд документов, в частности извлечения из письма графа Прованского графу Артуа из Парижа от 12 июня 1791 г., резолюции Екатерины на донесениях Н. П. Румянцева, письмах Бретейля, записках В. Эстергази, помогают точнее оценить многие важные обстоятельства, предшествовавшие бегству в Варенн, разобраться в сложнейшей паутине интриг, сопровождавших падение французской монархии.

Подборка А. Я. Полякова раскрывает потаенное, осуществлявшееся параллельно с работой официальных представителей России в Париже, Вене, Лондоне взаимодействие Екатерины II с деятелями Кобленца, вскрывает – на основании документов, полученных агентами Петербурга, – картину весьма непростых взаимоотношений между Тюильри и Кобленцем, различными группировками эмиграции. Это существенно расширяет диапазон оценок тех мотивов, которыми руководствовалась российская императрица при формировании и реализации своей политики в отношении французских Бурбонов.

* * *

Теперь о главном.

При высоком уровне исследованности вопроса для того, чтобы решиться предложить еще одно прочтение «вареннской загадки» – знакового эпизода не только французской, но и европейской истории, надо иметь серьезные основания. Конечно, вводимые в оборот документы российских архивов, причем не только из подборки А. Я. Полякова, важны сами по себе.

Но дело не только в этом.

Взглянуть на драму Варенна современному русскому историку позволяет – и даже дает право – собственный опыт последних десятилетий. Перестроечные и постперестроечные годы обнажили такие пласты глубинных конфликтов, ярких характеров, прерванных и обретенных традиций, безвозвратных потерь и неожиданных откровений, что это не могло не обострить наше историческое зрение.

Как следствие, с юности вошедшие в нашу плоть и кровь коллизии и персонажи Французской революции словно обрели новую жизнь, накладываясь на реалии и непростые будни молодой российской демократии. Ассоциативный ряд пугает повторяемостью лиц и ситуаций: Ельцин на броневике у Белого дома походил то на Лафайета во время клятвы в Зале для игры в мяч, то на Свободу на баррикадах с полотна Делакруа; Хасбулатов и Руцкой складывали, дополняя друг друга, образ Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского; клон трибуна Мирабо, которого Екатерина II – и не только она – называла демагогом, получился у нас емким: от Горбачева на XXVI съезде КПСС через Собчака времен Межрегиональной группы до Жириновского, хотя Владимир Вольфович, естественно, – более броская фигура.

Фабулы революционных событий тоже перекликаются, как сюжеты телесериалов, но с некоторыми нарушениями последовательности. Так, наш ГКЧП августа 1991 г. вполне ложится на «министерство ста часов», предварившее революцию 1789 г., но вот взятие Бастилии, да и не совсем Бастилии, а Белого дома, случилось с двухлетним опозданием, напомнив уже скорее октябрьские дни в Версале. Период Директории – в олигархическом смысле, – начавшийся в России сразу же после ГКЧП, затянулся. С Террором на этот раз, кажется, пронесло, что с учетом прошлого опыта в целом понятно.

Но если серьезно, то, что по-настоящему озадачивает, – так это схожесть психологических характеристик ключевых персонажей российской и французской, на этот раз в широком смысле, революций. Николай II – двойник по характеру Людовика X VI. Та же неготовность царствовать, сравнимый уровень и качество образования, схожие пристрастия (охота), хобби (один – «замочник», целые дни проводивший в слесарной мастерской, второй – любитель вышивать крестиком, фамильное увлечение Романовых). Оба прекрасные семьянины, хотя у обоих жены немецких кровей, нелюбимые в обществе за постоянное вмешательство в политику. И у того и у другого нелады с наследованием престола, правда разного рода. Кстати, налицо полное совпадение проблем деторождения у Людовика XVI и Екатерины II – первые семь лет брак бездетный, затем аналогичное, даже в деталях, решение проблемы.

Аллюзий и параллелей, реальных и надуманных, так много, что порой они кажутся плодом воображения. Причем не факт, что здорового: постижение себя – чрезвычайно болезненный процесс. Есть мнение, что погружаться в него лучше с юмором – это хорошо понимали Булгаков и Мольер. Вспоминается и Карл Маркс: человечество смеясь расстается со своим прошлым.

Структурно книга построена в соответствии со знаменитыми тремя «С» Екатерины II, любившей повторять, что политику в веке XVIII, просвещенном, определяли «обстоятельства, конъюнктуры (интриги) и их сопряжения» (сirconstances, conjectures et conjоnctures). Аналогичного мнения придерживался и канцлер Кауниц, автор теории рационального государственного интереса, подсмотревший, как мы полагаем, эту нетривиальную мысль у Фридриха Великого, с успехом применявшего ее на практике. С учетом вышесказанного попробуем взглянуть на «вареннское происшествие» глазами людей XVIII века, полагавших, что политика – это умение сопрягать обстоятельства с политическим расчетом и сопутствующими ему интригами.

Другими словами, попробуем перенести наше расследование в логическую систему века Просвещения. Она была проще, возможно, циничнее, но, главное, она была другой, несходной с нашей нынешней манерой рассуждать на исторические темы, – подобно тому, как диалектика Аристотеля отличается от политизированных построений Гегеля. Такой подход требует и расширения хронологических рамок исследования, которое строится в книге вокруг франко-австрийского союза как стержневой политической идеи царствования Людовика XVI. Соответственно, наш рассказ начинается за 20 лет до Варенна, со времени приезда Марии-Антуанетты во Францию в 1770 г., и охватывает основные события периода 1770–1791 гг.

Разумеется, речь не идет о связном изложении истории последних лет французской монархии. Мы попытаемся восстановить контекст и внутреннюю логику событий, в соответствии с которыми они развивались так, а не иначе. Наша тема – политическая интрига как орудие и сущность революции. Отсюда – особое внимание знаменитому скандалу с бриллиантовым ожерельем Марии-Антуанетты, с которого, собственно, и начался ее путь в Варенн, а затем и на эшафот.

И еще одно. Бегство в Варенн – это преимущественно дипломатическая история в том смысле, что к ее подготовке и осуществлению были причастны видные французские дипломаты, то есть люди со своеобразным профессиональным мышлением и навыками, которые не всегда понятны тем, кто не занимался этим непростым делом. Автор – историк, специалист по дипломатии XVIII века, и действующий на момент написания этой книги дипломат – надеется, что этот тезис, возможно спорный, читатель не отнесет исключительно к его самонадеянности.

Глава 1. Обстоятельства. 1770–1785

Дофин и дофина. Австрийский брак

1

В девять часов утра 21 апреля 1770 г. кортеж из 57 карет выехал из венского дворца Габсбургов Шенбрунн. В одной из них, обитой изнутри розовым с золотом бархатом, рядом с чрезвычайным послом императрицы Марии-Терезии графом Штаренбергом сидела эрцгерцогиня Австрийская и Лотарингская Мария-Антуана, ставшая за два дня до этого дофиной, супругой наследника французского престола. Ранний час для отъезда Марии-Антуаны из Вены был выбран самой императрицей. Мария-Терезия не хотела, чтобы случайные прохожие стали свидетелями сцены ее прощания с дочерью, которой предстояло стать королевой Франции. Молочный брат Марии-Терезии Иосиф Вебер, один из немногих, кому было дозволено присутствовать при прощании матери с дочерью, вспоминал впоследствии, что 14-летняя дофина, не в силах сдержать рыданий, несколько раз выглядывала в окно кареты, смотря на дворец, который оставляла навсегда.

Свадебная церемония Марии-Антуаны-Жозефы-Иоганны, младшей из 14 детей императрицы Марии-Терезии (четыре сына, десять дочерей), состоялась в том же венском монастыре августинцев, что и свадьба ее матери 34 года назад. Жениха, будущего короля Франции Людовика X VI, представлял брат Марии-Антуаны эрцгерцог Фердинанд. Справа от алтаря сидела Мария-Терезия с ее соправителем, старшим братом Марии-Антуаны Иосифом. Рядом с невестой, облаченной в платье из серебряной парчи, стоял чрезвычайный посол Людовика XV граф де Дюрфор. Брачный обряд был совершен папским нунцием монсеньором Висконси. После обмена кольцами канцлер князь Кауниц и Дюрфор под звон пушечных залпов и глухую барабанную дробь подписали брачный контракт.

Вечером во дворце Шенбрунн состоялся свадебный ужин, на следующий день – прием для иностранных послов, на котором Мария-Антуана уже официально именовалась «мадам дофиной». После этого граф Дюрфор, ведший в течение двух лет сложнейшие переговоры об австро-французском династическом браке, сложил свои полномочия. Его сменил в качестве главного лица, сопровождавшего дофину на австрийской территории, барон Бретейль, посол в Швеции и кандидат на престижный для французской дипломатии пост посла при венском дворе. Вряд ли дофина да и сам Бретейль могли предполагать, какую зловещую роль предстояло ему сыграть в ее судьбе.

Путь из Вены до французской границы занял две с половиной недели. Первую ночевку австрийский церемониймейстер граф Хевенхюллер сделал на границе с Баварией, в монастыре Мельк. Здесь дофина простилась с Иосифом. В Мюнхене, куда кортеж прибыл 26 апреля, Мария-Антуана оставалась в течение двух дней гостьей курфюрста Максимилиана-Иосифа. Следующая двухдневная остановка – в Гюнтцбурге у принцессы Шарлотты Лотарингской – имела подчеркнуто политические акценты. И Франции, и Германии был послан ясный сигнал о том, что лотарингские связи Габсбургов будут оставаться предметом особого внимания будущей королевы Франции.

Наконец, проследовав через Ульм и Фрайбург, лесными горными дорогами Шварцвальда кортеж дофины прибыл в аббатство Шюттерн, где Мария-Антуана должна была провести свою последнюю ночь в Германии. В аббатстве ее встречал чрезвычайный посол Людовика XV граф Ноайль с супругой, которой предстояло вскоре возглавить двор дофины.

На следующий день, 7 мая, граф Ноайль и князь Штаренберг окончательно обговорили детали пересечения дофиной границы ее новой родины. Передача невесты (consegna по-итальянски, или remise по-французски) рассматривалась дипломатическим протоколом XVIII века как акт чрезвычайной важности, символизировавший союз австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Церемонию передачи было решено устроить на острове посреди Рейна, в виду Страсбурга. За четверть века до этого на том же острове состоялась передача Марии-Жозефы Саксонской отцу дофина, покойному Фердинанду-Августу. Поскольку за прошедшие годы имевшиеся на острове строения изрядно обветшали, было решено построить на скорую руку деревянный павильон, для украшения которого мебель и ковры были привезены из Страсбурга. Спешка была такая, что среди привезенных ковров оказались два гобелена, изображающие Ясона и Медею. Молодой Гёте, изучавший тогда право в Страсбургском университете, ужаснулся, что гостеприимные эльзасцы не нашли ничего лучшего, как украсить встречу дофины «историей самого ужасного брака, который можно себе представить»³⁷.

Сложная символика церемонии передачи невесты заключалась в том, что юная дофина должна была, вступив на землю Франции, как бы родиться заново. Странный версальский протокол требовал, чтобы на невесте не было в этот момент ни одежды, ни даже предметов туалета, привезенных из Вены. На ней не должно было оставаться ничего, «что связывало бы ее с иностранным двором», писала в своих мемуарах мадам Кампан. Марии-Антуане пришлось оставить в Австрии даже любимого мопса, который попал в Версаль значительно позже благодаря хлопотам австрийского посла Мерси-Аржанто. Посол же озаботился, кстати, приобретением постельного белья и туалетов для Марии-Антуаны на немалую сумму в 400 тысяч франков.

Утром 7 мая Мария-Антуана, уже облаченная во все французское, прошла в сопровождении Штаренберга в центральный салон, где стол, покрытый красным бархатом, символизировал границу между Австрией и Францией. По французскую сторону стола ее ждал граф де Ноайль с двумя помощниками. Граф представил Марии-Антуане свою супругу. Дофина с детской непосредственностью заключила ее в объятия. Графиня, следуя предписаниям версальского протокола, еще раз представила дофине своего мужа, получившего таким образом право на церемониальный поцелуй руки наследницы французского престола, причем не как представитель одного из старейших аристократических кланов Франции, а в качестве испанского гранда.

Можно только догадываться о чувствах, которые испытывала Мария-Антуана, впервые получившая возможность сравнить естественность родного для нее австрийского двора с тяжелой чопорностью версальского протокола, отводившего ей роль манекена, движения и поступки которого отныне должны были определяться расписанным в малейших деталях еще Людовиком XIV церемониалом. Понять это ей предстояло в недалеком будущем.

В Страсбурге Марию-Антуану ждал пышный прием с торжественным караулом, фейерверками, народными гуляниями и приемами у местной знати, съехавшейся в столицу Эльзаса.

Церемониал был скопирован с программы торжеств по случаю проезда Людовика XV через Страсбург в 1743 г. 14-летняя дофина без труда освоила свою новую роль. Когда кто-то из местных представителей обратился к ней по-немецки, она громко сказала:

– Не говорите со мной по-немецки: с этого момента для меня нет другого языка, кроме французского.

Такт юной дофины был оценен по достоинству, хотя ответ этот, который публичная молва донесла до Версаля, был, по всей видимости, удачной домашней заготовкой. Граф Мерси-Аржанто, суровый наставник Марии-Антуаны, бывший в начале 1760-х годов австрийским послом в Петербурге, услышал точно такую же фразу из уст только что вступившей на престол Екатерины II, когда при вручении верительных грамот он обратился к ней по-немецки.

Немаловажный штрих. Пребывание дофины в Страсбурге, этом вечном яблоке раздора между двумя великими европейскими народами, где причудливо смешались, то взаимодействуя, то конфликтуя, элементы немецкой и французской культуры, жизненного уклада, было окутано некоторым мистицизмом. По крайней мере к такому выводу, разумеется задним числом, приходили позднейшие мемуаристы.

– Какие странные пересечения случаются в жизни! – воскликнула баронесса Оберкирх, вспоминая о торжественной мессе, которую в Страсбургском соборе служил коадъютор князя-епископа Страсбургского 35-летний Луи де Роган, человек, сыгравший впоследствии такую мрачную роль в жизни Марии-Антуаны. Совпадение действительно странное, особенно если учесть, что за спиной дофины стоял незамеченный баронессой барон Бретейль. Имена этих троих – Марии-Антуанетты, Рогана и Бретейля – через 15 лет, в 1785 г., не будут сходить со страниц европейских газет, описывавших потрясший французский трон и всю Европу скандал с ожерельем королевы.

От Страсбурга до Версаля кортежу дофины предстояло проделать 250 миль, которые стоили французской казне вместе с празднествами, устраивавшимися городскими властями, ликованием горожан, театральными представлениями и фейерверками 300 тысяч ливров. Только 14 мая к трем часам пополудни Мария-Антуана достигла Компьена, где ее ждал Людовик XV с сыном и тремя сестрами. Дофина, трепетавшая, надо думать, перед первой встречей с мужем, вряд ли обратила внимание на лежавший на ее пути небольшой городок Шалон-сюр-Марн, в котором присланные из Версаля актеры дали в ее честь великолепный спектакль. А между тем именно в этом провинциальном городке на берегу реки Марны пересеклись жизненные дороги дофины Марии-Антуаны и королевы Марии-Антуанетты. В Шалоне королевская семья остановится для смены лошадей на пути из Тюильри в Варенн, где на исходе этого июньского дня 1791 г. будет суждено закончиться истории французской монархии.

Действительно, как тут не вспомнить баронессу Оберкирх: странные пересечения случаются в жизни.

2

Здесь, в компьенском лесу, мы оставим ненадолго нашу героиню, чтобы пояснить политические обстоятельства, в которых рождался династический брак между дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии и внуком французского короля Людовика XV.

Семейный союз Марии-Антуанетты и будущего Людовика XVI был следствием одного из наиболее выдающихся политических событий XVIII века – «дипломатической революции» 1756 г., положившей конец трехвековой вражде австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Австро-французский союзный договор, подписанный в Версале 1 мая 1756 г., определил не только политическую историю Европы во второй половине XVIII века, но и личные судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, во многом сформировав политический контекст, в котором рождалась до основания потрясшая Францию Великая революция.

«Дипломатическая революция» 1756 г. знаменовала крушение Вестфальской системы, обеспечивавшей в течение более ста лет шаткое равновесие интересов европейских держав. Исследователи дипломатической истории Европы обычно отмечают два основных обстоятельства, предопределивших «ниспровержение альянсов»: экспансионистскую политику Пруссии, породившую австро-прусский антагонизм, и резкое обострение англо-французской борьбы за колонии в Северной Америке и Индии³⁸.

Крайне важно, однако, не упускать из виду третье, может быть главное, обстоятельство: глубокий кризис империи Габсбургов, накрывшей, как огромное лоскутное одеяло треть территории Европы. В 1714 г., после Утрехтского мира, завершившего войну за испанское наследство, Габсбурги потеряли испанскую корону. На испанский трон взошел Филипп V, внук французского короля Людовика XIV, основного антагониста императора Священной Римской империи Карла VI. Следствием этого стало ослабление влияния Габсбургов и усиление французских Бурбонов на Севере Италии и в Австрийских Нидерландах, перешедших в наследственное владение германских императоров.

Монархии не умирают, они вырождаются. За год до подписания Утрехтского мира и, надо думать, под его прямым влиянием испанская ветвь Бурбонов пресеклась из-за отсутствия наследников по мужской линии – император Карл VI принял так называемую «прагматическую санкцию», в соответствии с которой обширные владения австрийских Габсбургов должны были оставаться нераздельными даже в случае отсутствия у императоров наследников мужского пола. Германские государства, власть Вены в которых становилась все более номинальной, согласились с принципом наследования по женской линии. Признания «прагматической санкции» Европой оказалось добиться труднее. Только в 1726 г. о нем заявили Россия и Пруссия («Союз трех черных орлов»), в 1729 г. – Испания, в 1731 г. – Англия и Голландия.

Получить признание «прагматической санкции» Францией Карлу VI, отцу двух дочерей, не имевшему мужского потомства, удалось только после окончания войны за польское наследство (1733–1734). В ходе этой войны, носившей ярко выраженный династический характер, Австрия в союзе с Россией поддерживала кандидатуру саксонского курфюрста Августа III, а Франция, Испания и Сардиния – избранного поляками Станислава Лещинского. В 1735 г. по предварительному мирному соглашению в Вене Карл добился признания «прагматической санкции» Версалем ценой отказа от завоеванной французскими войсками Лотарингии, которая была отдана в пожизненное владение изгнанному русскими войсками из Польши Станиславу Лещинскому, а после его смерти в 1767 г. перешла к Франции. Герцог Лотарингский Франц-Стефан под нажимом Вены и Парижа был вынужден уступить Лотарингию ставленнику Франции в обмен на Великое герцогство Тосканское. Частью этой «пакетной сделки», в которой тесно переплелись династические интересы Габсбургов и Бурбонов, стал брак герцога Франца-Стефана со старшей дочерью Карла V I, будущей императрицей Марией-Терезией (младшая сестра Марии-Терезии Марианна была замужем за Карлом Лотарингским, младшим братом Франца-Стефана).

После смерти Карла V I «прагматическая санкция» привела к власти Марию-Терезию, провозглашенную королевой Венгерской и императрицей. Старшей дочери покойного императора было к тому времени всего 23 года, но дальновидный отец допускал ее с 14 лет на заседания Государственного совета. С юных лет приобщенная к государственным делам, обладавшая редкой целеустремленностью, трудоспособностью и здравым смыслом, Мария-Терезия стала великой императрицей. Может быть, именно ей Габсбурги обязаны тем, что агония великой империи растянулась на два века.

Начало великого царствования оказалось, однако, трагическим. Сразу же после воцарения Марии-Терезии молодой прусский король Фридрих II, несмотря на признанную его отцом «прагматическую санкцию», предъявил претензии на Австрийскую Силезию, начав тем самым продолжавшуюся восемь лет (1740–1748) войну за австрийское наследство. Уже в феврале 1741 г., всего через два месяца после начала боевых действий, Силезия была оккупирована прусскими войсками. На стороне Пруссии выступили Бавария, Саксония, Испания, поддержанная Францией. Для понимания потаенных пружин европейской дипломатии важно иметь в виду, что, отказавшись признать права Марии-Терезии на императорскую корону, влиятельные германские курфюрсты, среди которых был и Август III, посаженный на польский престол при решающей поддержке Австрии, ссылались на собственную трактовку «прагматической санкции», закреплявшей императорскую корону по праву первородства за Габсбургско-Лотарингским домом. Другими словами, Австрии в лице Марии-Терезии было предъявлено обвинение в передаче Лотарингии Франции во имя династических интересов.

В январе 1742 г. баварский курфюрст Карл-Альбрехт, ставленник Франции, был избран императором Священной Римской империи под именем Карла VII. По Бреславльскому миру 1742 г., которым завершилась так называемая Первая силезская война, Австрия потеряла не только Силезию, но и Парму, Пьяченцу и Гвасталлу. В этот сложнейший для нее момент Мария-Терезия сумела воспользоваться перегруппировкой европейских сил, вызванной растущими амбициями Пруссии, для обеспечения своих государственных и династических интересов. Финансовые субсидии и политическая поддержка со стороны Англии и Соединенных провинций (Голландии), а затем в 1747 г. решительное вмешательство России, направившей свои войска на Рейн, заставили Фридриха II отказаться от планов дальнейшей экспансии в Богемии. В 1745 г., после смерти Карла VII, императором Священной Римской империи под именем Франца I был избран супруг Марии-Терезии, бывший герцог Лотарингии. Восстановленный статус-кво в империи, за который Австрии пришлось заплатить новыми территориальными потерями, был закреплен Аахенским миром 1748 г.

Потеря Силезии в результате Семилетней войны (1756–1763) побудила венскую дипломатию пристальнее присмотреться к своим потенциальным союзникам и противникам. Уже весной 1749 г. у Марии-Терезии возникает замысел союза с Францией. Кауниц, будущий великий канцлер, австрийский посол в Париже в 1750–1753 гг., а затем сменивший его Штаренберг начинают переговоры с французскими дипломатами. Временной ориентир – истекавший 15 мая 1756 г. союзный франко-прусский договор, заключенный в 1741 г.

В начале осени 1755 г. Штаренберг начал в Париже переговоры с аббатом Берни, доверенным лицом мадам Помпадур, фаворитки Людовика XV, влияние которой при версальском дворе находилось в то время в зените. Выбор аббата Берни, фигуры во французской дипломатии далеко не первостепенной – он в то время был послом в Венеции, – объясняется строжайшей секретностью, в которой проходили австро-французские переговоры. В своих мемуарах Берни отмечает, что только к концу 1755 г. он получил согласие Людовика XV выносить основные пункты его переговоров со Штаренбергом на обсуждение Королевского совета.

Решающее влияние на их исход оказала начавшаяся 10 января 1756 г. война между Францией и Англией из-за Канады и североамериканских колоний. Когда в Париже к тому же узнали, что через шесть дней после ее начала в Лондоне была подписана так называемая Вестминстерская субсидная конвенция между Англией и Пруссией, в соответствии с которой Фридрих II обязался защищать ганноверское владение английского короля Георга III, даже убежденным сторонникам прусского союза, каковых немало оставалось в Королевском совете, стало ясно, что на Берлин в преддверии начинавшейся войны с Англией полагаться нельзя.

1 мая 1756 г. в Версале был подписан австро-французский оборонительный договор, антипрусская направленность которого была очевидна. В Вене союз с Францией обоснованно оценили как крупнейший дипломатический успех Кауница: разрыв между Версалем и Берлином открывал реальную перспективу реванша за Силезию, захваченную Фридрихом II в результате войны за австрийское наследство. В Париже настроения были иными: перспектива втягивания в европейскую войну из-за Силезии представлялась многим значительно опаснее мести Берлину за прусско-английское сближение, тем более что в Вене не взяли на себя обязательств оказать военную помощь Франции в войне с Англией.

Оппозицию австрийскому союзу возглавил сын Людовика XV дофин Луи-Фердинанд, отец будущего Людовика XVI. Его жена Мария-Жозефа Саксонская и сестры, тетки будущего короля, составили костяк антиавстрийской партии, с которой Марии-Антуанетте пришлось бороться с момента ее приезда в Париж.

Австро-французский оборонительный союз, к которому в декабре 1756 г. присоединилась Россия, окончательно оформил расстановку сил европейских держав накануне начавшейся в августе Семилетней войны. Коалиция из Австрии, Франции, Швеции, Саксонии и присоединившихся к ним позднее России и Испании боролась против Пруссии, Англии и Португалии. Семилетняя война, в ходе которой военные действия велись как на континенте, так и в далекой Америке, Индии, на морях и океанах, закончилась для Франции унизительным Парижским миром 1763 г. Предвоенное «низвержение альянсов», в котором приняла участие французская дипломатия, обернулась для нее колоссальными финансовыми и людскими потерями, усугубленными утратой владений в Канаде и Северной Америке.

Это предопределило сложнейший контекст восприятия союза с Австрией во Франции. В качестве главы «австрийской партии» выступал бывший посол в Вене, ставший после возвращения руководителем французской внешней политики, герцог Шуазель. Прекрасный дипломат, достойный соперник Кауница, он, кстати говоря, не был безусловным сторонником франко-австрийского сближения. Кардинал Берни в своих мемуарах вспоминал, что Шуазель скорее критически оценил показанный ему накануне подписания текст Версальского договора. В обстановке подспудной, но от этого не менее ожесточенной борьбы придворных партий и группировок союз Парижа с Веной был для герцога Шуазеля в большей степени способом политического выживания, чем отражением глубоких и стойких убеждений. Корреспондент Вольтера, покровитель энциклопедистов, инициировавший изгнание иезуитов из Франции в 1764 г., Шуазель вряд ли мог быть поклонником австрийской императрицы, известной своей приверженностью католической вере и пуританским до ханжества нравом. Сын и дочери Людовика XV – «святоши», составившие костяк антиавстрийской партии, были по духу куда ближе к той атмосфере, которую Мария-Терезия насаждала в Шенбрунне. После изгнания иезуитов они открыто выступили против Шуазеля и антиавстрийская партия окончательно превратилась в «антишуазелистов».

В столь причудливо запутанной придворной конъюнктуре линия на всемерное укрепление франко-австрийского союза приобрела особый смысл и значение. Поскольку политические ресурсы для реализации подобной задачи были по понятным причинам ограничены, Шуазель обратился к скрытым возможностям династической дипломатии. По его инициативе в августе 1761 г. был подписан знаменитый Семейный пакт испанских и французских Бурбонов (включая пармскую и неаполитанскую ветви) о взаимной вооруженной помощи в случае нападения со стороны третьих стран. В развитие этого договора, в котором политические резоны тесно сплелись с династическими интересами, Иосиф, сын австрийской императрицы, женился на Изабелле Пармской, внучке Людовика XV (умерла при родах в 1763 г.), а младшая сестра Изабеллы вышла замуж за наследника испанского престола. Придуманная Шуазелем система династических браков привела и к политическому сближению Бурбонов Франции и Испании с Габсбургами, одним из следствий которого стало избрание Иосифа императором Священной Римской империи после смерти супруга Марии-Терезии Франца-Стефана в 1765 г.

Мария-Терезия не менее умело, чем Шуазель, пользовалась династическими браками для расширения влияния Габсбургов. Вскоре после смерти любимого супруга она выдала старшую дочь Марию-Кристину за принца Альберта Саксонского, четвертого сына саксонского курфюрста и польского короля Августа III. Альберту, женившемуся на Марии-Кристине по любви, было отдано герцогство Тешенское с обещанием Австрийских Нидерландов после смерти Карла Лотарингского.

К началу 1767 г. на руках у Марии-Терезии оставалось еще пять незамужних дочерей, судьбы которых она предполагала устраивать в политических видах: Елизавета – 23 года, Амалия – 21, Жозефа – 16, Шарлотта – 15 и младшая Антуана – 11 лет. Жозефа предназначалась в жены королю Пармы Фердинанду, сыну испанского короля Карла I II, но в 1767 г. она скоропостижно скончалась от оспы. Тогда выбор пал на Шарлотту, которую до этого мечтали выдать за дофина Франции. Со сменой жениха французского на итальянского Шарлотта была переименована в Марию-Каролину.

Однако венцом системы династических браков, устраивавшихся Марией-Терезией, стал брак Марии-Антуаны с французским дофином Людовиком-Августом. С февраля 1767 г. им занимался направленный Шуазелем в Вену чрезвычайный посол маркиз Дюрфор. Вскоре после его приезда в австрийской столице появился и французский парикмахер Лансеннер, рекомендованный будущей королеве Франции сестрой герцога Шуазеля. А осенью 1768 г. в Шенбрунне обосновался прибывший из Парижа аббат Вермон, занявшийся основательно запущенным образованием Марии-Антуаны. Вермон, сохранявший до конца жизни огромное влияние на короля и королеву Франции, впервые ознакомил Марию-Антуану с историей ее новой родины, основательно поработал над ее французским языком.

В марте 1769 г. в Вене была отчеканена медаль, на которой за спиной супругов, стоящих перед алтарем, Австрия и Франция заключали друг друга в объятия. 6 июня 1769 г. Дюрфор сделал официальное предложение, которое, разумеется, было тотчас же принято. Напутствуя младшую дочь в Париж, Мария-Терезия наставляла ее быть «хорошей немкой», в пример Антуане ставились сестры. Мария-Терезия, разумеется, понимала разницу между карликовыми итальянскими государствами и версальским двором. Поэтому вплоть до своей смерти в 1780 г., строго пеняя дочери за ее легкомыслие и оплошности в отношениях с придворными, императрица и в прямой переписке, и через присматривавшего за дочерью австрийского посла Мерси-Аржанто избегала давать ей поручения, которые могли бы осложнить ее положение при дворе или рассматриваться в качестве попытки насаждения австрийского влияния.

Впрочем, оставаться немкой при версальском дворе оказалось непросто.

3

Итак, 14 мая 1770 г., три часа пополудни, Компьенский лес.

На первую встречу с юной дофиной Людовик XV взял с собой только внука Луи-Огюста, наследника французского престола, и трех незамужних сестер. Первым, кто встретил Марию-Антуану после того, как она ступила из кареты на расстеленный на земле церемониальный ковер, был герцог Шуазель, творец франко-австрийского династического союза. Когда князь Штаренберг представил герцога дофине, Мария-Антуана не без некоторой, надо думать, заранее отрепетированной театральности воскликнула:

– Я никогда не забуду того, кто устроил мое счастье!

– И счастье всей Франции³⁹, – ответил Шуазель.

Церемониймейстер двора герцог де Крой представил «госпожу дофину» королю. И тут Мария-Антуана – это запомнилось – вместо положенного реверанса порывисто опустилась перед королем на колени, поцеловав его руку.

Королю, скорее, понравилась непосредственность дофины. Знаток и ценитель женской красоты, он не мог не отдать должного и юной свежести лица Марии-Антуаны, которое не портила даже оттопыренная «габсбургская» губа, ее тщательно убранной темно-русой, с пепельным оттенком прическе и, главное, по-девичьи угловатой грации не совсем пока оформившейся фигуры.

Луи-Огюст в строгом соответствии с церемониалом поцеловал жену, которую видел первый раз в жизни. «Молодой дофин» – так его называли в отличие от скончавшегося в 1767 г. отца Людовика Фердинанда, «старого дофина», – был старше Марии-Антуаны на полтора года. Характером он во многом напоминал деда, столь же осторожного, молчаливого и погруженного в себя. Похожи были и их судьбы. Людовик X V остался сиротой уже к двум годам – его мать, отец и старший брат умерли от оспы. Луи-Огюст потерял родителей и брата из-за наследственного бича Бурбонов – туберкулеза – к 13 годам. Оба, дед и внук, последние царствовавшие Бурбоны эпохи Старого порядка, имели репутацию хронически нерешительных людей. Граф Прованский, старший брат Людовика XVI, говорил, что подвигнуть его к принятию какого-то решения было так же трудно, как удержать вместе бильярдные шары, смазанные маслом⁴⁰.

Принято считать, что в образовании и воспитании будущего Людовика X VI было много недостатков. Это, наверное, справедливо: «молодого дофина» не предназначали для трона. Тем не менее уже в годы учебы у него выявилась склонность к лингвистике. Луи-Огюст прекрасно знал латынь, итальянский и, что было необычно для Версаля, английский языки. Он интересовался общественными финансами, на всю жизнь сохранил страсть к картографии. Став королем, Людовик XVI принял участие в составлении инструкции для экспедиции Лаперуза на Южный полюс, хотя море видел лишь раз в жизни – в Шербуре, где в 1786 г. был открыт новый порт. Однако подлинной страстью «молодого дофина», помимо охоты, фамильного увлечения Бурбонов, было изготовление замков и ключей, слесарное дело. Уже став королем, он проводил долгие часы в слесарной мастерской, из-за чего получил прозвище «Замочник».

Внешне молодые супруги не производили впечатления гармоничной пары. Если хорошо знавший Марию-Антуану аббат Вермон говорил: «Можно найти лица более красивые, но не думаю, что возможно найти более восхитительные»⁴¹, то будущий Людовик XVI был неуклюжим, излишне полным увальнем, не любившим публичных церемоний и смущавшимся выступлений, которые его министрам приходилось репетировать с ним. Среди диссонансов и парадоксальных подтекстов, столь характерных для атмосферы предреволюционного Версаля, историки французской монархии отметили и то обстоятельство, что в венах «австриячки», как называли Марию-Антуанетту в конце жизни, текло больше французской крови, чем у короля. Будущий Людовик XVI обладал нетипичной для Бурбонов внешностью. Он был блондином, «в отличие от своих предков – брюнетов», с голубыми глазами, в фигуре его чувствовалась немецкая кровь матери Марии-Жозефы Саксонской. Не похожий на прадеда и деда – Людовика XIV и Людовика XV – Луи-Огюст не обладал искусством царственной рисовки и производил крайне невыразительное впечатление на публику. Высокий и физически очень сильный, он был неуклюж, неловко кланялся и на людях предпочитал многозначительно молчать.

Современники же Марии-Антуанетты неизменно отмечали в ней «нечто, что важнее для человека, находящегося на троне, чем безупречная красота». Она «выглядела королевой даже тогда, когда стремилась быть просто красивой женщиной». Особенно украшала ее природная грация и естественность, с которой она носила корону. Вот описание Марии-Антуанетты, относящееся к 1777 г., когда она была на пике своей женской привлекательности: «Королева имела два вида походки. Одна уверенная, немножко торопливая, но всегда благородная. Другая более расслабленная и сбалансированная, как бы крадущаяся, но не позволяющая забывать об уважении к ней. Невозможно было сделать реверанс с большей грацией, приветствовать девять человек одним наклонением головы, отдавая каждому должное. Одним словом, если другим женщинам мы придвигаем стулья, то ей почти всегда хотелось придвинуть трон»⁴².

Впрочем, такой стремительной, жизнерадостной законодательницей мод и причесок при версальском дворе Мария-Антуанетта станет только в конце 70-х годов, после рождения первого ребенка. До этого в течение долгих семи лет, пока австро-французский династический брак оставался бездетным, Марии-Антуанетте предстояло найти свое место в сложнейших хитросплетениях французского двора, и прежде всего в королевской семье, каждый член которой имел свои строго обозначенные статус, власть, а иногда и собственную политическую программу.

Конец долгого – с 1715 г. – царствования Людовика XV был смутен. Вступив на престол в возрасте пяти лет, молодой король до 1743 г. находился под опекой сначала регента Филиппа Орлеанского, а затем, после совершеннолетия, – кардинала Флёри, руководившего страной до своей смерти. Разорительные войны за польское, австрийское наследство, Семилетняя война в полной мере показали неспособность и нежелание Людовика X V царствовать. Тем не менее король, сам охарактеризовавший себя как «человека необъяснимого» (je suis un homme inexprimable), объявил о желании обходиться без премьер-министров – и тут же подпал под влияние фавориток. Сначала (до 1764 г.) – знаменитой маркизы Помпадур, назначавшей и увольнявшей министров по своему усмотрению, а затем мадам Дюбарри, взявшей неменьшую власть.