Kitabı oxu: «Невысказанный голос. Руководство по трансформации тревоги, страха, боли и стыда»

Peter A. Levine

In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness

Copyright © 2010 by Peter A. Levine.

Published by arrangement with NORTH ATLANTIC BOOKS (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Научный редактор Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Невысказанный голос» – самая крупная работа, в которой он рассматривает представления о нейрофизиологических основах травмы и доказывает решающую и нерушимую связь между психикой и телом.

Его самобытный стиль делает текст не только научным, но и художественным трудом, который дает возможность разобраться в очень сложных вещах, но при этом легко интегрировать их в собственную жизнь.

Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

* * *

Отзывы специалистов в области медицины, науки и здравоохранения о книге «Невысказанный голос»

«Первая книга Питера Левина «Пробуждение тигра» изменила подход к лечению травмы: разработанный им подход – соматическая терапия и, в частности, Соматическое переживание (Somatic Experiencing®) – перестал быть альтернативной периферийной практикой, превратившись в крупного игрока в области психотерапии. Подобно антропологу, знакомящему нас с другой культурой, досконально изученной, Левин в новой книге увлекательно и последовательно знакомит нас с особенностями нашего тела и оживляющей его нервной системы: как оно работает, что заставляет его функционировать, как подружиться с ним, как понять, как с ним общаться и, последнее, но не менее важное, как освободить его (а вместе с ним и нас) от власти посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Больше не остается невысказанного: все, что заключено в теле – в травмах и в здоровье, в психосоматических заболеваниях и в жизнестойкости, – описывается здесь, проговаривается и становится понятным в своих взаимосвязях. В результате получилась мастерски написанная книга, где органично сочетаются эволюция, наука, поливагальная теория, практика взаимодействия разума и тела, страстная защита нашей животной натуры, самораскрытие и конкретное пошаговое руководство по исцелению травмы и восстановлению жизнестойкости. Она полна знаний, страсти, расширяет кругозор и доступна».

Диана Фоша, доктор философии, директор Института AEDP, соредактор книги «Целительная сила эмоций: аффективная нейробиология, разработка и клиническая практика» (The Healing Power of Emotion: Affective Neuroscience, Development and Clinical Practice) и автор книги «Преобразующая сила аффекта: модель ускоренных изменений» (The Transforming Power of Affect: A Model for Accelerated Change)

«Получить психологическую травму – значит быть обреченным на бесконечное повторение невыносимых переживаний. В прекрасно написанной и увлекательной книге Питер Левин объясняет, как травма влияет на тело и разум, а также демонстрирует, как мобилизовать мудрость тела с целью преодолеть и преобразовать ее. Рассказы о его личном и терапевтическом опыте наравне с изложением основ науки о травме и исцелении очень информативны и вдохновляют. Его самобытный голос должен быть услышан не только теми, кто пережил травму, но и клиницистами, и учеными».

Онно ван дер Харт, доктор философии, почетный профессор психопатологии хронической травмы Утрехтского университета, Утрехт, Нидерланды, соавтор книги «Призраки прошлого: структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы»

«Подобно старому мудрому ткачу, Питер Левин кропотливо сплетает нити множества насыщенных цветов в немеркнущие узоры, возникающие благодаря его отточенному интеллекту и богатому воображению. Среди этих нитей – скрупулезные размышления о личном исцелении, работе с другими людьми, выводы из исследований животных, различные взгляды коренных народов мира, идеи различных ученых, исследующих биологию тела, духовные практики и все остальное, что проходит перед его сияющим взором. Первая (ставшая культовой) книга «Пробуждение тигра» теперь одно из учебных пособий для терапевтов. Эта новая крупная работа – долгожданная веха в многолетней истории создания затейливой ткани из переплетения соматической теории и практики».

Дон Хэнлон Джонсон, доктор философии, профессор в области соматических заболеваний Калифорнийского института интегральных исследований, основатель первой аккредитованной программы последипломного образования в этой области и автор книг «Кость, дыхание и жест: практики воплощения» (Bone, Breath, and Gesture: Practices of Embodiment) и «Повседневные надежды, утопические мечты: размышления об американских идеалах» (Everyday Hopes, Utopian Dreams: Reflections on American Ideals)

«На протяжении более чем сорока лет Питер Левин мягко, с добрым юмором и потрясающей простотой показывал нам, что реакция на травму – часть блестящей психологической системы самозащиты; системы защиты, которую мы, профессионалы и непрофессионалы, невольно блокируем собственными многочисленными попытками «нормальных» реакций. Если хотите понять суть, как и почему реакция на травму может помочь людям исцелиться, прочтите эту книгу. Если хотите помочь травмированному человеку уменьшить воздействие травмы, прочтите эту книгу. Если хотите понять собственное движение через стресс и травму, прочтите эту книгу. Если вам нужны ориентиры на пути от оцепенения и диссоциации к возрождению глубокой, вибрирующей жизненности и духовных чувств, прочтите эту книгу».

Марианна Бентцен, международный тренер по нейроаффективной психотерапии, Копенгаген, Дания

«Эта книга является достойным продолжением новаторской книги Левина «Пробуждение тигра». Здесь он расширяет свои представления о нейрофизиологических основах травмы за счет тщательного обзора науки о травме и собственных новаторских теорий, предлагая богатую информацию для анализа и применения. Ценные тематические исследования дают ответы на многочисленные «почему» относительно поведения жертвы травмы, а полезные практические методики помогают психотерапевту вовлечь в процесс исцеления тело».

Роберт Скаер, доктор медицинских наук, автор книг «Спектр травмы» (The Trauma Spectrum) и «Тело несет бремя» (The Body Bears the Burden)

«Питер Левин передает свое глубокое научное понимание посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) настолько ярко, что читатель может не только легко ощутить и прочувствовать это, но и отождествить себя со многими травмированными детьми и взрослыми, с которыми работал доктор Левин. Он помогает понять всю сложность посттравматического стрессового расстройства, как видимого снаружи, так и ощущаемого изнутри. Он приглашает нас шагнуть в духовное измерение, которое в равной степени опирается на науку и опыт. Благодаря поэтическому стилю читатель проходит путь понимания от встроенных в наш организм реакций нервной системы до глубоких душевных шрамов и того, как опытный психотерапевт – специалист по ПТСР – может направлять радикальные процессы исцеления. Анализ и осмысление Левина весьма масштабны – от эволюционного понимания источника травмы до духовного измерения того, как мы, человеческие существа, можем стать сильнее на пути исцеления от травматического воздействия».

Сюзан Харт, датский психолог, автор книги «Мозг, привязанность, личность: введение в нейроаффективное развитие» (Brain, Attachment, Personality: An Introduction to Neuroaffective Development) и «Влияние привязанности: нейроаффективная психология развития» (The Impact of Attachment: Developmental Neuroaffective Psychology)

«Подход Питера Левина к пониманию и исцелению травмы является инновационным, жизненно важным и бесспорно творческим. Карта терапии, которую он предлагает, полезна любому целителю травмы. Левин еще раз напоминает, что наши эволюционные предки не так уж далеко отстоят от нас. Мы и другие животные – одна семья, и нужно учиться у них, поскольку от этого зависит наше выживание и психическое здоровье. Предложение Левина заменить термин посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) на посттравматическое стрессовое нарушение (ПТСН) гораздо ближе к практической реальности, поскольку мы лечим повреждение, а не расстройство».

* * *

Мира Ротенберг, автор книги «Дети с изумрудными глазами» (Children with Emerald Eyes) и основательница центра Blueberry Treatment Centers

Во всех явлениях природы есть что-то чудесное.

Аристотель (350 г. до н. э.)

* * *

Всему, что отвечает за наше «человеческое существование», мы обязаны анонимному множеству других людей, живших до нас и чьи достижения достались нам в качестве даров.

Х. Хасс (1981)

Благодарности

Местом, где я стою сегодня, я обязан великой научной традиции и родословной этологов – ученых, изучающих животных в их естественной среде обитания, внесших огромный вклад в мое натуралистическое видение человека как животного. Большая личная благодарность нобелевскому лауреату Николаасу Тинбергену, чьи советы и добрые слова поддержки побудили меня придерживаться этого натуралистического мировоззрения. Хотя я никогда не встречался с ними, если не считать знакомства с письменным вкладом в историю, я хотел бы особо почтить Конрада Лоренца, Хайнца фон Холста, Пауля Лейхаузена, Десмонда Морриса, Эрика Зальцена и Иренеуса Эйбл-Эйбесфельдта. Среди других «виртуальных» учителей хотел бы отметить Эрнста Геллхорна, сформировавшего мое раннее нейрофизиологическое мышление, и Ахтера Асена, который помог закрепить мое видение «недифференцированного и неразрывного единства тела и разума».

Великан, на чьих широких плечах я стою, – Вильгельм Райх, доктор медицины. С его монументальным вкладом в понимание «жизненной энергии» меня познакомил Филип Куркуруто, человек немногословный, обладатель безыскусной мудрости. Я в личном долгу перед Ричардом Олни и Ричардом Прайсом, научившим меня тому немногому, что я знаю о самопринятии, за что я бесконечно благодарен. Знакомство с доктором Идой Рольф стало катализатором в формировании моей идентичности как ученого-целителя, она стала моим вдохновителем. Доктор Вирджиния Джонсон, я благодарен за ваш критический подход к пониманию измененных состояний сознания. Эду Джексону – спасибо за доверие к моей только зарождавшейся практике «тело/разум» в 1960-х годах и за то, что направил ко мне Нэнси, мою первую клиентку, страдавшую от последствий травмы.

Огромная благодарность друзьям за безмерную поддержку и помощь. На протяжении многих лет (с 1978 года) у меня было много продуктивных дискуссий со Стивеном Порджесом, который сейчас является ведущей фигурой в области психофизиологии. В течение последующих десятилетий наши пути продолжали пересекаться, поскольку мы обменивались результатами наших параллельных и переплетающихся исследований и поддерживали дружбу. Моя благодарность и мое восхищение Бесселу ван дер Колку за его ненасытный пытливый ум, всеохватное видение травмы, профессиональную исследовательскую деятельность, способствовавшую тому, что уровень работы с травмой поднялся до ее современного состояния, а также за смелость бросить вызов существующим структурам. Я с теплотой вспоминаю, как мы проводили лето в Вермонте на берегах озера Ист-Лонг, купались, смеялись и говорили о травме до самого рассвета.

В том, что эта книга увидела свет, я в долгу перед Лорой Регалбуто, Мэгги Клайн и Фиби Хосс за творческий подход и огромную редакторскую помощь; также спасибо Джастину Снэйвли за потрясающую техническую помощь. И в который раз хочу подчеркнуть, насколько ценю партнерство с North Atlantic Books; нашу совместную работу с Эмили Бойд, руководителем проекта, и Полом Маккерди, главным редактором.

Я благодарен родителям, Моррису и Хелен, за подаренную мне жизнь – локомотив для продвижения моей работы, и за несомненную поддержку «по ту сторону» физического плана бытия. Спасибо Паунсеру, собаке динго, которая была моим проводником в мир животных, а также постоянным компаньоном: с его помощью я обрел телесные воспоминания, связанные с игрой и добротой. Даже в семнадцать лет (по человеческим меркам, наверное, в возрасте ста лет) он продолжал демонстрировать витальную радость телесной жизни.

И наконец, хочу сказать, что испытываю благоговейный трепет перед многочисленными «совпадениями», «случайными» встречами, судьбоносными синхронностями и обходными путями, которые подталкивали и направляли меня на жизненном пути. Быть благословленным жизнью, полной творческих поисков, а также иметь привилегию вносить свой вклад в облегчение страданий есть драгоценный дар, бесценная жемчужина.

Спасибо всем моим учителям, студентам, организациям и друзьям по всему миру, которые продолжают эту работу.

Питер А. Левин

Предисловие

Перед вами главный труд Питера Левина, итог его многолетних исследований природы стресса и травмы, а также новаторской терапевтической работы. Это также самая интимная и поэтичная из его книг, наиболее полно раскрывающая его личный опыт как человека и целителя. А еще самая научно обоснованная и информационно насыщенная.

Один из подзаголовков в первой главе раскрывает суть учения Питера: «сила доброты». Пострадав в автомобильной аварии, он обнаруживает, что собственный потенциал исцеления раскрывается благодаря его готовности полностью открыться физическому/эмоциональному опыту, которому он позволяет развиваться естественным образом, согласно существующей необходимости. Данному процессу способствует и сострадательное присутствие другого человека. Сила доброты – в данном случае врожденная способность организма восстанавливать собственное здоровье и равновесие – поощряется сторонним наблюдателем, сочувствующим свидетелем, который помогает предотвратить травму за счет проявления доброты и принятия.

Неудивительно, что именно эти качества Питер Левин считает необходимыми для тех, кто выбрал своим призванием терапевтическую работу с травмированными людьми. По его словам, психотерапевт должен «помогать создавать обстановку абсолютной безопасности, атмосферу, предоставляющую страждущему убежище, надежду и возможности». Однако лишь чистой эмпатии и теплых терапевтических отношений недостаточно, поскольку травмированные люди часто не способны понять или полностью воспринять сострадание. Они слишком подавлены, слишком застряли в первобытных защитных механизмах, больше свойственных нашим эволюционным предшественникам – амфибиям или рептилиям.

Итак, что же должен делать терапевт в отношении человека, раненного и подавленного пережитой травмой? Он должен помочь ему прислушаться к бессловесному языку тела, дать возможность почувствовать свои «эмоции выживания» – ярость и ужас, но так, чтобы эти мощные состояния не раздавили его. Травма, как блестяще осознал Питер десятилетия назад, заключается не во внешнем событии, вызывающем физическую или эмоциональную боль, и даже не в самой боли, а в том, что мы застреваем в наших примитивных реакциях на болезненные события. Травма возникает тогда, когда мы не в состоянии высвободить заблокированные энергии и до конца пройти через физические/эмоциональные реакции на болезненный опыт. Травма – это не то, что происходит с нами, а то, что мы держим внутри в отсутствие сочувственного свидетеля.

Таким образом, спасение следует искать и находить в теле. «Большинство людей, – отмечает Левин, – думают о травме как о «психической» проблеме, даже как о «расстройстве мозга». Однако это и то, что случается в теле». На самом деле, как показывает Левин, травма и происходит в первую очередь в теле. Психические состояния, связанные с травмой, важны, но они вторичны. Инициирует тело, говорит он, а разум уже следует за ним. Поэтому так называемые «разговорные методы лечения», задействующие интеллект и даже эмоции, не способны проникать достаточно глубоко, к корням травмы.

Психотерапевт/целитель должен уметь распознавать психологические и физические признаки «заблокированной» травмы у клиента. Он или она должны научиться слышать «бессловесный рассказ» тела, чтобы и клиент мог научиться безопасно слышать и видеть самого себя. Эта книга – мастер-класс, как прислушиваться к бессловесному голосу тела. «В той конкретной методологии, которую я описываю, – делится Левин, – клиенту помогают развить осознание своих физических ощущений и чувствований и научиться владеть ими». Ключ к исцелению, утверждает он, следует искать в «расшифровке этой невербальной сферы». Он обнаруживает нужный код в синтезе кажущихся (но только кажущихся) несопоставимыми наук, изучающих эволюцию, животные инстинкты, физиологию млекопитающих и человеческий мозг, а также в собственном нелегком опыте психотерапевта.

Потенциально травмирующие ситуации – те, что вызывают состояние высокого физиологического возбуждения, однако без свободы для пострадавшего человека выразить данное состояние и преодолеть его: другими словами, это состояние опасности без возможности «бить или бежать», а затем «стряхнуть ее», как делает всякое дикое животное после рискованной встречи с хищником. То, что этологи называют тонической неподвижностью – паралич и физическое/эмоциональное отключение, характеризующие универсальное переживание беспомощности перед лицом смертельной опасности, – начинают доминировать в жизни и функционировании человека. Мы «до смерти напуганы». У людей, в отличие от животных, состояние временного оцепенения становится долговременной особенностью. Переживший травмирующую ситуацию человек, отмечает Питер Левин, может «застрять в своего рода подвешенном состоянии, не полностью включаясь в жизнь». В обстоятельствах, когда другие ощущают не более чем легкую угрозу или просто вызов, который предстоит преодолеть, травмированный человек испытывает полноценную угрозу, ужас и психическую/физическую апатию, своего рода паралич тела и воли. За подобной навязанной беспомощностью, как правило, следуют чувство стыда, депрессия и отвращение к себе.

Руководство по диагностике и статистике психических расстройств Американской психиатрической ассоциации (DSM) «оперирует категориями, а не болью», проницательно заметил психиатр и исследователь Дэниел Сигел. Центральным в доктрине Питера Левина является положение, что травму нельзя сводить к диагностическим признакам, диктуемым DSM под рубрикой ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). Травма – это не болезнь, указывает он, а скорее человеческий опыт, основанный на инстинктах выживания. Возможность полного выражения инстинктивных реакций под руководством специалиста позволит травматическому состоянию ослабить свою власть над человеком. За этим следует чувство благости и восстановление жизненных сил. И все это заложено внутри нас. «Травма – это факт жизни, – пишет Левин. – Однако это вовсе не означает пожизненный приговор». В страданиях заключено и спасение. Левин показывает, что психофизиологические системы, управляющие травматическим состоянием, опосредуют также и фундаментальные чувства благости, доброты и сопричастности.

Поразительная эрудированность Питера, его внимание к мельчайшим деталям, когда он наблюдает и описывает «размораживание» клиентов, лежат в основе всего его учения, а также методов руководства процессом исцеления и облегчения состояния клиента. Читая эту работу, я был впечатлен, насколько часто восклицал «ага!», вспоминая собственные наблюдения в работе с травмированными, а нередко и с зависимыми людьми. Теперь я мог понять и интерпретировать данные наблюдения по-новому – и не только мои клинические наблюдения, но и личный опыт. И это важно, поскольку, как признает Питер, сонастройка терапевта с собственным опытом служит важной путеводной нитью, ведущей терапию и процесс исцеления по верному пути.

Питер Левин вместе с читателем завершают совместное путешествие исследованием духовности и травмы, между которыми, как он пишет, существуют «имманентные, близкие отношения». Несмотря на всю нашу привязанность к физическому телу, мы, люди, – духовные создания. Как проницательно заметил психиатр Томас Хора, «все проблемы носят психологический характер, но все решения духовны».

Этой книгой Питер Левин закрепляет свои позиции как теоретика, практика и просветителя на переднем крае лечения травмы. Все мы в терапевтическом сообществе – врачи, психологи, психотерапевты, начинающие целители, заинтересованные миряне – стали намного богаче благодаря этому труду, плоду его обобщенного драгоценного опыта.

Габор Мате, доктор медицинских наук, автор книги «В царстве голодных призраков: лицом к лицу с зависимостями»

Мы должны спуститься к самым основам жизни. Ибо любое чисто поверхностное упорядочение жизни, оставляющее неудовлетворенными ее глубочайшие потребности, столь же неэффективно, как если бы не предпринималось вовсе никаких попыток к порядку…

И-Цзин, гексаграмма 34 «Колодец» (2500 г. до Р.Х.)

ЧАСТЬ I
Корни: основа, от которой можно танцевать

Познавший в своем сердце страх и трепет защищен против любого ужаса, производимого влияниями извне.

И-Цзин, гексаграмма 51 (2500 г. до Р.Х.)

1
Сила невысказанного

Независимо от того, насколько мы уверены в себе, за долю секунды жизнь может полностью разрушиться. Как в библейской притче об Ионе, непознаваемые силы травм и потерь могут поглотить нас с головой, затолкав глубоко в свое холодное темное чрево. Пойманные в ловушку и одновременно потерянные, мы застываем в безнадежности от ужаса и беспомощности.

Ранним утром 2005 года я ступил из дома в благоухающее южнокалифорнийское утро. Нежное тепло и мягкий морской бриз бодрили и придавали походке легкость. Это было зимнее утро, когда все жители остальной части страны (за исключением разве что Гаррисона Кейллора из Лейк-Вобегона¹) наверняка захотели бы бросить лопаты для уборки снега и перебраться на теплые солнечные пляжи этого южного края. Это было начало идеального дня, когда ты уверен, что ничего плохого случиться не может. Но случилось.

Момент истины

Я шел в счастливом предвкушении, как мы с моим дорогим другом Бутчем отпразднуем его шестидесятилетие.

Я ступил на пешеходный переход…

…В следующее мгновение, парализованный и оцепеневший, я лежу на дороге, не в силах пошевелиться или вздохнуть. И не могу понять, что произошло. Как я сюда попал? Из клубящегося тумана замешательства и неверия ко мне устремляется толпа людей. Они останавливаются в ужасе. Внезапно нависают надо мной, образуя плотное кольцо, их вытаращенные глаза прикованы к моему обмякшему и скрюченному телу. С моей беспомощной точки зрения они выглядят как стая плотоядных воронов, пикирующих на раненую добычу – меня. Медленно опознаю реальную сторону нападения. Как на старомодной фотографии со вспышкой, вижу нависающий надо мной бежевый автомобиль, оскалившийся решеткой радиатора, с разбитым лобовым стеклом.

Дверь машины внезапно распахивается. Из нее вываливается наружу подросток с широко раскрытыми глазами. Она смотрит на меня в ужасе. Странным образом я одновременно и знаю, и не знаю, что произошло. Когда фрагменты начинают складываться, они образуют ужасающую реальность: должно быть, меня сбила эта машина, когда я шел по пешеходному переходу. В растерянности, не веря произошедшему, я снова погружаюсь в туманные сумерки. И обнаруживаю, что не в состоянии ясно мыслить или заставить себя очнуться от этого кошмара.

Ко мне бросается мужчина, падает на колени. Говорит, что он – дежурный парамедик. Когда я пытаюсь понять, откуда доносится голос, он строго приказывает: «Не двигайте головой». Противоречие между его резким тоном и естественным желанием тела – повернуться на его голос – пугает и оглушает до состояния своего рода паралича. Сознание странным образом расщепляется, и я испытываю непривычное ощущение «дислокации». Я будто парю над собственным телом, глядя сверху на разворачивающуюся подо мной сцену.

Я вновь резко оказываюсь в теле, когда он грубо хватает меня за запястье и щупает пульс. Затем меняет положение, оказываясь прямо надо мной. Он обхватывает мою голову обеими руками, удерживая ее и не давая двигаться. Резкие действия и режущий тон команд пугают; они еще больше обездвиживают. Страх проникает в ошеломленное, затуманенное сознание: «Может, сломана шея», – думаю я. У меня непреодолимое желание найти кого-нибудь другого, на ком можно сосредоточиться. Мне нужен чей-то утешающий взгляд, спасательный круг, за который можно ухватиться. Но я слишком напуган, чтобы пошевелиться, и застываю в беспомощности.

Добрый самаритянин быстро задает вопросы: «Как вас зовут? Где вы находитесь? Куда вы направлялись? Какое сегодня число?» Но я не могу пошевелить губами, не могу произнести ни слова. У меня нет сил отвечать. Его манера спрашивать заставляет меня чувствовать себя еще более дезориентированным и совершенно сбитым с толку. Наконец, удается подобрать слова и заговорить. Голос звучит глухо и натужно. Я прошу его, жестом и словами: «Пожалуйста, отойдите». Он подчиняется. Словно нейтральный наблюдатель, говорящий о человеке, распростертом на асфальте, я заверяю его, что понимаю, что мне нельзя двигать головой, и что я отвечу на вопросы позже.

Сила доброты

Через несколько минут ко мне тихо подходит женщина и садится рядом. «Я врач, педиатр, – говорит она. – Могу чем-нибудь вам помочь?»

«Пожалуйста, просто побудьте со мной», – отвечаю я. Ее простое, доброе лицо, кажется, лучится поддержкой и спокойной озабоченностью. Она берет мою руку в свою, и я сжимаю ее. Она нежно отвечает на пожатие. Когда мой взгляд встречается с ее, я ощущаю, как на глаза наворачиваются слезы. Нежный и странно знакомый аромат духов говорит, что я не одинок. Я ощущаю эмоциональную поддержку от ее присутствия. По телу вдруг прокатывается волна трепета, высвобождающая меня из оцепенения, и я делаю первый глубокий вдох. Затем по телу резко пробегает дрожь ужаса. Теперь из глаз текут слезы. В голове слышу слова: «Я не могу поверить, что это случилось со мной; это невозможно; это вовсе не то, что я планировал сегодня на день рождения Бутча». Накатывает прилив глубокого, невыразимого сожаления. Тело продолжает содрогаться. На меня наваливается реальность.

Через некоторое время резкие конвульсии начинают сменяться более мягкой дрожью. Я чувствую, как чередуются волны страха и печали. Мне приходит в голову, что я мог получить серьезную травму. Возможно, окажусь в инвалидном кресле, калекой, полностью зависимым от других. И вновь меня захлестывают глубокие волны горя. Я боюсь, что они меня поглотят, и я опять ищу взгляд этой женщины. Медленный вдох доносит до меня аромат ее духов. Она здесь, ее присутствие поддерживает меня. По мере того как потрясение проходит, страх смягчается и начинает отступать. Я чувствую проблеск надежды, а затем накатывающую волну горячечной ярости. Тело продолжает трясти. Меня попеременно бросает то в леденящий холод, то в жар. Жгучая красная ярость вырывается из самого нутра: как мог этот глупый ребенок сбить меня на пешеходном переходе? Неужели она не обратила внимания? Черт бы ее побрал!

Пронзительный вой сирен и мигающие красные огни заполняют все вокруг. Живот сжимается, взгляд вновь устремляются к доброму взгляду женщины. Я сжимаю ее руку, она отвечает, и узел в животе ослабевает.

Я слышу, как рвется рубашка. Вздрагиваю и снова оказываюсь в позиции наблюдателя, парящего над собственным распростертым телом. Я наблюдаю, как незнакомцы в спецодежде методично прикрепляют электроды к моей груди. Парамедик – добрый самаритянин – сообщает кому-то, что мой пульс 170. Я слышу, как рубашка рвется еще сильнее. Вижу, как спасатели надевают мне на шею шину-воротник, а затем осторожно опускают меня на доску. Пока они пристегивают ремни, слышу помехи радиосвязи. Парамедики запрашивают полную травматологическую бригаду. Меня охватывает тревога. Я прошу ехать в ближайшую больницу всего в километре отсюда, однако мне говорят, что характер травм требует направления в главный травматологический центр в Ла-Хойе, примерно в 48 км от места происшествия. Сердце замирает. Удивительно, но страх быстро проходит. Когда меня поднимают в машину «Скорой помощи», я впервые закрываю глаза. Доносится слабый аромат женских духов, в памяти остается взгляд спокойных, добрых глаз женщины-педиатра. И снова возникает это умиротворяющее чувство, что ее присутствие удерживает меня здесь.

Открыв глаза в машине «Скорой помощи», я ощущаю в себе повышенную бдительность и готовность к действию, словно меня накачали адреналином. Несмотря на интенсивность, это чувство не переполняет меня. Взгляду хочется метаться по сторонам, осматривая незнакомую и вызывающую дурные предчувствия обстановку, но я сознательно концентрируюсь внутри себя. Начинаю анализировать телесные ощущения, и мое внимание приковывается к интенсивному и неприятному жужжанию во всем теле.

На фоне этого неприятного ощущения я замечаю своеобразное напряжение в левой руке, позволяю ему выйти на передний план сознания и отслеживаю, как напряжение нарастает. Постепенно осознаю, что рука хочет согнуться и двигаться вверх. По мере того как развивается этот внутренний импульс к движению, я замечаю, что тыльная сторона ладони тоже хочет вращаться. Я улавливаю ее едва заметное движение к левой стороне лица – словно для защиты от удара. Внезапно перед глазами мелькает изображение окна бежевой машины, и снова – как на снимке со вспышкой – пустые глаза смотрят из-за паутины разбитого лобового стекла. Я слышу секундный «звенящий» удар моего левого плеча, разбивающего лобовое стекло. Затем, неожиданно, меня обволакивает чувство облегчения. Я возвращаюсь в свое тело. Электрическое жужжание отступило. Образ пустых глаз и разбитого лобового стекла отступает и словно растворяется. На его месте появляется картинка, как я выхожу из дома, ощущая мягкое теплое солнце на лице, и меня переполняет радость от ожидания встречи с Бутчем. Я даю глазам расслабиться, сосредотачиваясь на внешнем окружении. Когда я осматриваю машину «Скорой помощи», она почему-то уже не кажется такой чужой и зловещей. Я вижу яснее и «мягче». Возникает глубоко умиротворяющее чувство, что я больше не заморожен, что время начало двигаться вперед, что я пробуждаюсь от кошмара. Смотрю на фельдшера, сидящего рядом со мной. Ее спокойствие действует умиротворяюще.

После нескольких ухабистых километров я чувствую еще один очаг сильного напряжения – область позвоночника в верхней части спины. Моя правая рука хочет вытянуться вперед; мгновенная вспышка: вижу, как черная асфальтовая дорога мчится мне навстречу. Слышу, как моя рука ударяется об асфальт, и чувствую острое жжение в ладони правой руки. Я ассоциирую это с тем, что рука вытягивается вперед, чтобы защитить голову от удара о дорогу. Испытываю огромное облегчение, наряду с глубоким чувством благодарности телу за то, что не подвело меня, точно зная, что сделать, чтобы уберечь хрупкий мозг от потенциально смертельной травмы. Продолжая слегка дрожать, ощущаю теплую, покалывающую волну одновременно с внутренней силой, поднимающейся откуда-то из глубины тела.

Под пронзительный вой сирены парамедик в «Скорой помощи» измеряет мне кровяное давление и снимает ЭКГ. Когда я прошу сообщить мне мои жизненные показатели, она мягко и профессионально сообщает, что не может предоставить эту информацию. Я чувствую едва уловимое желание расширить контакт, взаимодействовать с ней как с личностью. Спокойно говорю, что сам врач (полуправда). Она возится с приборами, а затем замечает, что это могут быть не совсем корректные показания. Минуту или две спустя она сообщает, что мой пульс 74, а кровяное давление – 125/70.

«Какие были показатели, когда вы впервые подключили меня?» – спрашиваю я.

«Ну, ЧСС у вас была 150. Парень, который измерял ее до того, как мы приехали, сказал, что пульс был около 170».

Я глубоко и с облегчением вздыхаю.

«Спасибо, – отвечаю я и затем добавляю: – Слава богу, не будет ПТСР».

«Что вы имеете в виду?» – спрашивает она с неподдельным любопытством.

«Ну, у меня, скорее всего, не будет посттравматического стрессового расстройства».

Она все еще выглядит озадаченной, и я объясняю, как моя дрожь и следование защитным реакциям помогли «перезагрузить» нервную систему и вернули меня в мое тело.

«Таким образом, – продолжаю я, – я вышел из защитного режима «бей или беги» и уже не нахожусь в нем».

«Хм, – комментирует она, – так вот почему жертвы несчастных случаев иногда борются с нами – они все еще находятся в состоянии «бей или беги»?»

«Да, верно».

«Вы знаете, – добавляет она, – я заметила, что у людей часто намеренно стараются остановить дрожь, когда мы везем их в больницу. Иногда их крепко привязывают ремнями или делают укол валиума. Может, это не так уж хорошо?»

«Да, это нехорошо, – подтверждает учитель во мне. – Это может дать временное облегчение, но удерживает человека в замороженном состоянии, он застревает в произошедшем».

Она рассказывает, что недавно прошла курс «оказания первой помощи при травмах» под названием «Разбор критических инцидентов». «Они опробовали, как это работает, на нас в больнице. Пришлось говорить, что мы чувствовали после несчастного случая. Но от разговоров мне и другим парамедикам стало только хуже. Я не могла заснуть после этого. Но вы же совсем не говорили, что произошло. Вас, как мне кажется, просто трясло. И это то, что снизило пульс и кровяное давление?»

«Да», – ответил я и добавил, что это были спонтанные защитные микродвижения, которые совершали мои руки.

«Держу пари, – размышляла она, – если бы дрожь, нередко возникающую после операции, не подавляли, а дали ей пройти естественным путем, выздоровление пациента случилось бы быстрее и, возможно, даже послеоперационная боль уменьшилась бы».

«Верно», – говорю я, улыбаясь в знак согласия.

Каким бы ужасным и шокирующим ни был этот опыт, он позволил мне применить метод работы с внезапной травмой, который я разрабатывал, о котором писал и который преподавал в течение последних сорока лет. Прислушиваясь к «бессловесному голосу» тела и давая ему возможность делать то, что ему нужно; не прекращая дрожи, отслеживая внутренние ощущения, одновременно позволяя завершить реакции защиты и ориентирования; разрешая себя испытать «эмоции выживания», то есть ярость и ужас, при этом не позволяя им захватить себя, я, к счастью, остался невредимым как физически, так и эмоционально. Я испытывал не только благодарность; я испытывал чувство смирения и признательности, обнаружив, что могу использовать свой метод для собственного спасения.

В то время как некоторые способны оправиться от подобной травмы самостоятельно, многим это не дано. Десятки тысяч солдат переживают сильнейший стресс и ужасы войны. Кроме того, в мире происходят чудовищные случаи сексуального насилия и рукоприкладства. Однако многие испытали шок от гораздо более «обыденных» событий, таких как операции или инвазивные медицинские процедуры. Так, например, недавнее исследование показало: у пациентов в сфере ортопедии в 52 % случаев после операции диагностируется ПТСР.

Другие травмы включают падения, серьезные заболевания, оставленность, шокирующие или трагические новости, наблюдение насильственного действия и автомобильную аварию. Все это может привести к ПТСР. Все эти и многие другие весьма распространенные переживания потенциально травмируют. Неспособность оправиться от таких событий или получить адекватную помощь профессионалов для восстановления может привести к ПТСР – одновременно со множеством физических и эмоциональных симптомов. Мне страшно подумать, чем мог бы обернуться мой несчастный случай, если бы мне не хватило знаний или не посчастливилось получить помощь от женщины-педиатра с ее сдержанной добротой.

Обретение метода

За последние сорок лет я разработал подход, который помогает людям справляться со многими видами травм, в том числе подобными той, что я пережил в тот февральский день, когда меня сбила машина. Этот метод в равной степени применим как непосредственно после травмы, так и много лет спустя: первый случайный клиент, о котором я пишу в главе 2, смог оправиться от травмы, произошедшей примерно за двадцать лет до наших сеансов. Соматическое переживание®, как я назвал этот метод, помогает вызывать физиологические, чувственные и аффективные состояния, позволяющие трансформировать страх и беспомощность. Это становится возможным за счет доступа к различным инстинктивным реакциям через осознание человеком ощущений своего физического тела.

С незапамятных времен люди пытались справиться с сильными и пугающими чувствами, противопоставляя им то, что, по их мнению, могло избавить от страха и беспомощности: религиозные ритуалы, театральные постановки, танцы, музыку, медитацию, употребление психоактивных веществ, и это далеко не весь список. Из этих различных способов изменения самоощущения современная медицина признала лишь химические вещества (в лечебных психиатрических целях). Другие «копинг-стратегии»² отнесены к альтернативным и так называемым холистическим подходам: йога, тайцзицюань, физические упражнения, игра на барабанах, музыка, шаманизм и телесно-ориентированные техники. Хотя многие люди находят помощь и утешение в этих подходах, они относительно неспецифичны и, кроме того, недостаточно глубоко затрагивают основные физиологические механизмы и процессы, которые могли бы позволить человеку трансформировать сложные и ошеломляющие переживания.

В рамках конкретной методики, которую я описываю на страницах данной книги, клиенту помогают развить осознанность и мастерство владения своими физическими ощущениями. Наблюдения, сделанные во время знакомства с рядом культур коренных народов, показывают, что данный подход имеет определенное родство с различными традиционными шаманскими ритуалами исцеления. Я считаю, коллективный, кросс-культурный подход к исцелению травмы не только предлагает новые направления лечения, но и может в конечном счете способствовать более глубокому и фундаментальному пониманию динамичной двусторонней связи между разумом и телом.

На протяжении жизни, а также при написании книги я пытался преодолеть огромную пропасть между повседневной работой клинициста и открытиями в области различных научных дисциплин, в частности этологии, изучающей животных в их естественной среде обитания. Эта жизненно важная область науки достигла вершины признания в 1973 году, когда три этолога – Николаас Тинберген, Конрад Лоренц и Карл фон Фриш – разделили Нобелевскую премию по физиологии и медицине³.

Все трое ученых терпеливо и скрупулезно наблюдали, как животные выражают мысли и общаются посредством своего тела. Прямая телесная коммуникация свойственна и нам, разумным животным-людям, наделенным даром вербального общения. Несмотря на то что мы очевидно полагаемся на развитую вербальную систему общения, многие из наших наиболее важных коммуникационных взаимообменов происходят благодаря «бессловесному голосу», которым выражает себя наше тело в танце жизни. Расшифровка невербальной реальности лежит в основе подхода к исцелению, который я представляю в книге.

Чтобы точнее передать природу и трансформацию травмы в теле, мозге и психике, я также опирался на отдельные открытия в области неврологии и нейронауки. Я убежден: клинические, естественно-научные исследования на животных и сравнительные исследования мозга вместе могут внести значительный вклад в эволюцию методологий, призванных восстановить жизнестойкость человека и способствовать самоисцелению. С этой целью я объясню, как наша нервная система развилась в иерархическую структуру, как эти иерархии взаимодействуют между собой и как более продвинутые системы отключаются перед лицом непреодолимой угрозы, оставляя мозг, тело и психику выполнять их более архаичные функции. Я надеюсь продемонстрировать, как успешная терапия восстанавливает сбалансированную работу этих систем. Неожиданным побочным эффектом такого подхода является то, что можно назвать «пробуждением живого, знающего тела». Я расскажу, что такое пробуждение является свидетельством происходящего, когда животные инстинкты и разум объединяются, давая нам возможность проявить себя в качестве целостного человеческого существа.

Своей работой я обращаюсь к терапевтам, стремящимся лучше понять источники травмы в мозге и теле: к психологам, психиатрам, эрготерапевтам, специалистам по физической реабилитации и телесно-ориентированным терапевтам. Я также надеюсь, что моя работа заинтересует многих врачей, которых ставят в тупик пациенты с необъяснимыми и изменчивыми симптомами, медсестер, которые долгое время работали на передовой медицины, ухаживая за перепуганными, ранеными пациентами, а также политиков, обеспокоенных проблемами здравоохранения. Наконец, я рассчитываю привлечь широкую аудиторию неравнодушных читателей, заинтересованных в самой различной тематике – от приключений, антропологии, биологии, Дарвина, неврологии, квантовой физики, теории струн, теории относительности и зоологии до новостей в разделе «Наука» газеты New York Times.

Вдохновленный «Шерлоком Холмсом», прочитанным в детстве, я попытался вовлечь людей в увлекательное путешествие длиною в жизнь, полное загадок и открытий. Оно привело меня в область, лежащую в основе того, что значит быть человеком, существующим на непредсказуемой и часто жестокой планете. Мне выпала честь изучать, как люди могут восстановиться после экстремальных испытаний, и я стал свидетелем стойкости человеческого духа, жизней бесчисленного количества людей, вернувшихся к счастью и добру даже после великих потрясений.

Часть истории будет носить личный характер. Написание книги поставило передо мной весьма захватывающую задачу. Я предлагаю отчет о собственном опыте как клинициста, ученого и исследователя внутренних глубин человека. Надеюсь, периодическое обращение к личной истории поможет создать доступное для восприятия произведение, где, несмотря на изучение немалого числа клинических и научных аспектов, будет не так много профессиональной лексики, и книга не получится чрезмерно утомительной и педантичной. Для иллюстрации тех или иных принципов я привлекаю некоторые клинические кейсы, а также приглашаю читателя принять участие в отдельных упражнениях на осознанность, в которых эти принципы воплощены.

Хотя книга адресована клиницистам, терапевтам и ученым, а также заинтересованным неспециалистам, в конечном счете она посвящена всем мучимым голодными призраками травмы. Этим людям, живущим в тисках тревоги, страха, боли и стыда, я надеюсь донести понимание, что в их жизни доминирует не «беспорядок и хаос», а травма, которую можно трансформировать и исцелить! Способность к трансформации является прямым следствием того, о чем я расскажу в следующем разделе.

Тело: саморегулирующееся и самопознающее

Несмотря на замешательство и дезориентацию после аварии на пешеходном переходе, именно мои глубоко укоренившиеся знания о травме заставили меня сначала попросить дежурного парамедика отойти и дать мне немного пространства, а затем довериться непроизвольной дрожи тела и другим спонтанным физическим и эмоциональным реакциям. Однако даже с обширными знаниями и опытом, я сомневаюсь, что смог бы справиться в одиночку. Важность молчаливой поддержки вежливого педиатра была огромной. Исходящая от нее ненавязчивая теплота, выраженная в спокойном тоне голоса, добром взгляде, прикосновениях и запахе, дала ощущение достаточной безопасности и защищенности, чтобы позволить телу делать то, что ему нужно, а мне – чувствовать то, что мне нужно. Знание о травме одновременно со спокойной поддержкой присутствующего рядом человека дали возможность проявиться и завершиться мощным и глубоко репаративным непроизвольным реакциям.

Говоря в общем, способность к саморегуляции – это то, что позволяет нам справляться с состояниями возбуждения и сложными эмоциями, обеспечивая тем самым основу для баланса между подлинной автономией и здоровой социальной вовлеченностью. Кроме того, данная способность позволяет ощутить, что мы «дома» и в безопасности внутри себя, там, где обитает доброта и благость.

Подобная способность особенно важна, когда мы напуганы или травмированы. Почти каждая мать в мире, инстинктивно понимая это, берет на руки испуганного ребенка и успокаивает его, укачивая и прижимая к себе. Точно так же добрые глаза и приятный аромат женщины, сидевшей рядом, миновали рациональную лобную кору и проникли непосредственно в тайники эмоционального мозга. И таким образом успокоили и помогли стабилизировать организм ровно настолько, чтобы я мог пережить сложные ощущения и предпринять шаги к восстановлению равновесия и самообладания.

То, что поднялось… может опуститься

В 1998 году Арье Шалев провел простое, но важное исследование в Израиле, стране, где травмы в избытке. Он отмечал частоту сердечных сокращений пациентов, наблюдаемых в отделении неотложной помощи иерусалимской больницы. Данные было легко собрать, поскольку заполнение таблицы с жизненно важными показателями любого человека, поступившего в отделение неотложной помощи, – стандартная процедура. Разумеется, большинство пациентов, попадая туда, расстроены, у них учащенное сердцебиение, поскольку, скорее всего, они оказываются там как жертвы ужасающего инцидента: например, взрыва автобуса или автомобильной аварии. Шалев обнаружил: у пациента, частота сердечных сокращений которого к моменту выписки из отделения неотложной помощи вернулась почти к норме, развитие посттравматического стрессового расстройства маловероятно. С другой стороны, тот, чья частота сердечных сокращений при выписке все еще повышена, имел высокую вероятность развития ПТСР в последующие недели или месяцы⁴. Таким образом, во время моего несчастного случая я почувствовал глубокое облегчение, когда парамедик в машине «Скорой помощи» сообщил о жизненно важных показателях, которые указывали, что частота сердечных сокращений нормализовалась.

Вкратце, частота сердечных сокращений – это прямая дверь в вегетативную (рефлективную) ветвь нашей нервной системы. Учащенное сердцебиение является частью подготовки тела и ума к действиям по выживанию в режиме «бей или беги», опосредованным симпатоадреналовой системой (см. Диаграмму А для подробной иллюстрации физиологических путей, лежащих в основе классической реакции «бей или беги»). Иначе говоря, когда ощущаете угрозу, ваша нервная система и тело готовят вас к тому, чтобы убить или принять уклончивые контрмеры для спасения, что обычно означает бегство. Подобная подготовка была абсолютно необходима в древних саваннах, при этом аккумулированная для этого энергия «разряжается» или полностью «расходуется» последующим целенаправленным действием. Однако в моем случае лежание с травмой на дороге, а затем в карете «Скорой помощи» и реанимационном отделении – где любое действие просто невозможно – могло стать ловушкой. Тотальная активация была «призвана под ружье без боевых действий». Если подготовке к действию что-то помешало или готовность организма не была проявлена в эффективном действии и осталась невостребованной, создается большой потенциал для последующего проявления активированной энергии в виде изнурительных симптомов посттравматического стрессового расстройства.

От развития симптомов меня спасло то, что я снизил активацию «бей или беги» за счет высвобождения огромной энергии выживания через спонтанную дрожь. Эта постепенная разрядка, наряду с моим осознанием самозащитного двигательного импульса рук, чтобы прикрыть ими голову, помогла вернуть организм в равновесие. Я смог отдаться этим мощным ощущениям, при этом полностью осознавая спонтанные телесные реакции, благодаря чему, вместе с успокаивающим присутствием педиатра и «удержанием пространства», удалось привести в норму нервную систему. Оставаясь осознанным, «отслеживая» спонтанные телесные реакции и чувства⁵, получилось начать процесс прохождения сквозь биологическую шоковую реакцию и выйти из нее. Именно эта врожденная способность к саморегуляции позволила мне восстановить жизненный баланс и вернула душевное здоровье. Способность к саморегуляции – ключ к нашему современному выживанию вне жестких тисков тревоги, паники, ночных кошмаров, депрессии, физических симптомов и беспомощности, которые являются характерными признаками длительного стресса и травмы. Однако, чтобы ощутить ее, нужно развить способность принимать определенные неприятные и порой пугающие физические ощущения и чувства, при этом не поддаваясь им. Эта книга о том, как развить данную способность.

Трясись, вибрируй, катайся…
Дрожи, дергайся и сотрясайся

Дрожь, которую я испытывал, лежа на земле и в машине «Скорой помощи», – основное проявление врожденного процесса, который перезагрузил мою нервную систему и помог восстановить целостность психики. Без этого я, несомненно, очень страдал бы от последствий. Если бы я не понимал, в чем состоит жизненно важная цель моих странных и сильных ощущений, а также движений тела, я мог бы испугаться этих мощных реакций и воспротивиться им. К счастью, я знал лучше.

Однажды я описал Эндрю Бванали, биологу парка Экологического центра Мзузу в Малави, Центральная Африка, спонтанную дрожь и учащенное дыхание, которые сам и тысячи моих клиентов демонстрировали на сеансах, оправляясь от травмы. Он взволнованно кивнул, а затем выпалил: «Да… да… да! Это правда. Прежде чем выпустить пойманных животных обратно в дикую природу, мы стараемся увериться, что они сделали все то, что вы описали». Затем посмотрел вниз, на землю, и тихо добавил: «Если они не дрожат и не дышат таким образом [глубокие спонтанные вдохи], прежде чем их выпустят, они, скорее всего, не выживут в дикой природе… умрут». Его комментарий подчеркивает важность того, о чем говорила фельдшер в машине «Скорой помощи», поставив под сомнение повсеместное подавление данных реакций в медицинских учреждениях.

Мы часто дрожим, когда нам холодно или страшно, когда мы в гневе или в страхе. Мы можем дрожать, когда влюблены или достигаем кульминации оргазма. Пациенты иногда неконтролируемо дрожат, просыпаясь после наркоза. Дикие животные нередко дрожат, находясь в стрессе или в заточении. Реакции случаются во время сеансов традиционного целительства и при восточных духовных практиках. Так, например, в цигун и Кундалини-йоге адепты, практикующие медленные или едва уловимые техники движения, дыхания и медитации, могут испытывать экстатические и блаженные состояния, сопровождающиеся дрожью.

Все эти «дрожания», испытываемые в различных обстоятельствах и несущие множество различных функций, содержат потенциал катализировать подлинную трансформацию, глубокое исцеление и благоговейный трепет. Хотя дрожь, порожденная страхом, сама по себе не обеспечивает перезагрузку организма и возвращение к равновесию, она, если направлять и переживать ее «правильно», может содержать некое собственное решение. Выдающийся юнгианский аналитик Мария-Луиза фон Франц отмечает: «Божественное психическое ядро души, самость, активируется в моменты крайней опасности». В Библии же сказано: «Бог там, где вы испытали трепет».

Что общего у всех этих непроизвольных содроганий? Почему мы дрожим, когда напуганы или в гневе? Почему тело сотрясается в момент сексуального оргазма? И какова физиологическая функция дрожи в переживании духовного благоговения? В чем общность всех этих мурашек и трепетаний, дрожи и содроганий? И какое отношение они имеют к трансформации травмы, регулированию стресса и полноценному проживанию жизни?

Все эти колебательные движения есть не что иное, как способы, с помощью которых нервная система «стряхивает» последние возбуждающие переживания и «готовит» нас к следующей встрече с опасностью, вожделением и жизнью. Это механизм, позволяющий восстановить равновесие после того, как мы подверглись угрозе или испытали сильное возбуждение. Он, так сказать, возвращает нас на землю. Подобные физиологические реакции лежат в основе саморегуляции и жизнестойкости. Жизнестойкость, возникающая в ходе пережитого опыта, дает нам сокровище, ценность которого познать до конца невозможно. Говоря словами древнего китайского текста «И Цзин»:

Страх и трепет, порожденные шоком, сначала охватывают человека так, что он видит себя в невыгодном положении… Но это временно. Когда испытание заканчивается, он испытывает облегчение, и, таким образом, тот самый ужас, что ему пришлось пережить в самом начале, в конечном счете приносит удачу.

Умение переживать состояния сильного возбуждения (независимо от источника) позволяет сохранять равновесие и здравомыслие, дает возможность проживать жизнь во всем ее разнообразии и богатстве – от агонии до экстаза. Внутренняя взаимосвязь этих спонтанных автономных реакций с многоохватным феноменом жизнестойкости, потока и трансформации – центральная тема книги.

Когда, с другой стороны, подобная «разрядка» подавляется или встречает иное сопротивление, не позволяющее проявиться полностью и завершиться, наши естественные способности к восстановлению «застревают». Это может означать, что после реальной или предполагаемой угрозы человек, скорее всего, получит психологическую травму или, по крайней мере, обнаружит, что его жизнестойкость и чувство связи с миром уменьшились. И вновь цитируя пророческие слова «И-Цзин»:

Ситуация, в которой шок подвергает человека опасности, и он несет большие потери. Сопротивление противоречит ходу времени и по этой причине является безуспешным.

В то солнечное зимнее утро, когда со мной произошел несчастный случай, я смог – с помощью доброго педиатра – позволить физиологическим процессам завершаться момент за моментом, двигаясь во времени и высвобождая предельно активированную «энергию выживания», спрятанную в моем теле и ищущую выражения. Эта немедленная эмоциональная и «физическая» первая помощь не позволила мне «застрять», а, соответственно, впоследствии замкнуться в порочном круге страданий и беспомощности. Откуда я знал, что делать и чего избегать в этой чрезвычайно стрессовой и дезориентирующей ситуации? Если кратко: я научился не бояться и подавлять, а приветствовать и принимать примитивную дрожь и спонтанные телодвижения. Более подробный ответ возвращает меня к началу сорокалетней профессиональной деятельности в качестве ученого, терапевта и целителя.

Верный путь к целостности состоит из судьбоносных окольных путей и неправильных поворотов.

К. Юнг

2
Прикосновение открытия

Прикосновение любви или откровения научного открытия – одно из величайших и чудеснейших благословений в жизни. Неудачный для романтики 1969 год оказался для меня временем захватывающего научного озарения. В тот год произошло важное техническое событие в космическом пространстве, а для меня ход жизни изменило осознание, случившееся в пространстве внутреннем.

В начале лета мы с друзьями сидели, приклеившись к экрану телевизора, с отвисшими от благоговения челюстями. Лунный модуль Eagle приземлился в море Спокойствия, и Нил Армстронг уверенно ступил на лунную поверхность. Как завороженные мы слушали ставшую бессмертной (хотя и грамматически небезупречную) фразу: «Один маленький шаг для человека, один гигантский скачок для человечества». Люди не только побывали на Луне, они совершили скачок в мир технологического процветания! Изображения Земли были переданы с нашего ближайшего небесного соседа, служа визуальным свидетельством, что мы отнюдь не центр Вселенной.

Несмотря на историческое значение этого дня, я сомневаюсь, что многие помнят месяц или даже год высадки «Аполлона-11» на Луну. Однако эта дата, 20 июля 1969 года, наряду с трепетом внутреннего откровения неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Примерно в то же время в моих практических изысканиях в сфере взаимоотношений «разум/тело» произошло «случайное», но весьма значимое событие. Исключительное, первый шаг в моей новой профессиональной судьбе, оно дало мне возможность по-новому взглянуть на состояние человека, а также поставило меня лицом к лицу с собственными тараканами в голове и внутренними демонами, порожденными травмой.

Поводом к последующему инциденту стало то, что некий психиатр, зная о моем живом интересе к лечению стресса в свете взаимодействия разума и тела, направил ко мне молодую женщину. Нэнси (имя изменено) страдала от частых мигреней, гипертиреоза и переутомления, а также хронических болей и изнурительного предменструального синдрома. Сегодня подобные симптомы, вероятно, диагностировали бы как фибромиалгию и синдром хронической усталости. Ее жизнь еще больше осложнялась из-за сильных приступов паники и агорафобии, привязывавших ее к дому. В то время я разрабатывал процедуры релаксации и снятия стресса, основанные на осознанности тела, которые, по мнению моего знакомого, могли быть полезны для нее.

Нэнси вошла в кабинет, нервно вцепившись в руки мужа. Он явно тяготился ее полной зависимостью. Я заметил, как напряжена ее шея, которую она втянула в плечи, словно раненая черепаха, в то время как глаза были широко раскрыты, как у испуганного оленя в свете фар. Она сутулилась. Вся осанка передавала всепоглощающее чувство страха и поражения. Частота сердечных сокращений Нэнси в состоянии покоя была высокой – почти 100 ударов в минуту (о чем я мог судить по пульсации сонной артерии на шее). Дыхание было настолько поверхностным, что, казалось, едва могло поддерживать в ней жизнь.

Сначала я научил Нэнси осознавать, а затем расслаблять хронически напряженные мышцы шеи и плеч. Казалось, она вошла в состояние глубокого расслабления. Ее сердцебиение снизилось до уровня, близкого к норме, дыхание стало глубже. Однако несколько мгновений спустя она внезапно пришла в сильное возбуждение. Сердце бешено заколотилось, ЧСС подскочила почти до 130 ударов в минуту. Дыхание стало частым и неглубоким. Затем, пока я беспомощно наблюдал за трансформацией, она внезапно застыла в ужасе. Лицо стало мертвенно-бледным. Она казалась парализованной и едва могла дышать. Сердце, казалось, почти остановилось, ЧСС резко упала примерно до 50 ударов в минуту (о работе сердца расскажу в главе 6). Борясь с собственной надвигающейся паникой, я был в растерянности, не зная, что делать.

«Я умираю. Не дайте мне умереть, – умоляла она тихим напряженным голосом. – Помогите, помогите мне! Пожалуйста, не дайте мне умереть». Ее состояние и моя беспомощность вдруг вызвали в подсознании архетипическое решение. Перед мысленным взором вдруг возник сказочный образ: из дальней стены комнаты материализовался тигр, пригнувшийся перед нападением.

«Беги, Нэнси! – скомандовал я не задумываясь. – За тобой гонится тигр. Забирайся на те скалы и спасайся». Сбитый с толку собственной вспышкой, я с изумлением наблюдал, как ноги Нэнси начали дрожать, а затем двигаться вверх и вниз, что казалось спонтанной имитацией бега. Все тело затряслось – сначала конвульсивно, затем все более мягко. По мере того как дрожь постепенно утихала (что заняло почти час), на нее накатывало чувство умиротворения, которое, по ее собственным словам, «окутывало теплыми покалывающими волнами». (См. рис. 2.1a и 2.1b.)

Рис. 2.1а показывает порочный круг, в котором страх и неподвижность подпитывают друг друга. Это то, что засасывает нас в «черную дыру» травмы и удерживает там.

Позже Нэнси сообщила: во время сеанса она увидела себя четырехлетним ребенком, который пытается вырваться из рук врачей, а те держат ее, чтобы сделать эфирную анестезию для «обычного» удаления миндалин. По ее словам, это событие было «давно забыто». К моему крайнему изумлению, необычные конвульсии во время сеанса перевернули жизнь Нэнси. Многие симптомы значительно улучшились, а некоторые и вовсе исчезли. Приступ паники во время сеанса был последним. В течение следующих двух лет, вплоть до окончания аспирантуры, симптомы хронической усталости, мигрени и предменструальные симптомы стали значительно легче. Кроме того, она сообщила еще об одном «побочном эффекте» – Нэнси «чувствовала себя живее и счастливее, чем когда-либо».

Рис. 2.1b. Мне удалось вывести Нэнси из состояния неподвижности/страха и гипервозбуждения, позволив ей воссоздать опыт бегства и успешного избавления от потенциальных агрессоров. Для клиентки было важно ощутить переживание бега. Без его внутреннего восприятия этот опыт имеет лишь ограниченную ценность.

Врожденная способность к восстановлению

То, что позволило Нэнси выбраться из застывшей симптоматической оболочки и вернуться к жизни, было тем же механизмом, что предотвратил развитие моей травмы после аварии. Дрожь, происходившая в спокойном, ободряющем присутствии надежного человека, которой позволили продолжаться до естественного завершения, помогла восстановить равновесие и цельность, а также вырваться из тисков травмы.

Благодаря сфокусированному осознанию и микродвижениям, призванным воспроизвести и завершить наши незавершенные, встроенные инстинктивные защитные действия, мы оба смогли разрядить остаточную «энергию» нервной системы, активированную для выживания. Нэнси пережила долгожданный побег, который хотело совершить тело, когда ее, беззащитную маленькую девочку, удерживали и не давали осуществить желаемое. Словом, мы испытали и воплотили врожденную и могущественную мудрость инстинктивных реакций, мобилизовавшихся, чтобы отразить смертельную опасность.

Осознанное ощущение защитной первобытной силы резко контрастировало с ошеломляющей беспомощностью, охватившей каждого. Основное различие между опытом Нэнси и моим заключалось в том, что мне посчастливилось самостоятельно оказать себе первую помощь, а присутствие женщины-педиатра позволило пресечь в зародыше потенциальные симптомы ПТСР. Нэнси, как и миллионам других, к сожалению, не так повезло. Она долгие годы неоправданно страдала, пока мы не вернулись на короткое время к ее детской операции и не «пересмотрели» тот инцидент в моем кабинете почти двадцать лет спустя⁶.

Если бы я не ощутил грубую мускульную силу своих инстинктов самосохранения, контрастирующую с беспомощным состоянием, у меня наверняка развились бы изнурительные симптомы ПТСР, которые так омрачили и искалечили жизнь Нэнси. Я, как и Нэнси, остался бы слишком напуганным, чтобы вновь уверенно чувствовать себя в мире. Точно так же как Нэнси при ретроспекции смогла сбежать от мучителей, мне удалось избежать деструктивных последствий, превентивно «перезагрузив» нервную систему в режиме реального времени.

При возникновении острой угрозы мы мобилизуем огромную энергию для защиты: пригибаемся, уворачиваемся, петляем, замираем и сжимаемся. Мышцы сокращаются, чтобы бить или бежать. Однако если действия оказываются неэффективны, мы цепенеем или падаем в обморок. Четырехлетнее тело Нэнси пыталось спастись от хищников в масках. Оно хотело убежать, но не смогло. Ее одолели и удерживали против воли могущественные великаны в масках и странных одеяниях. Во время сеанса тело Нэнси воспротивилось ощущениям подавленности и загнанности в ловушку, обусловленных паникой. И по мере того как оно осознавало это, то же делал и разум.

Биологической реакцией любого организма, ощутившего непреодолимую смертельную опасность (где шанс на спасение невелик или вообще отсутствует), является полное оцепенение и отключение. Этологи называют такую врожденную реакцию тонической неподвижностью (ТН). Люди в состоянии оцепенения переживают беспомощный ужас и панику. Предполагается, что отключение и обездвиженность будут временными. Дикое животное, проявляющее эту физиологическую, острую шоковую реакцию, будет либо съедено, либо, если опасность вдруг минует, предположительно, будет жить так же, как до столкновения со смертью. От этой встречи ему не станет хуже, но, возможно, прибавится мудрости. Оно может проявлять бóльшую бдительность (не путать со сверхбдительностью) в отношении аналогичных источников угрозы и, следовательно, раньше распознавать признаки опасности. Так, олень может, например, избегать определенных скалистых выступов, где ранее ему удалось спастись от внезапной атаки горного льва.

Люди, в отличие от животных, часто остаются в своего рода подвешенном состоянии, не полностью возвращаясь к жизни после того, как испытали угрозу жизни и всепоглощающий ужас. Кроме того, травмированный человек демонстрирует склонность к оцепенению в ситуациях, в которых нетравмированный может только почувствовать некоторую опасность или волнение. Вместо того чтобы быть последней реакцией на неизбежную угрозу, оцепенение становится реакцией «по умолчанию» на самые разнообразные ситуации, в которых чувства приходят в сильное возбуждение. Так, например, сексуальное возбуждение может неожиданно трансформироваться из возбуждения во фригидность, отвращение или избегание.

На пути к биологии травмы

В попытках разобраться в случае с Нэнси я стал смотреть сразу в нескольких новых направлениях. Я понял, что, если бы не мое доверие к внутренним инстинктам и немного слепой удачи, я мог бы с легкостью, хоть и непреднамеренно, «ретравматизировать» Нэнси, что привело бы к ухудшению и без того серьезной симптоматики. Кроме того, подобно игроку, рано сорвавшему джекпот, я вскоре обнаружил бы, что такие драматические – разовые – «излечения» случаются не всегда.

Так я оказался втянутым в увлекательное путешествие с целью выяснить, что произошло в тот летний день 1969 года. И как обнаружил в дальнейшем, было крайне важно «титровать» физиологические реакции (т. е. получать к ним доступ постепенно), чтобы они не ошеломляли и не подавляли человека. Просто ставить клиента лицом к лицу с травмирующими воспоминаниями, заставляя переживать их заново, было в лучшем случае ненужным (и, кроме того, снижало включенность в процесс и ощущение контроля над происходящим), а в худшем – могло привести к ретравматизации. Я также узнал, что дрожь, являющаяся реакцией разрядки, часто слабо выражена и оттого едва заметна стороннему наблюдателю. Нередко она проявлялась как легкая мышечная фасцикуляция (минутное спонтанное мышечное сокращение) или даже как простое изменение температуры – например, переход от чувства холода к жару. Подобные изменения обычно отслеживаются путем наблюдения за изменением цвета рук и лица.

В течение последующих десятилетий я исследовал биологические основы травмы через сравнительное изучение животных и их нервной системы. Я чувствовал, что это поможет разработать системный подход к лечению травмы, который был бы систематическим, надежно воспроизводимым и достаточно безопасным. Кроме того, это путешествие осуществило мою давнюю мечту: я стал (небольшой) частью космической эпопеи. Еще будучи аспирантом по медицинской биофизике в Беркли, я получил годовую научную стипендию и возможность работать научным сотрудником (в качестве консультанта по стрессу) в НАСА. Моя основная задача – помочь подготовить наших астронавтов к первому полету космического шаттла – дала уникальную возможность изучить людей с необычайно высокой стрессоустойчивостью. Эти наблюдения заставили меня вспомнить встречу с Нэнси несколькими годами ранее: о ее почти полном отсутствии жизнестойкости и дальнейшей спонтанной трансформации. Казалось возможным, что суперстрессоустойчивость астронавтов – навык, которому могли научиться даже самые сильно травмированные люди, первородной способностью, которую просто необходимо восстановить.

Первый шаг: обретенная серендипность

⁷

Я все пытался понять, что же произошло в тот день с Нэнси, когда однажды меня, как гром среди ясного неба, поразило вскользь оброненное «замечание» на неофициальном семинаре по сравнительному поведению животных, который я посещал, будучи выпускником. Один из профессоров, Питер Марлер, упомянул о некоторых особенностях поведения так называемых «животных-жертв» (служащих пищей для животных-хищников: например, птицы или кролики), когда их физически сдерживали. Той ночью я проснулся, дрожа от возбуждения. Могла ли реакция Нэнси (когда ее удерживали врачи) быть похожей на реакцию удерживаемых в целях лабораторного эксперимента животных? Что касается моей «галлюцинации» о крадущемся тигре, это, несомненно, творческий «сон наяву», вызванный тем вдохновляющим семинаром.

Развивая мистическую аллюзию с семинара, я наткнулся на статью 1967 года, озаглавленную «Сравнительные аспекты гипноза». Я принес ее вместе со своими идеями научному руководителю в аспирантуре Дональду М. Уилсону⁸. Его областью была нейрофизиология беспозвоночных, и рефлекс оцепенения у животных был ему хорошо знаком. Однако будучи человеком, занимающимся исключительно изучением насекомых и омаров, он по понятным причинам весьма скептически отнесся к теме «гипноза животных». Тем не менее меня по-прежнему влек широко известный феномен оцепенения у животных, и я проводил бесконечные часы среди затхлых, пыльных стеллажей библиотеки для аспирантов по естественным наукам. В то же время я продолжал принимать клиентов, которых направлял ко мне, прежде всего, Эд Джексон, психиатр, от которого в свое время пришла Нэнси. Я исследовал вместе с ними, как различные несбалансированные паттерны мышечного напряжения и постурального тонуса связаны с их симптомами – и как высвобождение и нормализация этих укоренившихся паттернов часто приводили к неожиданным и драматическим излечениям.

Затем, в 1973 году, в речи на присуждение Нобелевской премии по физиологии и медицине⁹ этолог Николаас Тинберген неожиданно решил рассказать не о своих исследованиях животных в их естественной среде обитания, а о человеческом организме в процессе его жизни, о том, как он функционирует и дает сбои при стрессе. Я был поражен его замечаниями о технике Александера¹⁰. Эта телесно-ориентированная практика, которую испробовали на себе он и члены его семьи с заметной пользой для здоровья (включая нормализацию его гипертонии), перекликалась с моими наблюдениями за клиентами с точки зрения взаимодействия разума и тела.

Очевидно, мне необходимо было поговорить с этим мэтром науки. И удалось найти его в Оксфордском университете. С непритязательной щедростью этот нобелевский лауреат несколько раз разговаривал со мной, скромным аспирантом, по трансатлантическому кабелю. Я рассказал о первом сеансе с Нэнси и другими клиентами и о своих предположениях относительно связи ее реакций с «оцепенением животных». Он был взволнован возможностью, что реакции неподвижности, наблюдаемые у животных, могут играть важную роль и у людей в условиях неизбежной угрозы и экстремального стресса, и поощрял меня продолжать исследования¹¹. Иногда я задаюсь вопросом, смог бы продолжать без его поддержки, а также без поддержки Ганса Селье (первого исследователя стресса) и Раймонда Дарта (антрополога, открывшего австралопитека).

В памятном телефонном разговоре Тинберген попенял мне своим голосом доброго дедушки: «Питер, в конце концов, мы лишь кучка животных!» Однако, согласно недавним опросам общественного мнения, лишь половина западного мира (и еще меньше в Соединенных Штатах), похоже, верят в эволюцию и, следовательно, в нашу тесную связь с другими млекопитающими. Тем не менее, учитывая очевидные закономерности в анатомии, физиологии, поведении и эмоциях, а также поскольку у нас с другими млекопитающими одни и те же участки мозга отвечают за выживание, разумно предположить: мы можем разделять с ними и общие реакции на угрозу. Следовательно, было бы полезно узнать, как животные (особенно млекопитающие и приматы более высокого уровня) реагируют на опасность, а затем понаблюдать, как они успокаиваются, восстанавливаются и возвращаются к равновесию после того, как угроза миновала. К сожалению, многие практически потеряли эту врожденную способность к стрессоустойчивости и самоисцелению. И это, как мы увидим далее, делает нас уязвимыми перед потрясениями и травмой.

Однако только в 1978 году я смог подвести под свои наблюдения более твердый фундамент. Работая в Исследовательском центре Эймса в НАСА в Маунтин-Вью, Калифорния, и продолжая работать над своим подходом «тело/разум» в Беркли, я проводил каждую свободную минуту в естественно-научной библиотеке для аспирантов. Одним темным и дождливым декабрьским днем 1978 года я, как всегда, засел там. В ту эпоху, задолго до появления Google или чего-либо отдаленно напоминающего ПК, моим обычным способом изучения библиотечного фонда было, захватив ланч, пролистать как можно больше томов, которые могли так или иначе относиться к интересующей меня теме. Используя этот, возможно, не самый быстрый и эффективный метод, я наткнулся на множество удивительных жемчужин, которые, возможно, не обнаружил бы с помощью «высокотехнологичной» поисковой системы. Именно поисковые усилия заложили теоретическую основу для работы всей моей жизни.

Однажды я случайно наткнулся на умопомрачительную статью Гордона Гэллапа и Джека Мейзера, где описывалось, как вызывался «паралич животных» с экспериментально контролируемыми переменными. Данная статья, которую я подробнее рассматриваю в главе 4, дала мне ключ, позволивший связать наблюдения за клиентами (вроде Нэнси) с пониманием, как определенные инстинкты выживания, основанные на страхе, формируют травму и способствуют ее исцелению. Мне повезло: у меня была свобода теоретизировать и размышлять подобным образом, поскольку травма еще не была официально определена как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и до ее категоризации было более десяти лет. Я рад сообщить, что по этой причине никогда не относил травму к категории овеществленной и неизлечимой болезни, как ее определили в ранней литературе о ПТСР.

Несколько лет назад история описала полный круг. Я представлял работу на конференции под названием «Границы психотерапии», организованной кафедрой психиатрии медицинского факультета Калифорнийского университета в Сан-Диего. В конце выступления некий мужчина, словно черт из табакерки, вдруг живо вскочил и представился: «Привет, я Джек Мейзер!» Я с сомнением покачал головой; затем, не совсем веря своим ушам, непроизвольно расхохотался. Перекинувшись несколькими словами, мы договорились вместе пообедать. Тогда он высказал свой восторг относительно того, что его работа с животными нашла клиническое применение в реальной терапии. Я был своего рода крестным сыном-клиницистом крестного отца-экспериментатора.

В 2008 году Джек Мейзер переслал мне статью, которую он и его коллега Стивен Брача только опубликовали: они предложили внести фундаментальное изменение в «Библию» психиатрической диагностики. Авторы хотели включить концепцию тонической неподвижности в описание травмы. У меня так отвисла челюсть, что туда, возможно, могла залететь птица и свить гнездо. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», или DSM, – это энциклопедический том, который психологи и психиатры используют для диагностики «психических расстройств», включая посттравматическое стрессовое расстройство. (DSM сейчас находится в редакции «IV-R», буква «R» обозначает частичную переработку четвертого издания.) Следующее будет (в идеале) значительным шагом вперед¹².

Предыдущие версии диагноза ПТСР осторожны и старались не предлагать механизма (или даже теории), объясняющего происходящее в мозге и теле, когда люди получают травму. Это важно не только по академическим причинам: теория предлагает обоснование для лечения и профилактики. Такое избегание и исключительная опора на таксономию – понятная чрезмерная реакция на прежнюю мертвую хватку фрейдистской теории в психологии. Я верю, что только при тесном сотрудничестве наука и практика смогут совместно развиться в живое, динамичное партнерство, способное генерировать по-настоящему инновационные методы лечения. Открытые междисциплинарные усилия могли бы помочь нам определить, что эффективно, а что нет, и улучшить основную цель – помочь страдающим людям исцелиться!

Статья Джека Мейзера и Стивена Брэдшоу – это вдохновенный вызов тем, кому доверено написать DSM-V. В своих комментариях эти два исследователя выдвинули смелое допущение, что существует теоретическая основа механизмов, лежащих в основе ПТСР: эволюционная (инстинктивная) основа травмы, подобная той, что я наблюдал в кейсе Нэнси в 1969 году. Выход статьи ознаменовал для меня полный оборот круга. Проведенные Гэллапом и Мейзером в 1977 году экспериментальные исследования страха и «паралича животных» вдохновили меня на объяснение поведения Нэнси. Итак, Мейзер и Брача завершили статью 2008 года парой будоражащих заявлений:

Наряду со многими изменениями, которые предлагаются для DSM-V, мы настоятельно призываем разработчиков искать эмпирические исследования и/или теории, которые помещают психопатологию в эволюционный контекст. Тогда данную область можно будет связать с более широкими проблемами биологии, а данные по психопатологии поместить в рамки общепринятой концепции. При этом клиницисты получат возможность разрабатывать более эффективные поведенческие методы лечения (например, Levine, 1997).

О, какое божественное наслаждение! Я не мог не задаться вопросом, не способствовала ли моя лекция на медицинской конференции в Сан-Диего тому, что Мейзер и Брача выступили с этим предложением. Сама мысль, что я мог каким-то образом, с помощью судьбоносных обходных путей и извилистых поворотов, повлиять на ход психиатрической диагностики травмы (или, по крайней мере, внести вклад в диалог), ошеломляла. Давайте кратко взглянем на историю диагноза.

3
Изменчивое лицо травмы

Большинство людей думают о травме как о «психической» проблеме, порой даже как о «расстройстве мозга». Однако травма – это то, что происходит и с телом. Напуганные до смерти, мы цепенеем или падаем в обморок, подавленные и побежденные беспомощностью и страхом. Так или иначе, травма разрушает жизнь.

Состояние оцепенения в результате испытанного страха неоднократно изображается в различных великих культурных и мифологических источниках. Есть, разумеется, горгона Медуза, превращающая жертв в камень, если они столкнутся с ее ужасным взглядом. В Ветхом Завете жена Лота превращена в соляной столб в наказание за то, что стала свидетельницей ужасающего разрушения Содома и Гоморры. Если эти мифы кажутся вам слишком далекими от современности, достаточно взглянуть на детей, по всему миру играющих в «замри-отомри». Бесчисленные поколения использовали эту игру, чтобы «отыграть» первобытный ужас (часто таящийся в снах), сковывающий их тела. К этим примерам можно добавить миф наших дней о «заболевании», которое психиатрия назвала «посттравматическим стрессовым расстройством», или ПТСР. Несомненно, по сравнению с историческими мифами современная наука имеет определенные преимущества (и недостатки) в точном понимании универсального человеческого опыта ужаса, страха, травм и потерь.

Коренные народы во всей Южной Америке и Мезоамерике давно поняли и природу страха, и суть травмы. Более того, они, казалось, знали, как трансформировать ее с помощью шаманских ритуалов. После колонизации испанцами и португальцами коренные народы позаимствовали слово susto для описания того, что происходит при травме. Susto очень образно переводится не только как «паралич от испуга», но и как «потеря души». Любой человек, переживший травму, знает: сначала парализующий страх, за ним чувство потери своего пути в мире, оторванности от собственной души.

Слыша термин «парализующий страх», мы можем легко представить испуганного оленя, неподвижно застывшего в свете приближающихся фар. Люди реагируют на травму аналогично: вспомним Нэнси, ее испуганное лицо с широко раскрытыми глазами и застывшее выражение страха на лице. Древние греки также говорили о травме как о парализующем телесном переживании. Зевса и Пана призывали, чтобы вселить ужас и парализовать врага во время войны. Оба божества обладали способностью «замораживать» тело и вызывать «пан-ику». А в великих эпосах Гомера, «Илиаде» и «Одиссее», травма изображалась как безжалостная разрушительница личности и семьи.

Ко времени Гражданской войны в Америке – когда молодые люди внезапно увидели, как их товарищей разрывает на куски пушечным огнем; столкнулись с громом и ужасом хаоса; с пахнущими, гниющими трупами, к чему были совершенно не готовы, – для описания травматических последствий после боевых действий пользовались термином солдатское сердце¹³. Это название передавало как аритмию тревожного сердца, колотящегося в непрерывном ужасе, так и горечь войны, убийство братьев братьями. Другим термином, пришедшим к нам из времен Гражданской войны, была ностальгия, возможно, как отсылка к бесконечному плачу по неспособности настоящего оставаться ориентиром для жизни.

Незадолго до Первой мировой войны Эмиль Крепелин в своей ранней диагностической системе, опубликованной примерно в 1909 году, назвал данное стрессовое расстройство «неврозом испуга». Вслед за Фрейдом он признавал травму состоянием, возникающим в результате чрезмерного стресса. Фрейд определил травму как «нарушение защитного барьера против стимуляции [(чрезмерной) стимуляции – мое дополнение], приводящее к чувству подавляющей беспомощности». Определение Крепелина в значительной степени затерялось в номенклатуре травмы, и тем не менее в нем признается центральный аспект испуга, хотя слово «невроз» вызывает несколько уничижительные ассоциации.

После Первой мировой войны боевая травма перевоплотилась в контузию, простую, честную и незамысловатую. Этот прямолинейный описательный термин несет в себе звук сводящих с ума снарядных разрывов, от которых ошеломленные, оказавшиеся в ловушке люди вынуждены трястись, бесконтрольно мочиться и испражняться в холодных, мокрых окопах. Как и в слове susto, в этом грубом описательном термине не было ничего отстраненного, бесстрастного или санирующего.

Однако ко Второй мировой войне любое упоминание о реальных страданиях солдат лишили достоинства, сведя все к «истощению в результате боевых действий» или «военному неврозу». Первый термин предполагал, что, если солдат прислушается к совету бабушки и хорошенько отдохнет, все будет прекрасно. Это пренебрежительное преуменьшение было особенно оскорбительным и даже ироничным, учитывая глубоко нарушенную способность страдающего солдата к восстановительному сну. Еще более унизительно использование слова «невроз», подразумевающего, что «контузия» солдата каким-то образом вызвана «дефектом характера» или мучительной личной слабостью – возможно, даже «эдиповым комплексом», – а не вполне уместным страхом перед рвущимися снарядами или глубокой скорбью по погибшим товарищам и ужасом от того, что люди убивают людей. Новые имена нарицательные отделяли гражданских лиц, семьи и врачей от суровой реальности глубоких страданий солдата.

После Корейской войны вся острота, остававшаяся в наименовании военных травм, была вымарана из терминологии следующего поколения. Термин, который стали использовать для обозначения боевой травмы – оперативное истощение (возрожденный во время войны в Ираке как боевое оперативное истощение), – безусловно, не имел ничего общего с ужасами войны. Это объективированный термин, более применимый к современному портативному компьютеру, когда его оставляют включенным слишком надолго и требуется перезагрузка.

Наконец, современная терминология, рожденная в основном из опыта войны во Вьетнаме, дала нам посттравматическое стрессовое расстройство. Как ПТСР, универсальный феномен ужаса и паралича, при котором нервная система напряжена до предела, оставляя тело, психику и душу разбитыми вдребезги, теперь полностью выхолощен и представлен миру как клиническое «расстройство». Благодаря удобной аббревиатуре, отвечающей принципу «беспристрастности» науки, архетипическая реакция на кровавую бойню искусственно отделена от разрушительных истоков. Если ранее это были термины, точно описывающие состояние, – «парализующий страх» и «контузия», – теперь это просто расстройство, объективированный набор конкретных и измеримых симптомов; диагноз, поддающийся строгим протоколам исследований и оценке независимых страховых компаний, а также поведенческим стратегиям лечения.

Хотя подобная терминология обеспечивает объективную научную легитимность вполне реальным страданиям солдат, она также надежно отделяет врача от пациента. «Здоровый» («защищенный») врач лечит «больного» пациента. Данный подход маргинализирует страдающего пациента, усиливая его или ее чувство отчуждения и отчаяния. Менее заметным становится вероятное эмоциональное выгорание незащищенного целителя, которого искусственно вознесли на шаткий пьедестал как лжепророка.

Недавно молодой ветеран войны в Ираке отказался называть свои мучения, обрушившиеся на него после боевых действий, ПТСР, и вместо этого пронзительно назвал собственную боль и страдание ПТСТ, где вторая буква «Т» обозначает «травму». Он мудро рассудил: травма – это травма, а не расстройство вроде диабета, которое можно корректировать, но не излечить. И посттравматическая стрессовая травма – это эмоциональная рана, поддающаяся исцелению и трансформации.

Тем не менее принятая медицинская модель сохраняется. Она (возможно) довольно эффективна при таких заболеваниях, как диабет и рак, когда врач, вооруженный всеми нужными знаниями, диктует, какие вмешательства необходимы пациенту. Однако эта парадигма не работает для лечения травмы. Травма – это не болезнь в классическом смысле, а глубокое переживание «не-здоровья» или «без-порядка». Здесь требуется восстановительный процесс, проводимый совместно с врачом, где последний выступает одновременно в качестве гида и акушерки. Врач, настаивающий на сохранении своей защищенной роли отстраненного «здорового целителя», остается обособленным, пытаясь защитить себя от чувства абсолютной беспомощности, которая, подобно призраку, скрывается в жизни каждого. Отрезанный от собственных чувств, он не сможет установить связь с пострадавшим. Таким образом, будет отсутствовать критически важное сотрудничество в сдерживании, обработке и интеграции кошмарных ощущений, образов и эмоций пациента. Страдалец останется в полном одиночестве, переживая ужасы, которые однажды захлестнули его и разрушили способность к саморегуляции и развитию.

Как правило, при терапии, вытекающей из вышеописанной изолированной позиции, терапевт призывает жертву ПТСР установить контроль над чувствами, управлять своим девиантным поведением и изменить неконструктивные мысли. Сравните это с шаманскими традициями, где целитель и страдалец объединяются, чтобы заново пережить ужас, одновременно призывая космические силы ослабить хватку демонов. Шаман, прежде чем принять мантию целителя, всегда проходит инициацию, трансформирующую встречу со своей беспомощностью и разрушенностью. Подобная подготовка может послужить моделью для современных психотерапевтов, согласно которой они должны сначала распознать собственные травмы и эмоциональные раны и исцелить их¹⁴.

Сила мифа

Мифология есть функция биологии.

Джозеф Кэмпбелл. Миф и тело

Итак, на пути к исцелению стояли терминология и парадигма, которые, отделяя целителя от раненых, отрицали универсальность реакций на испытываемые страх и ужас. Современный подход к исцелению травмы требует от каждого восстановления связи с нашей биологической общностью как инстинктивных существ. При этом нужно помнить: мы связаны не только общей уязвимостью перед страхом, но и врожденной способностью трансформировать такие переживания. Осознавая и отслеживая эту связь, можно многое почерпнуть как из мифологии, так и у собратьев-животных. Именно переплетение героического мифа и биологии («мифобиология») поможет понять корни и mysterium tremendum¹⁵ травмы.

Горгона Медуза

Мифология учит нас мужественно встречать вызовы. Мифы – архетипические истории, напрямую затрагивающие суть нашего естества. Они напоминают о глубочайших желаниях, раскрывают скрытые сильные стороны и ресурсы. А также являются картами сущностной природы, путями, соединяющими нас друг с другом, с природой и с космосом. Греческий миф о Медузе отражает самую суть травмы и описывает путь к ее трансформации.

Взглянувший в глаза Медузы немедленно превращался в камень… застывал во времени. Прежде чем отправиться побеждать змееволосого демона, Персей обратился за советом к Афине, богине знаний и стратегии. Ее совет был прост: ни при каких обстоятельствах не смотреть в глаза горгоне. Приняв совет, Персей использовал закрепленный на руке щит, в котором отражалась Медуза. Так он смог отрубить ей голову, не глядя прямо, и не превратился в камень.

Если хотим трансформировать травму, нужно научиться не сталкиваться с ней напрямую. Если совершим ошибку, столкнувшись с травмой лицом к лицу, Медуза, верная своей природе, обратит нас в камень. Подобно китайским веревочным ловушкам для пальцев, с которыми мы все играли в детстве, чем больше мы боремся с травмой, тем сильнее она затягивает на нас удавку. Когда мы говорим о травме, я считаю, что «эквивалент» отражающего щита Персея – реакция тела и то, как «живое тело» проявляет жизнестойкость.

В этом мифе есть еще кое-что.

Из раны Медузы появились два мифических существа: крылатый конь Пегас и одноглазый великан Хрисаор, воин с золотым мечом. Этот меч олицетворяет проницающую истину и ясность. Лошадь – символ тела и инстинктивного знания; крылья символизируют трансцендентность. Вместе они предполагают трансформацию через «живое тело»¹⁶. Эти проявления формируют архетипические качества и ресурсы, которые человек должен мобилизовать, чтобы одолеть Медузу (парализующий страх) под названием «травма». Способность воспринимать отражение и реагировать на него заложена в нашей инстинктивной природе.

По другой версии того же мифа, Персей собирает кровь из раны Медузы в два флакона. В одном она обладает способностью убивать; а в другом – воскрешать мертвых и возвращать жизнь. Здесь раскрывается двойственная природа травмы: прежде всего, разрушительная способность лишать жертв способности жить и наслаждаться жизнью. Однако парадокс в том, что она обладает способностью трансформировать и воскрешать. Будет ли травма жестокой и карающей горгоной или средством для взлета к вершинам трансформации и мастерства, зависит от нашего подхода.

Травма – факт жизни. Однако это не обязательно означает пожизненное заключение. Можно извлечь уроки из мифологии, из клинических наблюдений, из нейробиологии, из восприятий «живого» эмпирического тела, из поведения животных; а затем, вместо борьбы с инстинктами, принять их. Имея руководство и поддержку, мы способны научиться у животных (как это сделали мы с Нэнси) – встряхнуться и с «трепетом» вернуться к жизни. Используя первородные и разумные инстинктивные энергии, получится пережить травму и трансформировать ее. Мы начнем главу 4 с изучения инстинктивных корней, которые раскроем для себя через опыт животных.

Он – единственно настоящий враг жизни. Только страх может победить жизнь.

Янн Мартел. Жизнь Пи

Единственное, чего нам следует бояться, – это самого страха.

Франклин Делано Рузвельт. Из речи на первой инаугурации, 1933 год

4
Обездвиженные страхом
Уроки из опыта животных

Все высшие животные проявляют реакции страха. Понимая его биологическую природу, можно постичь самый корень травмы. Кроме того, это знание позволяет пролить свет на нашу врожденную способность восстанавливаться после мучительных состояний и трагических событий. Во многих группах приматов нападения хищников и когортные нападения – явления непредсказуемые, частые и происходящие практически постоянно¹⁷. Приматы видят, как членов группы или семьи разрывают на куски гиены, пантеры и другие крупные кошки. Ужас, вероятно, является их частым спутником; в конечном счете выживание требует, чтобы даже такие сильные эмоциональные реакции были преходящими.

Мы разделяем с ближайшими предками, мартышками и человекообразными обезьянами, наследуемую тревогу по поводу хищников. Такая судьба побудила одного автора назвать жизнь приматов «одним непрерывным кошмаром тревожности».

Доисторические народы, должно быть, ежедневно проводили долгие часы, сбившись в кучу в темных, холодных пещерах, зная, что в любой момент их могут схватить и разорвать в клочья.

Хотя в массе своей люди больше не живут в пещерах, мы все же сохраняем напряженное ожидание подстерегающей опасности от других представителей нашего вида или от хищников.

В попытке успокоить напуганную нацию и удержать ее от паники Франклин Д. Рузвельт описал разрушительную природу страха как «безымянный, неразумный, неоправданный ужас, который парализует необходимые усилия по превращению отступления в наступление». Именно парализующий страх изжил свою полезность для выживания людей.

Именно непреодолимый страх мешает человеку вернуться к равновесию и нормальной жизни. Способность легко переходить от одного интенсивного эмоционального состояния к другому обычно называют «бытием в потоке», «присутствием здесь и сейчас» – в отличие от застревания в случившейся в прошлом истории. То, как млекопитающие восстанавливаются после сильного страха и других интенсивных эмоциональных состояний, таких как ярость и потеря, поучительно для нашего восстановления после травмы. Это также ключ к душевному спокойствию и полноценной жизни.

Постура опасности

Такие же явные, как шум крови в наших ушах, в нашей нервной системе живут отголоски миллиона полуночных криков обезьян, чьим последним взглядом на мир были глаза пантеры.

Пол Шепард. Другие

¹⁸

В Серенгети

Мы – стайные животные и, соответственно, имеем тесное родство с другими стайными млекопитающими. Мы живем семьями-группами и племенами, вступаем в группы/сообщества, полагаемся на соседей и друзей, формируем политические партии и идентифицируем себя с нашим национальным (и даже международным) сообществом. Признав свой статус млекопитающих, мы получим важную информацию о характере травмы и восстановлении после, а также о том, как взаимодействуем с клиентами и другими людьми.

Стадо газелей мирно пасется в заросшем травой вади¹⁹. Треск ветки, шелест кустов, мимолетная тень или несколько молекул определенного запаха настораживают одного из членов стада. Он прекращает движение и застывает в готовности. Такая резкая остановка снижает вероятность обнаружения животного хищником. Это позволяет и газели «сделать паузу», чтобы просчитать оптимальный маршрут отхода. Другие в стаде мгновенно подстраиваются, прекращая активность. Теперь все сканируют пространство (гораздо больше ушей, носов и глаз), что позволяет лучше локализовать и идентифицировать источник угрозы. Аналогичную реакцию на потенциальную угрозу мы наблюдаем у армейского подразделения, патрулирующего вражескую территорию.

Представьте, что неторопливо прогуливаетесь по открытому лугу. На периферии зрения внезапно появляется тень. Как вы реагируете? Инстинктивно прекращаете все движения. Можете слегка присесть, пригнувшись, частота сердцебиения изменится, поскольку задействуется вегетативная нервная система. После мгновенной реакции «остановки» глаза широко раскрываются. Ваша голова невольно поворачивается в направлении тени (или звука) в попытке идентифицировать ее. Мышцы шеи, спины, ног и ступней работают сообща, поворачивая тело, которое при этом немного вытягивается. Глаза сужаются, в то время как таз и голова смещаются горизонтально, чтобы обеспечить оптимальный панорамный обзор окружающей обстановки. Каково ваше внутреннее состояние? Какие еще изменения в себе ощущаете в ответ на увиденную движущуюся тень? Большинство почувствуют настороженность и заинтересованность, даже любопытство. Возможно, вы ощутите легкое возбуждение или предвкушение возможной опасности.

Животным и людям важно знать, есть ли у кого-то агрессивные намерения. Игнорирование подобных сигналов может подвергнуть вас опасности. Работая с сотнями жертв изнасилования, я обнаружил, что многие могли вспомнить наличие ранних сигналов опасности, которые они проигнорировали или от которых отмахнулись. Так, кто-то мог вспомнить мужчину, который пристально смотрел на них, когда они выходили из ресторана, или мелькнувшую тень, когда они заворачивали за угол.

Я также работал с несколькими насильниками, которые наглядно описали, как именно узнавали (по позе и походке женщины), кто испытывал страх (или держался с ложной бравадой) и, таким образом, станет легкой добычей. Точность оценок этих преступников действительно потрясает. Хотя их способность сопереживать и считывать тонкие эмоции сильно ослаблена, хищническая способность распознавать страх и беспомощность мастерски отточена. Они намеренно использовали врожденные навыки, которыми мы склонны пренебрегать на свой страх и риск.

Поза и лицевые мышцы человека могут многое сказать об эмоциональном состоянии не только другим, но и самому себе. В следующих разделах мы увидим, что, будучи социальными существами, именно посредством эмпатии мы выстраиваем нашу искреннюю и близкую коммуникацию. Чтобы сделать это, надо уметь «резонировать» с ощущениями и эмоциями других; иными словами, мы должны быть способны чувствовать то же, что и окружающие нас люди. Способ, которым мы показываем это, в первую очередь невербальный: положение тела и экспрессивные эмоции.

Биологическая, или постуральная, настройка – одна из основ для «терапевтического резонанса», жизненно важного при оказании помощи человеку в исцелении травмы. Психотерапевт, не осознающий, как его тело реагирует (т. е. резонирует) на страх, гнев, беспомощность и стыд другого, не сможет направлять клиента, отслеживая его ощущения и безопасно проводя через иногда коварные (пусть и терапевтические) воды травмирующих ощущений. В то же время, научившись отслеживать это, психотерапевт сможет не поддаваться влиянию страха, ярости и беспомощности клиентов. Важно понимать: когда психотерапевт считает, что должен защищать себя от ощущений и эмоций клиентов, он бессознательно блокирует терапевтическое осознание. Дистанцируясь от страданий, мы дистанцируемся от них самих и от страхов, с которыми они борются. Занимать позицию самозащиты – значит опрометчиво отказываться от клиентов. Кроме того, мы значительно повышаем вероятность эмоционального выгорания у себя, а у клиента – вероятность вторичной или опосредованной ретравматизации. Чтобы не дистанцироваться, психотерапевты должны учиться на собственном успешном опыте преодоления своих травм. Вот почему исцеление обязательно должно включать осознание живого, чувствующего, «знающего» тела как у клиента, так и у терапевта. «Возможно, самым поразительным свидетельством успешной эмпатии, – говорит психиатр Лестон Хейвенс, – является возникновение в телах ощущений, которые пациент описал как свои».

Глазами нейроученого

Способность распознавать опасность в позе других людей изучена нейробиологом Беатрис Гелдер. Ее исследование продемонстрировало, что мозг наблюдателя сильнее реагирует на язык тела человека, выражающего страх постурально, нежели чем на испуганное выражение лица. Как и в истории о горгоне Медузе, выражение страха может парализовать или, по крайней мере, вызвать у нас сильные реакции, обусловленные страхом. И все же, как бы сильно ни сигнализировало об опасности выражение лица человека, его напряженная поза и крадущиеся движения заставляют нас чувствовать себя еще более некомфортно²⁰. Разве вы не испугались бы внезапно отпрянувшего туриста перед вами, за долю секунды до того, как услышали шипение и трещотку свернувшейся змеи? Этот тип подражательного поведения встречается во всем животном мире. Если, например, одна птица из стаи на земле внезапно взлетит, остальные немедленно последуют за ней; им не нужно знать причину. Гипотетическая птица, решившая остаться на месте, может не успеть передать свои гены следующему поколению.

Сочетание испуганного лица, повышенной настороженности и напряженной позы очень убедительно. Это побуждает нас подготовить тело к действию, определить источник угрозы и немедленно отреагировать. Угроза может восприниматься и как исходящая от «встревоженного» человека, готового нанести удар в состоянии усиливающегося страха. В повседневной жизни мы, сталкиваясь с хронически боязливыми или сердитыми людьми, в большинстве своем просто стараемся избегать их. С другой стороны, встречая людей, чья поза выражает грацию и принятие, нас успокаивает их спокойная непринужденность. Поэтому на нас так влияют безмятежность, сострадание и глубокое спокойствие, заметное в таких людях, как Нельсон Мандела, Тит Нат Хан, далай-лама или любящая мать, мирно кормящая грудью младенца.

Исследование Гелдер показывает важность влияния поз, выражающих страх, в активации определенных областей мозга наблюдателя – областей, которые счастливые и нейтральные позы оставляют неактивированными²¹. Более того, эти области мозга, стимулируемые распознанными постурами испуга, отличаются от областей, участвующих в чтении испуганных лиц. Центры постурального распознавания включают множество областей мозга: некоторые обрабатывают эмоции, а другие прежде всего подготавливают нас к действию. По словам Гелдер, «фактически можно сказать, что, видя испуганное тело, вы реагируете аналогично своим телом». Это наблюдение подтверждает основное положение Дарвина, что способность человека быстро считывать язык тела и реагировать мгновенно, безусловно, полезно. Чтение тел других людей предрасполагает нас к действиям, увеличивающим шансы на выживание. Чтобы реагировать эффективно и незамедлительно, такой постуральный резонанс действует в обход сознания. Рациональное обдумывание способно поставить под угрозу наше выживание, сбивая с толку и замедляя нас. Реакции выживания в угрожающих обстоятельствах, как правило, должны быть быстрыми и результативными, а не обдуманными. По словам исследователей Риццолатти и Синигальи, «наше восприятие двигательных действий и эмоциональных реакций (курсив мой. – П. Л.) других людей, по-видимому, объединено посредством зеркального механизма, позволяющего мозгу немедленно понимать, что мы видим, чувствуем или воображаем относительно того, что делают другие, поскольку это запускает одни и те же нейронные структуры… ответственные за наши действия и эмоции».

Если бы неокортикальный (думающий) мозг вытеснил инстинктивную нижнюю (основанную на действиях) систему, у вас мог бы возникнуть внутренний диалог примерно такого рода: «Челюсть и плечи этого приближающегося парня выглядят напряженными, поза похожа на гнев. Его глаза бегают… но рубашка… ну, она определенно приятного цвета и похожа на ту, которую я чуть не купил в «Мэйси»». В то время как центр выживания, обрабатывающий данные «снизу вверх» (восходящий процессинг), предупреждает тело (Беги от этого парня, и точка – никаких разговоров!), центр обработки данных «сверху вниз» (нисходящий процессинг) действует посредством гораздо более медленного «языкового» анализа.

Так же как газели, люди остро реагируют на опасность и готовы действовать решительно, чтобы встретить ее. Позы, жесты и выражение лица человека рассказывают бессловесную историю о том, что происходило и чего не происходило в момент, когда существовала угроза его жизни и он был подавлен существовавшей опасностью. Привычные постуры клиента подсказывают нам, какие пути необходимо исследовать и что именно разрешить. Для облегчения восходящего процессинга (работы с обработкой данных «снизу вверх») психотерапевт должен точно почувствовать инстинктивный импульс, который нарушился у клиента в момент непреодолимого страха. Иными словами, в момент травмы симбиоз тело/разум был приведен в состояние готовности, но не смог полностью организовать и выполнить целенаправленный курс действий. Как и в истории с моим несчастным случаем (глава 1), мы должны помочь клиенту определить, в каком месте тела он готовился к действию и какое действие было заблокировано при попытке выполнения.

Другие исследования подтверждают значимость мгновенного считывания языка тела. Недавнее, проведенное в армии США, подтверждает: скорость, с которой мозг считывает эмоции в языке тела других людей и интерпретирует ощущения в собственном теле, имеет решающее значение для предотвращения неминуемых угроз: таких как скрытые мины-ловушки, определение, у кого может быть спрятана бомба или кто недавно произвел минирование. В этой же статье невролог Антонио Дамасио добавляет: «…эмоции – это программы практических действий, работающие над решением проблемы, нередко до того, как мы осознаем ее. Эти процессы происходят постоянно – у пилотов, руководителей экспедиций, родителей, у всех нас».

Таким образом, психотерапевтические подходы, пренебрегающие телом и отдающие приоритет работе с мышлением (нисходящий процессинг), будут вынужденно ограниченными. Вместо этого предлагаю, чтобы на начальных этапах работы с травмой восходящий процессинг (снизу вверх) стал стандартной операционной процедурой. Иначе говоря, сначала обратиться к «языку тела» клиента, а затем, постепенно, задействовать эмоции, восприятие и когнитивные способности не просто ценно, а необходимо. «Говорящее лекарство» для переживших травму должно уступить место бессловесной истории молчаливых, но поразительно мощных телесных ощущений, дать им «зазвучать» в своих проявлениях, от имени мудрости глубинного «Я».

Терапевтические вызовы

Психотерапевты, работающие с травмированными людьми, часто «подхватывают» и отзеркаливают позы клиентов, а следовательно, их эмоции страха, ужаса, гнева, неистовства и беспомощности. Наши реакции на эти признаки будут иметь решающее значение в том, насколько мы сможем помочь травмированным людям справиться со сложными ощущениями и эмоциями. Если отступим, поскольку не можем принять их и устоять под их натиском, мы бросаем клиентов… и, если это нас подавляет, мы оба потеряны. Если воплощаем в себе хоть малую толику невозмутимости и самообладания, присущих далай-ламе, мы в состоянии разделить страхи клиента и помочь ему укрыться под «покровом сострадания».

Мы не должны недооценивать, насколько сильными являются инстинктивные реакции страха и насколько легко они могут стать дезадаптивными. Например, в случае пожара люди склонны принимать напряженную, испуганную позу человека, находящегося рядом. Затем будут готовиться к активным действиям и бегству из кинотеатра. Однако подобное поведение может создать почву и для контагиозной паники. Поскольку каждый человек отражает постуру страха тех, кто находится поблизости, он одновременно и ощущает страх, и передает его другим членам группы. Передача страха через постуральный резонанс обостряет ситуацию, создавая контур положительной обратной связи (с негативными последствиями). Паника может распространиться на всю группу почти мгновенно. Рузвельт прозорливо предупредил нас, как избежать такого рода заражения. Если представится подходящий момент, мы можем спросить себя, действительно ли существует какая-то угроза? В примере с пожаром в кинотеатре вы могли бы, прежде чем бежать, оценить ситуацию. Если почувствуете запах дыма, не должно быть никаких колебаний; с другой стороны, если увидите группу смеющихся подростков, рациональный мозг может подсказать еще раз все проверить, прежде чем мчаться на всех парах к выходу. Рациональная оценка способна стать эффективным средством сдерживания экстремальных инстинктивных команд в случаях, когда человек рядом с нами (которого мы отзеркаливаем) ошибается или слишком остро реагирует. Однако в психотерапии попытка расположить разум выше инстинкта нередко приводит к серьезному провалу и даже катастрофе.

В терапевтической ситуации психотерапевт должен найти баланс в отзеркаливании дистресса клиента: оно должно быть достаточным, чтобы узнать об ощущениях клиента, но при этом не чрезмерным, чтобы уровень страха клиента не повысился, как при паническом заражении. Это возможно лишь в том случае, если психотерапевт изучил все тонкости собственных ощущений и эмоций и чувствует себя относительно комфортно с ними. Лишь тогда удастся по-настоящему помочь клиентам удержать в терапевтическом русле тревожные ощущения и эмоции и понять: насколько ужасно они бы себя ни чувствовали, это не продолжится вечно.

Паралич страха

В Серенгети испуганная реакция одного члена стада заставляет других газелей ожидать худшего и бдительно осматривать окружающую среду в попытке обнаружить потенциальный источник угрозы. Однако если не получается выявить крадущегося хищника, они тут же теряют бдительность и продолжают мирно пастись²². Мгновением позже другая газель замирает на звук хрустящей ветки, и стадо снова начеку, – активируется «коллективная нервная система» животных, настраивающая их на полномасштабные действия. Они застывают в унисон, мышцы напрягаются, готовясь к максимальному напряжению при бегстве.

Улучив момент, крадущийся гепард выскакивает из укрытия в густом кустарнике. Стадо, как единый организм, бросается прочь от приближающегося хищника. Одна молодая газель на долю секунды замешкалась, но затем продолжила бег. Гепард бросается к намеченной жертве. Погоня продолжается со скоростью более ста километров в час! В момент контакта (или непосредственно перед этим, когда она чувствует, что конец близок) молодая газель падает на землю. Неподвижное как камень животное вошло в измененное состояние сознания, присущее всем млекопитающим, когда смерть кажется неизбежной. Оно не «притворяется» мертвым, хотя на самом деле может быть даже невредимым. Оно находится в состоянии паралича страха.

Паралич, анцестральные корни

Мы умираем, чтобы жить.

Папа-опоссум своим детям в мультфильме «Лесная братва»

Первой линией защиты человека от хищника, нападающего человека или другого источника опасности, как правило, является активная оборона. Вы уклоняетесь, уворачиваетесь и убегаете; вы скручиваете тело и поднимаете руки, чтобы защититься от смертельного удара. Хорошо известно, что вы убегаете от потенциальных хищников и злодеев или сражаетесь с ними, когда чувствуете, что сильнее противника или если они заманили вас в ловушку. В дополнение к хорошо известным реакциям «бей или беги» существует третья, менее известная реакция на угрозу: неподвижность. Этологи называют этот «паралич по умолчанию» тонической неподвижностью (ТН). Это одна из трех основных инстинктивных реакций, доступных рептилиям и млекопитающим, когда они сталкиваются с угрозой со стороны хищников. Она срабатывает в случаях, когда активные ответные меры вряд ли эффективны, чтобы избежать угрозы или устранить ее источник (например, путем борьбы). Две другие реакции, «бей или беги», известны нам в основном благодаря всеобъемлющему труду Уолтера Б. Кэннона 1920 года, посвященному симпатоадреналовой нервной системе. Однако гораздо менее оценены глубокие последствия реакции неподвижности человека при формировании и лечении травмы. Принимая во внимание более чем 75-летние этологические и физиологические исследования, проведенные со времени открытия Кэннона, реакцию «бей или беги» можно было бы дополнить аббревиатурой из одной «А» и четырех «F»: А (Arrest) – Замирание (повышенная бдительность, сканирование пространства), F (Flight) – Бегство (вначале попытка убежать), F (Fight) – Борьба (если животному или человеку не дают убежать), F (Freeze) – Оцепенение (испуг – оцепенение от страха) и F (Fold) – Сворачивание в клубок (беспомощность). В двух предложениях: травма возникает, когда мы сильно напуганы и нас либо физически сдерживают, либо мы чувствуем, что попали в ловушку. Мы застываем, парализованные страхом, и/или падаем в обморок от ошеломляющей беспомощности. Примечание: хотя некоторые современные авторы склонны называть первичную реакцию замирания «оцепенением», я, во избежание возможной путаницы, использую термин «оцепенение» только для описания поведения, включающего тоническую неподвижность²³.

При оцепенении мышцы напрягаются, защищаясь от смертельного удара, и вы чувствуете себя «окоченевшим от страха». С другой стороны, когда воспринимаете смерть как однозначно неизбежную (например, оскаленные клыки готовы уничтожить вас), мышцы отказывают, словно потеряли всю энергию. При подобной реакции «по умолчанию» (когда она становится хронической, как это бывает при травме) вы чувствуете, что находитесь в состоянии беспомощного смирения и вам не хватает энергии, чтобы поддерживать жизнь и двигаться вперед. Это чувство краха, поражения и потеря воли к жизни лежат в основе глубокой травмы.

«Окоченеть от страха», «быть парализованным страхом» – или, альтернативно, падать в обморок и впадать в оцепенение – точно описывает физическое, висцеральное, телесное переживание сильного страха и травмы. Поскольку тело задействует все эти варианты выживания, психотерапевт должен обратиться именно к тому, что рассказывает тело, чтобы понять реакции и мобилизовать их для преобразования травмы.

Психотерапевтам (и их клиентам) может помочь знание, что неподвижность, по-видимому, выполняет по крайней мере четыре важные функции выживания у млекопитающих. Во-первых, это стратегия выживания на крайний случай, в просторечии известная как «игра в опоссума, или притвориться мертвым». Однако это не притворство, а весьма серьезная врожденная биологическая тактика. Для медлительного маленького животного вроде опоссума бегство или драка вряд ли будут успешными. Пассивное сопротивление, в великой традиции Ганди, то есть инертность животного, как правило, подавляет агрессию хищника и уменьшает стремление убить и съесть жертву. Кроме того, неподвижное животное часто бросают (особенно когда оно издает гнилостный запах, сходный с запахом гниющего мяса) такие хищники, как койот, – если, конечно, животное не очень голодно²⁴. При подобной «симуляции смерти» опоссум может выжить и сбежать, благополучно дожив до следующего дня. Точно так же гепард может оттащить неподвижную добычу в безопасное место, подальше от потенциальных конкурентов, и вернуться в логово за детенышами (чтобы разделить с ними добычу). Пока его нет, газель может очнуться от паралича и сбежать. Во-вторых, неподвижность обеспечивает определенную степень невидимости: инертное тело с гораздо меньшей вероятностью будет замечено хищником. В-третьих, неподвижность может способствовать выживанию группы: когда на них охотится стая хищников, гибель одной особи может отвлечь стаю достаточно надолго, чтобы остальная часть стада смогла спастись бегством.

Последняя, но от этого не менее важная четвертая биологическая функция неподвижности заключается в том, что она вызывает глубоко измененное состояние оцепенения. Сильная боль и ужас притупляются: таким образом, если животное все-таки выживет после нападения, оно, даже раненое, будет меньше страдать от изнуряющей боли и сможет убежать при первой возможности. Этот «гуманный» обезболивающий эффект опосредован выбросом эндорфинов, собственной морфиноподобной системы обезболивания организма. Для газели это означает, что не придется в полной мере испытывать агонию и боль, когда ее будут разрывать на части острые зубы и когти гепарда. То же во многом верно и для жертвы изнасилования или несчастного случая. Жертва может наблюдать событие как бы извне своего тела, как если бы это происходило с кем-то другим (это я и наблюдал во время несчастного случая). Дистанцирование, называемое диссоциацией, помогает сделать невыносимое терпимым.

Исследователь Африки Дэвид Ливингстон весьма наглядно описал подобный опыт во время встречи со львом на равнинах Африки:

Я услышал крик. Вздрогнув и полуобернувшись, я успел увидеть льва – как раз в тот момент, когда он прыгал на меня. Я стоял на небольшой возвышенности; в прыжке хищник схватил меня за плечо, и мы вместе упали на землю. Страшно рыча мне в ухо, он встряхнул меня, как терьер крысу. Шок вызвал ступор, подобный тому, который, думаю, испытывает мышь, когда ее начинает трясти кошка. На меня навалилась своего рода сонливость, в которой не было ни чувства боли, ни ужаса, хотя я вполне осознавал происходящее. Это походило на то, что описывают пациенты, частично находящиеся под воздействием хлороформа, которые видят всю операцию, но не чувствуют скальпеля. Это необычное состояние не было результатом какого-либо ментального процесса. Потрясение уничтожило страх и не позволило чувствовать ужас при взгляде на зверя. Подобное своеобразное состояние, вероятно, возникает у всех животных, которых убивает плотоядный хищник; и если так, это без сомнения можно назвать провидением великодушного Создателя, который милостиво уменьшает для нас боль смерти». (Курсив мой. – П. Л.)

Хотя Ливингстон приписывает этот дар «великодушному Создателю», не обязательно ссылаться на «высший разум», чтобы оценить биологически адаптивную функцию уменьшения серьезной боли, ужаса и паники. Если человек способен оставаться присутствующим и воспринимать происходящее в замедленном темпе, у него больше шансов воспользоваться потенциальной возможностью побега или придумать хитроумную стратегию, чтобы ускользнуть. Например, друг рассказал мне о случае, когда снимал деньги в банкомате для международной поездки. Как только он отвернулся от банкомата, группа головорезов схватила его и приставила нож к горлу. Словно во сне, он безмятежно сказал, что это их счастливый день, и он только что снял много денег для поездки, которую собирался совершить. Изумленные грабители спокойно забрали деньги и скрылись в темноте. Я уверен, некоторая степень диссоциации позволила ему не чувствовать себя настолько напуганным, чтобы это лишило его возможности стратегически справиться с угрожающей ситуацией.

В самом деле, адаптивная и благотворная ценность диссоциации иллюстрируется другой захватывающей историей, на этот раз от авантюриста Редсайда из джунглей Индии:

Переходя быстрый ручей, [он] споткнулся и уронил патронташ в воду… Теперь, оказавшись без патронов, он вдруг заметил, что за ним крадется большая тигрица. Побледнев и вспотев от страха, он начал отступать… Но было поздно. Тигрица бросилась на него, схватила за плечо и протащила четверть мили туда, где играли трое ее детенышей. Как Редсайд вспоминал позже, он был поражен, что страх исчез, как только тигрица поймала его, и он почти не замечал боли, пока хищница примерно с час тащила его и периодически терзала, играя с ним в «кошки-мышки». Он живо помнил солнечный свет, деревья и выражение глаз тигрицы, а также напряженные «умственные усилия» и чувство неопределенности всякий раз, когда удавалось уползти, однако каждый раз его ловили и тащили обратно, в то время как детеныши смотрели на это и игриво пытались подражать маме. Он сказал, что, несмотря на полное осознание крайней опасности, разум каким-то образом оставался «сравнительно спокойным», «не затронутым страхом». Он даже сказал спасителям, которые как раз вовремя застрелили тигрицу, что считает это испытание менее ужасным, чем «полчаса в кресле дантиста».

Хотя Ливингстон и Редсайд на удивление почти не пострадали от неприятных столкновений с хищными кошками, у Ливингстона тем не менее развилась воспалительная реакция в плече, которая до конца жизни неизменно проявлялась в годовщину нападения. К сожалению, для многих травмированных людей диссоциативные реакции или «телесные воспоминания» нельзя назвать незначительными и преходящими. Они приводят к широкому спектру стойких, так называемых психосоматических (физических) симптомов (которые более точно можно назвать «соматической диссоциацией»), а также к неспособности сосредоточиться, сориентироваться и функционировать в настоящем времени – здесь и сейчас. Хотя травмированные люди не остаются физически парализованными, они погружаются в некий тревожный туман, в хроническое частичное отключение, диссоциацию, затяжную депрессию и оцепенение. Многие способны зарабатывать на жизнь и/или создавать семью в условиях своего рода «функциональной заморозки», серьезно ограничивающей их удовольствие от жизни. Они несут бремя, несмотря на мучительные симптомы, теряя энергию в тяжелой борьбе за выживание. Кроме того, мы, люди, любящие привязываться к символам и образам, можем продолжать видеть себя (мысленным взором) на пороге смерти еще долго после того, как реальная опасность миновала. Видение грабителя или насильника, приставляющего нож к нашему горлу, может бесконечно повторяться, будто это все еще происходит с нами.

Как биология становится патологией

Хотя состояния неподвижности и диссоциации (подобные только что описанным Ливингстоном и Редсайдом) драматичны, они не обязательно приводят к травме.

У Ливингстона не возникло никаких страхов, негативно влияющих на него, появилась лишь местная, локализованная реакция, ежегодно проявляющая себя на пораженном плече приблизительно в дату нападения тигра. Что касается моей аварии, я заметил, что стал еще осторожнее при переходе улиц – особенно в Бразилии, где часто преподаю и где движущиеся транспортные средства могут представлять значительную проблему для пешеходов. В остальном я не испытываю страха или тревожной реакции в отношении дорожного движения. Возможно, мой друг, которого ограбили, теперь тоже осторожнее подходит к банкомату вечерами. Но ни он, ни Ливингстон, ни Редсайд, ни я не пострадали; хотя, несомненно, пережили ступор, ужас, неподвижность и диссоциацию. Что касается меня, я чувствую (и мои друзья подтверждают), что моя жизнестойкость повысилась и я действительно стал внутренне сильнее, успешно справившись с несчастным случаем и его последствиями. Друзья заметили, что теперь я кажусь более приземленным, сосредоточенным и ироничным.

Это подводит меня к центральному вопросу: что определяет, окажет ли внезапно произошедшее (потенциально) травмирующее событие долгосрочный деструктивный эффект, как при посттравматическом стрессовом расстройстве? И как понимание динамики реакции неподвижности помогает моделировать клинические решения этого важнейшего вопроса?

Позвольте повторить. В дикой природе животное, как правило, если его не убили, восстанавливается после неподвижности и благополучно доживает до следующего дня. Животному от этого не становится хуже, разве что делает его мудрее. Так, например, олень будет избегать определенного выступа скалы, где на него напал горный лев. Хотя моя гипотеза основана на полевых наблюдениях и не доказана эмпирически, интервью с людьми, занятыми охраной дикой природы по всему миру, подтвердили ее. Кроме того, трудно представить, как отдельные дикие животные (или весь их вид, если уж на то пошло) вообще выжили бы, если бы у них регулярно развивались те изнурительные симптомы, которые наблюдаются у многих людей²⁵. Однако этот естественный «иммунитет» явно не относится к нам, современным людям… Но почему? И что с этим сделать?

Длительная неподвижность

Когда я заканчивал докторскую диссертацию в Беркли в 1977 году, я продолжал ежедневные походы к пыльным стеллажам аспирантской библиотеки, где наткнулся на важнейший ключ к моему пониманию травмы. Это статья Гордона Гэллапа и Джека Д. Мейзера, посвященная главному вопросу: как обычно ограниченная по времени реакция неподвижности превращается в долговременную и в конечном счете в бесконечную. За эту работу я бы лично номинировал их на Нобелевскую премию по физиологии и медицине 1973 года, задним числом, – вместе с тремя ранее упомянутыми этологами.

В хорошо продуманном и тщательно контролируемом эксперименте авторы продемонстрировали: если животное одновременно напугано и удерживается, период времени, в течение которого оно остается обездвиженным после снятия удерживающего устройства, резко увеличивается. Существует почти идеальная линейная корреляция между уровнем страха, испытываемым животным, когда его сдерживают, и продолжительностью состояния неподвижности. Если животное не испытывает страха перед тем, как его стали удерживать, неподвижность обычно длится от нескольких секунд до примерно минуты. Данная способность называется «самопроизвольной терминацией». В противоположность этому, при многократном испуге и удерживании подопытное животное может оставаться обездвиженным целых семнадцать часов!

Клинический опыт определяет мое убеждение, что мощное потенцирование имеет глубокие клинические последствия для понимания и лечения человеческой травмы. Я расскажу, как «потенцирование», или усиление, неподвижности страхом может привести к возникновению самовоспроизводящейся петли обратной связи, вызывающей, по сути, постоянный квазипаралич у травмированного человека. Полагаю, что это состояние лежит в основе нескольких наиболее изнурительных симптомов травмы, особенно одеревенелости, замкнутости, диссоциации, чувства загнанности в ловушку и беспомощности.

Несколько лет назад в Бразилии у меня была возможность наблюдать в лабораторных условиях взаимодействие между страхом и неподвижностью и, таким образом, получить прямое подтверждение положений эпохальной работы Гэллапа и Мейзера о тонической неподвижности. Хотя в этой важной области мало исследователей, я нашел одного, активно проводящего экспериментальные исследования тонической неподвижности на животных в лаборатории Леды Менескал де Оливейра при медицинском факультете Федерального университета в Рибейрау-Прету, Бразилия. Ее, прежде всего, интересовали проводящие пути в мозге, активируемые при тонической неподвижности.

Леда и ее группа были чрезвычайно щедры, делясь со мной временем и опытом. Во время визита я смог непосредственно наблюдать и участвовать в применении экспериментальной методологии более ранних исследователей, чьи письменные работы вдохновили меня в 1970-х годах. Во время экспериментов, проводившихся в тускло освещенной комнате, морскую свинку осторожно брали, надежно удерживали, переворачивали лапками вверх, а затем помещали на спину в деревянное корыто V-образной формы. Если это делается без насилия и борьбы, подопытное животное лежит неподвижно от нескольких секунд до минуты или двух, затем переворачивается и спокойно уходит, самостоятельно выходя из состояния неподвижности. Лабораторным морским свинкам может быть присущ некоторый страх перед людьми (возможная спутывающая переменная). Тем не менее они все же относительно быстро выходили из состояния неподвижности, при этом последствия не были очевидны, таким образом, предположительно отсутствовали или были очень слабыми.

Яркую иллюстрацию самопроизвольной терминации дает искусство. В пьесе «Пикассо в Лапин Аджайл»²⁶ юный Пабло снимает жакет с хорошенькой молодой женщины, которую привел в свою парижскую мансарду. В качестве уловки соблазнения он протягивает руку к окну, где на карнизе сидит белый голубь. Медленно, но без колебаний он крепко берет птицу в руки. Когда переворачивает ее, птица перестает двигаться. Затем бросает на улицу, с высоты третьего этажа. Молодая женщина ахает, рефлекторно поднося руку ко рту. В последний момент голубь выпрямляется и улетает, целый и невредимый, в ночные огни Монмартра. Затем Пикассо поворачивается к человеческой жертве своего сладострастия и заключает ее неподвижное тело в любострастные объятия.

Это поучительный взгляд на то, как животные преодолевают неподвижность и как половой акт, совершаемый по обоюдному согласию, и оргазмическая разрядка, даже при отсутствии страха, предполагают некоторую неподвижность. При отсутствии страха она благотворна и даже приятна, как в примере с кошкой-матерью, уверенно несущей во рту обмякшего котенка.

Возвращаясь в лабораторию: самопроизвольная терминация определенно не происходит, когда животное целенаправленно пугают перед поимкой (или в момент, когда оно выходит из состояния неподвижности) и/или неоднократно укладывают на спину. В этом случае морская свинка (или другое животное) остается парализованной гораздо дольше нескольких минут. Когда процесс, обусловленный страхом, повторяется многократно, животное остается неподвижным в течение значительно более длительного периода – настолько, что мы вышли пообедать и, вернувшись, обнаружили, что оно все еще неподвижно лежит на спине.

Применение в терапии травмы

Лишь небольшая горстка ученых-бихевиористов серьезно интересовалась тонической неподвижностью как биологической основой травмы. Некоторые недавние авторы из их числа предположили, что неподвижность по своей сути травматична. Мой опыт показывает: подобная точка зрения может привести к неверным умозаключениям. Это ограничивает понимание травмы, а также возможности эффективного терапевтического вмешательства. Моя клиническая работа с тысячами клиентов подтвердила, что состояние неподвижности возможно переживать как при страхе, так и в отсутствие оного. В самом деле, я считаю, только тогда, когда неподвижность неразрывно и одновременно сочетается с сильным страхом и другими сильными негативными эмоциями, мы получаем устойчивую травматическую петлю обратной связи в виде стойкого посттравматического стрессового расстройства. Мой опыт, начиная с Нэнси (см. главу 2), а затем со многими другими травмированными клиентами, научил меня тому, что ключ к разрешению травмы состоит в способности отделить страх от состояния неподвижности. Однако, прежде чем вернуться к животным, рассмотрю исследования двух наблюдательных личностей: невролога К. Л. Кальбаума и вымышленного детектива Шерлока Холмса.

Будучи одним из пионеров научного изучения тонической неподвижности у людей (которую он назвал кататонией), Кальбаум был прав, в 1874 году написав: «В большинстве случаев кататонии предшествуют переживание горя и тревоги и в целом депрессивные настроения и аффекты, направленные против самого пациента». Я полагаю, он говорит здесь о том, что для преобразования (переходных состояний) тонической неподвижности в паралич / самоиндуцирующуюся депрессивную петлю обратной связи – то есть в состояние хронической кататонии или (возможно) посттравматического стрессового расстройства – необходимы как неподвижность, так и значительное воздействие таких переживаний, как горе или страх.

Шерлок Холмс, само воплощение внимательного и скрупулезного наблюдателя, похоже, подтверждает мнение Кальбаума в истории мистера Холла Пайкрофта, где Холмс говорит Ватсону: «Я никогда не видел лица, на котором были бы так видны следы горя… и чего-то большего, чем горе… ужаса, который выпадает на долю немногих людей в жизни. Его лоб блестел от пота. Щеки были мертвенно-бледными, словно рыбье брюхо, а глаза дико вытаращены… Он посмотрел на клерка так, будто не узнавал его». Сильнейшее возбуждение, мертвенно-бледный цвет лица и неистовая диссоциация (широко раскрытые, словно невидящие, глаза) – все это точное описание острого паралича от испуга. Хотя травмированные люди могут не проявлять подобные симптомы постоянно, у них действительно формируется скрытое течение травматического шока в виде ПТСР.

Те немногие психологи, пишущие о тонической неподвижности (ТН) как о модели травмы, похоже, согласны, что для возникновения TН необходимы как страх, так и удержание (или, по крайней мере, восприятие человеком невозможности убежать). Здесь я полностью согласен. Однако в недавней превосходной обзорной статье Маркс и коллеги добавляют: «Все, что мы знаем из соответствующей литературы относительно животных и людей до сегодня, предполагает, что реакция ТН может быть травматичной сама по себе»²⁷. Именно здесь я, при всем уважении, не согласен: мой клинический опыт заставляет меня отказаться от такого допущения.

После более чем четырех десятилетий «холмсовского» проницательного наблюдения за травмированными клиентами и выведения их из состояний оцепенелого ужаса я обнаружил: динамические элементы страха, тонической неподвижности и травмы образуют гораздо более сложный и нюансированный узор. Я убежден, что состояние неподвижности само по себе не травматично. Когда, например, у нетравмированных людей индуцируется неподвижность посредством «гипнотической каталепсии», они часто воспринимают эту неподвижность как нейтральную, интересную или даже приятную. Матери у млекопитающих, как правило, таскают детенышей с места на место, и они, оказавшись в тисках челюстей любящей матери, перестают извиваться и обмякают. Кроме того, во время полового акта, и особенно при оргазме, самки многих видов млекопитающих на этом пике удовольствия замирают, что (по всей видимости) увеличивает вероятность оплодотворения. Сравните с травмой, когда сильный страх (и другие сильные негативные эффекты) в сочетании с реакцией неподвижности захватывает человека и, следовательно, становится травмирующим. Подобное различие предлагает четкое обоснование для модели терапии травмы, при которой страх и другие сильные негативные аффекты отъединяются от (обычно ограниченной по времени) реакции биологической неподвижности. Разделение двух компонентов разрывает петлю обратной связи, постоянно возобновляющую травматическую реакцию. Я убежден: это и есть философский камень осознанной терапии травмы.

Маркс и его коллеги, похоже, изменяют позицию в направлении, более совместимом с моей концепцией, когда предполагают, что «для клинических целей может быть не столь важно, является ли ТН у людей феноменом «все или ничего», поскольку именно интенсивность реакции на ТН у людей может являться важным фактором в возникновении и поддержании посттравматической психопатологии». Вопросы, подобные этому, определяют важные области для междисциплинарного обсуждения. Действительно, одним из препятствий на пути прогресса по-настоящему эффективной терапии травмы было то, что клиницисты, экспериментаторы и теоретики не работали над решением таких ключевых вопросов в постоянном партнерстве.

Подводя итог: по моим наблюдениям, предпосылкой развития посттравматического стрессового расстройства является ситуация, когда человек одновременно напуган и осознает, что находится в ловушке. Взаимодействие сильного страха и неподвижности является фундаментальным основанием формирования травмы и ее поддержания, а также играет решающую роль в ее деконструкции, разрешении и трансформации. Я подробно остановлюсь на терапевтических последствиях этой взаимосвязи в главах с 5-й по 9-ю.

Спираль стыда, вины, неподвижности

Вследствие природы неподвижности, вызванной страхом, неудивительно, что большинство жертв изнасилования предсказуемо описывают ощущение паралича (иногда также удушья) и неспособности двигаться. Если вас удерживает и терроризирует кто-то гораздо крупнее, сильнее и тяжелее, это практически гарантированно приведет к длительной неподвижности и, следовательно, к травме. Изнасилование не только заставляет человека оставаться физически неподвижным, оно вызывает внутреннюю неподвижность из-за охватившего ужаса (неподвижность, усиленная страхом). В одном исследовании 88 % жертв сексуального насилия в детстве и 75 % жертв сексуального насилия во взрослом возрасте сообщили об умеренном или сильном состоянии парализованности во время нападения. Кроме того, из-за высокого уровня диссоциации многие могут не помнить, что чувствовали себя парализованными, или отрицают наличие парализованности, поскольку ощущают себя виноватыми, что не «дали отпор».

Сходным образом солдаты под огнем противника редко могут убежать или даже вступить в контактный бой. Они часто должны оставаться прижатыми к земле (сопротивляясь мощному побудительному воздействию реакций «бей или беги»), одновременно пытаясь «спокойно» прицеливаться и стрелять из оружия. Я интервьюировал солдата, которому угрожали военным трибуналом за «трусость под огнем». Он числился штатным переводчиком в штурмовой группе спецназа в Ираке – хотя единственными иностранными языками, которые знал, были венгерский и сербохорватский; он не знал ни фарси, ни какого-либо другого арабского языка! У него не было боевой подготовки, и, когда его первоклассное подразделение морской пехоты попало в засаду, он не открыл ответный огонь. Беседуя с этим сломленным, опустошенным, униженным и перепуганным солдатом, я пришел к выводу: «отказ» стрелять в ответ был, по сути, непроизвольным параличом – нормальной реакцией на крайне ненормальную ситуацию, когда он видел кровь и смерть товарищей. В отличие от морских пехотинцев его не учили преодолевать страх²⁸: инстинктивная реакция на непреодолимую угрозу замораживала все его действия.

Эта история многое говорит о современной культуре, склонной расценивать неподвижность и диссоциацию перед лицом непреодолимой угрозы как слабость, равносильную трусости. За осуждением в реальности скрывается всепроникающий страх почувствовать себя беспомощным и пойманным в ловушку. Этот «страх страха» и беспомощности, а также ощущение себя загнанным в ловушку может доминировать в жизни человека в форме постоянного и изнуряющего стыда. Вместе стыд и травма образуют особенно опасную и взаимно замкнутую комбинацию.

Самообвинение и ненависть к себе распространены среди тех, кто пережил растление и изнасилование; они сурово судят себя за то, что не «сопротивлялись», даже в случае, когда борьба не являлась осуществимым вариантом выживания. Однако как переживание паралича, так и критическое самоосуждение по поводу собственной «слабости» и беспомощности – весьма распространенные компоненты травмы. Кроме того, чем моложе, чем более незрелой в плане развития является жертва, чем тревожнее тип ее привязанности, тем больше вероятность, что он или она отреагирует на стресс, угрозу и опасную ситуацию параличом, а не активной борьбой. Люди, у кого отсутствует прочная ранняя привязанность к основному взрослому лицу, осуществляющему уход и заботу, и, следовательно, отсутствует основа безопасности, гораздо более уязвимы к виктимизации и травме и с большей вероятностью развивают стойкие симптомы стыда, диссоциации и депрессии. Кроме того, психофизиологические паттерны травмы и стыда схожи, и существует внутренняя связь стыда и травмы. Среди паттернов можно назвать опущенные плечи, замедление сердечного ритма, нежелание смотреть в глаза, тошноту и т. д.

Стыд также питает распространенное ошибочное представление травмированных людей, будто они каким-то образом являются причиной (или, по крайней мере, заслуживают) собственного несчастья. В формировании стыда играет роль еще один (очень деструктивный) фактор: хотя это практически структурный компонент травмы, слишком часто травму наносят люди, которые, как предполагается, должны защищать и любить ребенка. Дети, по отношению к которым растление совершают родственники или друзья, конечно же, несут дополнительное бремя хаоса и растерянности. Стыд глубоко укореняется как всепроникающее чувство «плохости», пронизывающее каждую сферу их жизни. Аналогичная эрозия чувства собственного достоинства наблюдается и у взрослых, кого намеренно подвергали пыткам, дезориентации, боли и другим ужасным испытаниям. Хотя принципы разделения страха и неподвижности, обсуждаемые в этой главе, применимы к таким случаям, терапевтический процесс, как правило, гораздо сложнее. Он требует более широкого навыка в установлении терапевтических отношений, чтобы психотерапевт случайно не принял на себя роль преступника(ов) или спасителя, проецируемую на него клиентом.

Как входят, так и выходят: интеракции ярости

Когда к голубю, беззаботно клюющему какое-нибудь зернышко, тихо подходят сзади, осторожно поднимают, а затем переворачивают на спинку, он замирает. Голубь, подобно морским свинкам, которых я наблюдал в Бразилии, или голубю Пикассо в пьесе, останется в этом положении, задрав лапки вверх. Через минуту или две он выйдет из этого состояния, похожего на транс, вернется в обычное положение, запрыгает или улетит прочь. Конец эпизода.

Однако если клюющий голубь сначала испугается приближающегося человека, он попытается улететь. Когда после отчаянной погони его поймают, а затем насильно перевернут и будут удерживать вверх ногами, он снова впадет в состояние неподвижности. Однако на этот раз перепуганная птица не только будет оставаться оцепеневшей гораздо дольше, плюс к этому, выйдя из транса, скорее всего, будет находиться в состоянии «исступленного возбуждения». Он может дико метаться, беспорядочно клеваться или царапаться когтями, а может удирать хаотичными, разнонаправленными движениями. Когда остальное терпит неудачу, эта последняя (неорганизованная) форма защиты еще может спасти ему жизнь.

Точно так же, когда сытая домашняя кошка ловит мышь, последняя, удерживаемая кошачьими лапами, перестает двигаться и обмякает. Без сопротивления кошке становится скучно, и она иногда легонько похлопывает инертное животное, по-видимому, пытаясь оживить его и перезапустить игру (примерно так же Джимми Стюарт бьет по щекам падающую в обморок героиню, чтобы вывести ее из обморока). С каждым «пробуждением», новым преследованием и реактивацией ужаса мышь все глубже погружается в состояние неподвижности и все дольше не выходит из него. Когда она в конце концов приходит в себя, то часто убегает так быстро (и непредсказуемо), что может даже напугать кошку. Этот внезапный, хаотичный выброс энергии может заставить мышь как броситься на кошку, так и рвануть прочь. Я видел, как мышь вдруг яростно атаковала нос изумленной кошки.

Такова природа выхода из неподвижности в случае, когда индукция носит повторяющийся характер и сопровождается страхом и яростью. Люди к тому же еще и терроризируют сами себя из-за своего (неуместного) страха перед собственными сильными ощущениями и эмоциями. Похожее может произойти и когда кататонические психиатрические пациенты выходят из состояния неподвижности. Они часто чрезвычайно возбуждены и могут напасть на персонал. Однажды у меня была возможность поработать с пациентом, в течение двух или трех лет находившемся в кататоническом состоянии. После того как я осторожно посидел рядом с ним (подвигаясь ближе на протяжении нескольких дней), я тихо заговорил с ним о дрожи, которую наблюдал у людей и животных, когда те выходили из шока. Еще поговорил с главным психиатром, и тот согласился не делать пациенту инъекцию торазина (или надевать смирительную рубашку), если он придет в себя в возбужденном состоянии, если только это не будет представлять явной опасности для него самого или окружающих. Две недели спустя мне позвонил психиатр. Мужчина прошел через дрожь и тряску, затем плакал, а шесть месяцев спустя его уже перевели на психиатрическую программу переходного периода.

Повторюсь: страх значительно усиливает и продлевает состояние неподвижности, а также делает процесс выхода из неподвижности пугающим и потенциально агрессивным. Человек, испытывавший сильный ужас при входе в состояние неподвижности, скорее всего, и выйдет из него аналогичным образом. «Как входят, так и выходят» – это выражение, которое использовали армейские медики из сериала «Чертова служба в госпитале M.A.S.H.», описывая реакцию раненных на войне пациентов. Если солдат отправляется на операцию в состоянии ужаса и его приходится удерживать или привязывать, он, скорее всего, выйдет из наркоза в лихорадочном состоянии и, скорее всего, сильно дезориентированным.

К сожалению, те же последствия имеют место, когда ребенок перед операцией сильно напуган и его к тому же внезапно разлучают с родителями. Если ребенок приходит на операцию в возбужденном состоянии, его, как правило, удерживают или привязывают, а затем вокруг встают одетые в халаты «монстры в масках». Неудивительно, что ребенок выходит из наркоза испуганным и абсолютно дезориентированным. Дэвид Леви в 1945 году изучал госпитализированных детей, многих из которых лечили от травм, требующих иммобилизации²⁹, т. е. накладывали шины, гипсовые повязки и брекеты. Он обнаружил, что у несчастных детей развились симптомы, сходные с симптомами контузии у солдат, вернувшихся с фронтов войны в Европе и Северной Африке. Примерно шестьдесят пять лет спустя обеспокоенный отец рассказывает «рядовую» историю о «незначительной» операции на колене его сына Робби, которая фактически гарантировала развитие травмы у ребенка.

Доктор говорит, что все в порядке. Да, колено в порядке. Но все не в порядке для мальчика, который просыпается в медикаментозном кошмаре, мечется на больничной койке – милый мальчик, который никогда никому не причинял вреда, смотрит из обезболивающего тумана глазами дикого животного, ударяет кулачком медсестру, кричит: «Я жив?» Мне приходится схватить его за руки… Он смотрит прямо мне в глаза и не понимает, кто я.

Эффекты иммобилизации, которые Леви наблюдал у детей, проявляются и у взрослых пациентов. В недавнем медицинском исследовании было показано, что более чем у 52 % пациентов ортопедического профиля, проходящих лечение по поводу переломов костей, развивается полномасштабное посттравматическое стрессовое расстройство, которое у большинства не проходит и со временем ухудшается.

Данный результат не вызывает особого удивления, если учесть, что многие ортопедические процедуры следуют за устрашающими несчастными случаями и стрессовыми поездками на «Скорой помощи», во время которых человек остается пристегнутым. Далее следует ужасающий, обезличивающий опыт пребывания в отделении неотложной помощи. Кроме того, многие пациенты перенесли срочные операции, зачастую находясь в возбужденном состоянии. Эта цепочка событий нередко предшествует состоянию неподвижности и сопровождается болезненными программами реабилитации. Процитируем авторов недавнего исследования детей, подвергшихся в том числе «незначительным» ортопедическим процедурам: «Высокий уровень симптоматики посттравматического стрессового расстройства (более чем у 33 % всех обследованных детей) является распространенным явлением в период восстановления после детской ортопедической травмы, даже среди пациентов с относительно незначительными травмами. Дети, поступившие в больницу после травмы, подвергаются высокому риску развития подобной симптоматики».

Несмотря на то что больницы стали более гуманными (особенно в отношении детей – хотя, если посмотреть на приведенное выше исследование, пока явно недостаточно), по-прежнему мало внимания уделяется предотвращению необоснованного страха у людей, кому приходится проходить болезненные процедуры или подвергаться общей анестезии. Бывает, некоторые частично «просыпаются» во время анестезии, и у многих развиваются одни из самых ужасных и сложных симптомов ПТСР. Вот слова одной из пациенток (хирургической медсестры по профессии): «…я чувствую космическую пустоту, будто моя душа покинула тело и не может вернуться… ужасные кошмары – мои обычные спутники… – нередко будят меня, я просыпаюсь. Когда я открываю глаза, облегчение не наступает, ведь стены и потолок становятся кроваво-красными». Это яркое описание наглядно показывает ужас от одновременного переживания страха, сильной боли и неспособности двигаться или сообщить о своей ситуации.

С биологической точки зрения пациенты ортопедического профиля, солдаты, жертвы изнасилований и госпитализированные дети реагируют как дикие животные, борющиеся за жизнь после того, как их напугали и схватили. Импульс к нападению в состоянии «обостренной ярости» или к бегству в безумном отчаянии не только биологически оправдан; на самом деле, это частое, биологически обоснованное проявление. Когда пойманное и напуганное животное выходит из состояния неподвижности, его выживание может зависеть от неистовой агрессии по отношению ко все еще присутствующему хищнику. Однако у людей такое насилие приводит к трагическим последствиям для личности и общества. У меня была возможность поговорить с матерью Теда Качински («Унабомбера», чья вендетта была направлена против обезличенности технологий) и с отцом Джеффри Дамера (серийного убийцы, расчленявшего жертв). Оба рассказали страшные истории, как их маленькие дети были сломлены больничными переживаниями. Оба описали, как после ужасающего опыта госпитализации каждый замкнулся в собственном мире. В то время как переживания ярости, приводящие к извращенному насилию, редки (к счастью), ужас и гнев, вызываемые медицинскими процедурами, нет (к сожалению).

Ярость, обращенная против себя

У человека импульс к насильственной агрессии может сам по себе стать кошмаром и затем обернуться против него самого, как проницательно заметил Кальбаум в своей фундаментальной работе о кататонии. Обращение импульса внутрь себя (или «ретрофлексия») приводит к дальнейшему параличу, подавленности, пассивности и чувству обреченности. Переход от замкнутости к вспышкам «бессильной» и неверно направленной ярости становится стереотипной реакцией индивида на последующие вызовы, требующие гораздо более тонких и дифференцированных реакций.

Во время моего несчастного случая (см. главу 1), выйдя из состояния шока, я испытал «волну огненного гнева», пока тело продолжало сотрясаться. Затем почувствовал «жгучую ярость», извергавшуюся откуда-то «из глубин живота». Я действительно хотел убить девушку, сбившую меня, и думал: «Как мог этот глупый ребенок сбить меня на пешеходном переходе? Неужели она не видела? Черт бы ее побрал!» Я хотел убить ее, и тогда казалось, вполне мог бы это сделать. Поскольку ярость связана с желанием убивать, нетрудно понять, насколько пугающим может быть это побуждение; и как ярость может превратиться в страх – как способ предотвращения убийственных импульсов.

Позволив телу делать то, что ему нужно, – не пытаясь остановить дрожь и отслеживая при этом внутренние телесные ощущения, – я смог позволить проявиться и одновременно удержать под контролем экстремальные эмоции выживания, такие как ярость и ужас, без того, чтобы они захлестнули меня. Следует понимать: сдерживание эмоций НЕ означает их подавление; скорее, это создание более поместительного и эластичного внутреннего пространства для удержания столь сложных аффектов. Мне, к счастью, удалось пережить последствия аварии без образования травмы и стать устойчивее к будущим испытаниям.

Когда люди в процессе терапии возвращаются к пережитому травматическому эпизоду, проходят через него, а затем выходят из состояния неподвижности, они часто ощущают некоторую ярость. Первичные ощущения ярости (когда она сдерживается) означают возвращение к жизни. Однако ярость и другие интенсивные телесные ощущения, возникая внезапно, могут напугать. При эффективной терапии психотерапевт поддерживает клиента и осторожно проводит его через эти мощные переживания. Процесс должен быть медленным и поэтапным, чтобы не перегрузить клиента.

По сути, ярость (биологически) связана с желанием убивать. Когда некоторые женщины, подвергшиеся изнасилованию, начинают выходить из состояния шока (часто спустя месяцы, а то и годы), может возникнуть желание убить обидчиков. Кто-то даже воплощает порыв в жизнь. Некоторых судили и приговорили к смертной казни за убийство, поскольку время, прошедшее с момента нанесения травмы, рассматривалось как свидетельство преднамеренности. Подобная несправедливость, безусловно, имела место из-за общего незнания биологической драмы, которая разыгрывалась в этих женщинах. Кто-то мог действовать в соответствии с глубинными (и запоздалыми) реакциями самозащиты в виде ярости и контратаки, которые они испытывали, выходя из состояния ажитированной неподвижности. Таким образом, ответные действия (хотя и сильно запоздалые) могли быть биологически мотивированы, не обязательно являясь преднамеренной местью, невзирая на внешнюю видимость. Эти убийства можно было предотвратить, если бы в то время было доступно эффективное лечение травмированных женщин.

В свою очередь, нетравмированные люди, чувствующие гнев, напротив, хорошо осознают, что они (как бы сильно им ни «хотелось убить» – даже супруга или детей) на самом деле не стали бы пытаться убить объект гнева. По мере того как травмированные начинают выходить из состояния оцепенения, они часто испытывают вспышки сильного гнева и даже ярости. Но, опасаясь способности действительно причинить вред другим (или себе самим), они прилагают огромные усилия, чтобы подавить гнев, почти до того, как ощутят его.

Когда человека захлестывает ярость, лобные отделы мозга «отключаются». Вследствие крайнего дисбаланса теряется умение отстраняться и наблюдать за ощущениями и эмоциями; можно сказать, что человек сам становится этими эмоциями и ощущениями³⁰. Следовательно, ярость может стать совершенно непреодолимой, вызывая панику и попытки подавить возникающие примитивные импульсы, обратить их вовнутрь, тем самым препятствуя естественному выходу из реакции неподвижности. Подобные попытки подавления требуют огромных энергетических затрат. Человек, по сути, делает с собой то, что экспериментаторы делали с животными, усиливая и продлевая обездвиживание. Травмированные люди постоянно пугают себя, когда начинают выходить из состояния неподвижности. «Потенцированная страхом неподвижность» поддерживается изнутри. Порочный круг интенсивных ощущений/ярости/страха замыкает человека внутри биологической реакции на травму. Травмированный индивид буквально заключен в тюрьму постоянного страха и сдерживания, которую создают его собственные, постоянно возобновляемые физиологические реакции вкупе со страхом перед реакциями и эмоциями. Этот порочный круг страха и неподвижности (также потенцированная страхом неподвижность) не позволяет реакции полностью завершиться и разрешиться, как у диких животных.

Живые мертвецы

Ярость/контратака – одно из последствий повторяющейся иммобилизации, вызванной страхом; другое последствие – смерть. Она может наступить, например, в результате игры кошки с мышью, когда хищник многократно повторяет цикл «оживления» жертвы. Кошка атакует, пока мышь наконец не впадает в такую глубокую неподвижность, что умирает, будучи физически невредимой. В то время как немногие люди на самом деле умирают от испуга, хронически травмированные выполняют ежедневные жизненные функции, не чувствуя себя по-настоящему живыми или присутствующими в жизни. Такие люди опустошены до глубины души. «Я хожу, что-то делаю, но это больше не я… Внутри пустота и холод… С таким же успехом я могла бы быть мертвой», – сказала мне жертва группового изнасилования на первой сессии.

Хроническая неподвижность порождает основные эмоциональные симптомы травмы: оцепенение, замкнутость, чувство загнанности в ловушку, беспомощность, депрессию, страх, ужас, ярость и безнадежность. Человек пребывает в состоянии хронического страха, ощущая себя в бесконечной власти (внутреннего) врага и неспособным вернуться к жизни. Люди, пережившие тяжелую и затяжную (хроническую) травму, описывают будни «живых мертвецов». Мюррей пронзительно обрисовал это состояние такими словами: «Похоже на то, как если бы глубинные источники жизненной силы человека иссякли, как если бы он был опустошен до глубины души». В фильме 1965 года «Ростовщик» Род Стайгер играет еврея Сола Назермана, эмоционально мертвого человека, пережившего Холокост, который, несмотря на свои предубеждения, испытывает отеческую привязанность к молодому чернокожему подростку, работающему на него. В финальной сцене мальчика убивают, и Сол ранит собственную руку о штырь на могиле, чтобы почувствовать хоть что-то.