Kitabı oxu: «ALL YOU NEED IS LOVE. The Beatles: устами очевидцев»

Посвящается Брайану Эпстайну

Многие острили: «The Beatles пели: “Все что тебе нужно – это любовь”, но им самим это не помогло». Но ничто и никогда не разрушит нашу любовь друг к другу. Я все еще верю, что любовь – это все что вам нужно.

Джон Леннон, 1972 год

Серия «MUSIC LEGENDS & IDOLS»

Peter Brown, Steven Gaines

ALL YOU NEED IS LOVE:

The Beatles in Their Own Words

This edition is published by arrangement with Trident Media Group,

LLC and The Van Lear Agency LLC.

Фотография на обложке © Staff / Mirrorpix / Getty предоставлена Фотоагентством Getty Images.

Перевод с английского Яны Травкиной.

© 2024 by Peter Brown and Steven Gaines

© Перевод Я.А. Травкина, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Введение от Питера Брауна

Расшифровки записей разговоров в этой книге мозаичны: то проясняют ту или иную ситуацию, то противоречат друг другу, то сбивают с толку. Представленные материалы извлечены из более чем сотни часов интервью, которые раньше нигде не транслировались и не публиковались. Информация и опыт, равно как и авторитет делящихся ими людей, уникальны и уже никогда не смогут быть воспроизведены повторно, хотя бы потому, что бо'льшая часть собеседников покинула этот мир. Эти интервью были собраны для книги Питера Брауна и Стивена Гейнса «The Love You Make: An Insider's Story of The Beatles». За исключением беседы с Йоко Оно, все они были взяты в Англии и в Нью-Йорке осенью 1980 года, за считанные недели до смерти Джона Леннона 8 декабря. Встреча с Йоко состоялась через несколько месяцев после этой трагической даты.

Люди по-прежнему продолжают спорить о причине распада The Beatles, и это всегда удивляет меня. Учитывая количество фильмов, книг и статей, посвященных подъему и краху группы, ответы на все вопросы, казалось, уже получены. Но интерес к этой теме не ослабевает. История The Beatles была похожа на сказку с неожиданно несчастливым концом, и многие все еще скучают по группе. В какой-то мере они хотят найти главного виновника. Они развалились из-за Йоко Оно? А может, из-за Линды Истман? Или из-за Алекса Мардаса, «Мэджик Алекса», эдакого Мордреда в замке Камелот? А может, в распаде группы виновата бесцеремонность Пола, учившего Джорджа, как надо играть (нет, дело не в этом, хотя вряд ли это улучшало микроклимат в команде), или Йоко, которая сидела на усилителе Харрисона, согласно старой шутке Маккартни? Почему участники The Beatles перед тем, как разбежаться в разные стороны, относились друг к другу с такой ненавистью? Интервью с участниками группы, их женами, друзьями и деловыми партнерами пролили свет на эти непростые вопросы, но единого ответа на них так и нет. С помощью расшифровок становится понятно, что люди, которые были частью созвездия The Beatles, видят любую ситуацию по-своему. Нил Аспиналл, гастрольный менеджер группы и лучший друг ливерпульской четверки, объяснял этот феномен словами: «Тебе кажется, что ты был очевидцем и точно знаешь, что все было совсем не так, как говорят другие».

Вот моя история.

В 1965 году по просьбе Брайана Эпстайна я переехал из Ливерпуля в Лондон, чтобы работать с ним и The Beatles. Я был самым близким другом Брайана и его доверенным лицом. Мы познакомились на многолюдной вечеринке в честь дня рождения, которую устроил один из моих коллег по программе подготовки руководителей универмага «Lewis's» в Ливерпуле, когда мне было 20 лет. Брайан был старше меня всего на три года, но уже казался чрезвычайно опытным человеком, особенно для своих лет. Может, потому, что он посещал – и был исключен из по меньшей мере шести разных учебных заведений, в число которых входила Королевская академия драматического искусства.

У нас с Брайаном было много общего. Он заведовал отделом пластинок в NEMS («North End Music Stores»), семейном магазине мебели и бытовой техники. А в «Lewis's», расположенном прямо через дорогу, за отдел пластинок отвечал я.

Вскоре Эпстайн пригласил меня в NEMS, где я, в конце концов, оказался ответственным за отделы пластинок всех трех семейных магазинов. Магазины NEMS продавали больше винила, чем любые другие на севере Англии. Почти все представители расцветающей музыкальной сцены Ливерпуля, включая Джона, Пола, Джорджа и Силлу Блэк, приходили в NEMS поискать музыку и послушать ее в одной из специально оборудованных кабинок.

Когда-то Ливерпуль был одним из самых важных портов Британской Империи. Расположенный в устье реке Мерси, в гавани, безопасной от бурного Северного моря, он был центром торговли хлопком и судостроения. Стратегическое значение города для военной индустрии в годы Второй мировой войны было исключительным, так что немцы бомбили его без остановки. Они смогли уничтожить значительную часть зданий и улиц, но не дух города, и уже в 1950-е, когда Ливерпуль с трудом возрождался, именно в нем возникло энергичное музыкальное сообщество и сотни молодых рок-групп. Существовала теория, что местные предприниматели, производившие портвейн, нанимали местных парней сразу, как те оканчивали старшую школу, и эти ребята, посетив Америку по линии торговли, слышали заокеанскую музыку, привозя домой семена американского рок-н-ролла.

В конце 1961 года Брайан пригласил меня на ужин, чтобы спросить, возьму ли я на себя управление всеми тремя их семейными музыкальными магазинами. Его охватила новая страсть, которой он хотел посвятить все свое время: рок-н-ролльная группа The Beatles. Так я узнал, что Брайан был склонен ко многим всепоглощающим, хоть и мимолетным увлечениям. Его знакомство с этими музыкантами произошло в начале ноября в клубе «Cavern» – прокуренном подвале со сводчатым потолком и влажными кирпичными стенами. Брайану нравились плохие парни, и по официальной легенде он был загипнотизирован Джоном Ленноном в черных кожаных штанах.

The Beatles были так впечатлены серым «Ford Zodiac» Брайана, что их не беспокоил недостаток у него управленческого опыта. Но что действительно убедило их подписать менеджерский контракт с Брайаном, так это его предложение еженедельно платить им зарплату, чтобы их доход стал более стабильным. Так продолжалось до самого конца. Каждый четверг я отсылал каждому «битлу» по 40 фунтов в конверте. 5 октября 1962 мы впервые услышали «Love Me Do» по радио. Мы с Брайаном сидели в машине, когда написанная Джоном и Полом еще пять лет назад песня заиграла на волне «Radio Luxembourg». Мы были так взволнованы, что Эпстайн свернул на обочину, мы выскочили из машины и вытянули антенну вверх до упора. Песня звучала, то и дело прерываясь, отдаляясь и приближаясь, заглушаемая помехами, но у нас было то, что уже нельзя было отнять. The Beatles попали в ротацию.

Вскоре Брайан и The Beatles уехали в Лондон, а за ними последовал и я. В течение следующих пяти головокружительных лет я стал директором NEMS (теперь это название носила управляющая компания The Beatles), членом правления «The Beatles and Co.», их делового партнерства, и генеральным директором утопичного коммерческого предприятия «Apple [Corps]». В NEMS мы также управляли растущим списком талантов, среди которых значились британская суперзвезда Силла Блэк, The Moody Blues, Gerry & The Pacemakers, Билли Дж. Крамер и The Modern Jazz Quartet.

Большую часть времени в NEMS я посвящал проработке графика группы. 24 часа в сутки, 7 дней в неделю я пытался сделать его менее хаотичным, что было почти невыполнимой задачей. The Beatles всегда знали, где меня найти: на моем столе стоял телефон, номер которого знали только они. Найти же ребят было гораздо труднее. Самым эффективным способом, с помощью которого я мог быть уверен, что они хотя бы в пределах Великобритании, было отобрать их паспорта и запереть их в ящике моего стола. Иногда не помогало и это – однажды Пол позвонил мне из Франции, куда он отправился на съемки сцены Magical Mystery Tour, умудрившись уболтать таможенников. А вот для того, чтобы вернуть его домой, пришлось помучиться.

Самым обожаемым во всей четверке был, конечно, Джон – хулиган с фирменной прической. Когда он учился в средней школе, его 60 раз за год наказали за такие нарушения, как плевки на парту и публичное обнажение. Ему нравилось задирать и провоцировать окружающих, его отличала быстрота ума и язвительность. Известно, что когда Брайан Эпстайн спросил, как ему стоит назвать свои мемуары, Джон в шутку предложил оскорбительное «Голубой жид»¹. На протяжении всего первого года, когда The Beatles находились на гребне волны успеха, Джон старался быть весельчаком с прической моп-топ, но вскоре раскрыл свою истинную суть. Поведение настоящего Джона не всегда соответствовало негласным требованиям к участникам The Beatles.

В 1962 году, когда Джон еще жил в Ливерпуле, он признался Брайану, что его подружка, Синтия Пауэлл, беременна. Они познакомились в ливерпульском художественном колледже. Девушка из относительно богатого пригорода Ливерпуля Хойлейк обладала тихим и скромным характером². Брайана беспокоил потенциальный скандал из-за того, что Джон заделал ребенка вне брака, что могло навредить репутации группы. Так что он решил сохранить существование Синтии в тайне. Джон и Синтия быстро расписались в кабинете мирового судьи и организовали небольшой фуршет в кафе местного универмага. Когда репортер попросил Ринго прокомментировать слухи о женитьбе Джона, тот ответил: «Даже если это и правда, мы не хотим об этом говорить». 8 апреля 1963 года Синтия без лишней шумихи родила сына, Джулиана. Ринго клялся, что вообще не знал, что у Леннона есть ребенок, пока тот сам не обмолвился об этом в бухгалтерии, брякнув, что у него есть иждивенцы, которых необходимо задекларировать.

В контексте поездки Брайана и Джона в Испанию, отрицание существования Синтии и Джулиана представляет особый интерес. На следующий день после рождения Джулиана Джон заехал в госпиталь сообщить Синтии, что уезжает на двухнедельные каникулы в маленькую рыбацкую деревню на юге Испании. Впоследствии Джон комментировал свое решение о поездке с Эпстайном так: «Я просто был ублюдком».

В наше время дружба между людьми с различной ориентацией скорее всего не вызовет общественного осуждения, но в 1960-х ситуация была совершенно другой. Между Джоном и Брайаном сложились платонические отношения, и, возможно, Эпстайн желал большего, но был слишком скромен и воспитан, чтобы причинять дискомфорт товарищу. Тогда как со стороны Леннона их отношения были скорее манипулятивными, ведь «битл», влияющий на Брайана, имел возможность контролировать всю группу. И то, что началось как хитрая стратегия, со временем переросло в настоящую привязанность. Нетрадиционная ориентация Брайана отличала его от других знакомых Джона в Ливерпуле. Леннон много путешествовал, интересовался жизнью во всех ее проявлениях и плевать хотел на то, кто что думает – по крайней мере, так он говорил. Но о том, что произошло между ними в той поездке, можно только гадать, и уже никто не прольет свет на этот вопрос. Брайан предпочитал не поднимать шум, хотя в кругу The Beatles это событие вызвало немалый интерес.

В честь 21-летия Пола в Ливерпуле прошла вечеринка, в ходе которой местный диджей, Боб Вулер, спросил Джона о поездке с Брайаном. В ответ Леннон начал лупить шутника подвернувшейся под руку палкой. «Видимо, я боялся столкнуться с нетрадиционной ориентацией в себе, раз так сильно избил его», – говорил Джон позже в интервью. Впрочем, Вулер подал на него в суд и получил 200 фунтов стерлингов, чтобы все уладить. «Это не имеет никакого значения», – сказал Джон репортеру, когда тот спросил его про испанские «каникулы». – «Абсолютно никакого значения».

Однажды какой-то журналист назвал Брайана «обманчиво радушным» человеком, но это было не так. Эпстайн был невероятно сердечным, искренним человеком, начисто лишенным коварства. Ему больше подошла бы характеристика «обманчиво счастливого». Возможно, это избитая фраза, но если с тобой рядом нет никого, с кем можно разделить успех, богатство и славу, они могут стать горькой наградой. В Англии того времени гомосексуальность была не только постыдной или аморальной, но и противозаконной. Казалось, что Брайан неспособен завязать личные отношения. Когда его уволили из армии по медицинским показаниям, офицер сказал его матери, Куини Эпстайн, что Брайан – «бедный, несчастный человек», и боюсь, что он и сам так считал. Многие годы он страдал от депрессии и суицидальных наклонностей, которые как минимум однажды вылились в серьезную попытку покончить с собой. Собственно, сорвал ее я, вовремя доставив его в больницу для промывания желудка.

Когда Брайан переехал в Лондон, он стал наблюдаться у врача, который оказался достаточно сговорчив, чтобы выписывать своему звездному пациенту снотворные, стимулирующие и успокоительные препараты. Иронично, но с таблетками Эпстайна познакомили именно участники The Beatles. Четверка еще в Гамбурге начала принимать особые «средства для похудения». Вернувшись в Ливерпуль, они и не думали бросать дурную привычку, и Брайан, имеющий огромное желание стать частью группы, разделил с участниками их новую страсть. Тем более, что эти таблетки помогали ему не заснуть за рулем во время долгих поездок с концертами по северу Англии. Друзья Брайана беспокоились о его благополучии, и многие из нас в разное время предпринимали попытки поговорить с ним по душам. Однако вне зависимости от степени близости с человеком, в общении с Брайаном существовала некая «красная линия», пересекать которую было нельзя. В противном случае стены комнаты, в которой происходила беседа, как будто покрывались льдом.

Так было и в случае с другом Брайана, нью-йоркским адвокатом Натом Вайсом, интервью с которым есть в этой книге. Однажды и я попытался поговорить с ним о его пристрастии к препаратам, отпускаемым по рецепту. Разговор, происходивший в его лондонском доме, закончился истошным криком: «Оставь меня в покое!» В конце концов, в мае 1967 года организм Эпстайна не выдержал, и его госпитализировали в привилегированную психиатрическую клинику «Priory» в Рохамптоне, преуспевавшую в детоксикации. Но когда Брайан вернулся домой, то продолжил вести прежний образ жизни, и все, что нам оставалось – быть беспомощными наблюдателями, надеясь, что The Beatles от него не отвернутся.

25 августа 1967 года, во время трехдневных выходных, Брайан планировал отправиться в свой загородный дом «Кингсли-Хилл» в Сассексе вместе с нашим коллегой по NEMS Джоффри Эллисом. В пятницу вечером мой друг испытывал особенное беспокойство и неудовлетворение и, несмотря на поздний час, решил отправиться в Лондон. Во время нашего разговора на следующий день я заметил, что он был особенно заторможенным из-за снотворного и намеревался в этот же день вернуться в Сассекс на поезде, но этого так и не произошло. Воскресным днем от секретарши Брайана, Джоан Ньюфилд, поступил отчаянный звонок. Его комната была заперта, и как бы громко они не стучали, разбудить его никак не удавалось. Я оставался на линии в Сассексе, слушая, как двойные дубовые двери разлетаются в щепки под натиском дворецкого и шофера. «Он просто спит», – повторяла в трубку Джоан. – «Он просто спит».

Вскрытие показало, что смерть была вызвана передозировкой барбитурата под названием «Карбитрал», который он принимал уже долгое время. Препарат накапливался в теле Брайана и в конце концов убил его. Для человека, который уже пытался покончить с жизнью, горькой иронией было то, что его смерть стала случайностью.

Больше всего на свете я хотел, чтобы это было случайностью – ради Куини, потому что она не смогла бы жить с мыслью, что ее сын Брайан все-таки совершил самоубийство.

Один из самых приятных и ярких моментов из тех, что я разделил с Полом, случился в январе 1967 года, когда мы вместе посетили Marché International du Disque et de l'Edition Musicale, ежегодное международное музыкальное мероприятие в Каннах. Это произошло вскоре после фиаско Magical Mystery Tour и через несколько недель после объявления о помолвке Пола и молодой актрисы Джейн Эшер. По пути в Канны Пол предложил сделать короткую остановку в Париже. Мы заселились в двухкомнатный люкс отеля «Ritz», пропустили по стаканчику в баре и обдумывали дальнейший план действий. Тем субботним вечером в Париже Пол спросил меня: «А что бы ты делал, если меня здесь не было?»

Я ответил, что в таком случае позвонил бы своему американскому другу, проживающему в Париже, и предложил бы ему составить себе компанию за ужином.

«Давай так и сделаем», – согласился Пол.

Мой американский друг был рад звонку и пригласил нас выпить. Я не хотел предупреждать его о том, что приду с Полом Маккартни, и просто пустил дело на самотек. Мой друг поприветствовал меня на пороге своей квартиры и, не моргнув глазом, пожал руку Полу. Нас проводили в гостиную, где все присутствующие разом осознали, кто только что переступил порог комнаты. На какую-то долю секунды все замерли, но сразу же пришли в чувство и с удовольствием продолжили болтать на французском, курить сигареты и травку. Я наблюдал за легким, обаятельным и расслабленным Полом, а после ужина он спросил, собираюсь ли я возвращаться в отель. Я ответил, что собираюсь подцепить кого-нибудь в баре, а он, если желает, может поехать в номер сам. Пол сказал, что в таком случае придумает себе развлечение по душе, и вызвал такси.

Ранним утром, когда я лежал в постели с моим спутником, в номер вернулся Пол. Он постучал в дверь моей спальни и, не дожидаясь ответа, зашел. Совершенно невозмутимо он присел на край кровати и спросил: «Как прошел вечер?» Мы немного поболтали о планах на завтра, а затем он ушел к себе. Непринужденность Маккартни в это утро надолго запомнилась мне, как, уверен, и тому французу, который, бьюсь об заклад, не раз пересказывал эту историю друзьям, и никто ему так и не поверил.

Я никогда не спрашивал Пола, куда тот отправился в ту ночь. Четыре месяца спустя я познакомил его с будущей женой, Линдой Истман. Я знал ее по командировкам в Нью-Йорк, где она тусовалась с самыми сливками общества. Линде было 25 лет, она была хорошенькой и проницательной блондинкой. Ее отец, юрист Ли Истман, представлял интересы таких великих творческих людей 20 века, как Виллем де Кунинг³ и Теннесси Уильямс⁴. В интервью Пола вы прочтете, как в мае 1967 года я познакомил их в «Bag O'Nails», популярном месте среди представителей музыкальной индустрии, который тем же вечером они покинули вместе. Затем я пригласил ее на вечеринку, проходившую 19 мая в доме Брайана в честь запуска альбома Sgt. Pepper. Появившись на пороге, она сразу отправилась к креслу, где восседал измученный Маккартни с двухдневной щетиной и мечтательным выражением лица. Она буквально опустилась перед ним на колени. Есть восхитительная фотография, запечатлевшая восхитительный момент: Линда сидит на полу, на ее плечах дерзкий полосатый пиджак. Она смотрит на него снизу вверх, как на бога. Помню, как подумал, какая Линда и Пол прекрасная пара.

В начале марта 1969 года Пол позвонил мне с новостью, что они с Линдой решили создать семью. Линда, взволнованная беременностью, и Пол выглядели искрящимися от счастья голубками. Желая устроить церемонию как можно скорее, они попросили меня ее организовать. Проблема была в том, что имена вступающих в брак в Великобритании тотчас стали публичной информацией. Я беспокоился, что свадьба в регистрационном центре Марилебона пройдет под аккомпанемент слез бесчисленных молодых фанаток, превратившись в столпотворение с ордой папарацци. Однако Пола и Линду это нисколько не волновало. 12 марта 1969 года, в день свадьбы, улицы перед регистрационным залом и правда заполнились фанатами, поэтому полиции пришлось перекрыть парадный вход, а нам – заходить с черного хода, пробираясь через расставленные повсюду мусорные контейнеры. Брат Пола, которого тот назначил шафером, опоздал на полчаса из-за перекрытых полицией ближайших улиц.

Через неделю и один день после свадьбы Пола и Линды мне позвонил Джон. Они с Йоко находились в Париже, в отеле «Plaza Athénée», и тоже желали немедленно пожениться. Многие сочли желание Джона вступить в брак так скоро после Пола некой истеричной реакцией и желанием окончательно «порвать» с многолетним коллегой и товарищем.

Возможно, эти предположения не были лишены разумных оснований. Когда их дружба достигла критической отметки ниже нуля, Джон сказал Полу: «Я хочу развестись с тобой так же, как развелся с Синтией».

Йоко Оно стала удивительным и неприятным дополнением к свите The Beatles. Маленькая, визуально хрупкая, но настойчивая и более чем сумасшедшая Йоко была на 7 лет старше Джона. «Знаешь, поначалу она нам совсем не нравилась», – признавался Пол в интервью. – «Многие обзывали ее уродиной, и, полагаю, подобные высказывания нелегко воспринимались тем, кто всем сердцем страстно любил ее». Когда-то мы легко приняли Синтию в свой внутренний, семейный круг ливерпульцев. Но приход Йоко на пост первой леди Леннона казалось крайне неуместным. Близкий товарищ Джона, «Волшебник» Алекс, спрашивал: «Почему он выбрал ее? Джон мог заполучить самую красивую и умную женщину в мире, а не эту странную маленькую японку». На самом деле, и, к счастью, многие это понимали, Джон не нуждался в «трофейной» жене из моделей и актрис. Куда важнее для него был приятель, друг. Их «роман» с Полом подходил к концу, а отношения с Йоко, по ее же словам, долгое время не пересекали черту платонических.

Когда Джон позвонил мне и попросил устроить им свадьбу с Йоко, он настаивал, чтобы я не говорил об этом ни единой душе, тем более другим участникам группы. Я готовил свадьбу со скрытностью агента британских спецслужб – провернуть такое для одной из самых известных пар в мире та еще задачка. Единственным способом избежать внимания СМИ было найти местечко в Великобритании, где Джон и Йоко могли бы пожениться без каких-либо требований к месту проживания. Чарльз Левинсон, лондонский адвокат, занимавшийся разводом Джона и Синтии, посоветовал мне Гибралтар – небольшую заморскую территорию Великобритании на самом юге Пиренеев. Я позвонил Джону и сообщил, что они могут немедленно пожениться в Гибралтаре недалеко от Испании. В дальнейшем этот звонок стал основой песни «The Ballad of John and Yoko»: «Peter Brown called to say, / “You can make it okay, / You can get married in Gibraltar, near Spain”» («Питер Браун позвонил сказать: / “У вас все получится, / Вы можете пожениться в Гибралтаре около Испании”»).

Следующим утром я прилетел на Пиренейский полуостров, лишь немного опередив Джона и Йоко, прибывших туда на частном самолете. Облаченные во все белое, словно две невинные девственницы, они олицетворяли новое начало их жизни. Пара обвенчалась на скромной церемонии, проведенной судьей Сесилом Джозефом Уилером за скромный гонорар размером 4 фунта и 14 шиллингов. Йоко надела огромные темные очки и большую шляпу, а Джон во время церемонии курил одну за другой сигареты. Глядя на их скупые эмоции, казалось, они ежедневно сталкиваются с подобными ситуациями, а все происходящее – рутинная необходимость, а не праздник. И хотя на обратном пути в Париж они обнимались и ворковали, в этом также не было чего-то необычного.

Молодожены отправились в Амстердам, где стали главными героями заголовков мировой прессы, устроив знаменитую «постельную» акцию за мир, выглядя при этом немного наивно. Желая убедиться, что у них все в порядке и не нужна помощь, я на пару дней вырвался в Амстердам. Я застал Джона и Йоко счастливыми на кровати гостиничного номера, полного журналистов со всего мира, жадно ловящих каждое произнесенное ими слово. Леннон и Оно держали ситуацию под контролем, как и всегда этого хотели.

В раю определенно намечались неприятности. Для протокола: Йоко не разрушала The Beatles. Ливерпульская четверка находились в состоянии неконтролируемого падения со дня смерти Брайана Эпстайна. Безусловно, в лице Йоко Джон выбрал своеобразный способ подсыпать соль на рану. 31 декабря 1970 года, когда Пол подал в суд на остальную троицу, желая разорвать партнерство «Beatles Ltd.», я написал заявление на уход. Я прощался с «битлами» в смешанных чувствах. «Я прекрасно понимал, почему ты ушел», – признавался в интервью Ринго. – «Ты сказал: “Я больше ничего не могу сделать”. Ты больше не хотел исполнять роль няньки, да и в половине случаев детки все равно тебя не слушались».

В феврале 1971 года я переехал в Нью-Йорк и стал CEO «Robert Stigwood Organisation» (RSO) в Америке. Я руководил не только всеми подразделениями компании, но и представлял интересы артистов в США, включая Эндрю Ллойда Вебера, Тима Райса, Эрика Клэптона, группы The Bee Gees, а также театральных проектов, например, «Иисус Христос – суперзвезда» и фильма «Лихорадка субботнего вечера».

13 августа 1971 года, шесть месяцев спустя, Джон и Йоко переехали в Нью-Йорк, и с тех пор Леннон так и не вернулся на родину. Сперва они с Йоко сняли квартиру на цокольном этаже таунхауса в относительно богемном Гринвич-Виллидже. Но таунхаусы Виллиджа развивают клаустрофобию, а света там едва ли больше, чем в узких домах Ливерпуля. Я пригласил Джона и Йоко пообедать в мои апартаменты в Сентрал-Парк-Уэст. После совместной трапезы Джон направился в гостиную и замер, увидев из высоких окон Центральный парк – один из самых завидных видов в городе. Октябрь раскрасил деревья парка в красные и желтые цвета, а намечающийся через месяц парад в честь Дня благодарения традиционно проходил прямо под моими окнами. «Так красиво», – проговорил Джон. – «Вот где я бы хотел жить».

Уходя, он спросил у швейцара, нет ли в доме свободных апартаментов, и, получив отрицательный ответ, отправился в «Дакоту», фешенебельный соседний дом, где они с Йоко в итоге купили апартаменты, а затем квартиру по соседству и парочку маленьких квартир на 8 этаже для персонала. После этого Оно купила апартаменты на первом этаже, чтобы устроить в них офис, раскрасив потолок в голубой цвет и украсив его пушистыми белыми облаками. Для меня было особой честью считать их своими соседями, постоянно сталкиваясь на улице.

Вскоре после убийства Джона Йоко попросила встретиться с ней в ресторане «Tavern on the Green» в Центральном парке. Переживая о малыше Шоне, она не притронулась ни к заказанной еде, ни к чаю. «Я не знаю, есть ли у меня материнский инстинкт», – говорила она. Отношения с дочерью Киоко у нее складывались неважно, и она боялась, что не сможет установить доверительную связь и с сыном. Она рассказала, что вела дела, в то время как Джон был поглощен воспитанием, и не была уверена, что сможет стать такой «мамой», как Леннон.

Мне было ее ужасно жаль. «Сам факт, что ты размышляешь над этим, доказывает, что у тебя есть материнский инстинкт. Ты полна любви и заботы и будешь отличной матерью» (кем она и была), – сказал я и посоветовал не перегибать со строгостью, так как знал, что Джон иногда позволял Шону некоторые проступки. Годом ранее я действительно столкнулся в парке с мужчинами семьи Леннон, которые с аппетитом поглощали рожки мороженого, которое было запрещено макробиотической диетой, установленной дома. Ясное дело, Джон и Шон жульничали, преодолев весь парк до кафе-мороженого «Rumpelmayer's» на юге, чтобы Йоко их не застукала. Когда я рассказал ей эту историю, она улыбнулась. «Я тоже разрешу ему иногда жульничать», – сказала она.

В течение многих лет после смерти Джона я часто встречался с Йоко и ужинал с ней, пока она не стала все реже выходить в свет. Однажды, когда мы пили чай в «Дакоте», я спросил у нее, что случилось с подарком, который Джон заказал у Сальвадора Дали для Ринго. Йоко недоуменно пожала плечами. Я рассказал, как Джон, обеспокоенный тем, что Ринго чувствует некое пренебрежение со стороны остальных коллег по группе, хотел сделать ему особенный подарок на день рождения, например, работу художника.

Я навел справки и узнал, что Сальвадор Дали принимает заказы и почтет за честь сделать подарок для одного из «битлов». Несколько дней спустя я приехал в его дом в Фигерас и объяснил, что в честь их уникального общего опыта, когда четверо простых мальчишек добились небывалых высот, Леннон хочет преподнести ударнику необычный сюрприз. Дали понравилась эта идея, и он обещал подумать над ней, а я вернулся в Нью-Йорк. Через несколько недель мне поступил звонок от Сальвадора. Он сообщил, что «творение» готово, и можно приехать в Испанию и его забрать, и напомнил о гонораре в размере 5 тысяч долларов, никаких чеков, только «вечнозеленые» наличные.

Увиденное несколько сбило меня с толку. Дали показал мне созданное им произведение искусства – то ли похожее на кокос, то ли действительно он. Он разрезал его пополам, выстелил изнутри чем-то вроде натуральной губки, воткнув в нее длинный кудрявый черный волос. Художник клялся, что взял его из собственных усов, хотя у меня были в этом сомнения. Волос распрямился, когда он капнул несколько капель воды на сухую губку. В общем, я отдал ему 5 тысяч и забрал кокос.

По возвращении в Лондон я показал Джону работу Дали. Тот определенно любил сюрреализм и был в восторге. Конструкция так ему понравилась, что он решил подарить Ринго что-то другое, а ее оставить себе.

Йоко сказала мне, что однажды ей попалось на глаза нечто, напоминающее кокосовый орех, но сейчас, скорее всего, это нечто лежит на дальних антресолях.

Бесценные расшифровки интервью, которые вы прочтете в этой книге, подобно «кокосу» Сальвадора Дали, хранились в банковской ячейке более сорока лет. В них – калейдоскоп чувств и мнений множества людей, каждый из которых уверен в одном: история The Beatles закончилась тогда, когда и должна была. Как говорит с этих страниц Ринго, «это был самый подходящий для всех момент».

Питер Браун,

Нью-Йорк, 2023 год

Брайан Эпстайн

Это расшифровка записи, которая хранилась у Ната Вайса, юриста Брайана в Америке. Этот комментарий – настоящая историческая редкость. Запись датируется 1966 годом, последним, когда проходили гастроли The Beatles. На ней у Эпстайна, как и всегда, спокойная манера речи, аристократичный акцент и красивый голос без малейшего намека на заносчивость.

Брайан Эпстайн: Не думаю, что я или кто-то из участников группы может однозначно заявить вам, что они больше никогда не появятся на публике. И дело даже не в деньгах. Ребятам тяжело творчески развиваться, продолжая ездить в туры, особенно когда они организованы в таком ключе. В любом случае, то, насколько удовлетворяют их творческие потребности концерты, без учета финансовой составляющей, исключительно моя точка зрения. Они хоть и не особенно вникают в суть дела, предоставляя мне права на организационные моменты, кажется, весьма хорошо осознают происходящее. Нет ни одной причины, по которой они не выйдут к публике снова, но осмелюсь предположить, что их новое появление будет выглядеть иначе. [Мне кажется], что больше всего расстроило Джона, так то самое интервью, которое он дал Морин Клив⁵ у себя дома. Мы хорошо знакомы с ней и ее работой в Англии, и нам очень нравится, что она делает. Она совершенно верно опубликовала те фразы, которые Джон позволил себе в ходе того разговора. Но стоит отметить, что Леннона расстроило то, что его высказывания ранили сотни людей. Джон – невероятно отзывчивый человек, и, полагаю, последнее, чего он хотел – оскорбить чьи-то чувства. Его могут захлестывать собственные убеждения, но последнее, что он хотел бы делать – ранить других людей в самое сердце, причинять им боль. Да. [Морин Клив] была расстроена не меньше, и я могу ее понять. Например, когда я прилетел сюда, она позвонила, чтобы понять обстановку до прибытия ребят, спрашивала, не требуется ли ее помощь.

Но если чему меня научили сами The Beatles, а научили они меня многому, так это не вешать на людей ярлыки. Это одна из больших проблем общества, да и сам я частенько этим грешил. Но ребята никогда не определяли человека или музыку по своим субъективным ощущениям. Понимаете, есть… было… объективно существует множество банальных и паршивых произведений, но не обязательно ставить клеймо на их создателях. Например, группа The Monkees. Они популярны и здесь, и в Англии, я за них очень рад и желаю успехов. Как бы сформулировать… Мне нравится их творчество, мы встречались в Англии, они хорошие парни и не заслуживают негатива в свой адрес. В момент, когда они только появились, английская пресса вылила на них кучу критики и осуждения. «Мы великий народ Британии, и у нас уже есть достойная группа The Beatles!» – так и читалось в этих опусах между строк. Хорошо, никто не спорит, у нас есть распрекрасные The Beatles, но и с The Monkees все в порядке – во-первых, они сыграли огромную роль в развитии индустрии, во-вторых, их музыка нравится молодежи и не только, и в-третьих – их записи раскупают все, кому не лень. Что же в этом дурного? Я считаю, что ничего.

Пол Маккартни

Номинально The Beatles считалась группой Джона, но именно Пол взял на себя роль ее лидера. Он был стержнем, юношей, желающим не только добиться успеха, но и преумножить его. Обаятельный Маккартни заполнял любую неловкую паузу хоть в разговоре, хоть в рабочем процессе. По-мальчишески красивый, играючи модный, он выглядел среди «битлов» самым миловидным. Его отличали красивые волосы, очаровательная улыбка и щенячий взгляд. Он не хотел быть типичным представителем ливерпульского рабочего класса, ярлык которого пресса то и дело вешала на группу. Напротив, Пол хотел производить на публику впечатление культурного и эрудированного человека. Его молодость прошла в Лондоне 1960-х, а жизнь ничем не отличалась от жизни типичного англичанина среднего класса. Пол проживал в скромном доме в хорошем, но не пафосном районе Сент-Джонс-Вуд. В его образе жизни не было ни намека на безумства, присущие рок-звездам. Он посещал художественные выставки, премьеры в Вест-Энде, водил дружбу с продавцами произведений искусства. Пол много читал и обладал развитым чувством справедливости, которое помогало в решении деловых вопросов. Сочетая в себе самые лучшие качества настоящего джентльмена, он оставался еще тем повесой, не знавшим недостатка женского внимания ни на год, ни на несколько недель и даже ни на час. Интервью, приведенное ниже, – последний разговор с Полом перед трагической кончиной Джона в декабре 1980 года. Здесь нашлось место и откровенному рассказу о потере доверия, и комментариям по поводу разрушенной дружбы с Джоном, и размышлениям о деловых спорах и отношениях с его ныне покойной женой Линдой.

Пол Маккартни: Давайте начнем.

Стивен Гейнс: Расскажите свои первые впечатления о Брайане Эпстайне. Помните вашу первую встречу?

ПМ: Увидев Брайана, я сразу отметил для себя его учтивость и утонченность. Он был очень элегантным – редкое качество для жителя Ливерпуля того времени.

СГ: Это не оттолкнуло остальных ребят?

ПМ: Нет, напротив. Мы сразу поняли, что эти качества идеально подходят для нашего потенциального менеджера. Это было очевидно. А еще нас впечатлила его машина, «Zodiac», от одного вида которой веяло богатством. Для нас, простых ребят, это было уму непостижимо.

Питер Браун: Всегда считалось, что вы были своего рода шпаной. Но ведь это было не так.

ПМ: Думаю, мы больше относились к рабочему классу, а Джон – даже ближе к среднему, так как у его семьи когда-то была даже какая-то собственность. Помню его тетушек – Хариетт и Мими. Старинный род моего отца происходил из Эвертона⁶, и у его родителей было семеро детей. Они, безусловно, бедствовали, только представьте себе – семеро детей! При этом я не припомню, чтобы кто-то жаловался на нехватку еды или голод. Видимо, это случалось не больше пары раз… Когда отцу исполнилось четырнадцать, он стал работать на хлопковой бирже. Моя мама работала медсестрой, и благодаря ей порядки в нашем доме несколько отличались от типичных для семей представителей рабочего класса. Она учила нас общаться вежливо, а я подкалывал ее, о чем сожалею до сих пор. Мамы не стало, когда мне было четырнадцать лет. Я понимаю ее стремление, но в то время сам был немного… Мама мечтала, чтобы я выучился на врача.

В иерархии благополучия «битлов» сначала стоял Джордж, его отец был водителем автобуса. Потом мои родители и, наверное, родители Джона… Но вы правы, мы были не из самых бедных семей. Но и выше рабочего класса никого из нас не было. Может быть, Джон или я… У меня была скромная семья, как я уже сказал, отец торговал хлопком, а мать работала акушеркой. А Брайан Эпстайн водил крутую машину, его семья владела магазинами. Они определенно относились к аристократам.

СГ: Вы с самого начала знали об ориентации Брайана?

ПМ: Думаю, да. Мы иногда зависали с ним в ночных клубах, но быстро поняли, что мы не одного поля ягоды. Однако до меня это дошло не сразу. Только потом… Мы никогда особо это не обсуждали, разве что подкалывали, как это бывает у ребят такого возраста. Говоря откровенно, мы видели в Брайане человека, способного нам помочь. Подумаешь, нетрадиционная ориентация. Приходишь в гости и с большей вероятностью встретишь там парней, а не девчонок. В наших отношениях он никогда не переходил грань, и поэтому нас не волновали его предпочтения. Но если бы он попытался, мы бы просто чуть больше посмеялись бы, как обычно, да и забыли.

В Ливерпуле ходили слухи об испанских каникулах Брайана и Джона. Джон с трудом смог замести следы, потому что было много недоумений, что же он там делал. Мы же, взглянув на ситуацию с другой стороны, поняли, что он пытался манипулировать нашим менеджером. Он подлизывался к Брайану, отправился на совместный отдых, пытался стать его особенным другом. Группой руководил Брайан, но Джон знал его немного лучше нас. Но все это было неважно вплоть до смерти Брайана. Думаю, Джон прекрасно понимал, что мы обо всем догадывались, но мы никогда всерьез не поднимали эту тему. На то не было ни причины, ни интереса.

СГ: Говорят, вы были особенно требовательны к Брайану.

ПМ: Так и есть. Меня всегда отличало любопытство и невероятное честолюбие, масштабы которого я осознаю только сейчас. Я отпустил в его адрес пару шпилек, желая [поддеть и] надломить его, прежде чем начал исполнять заветы моей мамы. Тебе кажется – ну подколол человека, ну и что? В момент, когда ты что-то вытворяешь, не особо думаешь о последствиях. Часто мы уверены, что наше окружение способно «прочесть» наши убеждения и мысли и точно поймет, что мы имеем в виду. Так я высмеивал мамин легкий акцент «высшего сословия», который она пыталась привить нам, ее детям.

СГ: Так как же вы поддели Брайана?

ПМ: Мы были в «Hilly House» и болтали об [Аллене] Клейне. Я говорю Брайану: «Нам тут птичка напела, что The Rolling Stones получают роялти в шесть пенсов с каждой записи», тогда как наши отчисления составляли четыре. Мы не понимали, почему более популярные The Beatles получают меньший роялти, не зная при этом всех тонкостей. Группе могли начислять высокий роялти, но сдирать еще больше, что, скорее всего, и было со Stones. Не вникая в курс дела, мы видели факт – если кто-то получал шесть пенсов, значит заключил более выгодную сделку, чем мы. Конечно, я не учел множество обязанностей Брайана и куда меньший гонорар. Уверен, условия его сделки были не лучше и не хуже, чем контракт Stones. Но я сказал: «А ты знаешь, что у Stones…» и вышел из лифта. Я попытался добиться лучших условий, мои амбиции взяли надо мной верх. Брайан же заметно охладел ко мне на несколько недель, вполне резонно размышляя как-то так: «Вот ублюдок! После всего, что я делаю, просить о каких-то двух пенсах сверху, да еще и сравнивать меня с Клейном! Можно подумать, ты можешь позволить себе менеджера такого уровня!»

СГ: А второй случай? Если не ошибаюсь, конфликт был связан с обложкой пластинки Sgt. Pepper. Он что-то писал об этом…

ПМ: Нет, Брайан как раз не возражал. Мы сидели у Джорджа дома и играли песни с альбома, когда Брайан сказал: «Суньте ее просто в коричневый бумажный конверт, вот и все». Он так сказал, потому что эта пластинка была и так чудо как хороша.

СГ: Как вы оцениваете его работу в последние годы? Вам не казалось, что он перебарщивает с таблетками?

ПМ: Что посеешь, то и… Первая вещь, которую я объявил сразу, как только начал сам вести дела – «Не ждите, что я буду постоянно находиться в офисе», и это утверждение было основано на горьком уроке, который преподал мне Брайан. Раньше он дневал и ночевал на работе, а потом резко перестал, почивая на лаврах, и дела постепенно скатывались в хаос. Помню, как многие ехидничали: «Ох, что-то Брайана совсем не видно, повезет, если он придет хотя бы к двум». Затем это стало нормой. В конце концов я решил, что это будет мой принцип, не вовлекаться в бизнес целиком. Я видел, чем это чревато. Брайан уходил с головой в работу, заложил крепкий фундамент, но стоило ему сделать небольшой тайм-аут и насладиться роскошью новой жизни, как…

СГ: Вы думали, что он решил отдохнуть? То есть вы не знали, что у него серьезные проблемы с препаратами?

ПМ: Не особо. Разве что его речь был слегка невнятной, он принимал таблетки, но мы… Я ими никогда особенно не увлекался… Помню, в Гамбурге многие спрашивали меня: «Ты под чем?», а я такой (быстро бессвязно бормочет): «Ни под чем! Круто, да, так ведь?!» И я… На самом деле, я крепко стоял на ногах, потому что они все крепко стояли на ногах… Но они были на таблетках, а я в них не нуждался. Так что я ничего толком не принимал, в отличие от Брайана… Та же травка меня слишком расслабляла.

СГ: Брайан понимал, что вот-вот потеряет группу.

ПМ: Да, учитывая, что он изводил себя «кислотой», да и мы не давали ему продохнуть…

СГ: Думаете, дело в этом?

ПМ: Я думал, он… Он считал, что мы требуем от него слишком много. Не знаю.

СГ: Вас возмущает тот факт… Точнее сказать, когда вы поняли, что он прописал в контракты EMI 25% для себя⁷, не поставив вас в известность, что вы почувствовали?

ПМ: Я никогда не знал всей правды. По отношению к Брайану я часто употреблял слово «зеленый»… Но, пожалуй, никогда в полной мере не осознавал, насколько он был неопытен. Мы воспринимали его как крепкого дельца, но когда я сам стал вращаться в деловых кругах Лондона, понял, что на деле он был не так-то опытен, как нам казалось. Совершенно ясно, что Брайан был парнем из провинции, и дела он вел провинциально, но я не могу винить его за это. Но что более удивительно, несмотря на вышеперечисленное, он неплохо справлялся.

ПБ: Нас беспокоили другие факты. Например, что финансисты заработали на Hard Day's Night куда больше нашего.

ПМ: Мы получили фиксированный гонорар за Hard Day's Night, а то, что они получат определенный процент, не было секретом… Мы не пытались в этом разобраться. На деловых встречах мы с ребятами постоянно засыпали.

СГ: После смерти Брайана выяснилось, что даже в случае прекращения существования [управляющей компании Эпстайна] NEMS кому-то по-прежнему полагались эти злосчастные 25%.

ПМ: Да, с NEMS была непростая история. Мы с трудом вникали в детали, но, скорее всего, виной тому наша неопытность и наивность. Я никогда не считал, что Брайан пытался нас обмануть. Размышляя об этом сейчас, я почти уверен, что это скорее всего было особенностью их семейного бизнеса.

СГ: Думаю, он боялся, что после прекращения гастролей The Beatles он может вас потерять, поэтому и вписал новые пункты в контракт на запись.

ПМ: Брайан постоянно пытался нас продать, что тоже нередко становилось для нас яблоком раздора. В то время, когда мы давали концерты по 364 дня в году, он оказывал на нас чрезвычайное давление. Однажды, когда он посетил запись телепередачи «Thank Your Lucky Stars» с нашим участием, мы так ему и сказали: «Ты понимаешь, что давишь на нас, заставляя работать без отдыха?» Помню, что примерно в то же время он тщетно пытался продать нас Лью Грейду⁸. Конечно, это потрясло нас. Мы считали, что наше сотрудничество основано на личном доверии, а не на принципах бизнеса. Но, с другой стороны, нам было очевидно, что если мы вертимся в деловых кругах, то подобные сделки неминуемы и вполне вероятно, что кто-то подтолкнул Брайана к этому решению. Мы заявили ему: «Хорошо, продавай нас Лью Грейду, но знай, что с этого момента мы будем только на разные лады петь “Боже, храни Королеву”, не попадая в ноты. Грейд получит мину замедленного действия, а мы больше не будем даже пытаться что-то делать». А затем Брайан попытался провернуть сделку со Стигвудом.

СГ: Вы знали, что Роберт Стигвуд хотел купить NEMS за 51%?

ПМ: Мы чувствовали, что что-то происходит за нашей спиной, и точно так же уперлись: «Ну, нет, чувак. Не обессудь, но мы не хотим, чтобы нас продавали как скот».

Незадолго до своей смерти Брайан свел нас со Стигвудом и спрашивал: «Как он вам? Приятный парень, не так ли? Хотели бы такого менеджера?» Мы отвечали: «А как же ты?», а Брайан: «Ребята, на меня оказывают колоссальный прессинг, поймите правильно…» Мы говорили: «Может, тогда лучше откажешься от других проектов?» У Брайана была особенность, удивительная и не совсем мне понятная. Он постоянно заключал кучу [контрактов] с другими музыкантами. Предполагаю, это был один из доступных для того времени способов оставаться на плаву, но мы считали, что он вполне может обойтись сотрудничеством с The Beatles. Зачем тебе контракты с Билли Дж. Крамером, Силлой Блэк, Gerry and the Pacemakers, Томми Квикли? Такая орда артистов причиняет только лишнюю головную боль. Почему бы не избавиться от них и сосредоточиться исключительно на нас?

СГ: Как ты думаешь, он покончил с собой или его смерть – несчастный случай?

ПМ: Не знаю. Он уехал за город, затем вернулся, не хотел ни с кем общаться… потом вернулся обратно, попытался еще раз… напился и… Мы понимали, что дело в успокоительных и алкоголе. Ну, я-то уж точно понимал. Но, думаю, лучше спросить об этом у кого-то другого, кто лучше знал Брайана вне работы.

Оказывается, Брайан заключал с нами контракт на 10 лет, а мы и не знали, когда подписывали миллионы, миллионы, миллионы документов. Помню, как спросил Нила [Аспиналла]: «Это вообще можно подписывать?», Нил сказал «Ага», так что я все сделал. Только потом выяснилось, что среди всего вороха бумаг значился десятилетний контракт с The Beatles. Создавая компанию, они подумали, что парни должны исполнить жест доброй воли, так что они связали нас на 10 лет. Очевидно, история о том, как я это понял, ну, я очень туманно помню шестидесятые, потому что…

СГ: И тут на сцену вышел Клейн с…

ПМ: Дереком Тейлором. Помню, он держал с ним связь, и Дерек свел его с Джоном и Йоко. Он приехал повидаться с Джоном и Йоко, весь вечер говорил с ними, и уже следующим утром Джон разослал письмо всем топ-бизнесменам: «Всем, кого это касается, сообщаю, что отныне все мои дела будет вести Аллен Клейн».

СГ: Джон даже не обсудил это с вами?

ПМ: Он сказал: «Я буду сотрудничать с Клейном, и это не обсуждается. А вы?», на что я ответил: «Пожалуй, воздержусь». Джордж и Ринго приняли решение Джона, и это их выбор. Типичная ситуация: эти трое решали, а я тянул с ответом, добавляя ложку дегтя. Джон когда-то обвинял меня в сознательной затяжке времени, но на это были основания. Однажды пятничным вечером, когда мы работали над Abbey Road, произошла показательная ситуация. Я заранее узнал, что намечается на вечер, от Нила или кого-то еще. И вот мы пришли на вечернюю сессию, и к нам вошел Клейн, напоминавший мне демона из ночных кошмаров. Я как раз подумал: «Ну все, доигрался, он пришел за мной». Уж кого-кого, а спасителя я в нем не видел. Ворвавшись на сессию, он заявил: «Мне нужно, чтобы вы подписали эти бумаги, да поскорее. Это мой контракт с вами!», а я ему – «Секундочку, пожалуйста, на дворе вечер пятницы, зачем торопиться? Дай нам на раздумье выходные, и в понедельник мы сообщим решение». Разве не честно? Но все тяжело вздохнули: «Ну вот, началось!»

Я сказал: «В каком смысле “началось”? На выходных никто не работает. Документы нужно проверить, согласовать правки. Мы же никуда не торопимся, давайте подойдем к делу серьезно».

Джон сказал: «О, черт возьми, ты снова упираешься».

Я сказал: «Я не упираюсь, просто хочу все проверить. Вы же понимаете, что сотрудничество с новым менеджером – ответственный шаг. Может, мы не захотим работать с этим парнем? В чем спешка? Почему он не может подождать?»

«Сегодня вечером у него самолет, а завтра утром – заседание директоров». Утром в субботу, ага? Заседание у него… Клейн был сам себе и заседанием, и директором. Ему ни с кем ничего не нужно было согласовывать. В общем, я объявил протест, а моим чертовым адвокатом в то время был чертов еврей, который не работал в шабат. Ребята заявили мне: «Мы тебя прекрасно знаем, ты уперся и в понедельник не захочешь ничего подписывать». Я отвечал: «Ну и что? Это наше законное право и пару дней может подождать». Они сказали: «Ну все, типичный Пол со своими проволочками. Надо принимать решение прямо сейчас». «А я не буду. Мне нужны как минимум выходные», – сказал я. – «Мое решение будет готово в понедельник. В конце концов, мы приехали сюда на сессию». В общем, сделать они со мной ничего не смогли и решили поднять этот вопрос на голосование. Я говорю: «Давайте, я уверен, что Ринго поддержит меня».

Я взглянул на Ринго, а он, в свою очередь, посмотрел на меня таким взглядом, чтобы дать понять, как я ошибаюсь. Тогда я сказал им: «Это удар в спину, а я как чертов Юлий Цезарь!» Мы устраивали подобные голосования не в первый раз, но никогда прежде трое не сговаривались против одного. В итоге они подписали контракт, и им даже не нужна была моя подпись. Мой голос проигнорировали, и Клейн отправился на свою «запланированную встречу». На самом деле он уехал домой и появился в офисе только в понедельник утром. Он солгал, как я и предполагал. Ринго и Джордж были в восторге от сделки, но особенно ликовал Джон. Мне кажется, Клейн заманил его под свое крыло тем, что симпатизировал Йоко. Клейн увидел их связь и пообещал ей помочь. Он заверил Джона, что сможет дать Йоко многое. А это, в общем-то, все, чего они хотели – признания Йоко. Она сидела на наших усилителях, а мы, как футбольная команда, коллектив, состоящий из одних мужчин, не слишком-то одобряли цыпочку в компании. Как и спортсменов, ее присутствие выбивало нас из колеи и мешало работать. Я как раз подумал: «Ну, привет. Что дальше, возьмем ее в группу?»