Kitabı oxu: «Костяная фишка»

Şrift:

Игра

Заброшенная часовня стояла на болоте так давно, что даже болото, казалось, забыло, зачем её построили. Мира нашла её по старой карте, которую сама же когда-то украла у человека, чьё имя теперь боялась произносить вслух. Она привыкла, что карты врут, дома оседают, а клады оказываются ловушками. Но эта часовня была с ней честной: она сразу выглядела как место, где хорошего ждать не стоит. Кривая крыша, провалившийся пол, стены, покрытые столетней плесенью в форме чужих лиц. Мира вошла туда с ножом в руке и с мыслью, что если сегодня ей не повезёт, то хотя бы умрёт она не от скуки.

Корвин ждал её внутри. Он сидел на просевшей скамье, положив на колени тяжёлый крест, и выглядел так, будто его сюда принесли вместе с этой скамьёй. Когда-то он служил епископом, потом перестал им быть — то ли из-за греха, то ли из-за честности, то ли потому что боги перестали отвечать на его всенощные молитвы. Мира знала его слишком хорошо, чтобы верить в его святость, и слишком плохо, чтобы считать врагом до конца. Корвин охотился за ней. Мира спасла ему жизнь. Казалось бы — они квиты. Однако, у жизни на всё найдутся свои планы.

— Ты опоздала, — сказал он.

— Ты вторгся, — ответила Мира.

— Это не вторжение. Это ожидание.

— Тогда ты очень странно ждёшь.

Она медленно прошла мимо него, не убирая нож обратно в ножны. В дальнем углу часовни, на алтаре, покрытом слоем пыли, лежала шкатулка. Небольшая, из тёмного дерева, с резной крышкой. На крышке было выжжено слово, от которого у Миры сразу зачесались пальцы: «Сибириум». Буквы были неровные, будто их выжигали не инструментом, а выгрызали чьими-то зубами. Рядом со шкатулкой лежала свёрнутая карта, пожелтевшая по краям, и костяная фишка — гладкая, тяжёлая, с отверстием посередине.

— Не трогай, — сказал Корвин, тяжело поднимаясь с места.

— Ты знаешь, что это?

— Я знаю, что такие вещи не оставляют в заброшенных часовнях просто так.

— Ты знаешь больше, чем говоришь.

— Я всегда знаю больше, чем говорю. Это часть моего обаяния.

Мира усмехнулась и провела пальцами по крышке шкатулки, распахнув её. Ржавый замок поддался слишком легко, будто его открыли только что. Внутри лежали бумаги, буквально тлеющих на глазах. Не книга, не свиток, а несколько тонких, исписанных мелким почерком, пергаментных листов. На первом листе было написано: «Сибириум — игра для тех, кто уже сделал свой выбор. Каждый игрок делает ход. Игра заканчивается, когда поезд прибывает». Ниже шли строчки о станциях, фишках, местных смотрителях и о том, что назад дороги не бывает. Мира прочитала дважды и решила, что это либо очень плохая шутка, либо очень хорошая ловушка.

— Тут сказано, что игра заканчивается, когда поезд прибывает, — сказала она. — А что будет, если он не прибудет?

— Судя по тому, как составлены правила, — ответил Корвин, заглядывая через её плечо, — тогда игра не закончится.

— Мне не нравится, как ты это сказал.

— Мне тоже не нравится.

На карте была изображена железная дорога, которой Мира не видела ни на одной карте мира. Линии уходили в туман, пересекались, закручивались в петли, и рядом с каждой станцией стояли маленькие пометки на неизвестном ей языке. В центре карты был вырезан паз — как раз под костяную фишку. Мира повертела фишку в пальцах. На одной стороне была вырезана цифра один, на другой — маленький поезд.

— Это не карта, — сказала она. — Это доска.

— Это приглашение, — поправил Корвин.

— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь признать, что мы в дерьме.

— Я говорю так, когда хочу, чтобы ты не делала глупостей.

— Поздно, дорогой.

Мира вставила фишку в паз. Она сделала это не потому, что поверила в игру, а потому, что не любила оставлять нерешённые загадки. Корвин выругался сквозь зубы и схватил её за запястье, но в этот момент свободная рука выронила крест и коснулась руны на крышке шкатулки. Он сделал это случайно. Или не совсем случайно. Мира потом много раз думала об этом мгновении и так и не решила, что было хуже: то, что он хотел остановить её, или то, что какая-то часть его всё-таки хотела начать.

Игра началась.

Сначала погасли местные свечи. Не все сразу, а по очереди, будто кто-то шёл вдоль стен и задувал их призрачным дыханием. В часовне стало тихо. Слишком тихо. Мира слышала, как бьётся её собственное сердце, как скрипит под ногами песок, и как где-то глубоко под полом нарастает глухой гул. Он был ровным, тяжёлым, будто по болоту двигалось что-то очень массивное, чего здесь не могло быть. Стены часовни стали прозрачными, как мокрая бумага. За ними поплыл туман. Карта на алтаре вспыхнула изнутри, костяная фишка сдвинулась сама собой и остановилась на клетке с надписью «Точка отсчета». На верхнем листке с правилами проступила новая строка: «Первый ход сделан. Ожидайте прибытия».

— Корвин, — сказала Мира, ощущая, как по спине потекли ледяные капли пота.

— Вижу.

— Что ты видишь?

— Что мы только что сделали первый ход. И пути назад нет…

Пол под ними растворился, уступая место каменной брусчатке. Мира отшатнулась и ударилась спиной о, как ей показалось, стену, но стена уже стала столбом с облупившейся краской. Корвин схватился за крест и поднял его перед собой, будто собирался отгонять нечисть, но крест вдруг показался ему слишком лёгким, почти игрушечным. Он посмотрел на него и медленно опустил руку. Крест растворился.

Туман ударил в лицо холодом. Пахло мокрым углём, ржавчиной и сладкой гнилью. Мира стояла на железнодорожной станции, которой не было ни на одной карте, коих она повидала тысяч. Платформа тянулась вперёд и назад, но оба конца терялись в тумане. Вдоль путей вместо фонарей росли светящиеся цветы — внешне они напоминали гортензии, но таковыми не являлись. Их свет был желтоватым, дрожащим, и от них на гравии лежали длинные тени. Лепестки блестели от влаги. Где-то капало. На станции не было ни души, если не считать Смотрительницы.

Она выглядывала из вагона поезда, стоявшего у платформы. Поезд был старый, чёрный, с высокими окнами и дверями, открытыми, как рот. Смотрительница была высокой и тонкой, в тёмном строгом платье. Её глаза были светлыми и спокойными, как у человека, который давно перестал удивляться. На руках она качала букет светящихся цветов.

— Добро пожаловать в «Сибириум», — сказала Смотрительница. Голос у неё был мягкий, почти домашний. — Вы сделали первый ход. Теперь вам нужно сесть в поезд. Пути назад больше нет.

Мира не двинулась с места. Она посмотрела на Корвина. Тот стоял рядом, бледный, но спокойный — так спокойно бывают люди, которые уже однажды умерли и с тех пор не боятся ничего, кроме собственных воспоминаний.

— Это не сон, — сказала Мира.

— Это ход, — ответил Корвин.

— Я знаю, что это ход. Я спрашиваю, что это такое.

— Это игра. Ты сама вставила фишку.

— Ты тоже коснулся руны.

— Я пытался тебя остановить.

— Плохо пытался.

Смотрительница покачала цветы. Они вспыхнули ярче, и на платформе стало светлее. Мира увидела, что вдоль путей стоят указатели. На одном было написано «Тыквенная», на другом — «Мокрый уголь», на третьем — «Станция Зигзаг». Все стрелки указывали вперёд, в туман. Назад не указывала ни одна.

— У нас есть выбор? — спросила Мира.

— У вас был выбор, — ответила Смотрительница. — Теперь у вас есть ход. Это разные вещи.

— А если мы откажемся?

— Тогда игра не закончится. Никогда.

Смотрительница улыбнулась. Улыбка у неё была странная: не злая, не добрая, а такая, будто она знала ответ, но не собиралась его давать.

Мира отвернулась.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Мне тоже, — согласился Корвин. — Но я не вижу другого выхода.

— Я не о выходе. Я о том, что ответов мы не получим.

— Она может дать нам больше ответов, чем мы думаем. Она уже знает, что мы сделаем дальше.

— Что…Что за бред? Откуда ты знаешь?

Корвин не ответил. Он смотрел на Смотрительницу, и в его глазах было что-то, чего Мира раньше не видела. Не страх. Молчаливое согласие и осознание. Будто он уже видел её когда-то — в детстве, в молитвенном бреду, в чужом сне. Смотрительница посмотрела на него в ответ и чуть склонила голову.

— Ты помнишь, — сказала она.

— Не всё, — ответил Корвин.

— Этого достаточно.

Мира шагнула между ними.

— Так, — сказала она. — Вы двое можете обмениваться загадочными взглядами сколько угодно, но я хочу понять, куда мы попали. Это игра? Настоящая игра?

— Да, — сказала Смотрительница.

— С правилами?

— Да.

— И с концом?

— У каждой игры есть конец. Вопрос в том, доходят ли до него игроки.

Мира посмотрела на поезд. Внутри горел тусклый свет. Вагон был пуст, если не считать нескольких кресел и длинного стола, на котором лежала знакомая карта — та самая, из шкатулки. Только теперь на ней было две фишки. Одна стояла на станции, где они находились. Вторая — на клетке под названием «Финал».

— Садитесь, — сказала Смотрительница. — Поезд отправляется.

— А если мы не сядем? — спросила Мира.

— Тогда вы останетесь здесь. На станции. В тумане. С цветами. Навсегда.

— Ты брешишь.

— Я предупреждаю. Это разные вещи.

Мира посмотрела на Корвина. Он пожал плечами. В этом жесте было столько усталости, что Мира вдруг поняла: он уже решил сесть. Может быть, даже раньше неё. Может быть, с того самого момента, как коснулся руны.

— Хорошо, — сказала она. — Но если ты меня предашь в этом поезде, я тебя убью.

— Я знаю, — ответил Корвин.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Они подошли к вагону. Смотрительница отступила в сторону, освобождая проход. Цветы в её руках засияли, и капельки росы на лепестках на мгновение сложились в слово «Сибириум». Мира сделала шаг на подножку. Металл был холодным – она ощущала это даже через обувь. Корвин поднялся следом. На мгновение они оба замерли в дверях, глядя на туманную станцию, на светящиеся цветы, на рельсы, уходящие в никуда. Где-то далеко прозвучал свисток. Поезд дрогнул.

— Добро пожаловать в игру, — сказала Смотрительница.

И растворилась в тумане.

Контролёр

Вагон качнулся, и за окнами поплыл туман — густой, как молоко, в которое кто-то щедро насыпал пепла. Мира села у окна, не убирая руки с ножен. Корвин устроился напротив, сложив руки на коленях, словно собирался молиться. Только церкви здесь не было. Было купе, обитое тёмно-красным бархатом, с бронзовыми ручками в виде скрюченных пальцев и лампами, горевшими не маслом, а чем-то желтоватым, что тихо попискивало, когда поезд набирал скорость.

Пахло мокрым углём, старой кожей и болотной клюквой. Откуда — клюквой — Мира поняла не сразу.

По проходу, покачиваясь, шёл человек — если это был человек — в огромной ушанке, из-под которой выбивались не волосы, а тонкие струйки дыма. Вместо лица у него было вырезанное из тыквы лицо: кривая улыбка, треугольные глаза и свеча внутри, отчего улыбка то вспыхивала, то делалась шире, хотя нож её не касался. На груди у него висела жестяная табличка: «Джек. Светильник. Эль ведьмин, клюква болотная. Подстаканники свои».

— Горячее? — спросил он, остановившись у их стола. — Холодное? Живое? Мёртвое? У меня всё есть, кроме сдачи. Сдачи в междумирье не бывает, это научный факт.

— Что у вас есть? — спросила Мира.

— Эль. Ведьмин. Из болотной клюквы. Подаю в подстаканниках, потому что стаканов у меня нет, а совесть есть. Почти.

Он поставил на стол два подстаканника — тяжёлые, с гравировкой в виде поездов, уходящих в собственные хвосты. Внутри плескалось тёмно-красное, почти чёрное, и пахло так, что у Миры зачесались зубы.

— За счёт заведения, — сказал Джек. — Свежие и живые лица у нас тут редкость. Обычно ездят те, кто уже забыл, зачем сел.

— А вы не забыли? — спросил Корвин.

— Я — светильник. Я помню только то, что во мне горит. — Он подмигнул треугольным глазом. — Пейте. Первый глоток — для храбрости. Второй — для глупости. Третий не советую: можно навсегда забыть, кем был до того, как сел в поезд.

Мира сжала пальцы на холодном металле и поднесла стакан к губам, сделав глоток. Эль обжёг горло, а потом разлился по телу теплом, от которого стало спокойно и страшно одновременно. С её губ сорвался смешок — короткий, звонкий. Живой. Корвин же пить не стал. Он смотрел на дверь купе. Вновь с ожидающим взглядом, затаив дыхание.

Дверь открылась сама, с тихим скрипом.

В проходе стоял… кондуктор? Сухой, сутулый, в форме, сшитой из старой парусины, с медными пуговицами, одна из которых была отполирована до блеска и слишком выделялась на фоне остального. У него был один глаз — маленький, светлый, внимательный. Второй глазницы не было вовсе. В ней, глубоко, как уголёк в остывающей печи, тлел оранжевый огонёк. Он не мигал. Он смотрел. Сначала изучающе, потом — строго, словно поймал нашкодивших школьников, прогуливающих занятие.

— Билеты, — глухо сказал кондуктор.

Голос у него был сухой, как шелест страницы, которую слишком долго листали.

Мира переглянулась с Корвином. Парень нервно сглотнул.

— У нас нет билетов, — сказала она.

— Тогда у вас есть проблема. — Кондуктор шагнул в купе, и вагон словно стал ниже. — Я кондуктор Лихо. Езжу по этому составу с тех пор, как первый уголь стал первым пеплом. У меня одно правило: без билета — в котёл. Или к Медной Стае. На ближайшей станции. Они как раз любят свежее мясо. Особенно то, которое ещё разговаривает.

— Мы не пассажиры, — сказал Корвин. — Мы игроки. Смотрительница посадила нас в поезд.

Кондуктор повернул голову к Корвину. Огонёк в пустой глазнице вспыхнул ярче.

— Смотрительница? — переспросил он. — Эта та, что растворяется в тумане, когда становится неудобно? Знаю. Она мне ещё за прошлый рейс три мешка угля должна. Игра, значит. У меня в поезде одна игра: доехать без происшествий. Пока что проигрывают все. Билеты.

— У нас их нет, — повторила Мира. — Мы только что сели.

— Вот именно. Сели — значит, пассажиры. Пассажир без билета — это не пассажир. Это топливо. — Он улыбнулся. Улыбка у него была как трещина в чайнике. — Не бойтесь. Котёл у нас хороший. Чистый. Почти.

Джек за спиной кондуктора тихо звякнул подстаканниками и сделал вид, что он тут вообще не причём. Его улыбка стала немного меньше.

— Может, договоримся? — спросила Мира, и рука её сама легла на рукоять ножа.

Кондуктор посмотрел на нож. Потом на Миру. Потом снова на нож.

— Девочка, — сказал он почти ласково, — я тебя умоляю. Я сотни раз видел, как люди пытались меня резать. Потом я видел, как они пытались меня уговаривать, ползали передо мной на коленях. Потом я видел их в котле. Порядок именно такой. И он не меняется веками.

— Мы не люди? — спросил Корвин.

— Вы хуже. Вы игроки. — Кондуктор вынул из кармана компостер, похожий на маленькую железную пасть. — Но у меня есть правило для идиотов, которые верят в Смотрительницу. Плата. Не деньги. Деньги здесь — фантики для мертвецов. Мне нужна сказка.

Мира растерянно моргнула. Ей не послышалось?

— Сказка?

— Страшная. Про меня. И такую, чтобы я поверил. — Кондуктор наклонился ближе. Огонёк в его глазнице затрещал, как свеча на сквозняке. — Я тысячу лет езжу и слушаю, как мне рассказывают одно и то же: «Лихо Одноглазое, не ешь меня, я тебе пригожусь». Скучно. Я ведь даже не ем мяса…А ты, — он ткнул костлявым пальцем в Миру, — похожа на ту, что умеет врать красиво. Так что скажете — будет сказка?

— А если не поверите? — спросила Мира.

— Тогда котёл. Или Стая. Могу даже дать выбрать. Я же не зверь какой-то.

— А если поверите?

— Тогда получите билеты. Настоящие. Бумажные. С дырками. — Он щёлкнул компостером. — Одна сказка — два билета. У меня сегодня щедрый рейс.

Мира посмотрела на Корвина. Тот сидел неподвижно, глядя в одну точку, но его пальцы медленно перебирали край рясы — так, будто он считал невидимые чётки.

— Хорошо, — сказала Мира. — Будет вам сказка.

Кондуктор уселся напротив девушки, скрестив руки на груди, как зритель в театре. Джек поставил перед ним на стол подстаканник с элем. Лихо взял его, отхлебнул и кивнул:

— Начинай. И запомни: если я услышу хоть одну знакомую строчку, я начну с твоего спутника. Он выглядит так, будто из него выйдет хороший уголь.

Корвин не изменился в лице. Только чуть склонил голову, будто соглашаясь.

Мира глубоко вдохнула и начала.

— Жил на свете человек, которого звали Лихо. У него было два глаза. Один он отдал за то, чтобы поезд всегда приходил вовремя. Не за деньги, не за власть, не за любовь. За расписание. Он отнёс глаз в топку и сказал: «Пусть этот поезд никогда не опаздывает». И поезд послушался. С тех пор он ходит по расписанию, которого никто не видел. А в пустой глазнице человека остался уголёк. Он думает, что это фонарь. Но это его собственный глаз. Он смотрит, как человек забывает своё имя.

Кондуктор перестал пить. Огонёк в его глазнице замер.

— И когда поезд дойдёт до последней станции, — продолжила Мира, — глаз захочет вернуться. Он устал смотреть в темноту. Он хочет снова быть глазом, а не фонарём. И тогда кондуктору придётся выбрать: сойти с поезда или стать рельсами. Потому что поезд не может ехать без того, кто его ведёт. А вести его может только тот, кто однажды отдал за него часть себя.

В купе стало тихо. Даже лампы перестали попискивать.

Корвин наконец-то подал голос и медленно добавил:

— И когда он станет рельсами, по нему поедет другой поезд. С другим кондуктором. И тот тоже будет думать, что он первый.

Лихо смотрел на них долго. Огонёк в его глазнице горел ровно, но в нём что-то дрожало — как отражение свечи в тёмной воде.

— Сказка хорошая, — сказал он наконец. — Врёте красиво. — Он щёлкнул компостером. Из железной пасти выползли два билета — тонкие, серые, с дырками в форме маленьких поездов. — Держите. До следующей станции. Дальше только плата.

Мира взяла билеты. Они были тёплыми, будто только что вынутыми из печи. Словно это были остатки предыдущих пассажиров.

— Плата? — спросила она. — Сказка — это не плата?

— Сказка — это билет, — сказал кондуктор. — А плата будет потом. С каждого из вас. Я приду и попрошу то, чего у вас дома нет. — Он ухмыльнулся. — Не пугайтесь. Это не всегда рука или сердце. Иногда это просто обещание. Но вы его отдадите. Иначе билеты станут прахом.

— Это шантаж, — сказала Мира.

— Это транспортные правила, — ответил Лихо. — Читайте мелкий шрифт.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
19 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
50 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: