Kitabı oxu: «Бедная кошечка и богатая собачка»

Глава 1. Дом на холме

Есть на свете один небольшой зелёный городок. Зимой крыши там белые и блестят на солнце, а летом улицы пахнут яблоками. Яблони растут у каждого второго забора. В августе яблоки падают прямо на тротуар, и никто их не собирает, потому что своих девать некуда.

Через городок течёт речка Ветлянка. Она неширокая, летом её можно перейти по камням, если не бояться промочить ноги. Через речку перекинут старый деревянный мост. На одном берегу город поднимается на холм. На другом стоят огороды, сараи и старая мельница, которая давно ничего не мелет.

На холме, на самом верху стоит большой дом. Очень большой. С высокими воротами, с белыми ступеньками и с садом, где розы подстрижены так ровно, что рядом с ними страшно чихнуть.

В этом доме живёт пёс по имени Барни.

Барни был ещё молодой, почти щенок. Рыжий, лохматый, с ушами, которые висели, как два мягких лопуха. Лапы у него были большие, на вырост. Ходил он важно. Но иногда забывал, что он важный, и тогда скакал по лестнице через две ступеньки.

Хозяина Барни звали Павел Андреевич. Он строил мосты. Не такие, как через Ветлянку, а огромные, через широкие реки в других городах. Поэтому дома он бывал редко. Зато когда бывал, всегда привозил подарок.

– Ну что, Барни, – говорил он, – всё у тебя есть?

И гладил его по голове. Одной рукой. Потому что во второй у него был телефон.

У Барни действительно было всё.

У него была своя комната. В комнате лежала красная круглая подушка с кисточками по краям. Такая большая, что на ней мог бы спать пони. Стояли полки с игрушками. Барни как-то попробовал их пересчитать, дошёл до двадцати и сбился, потому что отвлёкся на резиновую курицу. Курица пищала. Это была его любимая игрушка.

Был у Барни и отдельный шкаф для ошейников. Синий на каждый день. Зелёный для прогулок по саду. Красный с колокольчиком, чтобы его было слышно в доме. Коричневый кожаный, очень солидный, для гостей. И ещё один, праздничный, с блестящими камешками. Барни его не любил. Камешки кололи шею, а снять ошейник сам он не мог.

Но главной вещью в доме была миска.

Миска была золотая. Ну, может, не совсем золотая, Барни в этом не разбирался. Но она блестела, и на боку было выбито большими буквами: БАРНИ. Когда Барни ел, он видел в миске своё отражение. Нос получался огромный, а уши маленькие. Это было смешно, и Барни каждый раз немножко смеялся, прежде чем начать.

Каждое утро ровно в восемь часов в дом приходила тётя Зина.

Тётя Зина готовила, убирала и следила, чтобы всё было по правилам. Правил было много. Не лежать на диване. Не грызть ножки стульев. Не таскать тапки. Не выходить за ворота. На всё, что было не по правилам, тётя Зина говорила:

– Не положено.

Говорила она это строго. Но потом всё равно чесала Барни за ухом. Так что Барни её не боялся.

На завтрак тётя Зина приносила мясо, кашу, тёртую морковку и печенье в виде косточек. Печенье покупали в специальном магазине. Оно было дорогое, и тётя Зина каждый раз вздыхала, когда открывала пачку.

– Мне бы кто такое печенье покупал, – говорила она. – Ешь давай, барин.

Барни ел и выходил в сад.

В саду работал дядя Коля, садовник. Дядя Коля был молчаливый. За всё лето он сказал Барни, может, три слова, и все три были «брысь с клумбы». Но однажды он вынул из кармана сушку и молча отдал её Барни. И Барни решил, что дядя Коля хороший.

После завтрака к забору приходили собаки.

Первой всегда прибегала Жужа. Жужа была белая болонка из соседнего дома. На голове у неё был бантик, а на лапах шерсть подстрижена так, что получались носочки.

– Ба-а-арни, – тянула она через решётку. – Ну как ты? Что сегодня было на завтрак?

За ней приходил Гром. Гром был большая серьёзная овчарка. Он сторожил склад внизу у дороги. Говорил Гром мало.

– Порядок есть порядок, – говорил Гром.

Что он имел в виду, никто не знал. Но звучало солидно.

Последним приходил Тузик. Тузик жил при гараже у подножия горки, его кормил сторож. Тузик был никакой породы, просто собака. Уши у него висели как две тряпочки. Хвост был в репьях. Он никогда ничего не просил. Садился чуть в стороне и смотрел.

– Как же тебе повезло, Барни! – говорила Жужа. – Вот это жизнь. Миска золотая. Комната своя.

– У тебя есть всё, о чём мы только можем мечтать, – соглашался Гром.

Барни улыбался и кивал. А потом бежал в дом и приносил в зубах печенье. Просовывал через решётку по одному. Жуже. Грому. Тузику тоже, но Тузик брал вежливо и сразу уходил.

Когда печенье заканчивалось, Жуже вдруг нужно было домой. А Грому на склад. Барни смотрел, как они уходят, и думал, что завтра принесёт побольше.

Вечером Павел Андреевич иногда приезжал, а иногда нет. Если приезжал, то поздно. Тётя Зина к тому времени уже уходила домой.

Сегодня он приехал. Хлопнула дверца машины, в прихожей загорелся свет.

Барни кинулся встречать. Он скакал, лаял и вилял хвостом так, что сбил с вешалки зонтик.

– Ну-ну, – сказал Павел Андреевич. – Тихо, тихо. Смотри, что я тебе привёз.

Он достал из пакета мячик. Синий, с огоньком внутри. Если мячик бросить, огонёк начинает мигать.

Барни взял мячик. Мячик был хороший. Но Барни принёс его обратно и положил хозяину на ботинок. Это значило: брось. Поиграй со мной. Хотя бы немножко.

У Павла Андреевича зазвонил телефон.

– Да. Да, слушаю. Нет, чертежи завтра.

Хозяин ушёл в кабинет и закрыл дверь. Барни посидел под дверью. Мячик мигал рядом с ним на полу. Потом перестал.

Ночью в большом доме становилось очень тихо. Слышно было, как тикают часы в гостиной. Как наверху скрипит половица, хотя по ней никто не ходит.

Барни лежал на красной подушке и смотрел в окно.

Из его окна был виден почти весь город. Крыши, фонари, тёмная полоска речки. А за речкой, на том берегу, торчала старая мельница. Днём она была серая и скучная. Но по вечерам у мельницы что-то шевелилось. Кто-то бегал, кто-то перекликался. Иногда ветер доносил оттуда смех. Кошачий, мышиный, какой угодно. Там собирались звери. Сидели вместе и что-то рассказывали друг другу.

А Барни был один.

У него была подушка, на которой мог спать пони. Двадцать с лишним игрушек. Шкаф с ошейниками. Золотая миска с его собственным именем.

– Почему мне так грустно? – думал Барни. – Ведь у меня есть всё.

Он думал долго, положив морду на лапы.

Ответа он не знал.

Глава 2. Ящик устарой мельницы

На другом конце города, за речкой, возле старой мельницы жила маленькая кошечка. Звали её Мила.

Мила была серая, в тёмную полоску, с белой грудкой и белыми лапками. Лапки она очень берегла и мыла по три раза на день. Это было непросто, потому что вокруг мельницы всегда грязь. Но Мила считала так: если уж больше ничего нет, пусть хотя бы лапки будут чистые.

Красивого дома у Милы не было. Она жила в ящике.

Ящик был деревянный, из-под яблок. На боку ещё можно было прочитать полустёртое слово «АНТОНОВКА». Мила нашла его возле заброшенного сарая, затащила под навес у мельничной стены и постелила внутрь сухой травы. Траву потом пришлось поменять, потому что в ней жили жуки. Жуки были против переезда. Мила сказала им «извините» и всё-таки поменяла.

Зимой в ящике было холодно. Летом жарко. А когда шёл дождь, вода находила щёлку между досками и капала Миле прямо на нос. Мила пробовала затыкать щёлку листом лопуха. Лопух держался до первого ветра.

Когда-то у Милы был другой дом. Летом она жила на даче у людей. Там была веранда, тёплая печка и девочка, которая звала её Мурёнкой и таскала на руках, как куклу.

А осенью люди собрали вещи и уехали в город.

Мила сидела на крыльце и смотрела, как отъезжает машина. Она думала, что за ней вернутся. Ждала день. Потом ещё день. Потом пошёл дождь, и ждать на крыльце стало мокро.

За ней не вернулись. Вот так получилось.

Мила об этом не рассказывала. Никто и не спрашивал. Только однажды ворона Карловна спросила:

– А ты откуда взялась, полосатая?

– С дачи, – сказала Мила.

Карловна была умная ворона. Больше она ничего не спросила.

Каждое утро Мила просыпалась, вылезала из ящика, потягивалась и умывалась. Сначала левую лапку, потом правую, потом за ушами. А потом садилась на камень у входа в мельницу, смотрела на речку и говорила:

– Сегодня обязательно случится что-нибудь хорошее.

Говорила она это и в солнечные дни, и в дождливые. И в те дни, когда в животе урчало так громко, что, кажется, было слышно на том берегу.

– Ну и что хорошего случилось вчера? – ворчал дед Ушан.

Дед Ушан был старый серый кролик. Когда-то он жил в клетке у людей. Потом клетку забыли закрыть, и он ушёл. Это было так давно, что он уже и сам не помнил, куда тогда собирался. Жил он под крыльцом мельницы. Одно ухо у него стояло, другое лежало на спине. Лапы болели к дождю.

– Вчера? – Мила подумала. – Вчера Степаныч поймал большую рыбу.

– Так это Степаныч поймал. Не ты.

– Зато рыба была красивая. Я видела.

Дед Ушан махнул ухом. Тем, которое стояло.

– Глупости это всё, – сказал он. – Ничего хорошего не бывает. Бывает просто день.

– Ну вот, – сказала Мила. – А ты в этот день ещё и проснулся. Уже хорошо.

Дед Ушан хотел ответить, но не придумал что. Поэтому сделал вид, что спит.

Есть Миле хотелось почти всегда. Она к этому привыкла, как привыкают к хромой лапе или к шуму за стеной.

Мышей Мила не ловила. Во-первых, с мышами она дружила. Во-вторых, ловить их всё равно не умела. На даче её кормили из блюдечка.

Утром у моста сидел рыбак Степаныч, старичок в выгоревшей кепке. Если клевало хорошо, он бросал Миле мелкую рыбёшку.

– Держи, полосатая. Худая-то какая.

Если клевало плохо, он ничего не бросал, а только вздыхал. Мила сидела рядом и тоже вздыхала. Вдвоём было не так обидно.

Иногда Мила ходила на задний двор пекарни. Пекарша тётя Галя по вечерам выносила корзинку с крошками для птиц. Мила крошки не трогала. Крошки были для птиц, а брать чужое нельзя. Это Мила знала твёрдо. Она садилась рядом и ждала, когда тётя Галя выйдет выбросить коробки. Тётя Галя выходила, видела Милу и говорила:

– Опять ты.

И приносила ей кусочек чего-нибудь. Однажды даже краешек пирога с капустой. Мила капусту не любила. Но съела и сказала «мур», потому что это был подарок.

В тот день клевало хорошо.

Степаныч бросил Миле рыбку. Серебристую, с ладонь. Мила взяла её в зубы и понесла к ящику. Она шла и думала, как сейчас устроится на солнышке и будет есть медленно. Очень медленно. Сначала хвостик.

У ящика сидел котёнок.

Котёнок был рыжий, маленький и такой тощий, что хвост казался толще его самого. Мила видела его раньше. Его звали Тишка. Это было смешное имя, потому что тихим Тишка не был никогда. Он всё время что-то просил, мяукал и спотыкался о собственные лапы.

Сейчас Тишка не мяукал. Он просто сидел и смотрел на рыбку.

Мила остановилась.

Рыбка была одна. Других сегодня не будет, это Мила знала. Степаныч уже сматывал удочки.

Тишка ничего не сказал. Он сглотнул и отвернулся, чтобы не смотреть.

Мила подошла и положила рыбку перед ним.

– Ешь.

– А ты?

– Я уже ела, – сказала Мила.

Это была неправда. Но Тишка был маленький, а маленьким иногда можно не знать всю правду.

Тишка ел громко. С хрустом, с урчанием, с причмокиванием. Мила сидела рядом и умывала лапку. Ту, которая и так была чистая.

– Вкусно? – спросила она.

– Угу.

– Видишь. А говорят, ничего хорошего не бывает.

– Я не говорил, – удивился Тишка с полным ртом.

– Это не ты. Это дед Ушан.

Из-под крыльца раздалось сердитое сопение. Дед Ушан не спал. Он всё слышал.

Глава 3. Кто чем богат

Ёжик Пыхтя жил в роще за огородами. Роща была маленькая, но Пыхтя был ещё меньше, поэтому для него она была как настоящий лес.

Пыхтя пыхтел. Всегда. Когда шёл, когда ел, когда думал. Особенно когда думал. Поэтому его так и прозвали.

В тот вечер он пыхтел очень громко. Мила услышала его ещё с тропинки.

– Ты чего? – спросила она.

– Мне к тёте надо, – сказал Пыхтя. – Она на том краю рощи живёт. У неё день рождения. Мама сказала: от большого пня налево. А тут все пни большие.

Мила посмотрела на небо. Солнце уже садилось. В роще темнеет быстро, а ежи в темноте видят плохо. Это все знают.

– Пойдём, – сказала Мила. – Провожу.

– А ты знаешь, где тётя живёт?

– Нет. Но я знаю, где налево.

Шли они долго. Пыхтя топал медленно, потому что лапки у него были короткие, а на спине лежало большое яблоко. Яблоко он нёс тёте в подарок. Оно всё время сползало. Мила поправляла его носом.

У каждого пня они останавливались. Пыхтя нюхал воздух и говорил:

– Не тот.

И у следующего:

– Не тот.

А у пятого пня он засопел по-другому, быстро и радостно.

– Тот! Тут тётей пахнет!

Из-под корней высунулась толстая ежиха, вся в листьях.

– Пыхтюшка! А я уж думала, не придёшь!

Пыхтя скатился к ней по корням вместе с яблоком. Про Милу он, кажется, сразу забыл. Мила не обиделась. Она постояла немного, пока они там сопели и толкались носами. И пошла обратно.

Дорогу назад она искала сама. Уже в темноте. Два раза наступила в лужу. Один раз в крапиву. До мельницы добралась, когда над речкой висела луна. Лапки были грязные по самый живот. Мила посмотрела на них, вздохнула и стала мыть.

Утром у ящика сидела Карловна.

Ворона Карловна знала всё. Где что упало, кто куда переехал, у кого на балконе сушится рыба. Она с утра до вечера летала над городом и всё запоминала. Звали её, вообще-то, Варвара Карловна. Но так длинно её никто не звал.

– За пекарней в смородине синичка сидит, – сказала Карловна. – Крыло повредила. Не летает. Я бы сама посидела, но у меня дела.

– Какие дела?

– Вороньи, – сказала Карловна и улетела.

Синичку звали Пинька. Она сидела под кустом смородины, нахохлившись, и была похожа на жёлтый пушистый шарик. Одно крыло у неё висело.

– Пинь, – сказала она, увидев Милу. И отодвинулась поглубже в куст.

Птицы кошек боятся. Это правильно. Мила знала, что и на неё так смотрят, поэтому близко подходить не стала. Села в двух шагах и отвернулась.

– Я тут посижу, – сказала она. – Если кто полезет, я ему.

– Кто полезет? – тихо спросила Пинька.

– Да мало ли. Лиса. Собака. Мальчишка с рогаткой.

Пинька помолчала и чуть-чуть подвинулась обратно.

Мила просидела у смородины весь день. Притащила в листе лопуха воды из лужи. Нашла под забором несколько семечек и подкатила их носом. К вечеру стало холодно, и Пинька начала дрожать. Тогда Мила подошла ближе. Совсем близко. Легла так, чтобы закрыть синичку от ветра.

Пинька не улетела. Она и не могла. Но и не отодвинулась.

Так они пролежали всю ночь. Мила не спала. Она слушала, как Пинька дышит. Сначала часто-часто. Потом реже. Потом совсем спокойно. Под утро синичка уснула.

А когда взошло солнце, Пинька потянулась, расправила крыло, подёргала им туда-сюда и вспорхнула на ветку.

– Пинь-пинь! – сказала она сверху.

Мила зевнула так, что хрустнуло за ушами, и пошла спать в ящик.

Вечером у мельницы собирались все.

Никто это специально не придумывал. Просто у мельницы было удобно. Каменные стены нагревались за день и долго держали тепло. С крыльца была видна речка. А под крыльцом жил дед Ушан, и к нему можно было прийти пожаловаться. Он и сам всё время жаловался, поэтому никого не осуждал.

Приходила мышь тётя Фрося с мышатами. Мышат было трое: Крупка, Сушка и Бублик. Бублик был самый маленький и самый круглый. Жили они в норке под старым жёрновом. Жёрнов был огромный, каменный и сто лет уже не крутился. Тётя Фрося говорила, что надёжнее крыши во всём городе нет.

Прилетала Карловна. Садилась на перила и рассказывала новости.

Прибегал Тишка. Он ничего не рассказывал. Он хотел есть и надеялся.

В тот вечер Мила принесла с пекарни краешек булки. Тётя Галя дала. Мила разломила его на всех. Тишке побольше. Мышатам по крошке. Деду Ушану корочку, потому что он любил погрызть твёрдое. Себе оставила совсем чуть-чуть. Так мало, что это был даже не укус.

Тётя Фрося посмотрела на это и покачала головой.

– Мила, – сказала она. – Вот я тебя не понимаю. Ты всем помогаешь. Пыхтю довела. Пиньку выходила. Тишку кормишь. А у тебя самой почти ничего нет. Один ящик, и тот течёт.

– Ящик хороший, – сказала Мила. – Антоновкой пахнет.

– Я серьёзно.

Мила подумала.

– Ну а как? – сказала она. – У меня есть лапы. Я на них могу до рощи дойти. Есть глаза, я в темноте вижу. Шерсть есть, она тёплая. Вот я этим и помогаю. Я же не отдаю то, чего у меня нет. Я отдаю, что есть.

– А если всё отдашь?

– Ну и что. Утром проснусь, а лапы опять на месте.

Дед Ушан под крыльцом фыркнул.

– Глупости, – сказал он. Но корочку догрыз.

Карловна почистила клюв о перила.

– А вот я вам расскажу, – сказала она, – кто по-настоящему богато живёт. На горке, в большом доме. Там пёс живёт. Барни звать. У него миска золотая. С именем! И шкаф с ошейниками. Целый шкаф. Я в окно видела.

– Целый шкаф ошейников? – ахнул Бублик. – А зачем?

– Чтобы менять.

– А зачем менять?

Этого Карловна не знала.

– И подушка у него красная, – продолжала она. – С кисточками. На ней пони поместится.

– А что такое пони? – спросил Тишка.

– Лошадь такая. Маленькая.

– А что такое лошадь?

Карловна махнула на него крылом.

– Повезло же кому-то, – вздохнула тётя Фрося.

Мила ничего не сказала. Она смотрела через речку на горку. Там, на самом верху, среди лип, светилось одно окно. Маленькое, жёлтое.

– Ну и пусть ест на здоровье, – сказала она наконец. – Из золотой миски.

Сказала она это просто так. Без зависти. Ей правда было не жалко.

Но когда все разошлись, Мила ещё долго сидела на крыльце и смотрела на то окно. Окно горело допоздна. Потом погасло.

А на другой стороне речки, на красной подушке, Барни тоже не спал. Он смотрел на мельницу.

Мила знала про него только то, что рассказала ворона. А Барни про неё знал одно имя. Карловна как-то обронила его на заборе и улетела.

Глава 4. Буря

В середине сентября в город пришла буря.

Утром было даже тепло. Тётя Зина развесила на заднем дворе половики проветриться. Дядя Коля подвязывал розы. Карловна сидела на заборе и чистила перья.

А к обеду Карловна перестала чистить перья, посмотрела на небо и сказала:

– Ну всё. Я домой.

И улетела, хотя никто её ни о чём не спрашивал.

Небо на западе стало жёлтым, потом серым, потом почти чёрным. Ветер сначала просто дул, а потом начал рвать. С яблонь посыпались яблоки. Они стучали по крышам, по машинам, по будке Тузика у гаража. Тётя Зина бегом снимала половики.

– Ох, не нравится мне это, – говорила она. – Ох, не нравится.

Дядя Коля закрывал ставни на первом этаже. Садовые ворота скрипели и хлопали.

– Засов надо менять, – сказал дядя Коля. – Я ж говорил.

Барни отметил про себя, что это первые слова дяди Коли не про клумбу.

К вечеру тётя Зина собралась домой.

– Павел Андреевич звонил, – сказала она Барни, застёгивая плащ. – Не приедет сегодня. Дорогу размыло. Ты тут смотри. Не бойся. Дом крепкий, каменный. Миску я тебе полную оставила.

Она постояла в дверях. Посмотрела на Барни, на окно, по которому уже текла вода.

– Ну вот ещё, – сказала она неизвестно кому. И ушла.

Дверь щёлкнула. Барни остался один.

Ночью буря разошлась по-настоящему.

Небо стало чёрным. Ветер ломал ветки и швырял их в стены. А дождь лил так, будто речка поднялась на небо и теперь падала обратно. Вся сразу.

Барни сидел у окна в своей комнате. Он не боялся. Ну, немножко боялся. Когда гремело, он прижимал уши и делал вид, что ему просто захотелось их прижать.

Во всём городе погасли фонари. В доме тоже погас свет. Стало совсем темно и ещё тише. Только дождь, ветер и часы в гостиной. Часы были на батарейке, им было всё равно.

Сверкнула молния.

На секунду стало светло, как днём. Барни увидел весь город сразу. Мокрые крыши. Деревья, которые гнулись до самой земли. Речку, которая вздулась и стала коричневой. И мельницу на том берегу.

У мельницы кто-то был.

Маленькая фигурка. Она лезла вверх по столбу навеса, туда, где ветром сорвало доску.

Снова стало темно.

Барни прижался носом к стеклу. Ждал. Сверкнуло ещё раз. Фигурка была на месте. Она держала в зубах что-то большое. Тряпку или мешок. И пыталась закрыть дыру.

– Она совсем одна? – сказал Барни вслух. – В такую погоду?

Он не знал, кто это. Не знал, почему решил, что «она». Просто фигурка была очень маленькая, а ветер очень большой.

Барни встал. Сел. Снова встал.

Выходить за ворота было не положено.

Опять сверкнула молния. Фигурку сдуло с навеса. Она упала куда-то вниз, в темноту.

Барни перестал дышать.

Следующая молния. Фигурка выбралась из темноты, отряхнулась и снова полезла наверх.

Барни побежал.

Он скатился по лестнице. Пролетел через тёмную кухню, задел боком миску, и миска загремела по полу. Но Барни даже не оглянулся.

В кухонной двери была маленькая собачья дверца. Днём Барни выходил через неё в сад. Ночью ни разу.

Дверца хлопнула у него за спиной.

Дождь ударил сразу со всех сторон. Барни промок до самой кожи в одну секунду. Он и не знал, что можно так быстро промокнуть.

Сад был не похож на сад. Розы лежали на земле. По дорожке бежал ручей. Барни бежал по ручью, разбрызгивая воду, и думал только об одном: ворота. Если ворота закрыты, всё.

Ворота хлопали. Засов болтался на одном гвозде. Ветер то распахивал створку настежь, то захлопывал её с таким грохотом, что вздрагивала земля.

Барни дождался, когда створка распахнётся. И выскочил.

Первый раз в жизни он был за воротами один.

Улица уходила вниз, к речке. По ней тоже текла вода. Барни бежал, поскальзывался, падал на бок, вставал и бежал дальше. Лапы разъезжались в разные стороны. Шерсть прилипла к бокам, и сам он стал вдвое тоньше. Ветер нёс навстречу листья, ветки, чей-то пакет. Пакет залепил Барни морду. Барни мотнул головой и побежал дальше уже без пакета.

У гаража под навесом сидел Тузик. Он увидел Барни и вскочил.

– Ты куда? – крикнул он. – С ума сошёл?

– Там кошка! – крикнул Барни на бегу. – На мельнице!

– По мосту не ходи! Вода высоко! Давай по плотине, там труба!

Барни не знал, где плотина. Не знал, что за труба. Он побежал к мосту.

Мост был старый, деревянный. Вода поднялась так высоко, что лизала доски снизу. Иногда перехлёстывала поверху. Мост гудел и вздрагивал.

Барни остановился. Лапы у него дрожали, и не только от холода.

Сзади, в темноте, остался его дом. Сухой. С подушкой. С миской. Можно было вернуться. Никто бы и не узнал.

Снова сверкнула молния, и он увидел на том берегу навес мельницы. И маленькую фигурку на нём.

Барни шагнул на мост.

Доски под лапами были скользкие. Посередине его накрыло волной. Холодной, мутной, с листьями. Барни зажмурился, вцепился когтями в доски и переждал. Волна ушла. Он открыл глаза, чихнул и побежал дальше.

На том берегу он упал в грязь. Поднялся. Даже не стал отряхиваться.

И побежал к мельнице.