Kitabı oxu: «Пудовиковы и фабрика громких сновидений»

Пудовиковы и Фабрика Громких Сновидений

Глава 1. Исландия, гейзеры и жалоба кота

В Исландию семья летела смотреть гейзеры.

Это была Мишина мечта: он два года копил карманные деньги, читал про геотермальные поля, выучил наизусть расписание извержений Строккура и мог с закрытыми глазами рассказать, чем гейзер отличается от обычного горячего источника. Валя сказала: «Значит, едем», Максим проверил прогноз погоды, поёжился и добавил в багаж четыре свитера, а Магический Совет, узнав о планах семьи, прислал короткую телеграмму: «ОДОБРЯЕМ. ИСЛАНДИЯ. ТАМ ИНТЕРЕСНО. ОЧЕНЬ. ОСОБЕННО ВНИЗУ. КОТ».

— Что значит «особенно внизу»? — поинтересовался Максим у телеграммы.

Телеграмма не ответила. Телеграммы от котов вообще редко отвечают на вопросы — они предпочитают их задавать.

Вторая телеграмма пришла уже в Рейкьявике, вечером, когда семья заселялась в гостиницу у старого порта. Её принёс тот же мокрый голубь, только теперь на его лапке болталась не открытка, а настоящий тубус с сургучной печатью.

«Дорогие мои стихийные бедствия! — писал Барнаби своим фирменным почерком, чернилами цвета винного жилета. — Пишу вам как лицо крайне возмущённое. Последние три ночи я не могу нормально спать. Едва задремлю — меня куда-то несёт. Выяснилось: я СНЮСЬ. Сразу троим незнакомым людям в разных концах света! Одному бухгалтеру из Роттердама снится, будто я проверяю его квартальный отчёт. Какой отчёт, сударыня?! Я кот! Вторая — школьница из Осаки — видит меня во сне директором школы, и я, представьте, мяукаю на линейке. Третий — пожилой джентльмен из Бостона — снится мне сам, мы с ним во сне играем в шахматы, и он жульничает!

Прошу разобраться. Это хулиганство, это нарушение приватности, это, в конце концов, непрофессионально: сны перепутаны, как носки после большой стирки.

P.S. Фамилию вашу в гостиничной книге Рейкьявика видел — горжусь. Пишут, между прочим, правильно: Пудовико’вы, ударение там, где надо. Цени’те.

Кланяюсь. Кот Барнаби, и.о. управляющего, старший консьерж, хранитель печатей, а также, как выяснилось, бухгалтер, директор школы и шахматист поневоле».

— Перепутаны, как носки после большой стирки, — задумчиво повторил Миша. — Мам, пап. Сны — это же система доставки. Если доставка путает адреса, значит, где-то сломался сортировочный центр.

— Значит, найдём сортировочный центр, — пожала плечами Валя, убирая телеграмму в сумку. — Утром едем смотреть гейзеры. По дороге и посмотрим.

Она говорила это спокойно, потому что за два года научилась главному: если в их семью приходит проблема — проблема обычно сама находит дорогу покороче. Оставалось лишь не мешать ей прийти и встретить как следует.

Маруся в этот вечер долго не спала. Она лежала, обняв подушку, и слушала.

— Мам, — позвала она из темноты. — Тут под полом кто-то ворочается. Огромный. И вздыхает.

— Кто, солнышко?

— Не знаю. Он такой большой, что весь не помещается. Помещаются только вздохи. И ему, мам… — девочка помолчала, подбирая слово, — ему очень хочется спать. А ему не дают.

Глава 2. Разлом

Долина гейзеров Хаукадалур встретила их паром, ветром и запахом серы.

Строккур извергался каждые шесть минут — честно, как швейцарские часы: синяя вода вздувалась куполом, купол лопался, и в небо с рёвом взлетал двадцатиметровый столб кипятка. Туристы ахали. Миша засёк три извержения подряд и гордо объявил, что интервал стабилен с точностью до четырёх секунд. Люба подходила к ограждению так близко, как позволяла Валя, и потом ещё полшага. Настя рисовала пар — и на её рисунке пар складывался в лица, а лица улыбались.

Маруся не смотрела на гейзер.

Она стояла у самого края поля, где тропа уходила к дальним, маленьким горячим источникам, и смотрела под ноги.

— Мам, — сказала она. — Ворочается тут. Прямо тут. И вздыхает.

Максим, как ответственный отец, немедленно осмотрел грунт: рыжая, потрескавшаяся корка, пар из трещинок, таблички «НЕ СХОДИТЬ С ТРОПЫ» на трёх языках.

— Геотермальное поле, — объяснил он. — Под нами кипяток в трещиноватых породах. Ходить можно только по дорожкам. Маруся, отойди от края.

Маруся отошла. А через десять минут, когда семья двинулась обратно к машине, разлом открылся сам.

Это было не страшно — сначала. Просто тропа впереди тихо вздохнула, рыжая корка сложилась гармошкой, и в земле открылась трещина — широкая, ровная, будто её аккуратно разрезали ножом. Из трещины не пахнуло ни серой, ни кипятком. Из неё пахнуло…

— Печеньем, — сказал Миша.

— Ёлкой, — сказала Настя.

— Мамиными духами, — сказала Люба.

— Морем, — прошептала Маруся.

Каждый услышал свой запах — тот, из которого делают самые счастливые сны. И каждый шагнул вперёд, потому что от такого запаха отступить было выше сил.

Никто из туристов на тропе ничего не заметил. Для них тропа осталась тропой, а семья — семьёй, которая просто чуть отстала, засмотревшись на источник. Так устроены разломы: они открываются только тем, кто готов.

Они не упали. Разлом принял их бережно, как принимают эстафетную палочку: пол под ногами стал мягким, стены сомкнулись тёплым тоннелем из чего-то, похожего на тёмный бархат, и семью плавно, как на лифте, понесло вниз — мимо слоёв глины, базальта и какого-то светящегося мха, мимо корней, мимо спящих камней, — всё глубже и глубже.

Спуск длился ровно столько, сколько длится хороший сон: казалось — мгновение, а вспомнишь потом — целая жизнь.

Тоннель кончился — и они вышли на галерею, опоясывающую огромный подземный зал.

Зал гудел.