Kitabı oxu: «Духовная жизнь. Первая ступень: Воцерковление»

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р15-517-0818

Образовательно-просветительский проект «Ступени веры»

Покаяние

Аскетика для мирян

Духовное руководство

Молитва

Служение христианина

От издательства

История Православной Церкви насчитывает почти два тысячелетия. За это время церковное Предание вместило в себя большое количество книг и постепенно сформировавшихся традиций: каноны, богослужебные тексты, молитвословы, поучения святых отцов и другие книги о самых разных аспектах христианской жизни. Как разобраться в этом море информации человеку, недавно переступившему порог храма? Что считать главным? Наставлениям кого из христианских подвижников следовать? Подобные вопросы возникают в голове человека, всерьез задумавшегося об основах своей веры и решившего понять церковные традиции. Замечательно, если найдется кто-то знающий и поможет. А если нет? Тогда можно воспользоваться проверенным способом – прочесть хорошую книгу. Надеемся, что такими книгами станут наши издания, составляющие новый образовательно-просветительский проект «Ступени веры».

Книги «Ступеней веры» отличает их соответствие учению Церкви, продуманность и доступность изложения. Все они написаны специально для этого проекта современными авторами: священниками, преподавателями, историками, не только обладающими глубокими познаниями в своих областях, но и умеющими ярко и доступно передать свои знания читателю.

Небольшой объем, лаконичность оформления и удобная навигация по книгам – отличительные особенности данного проекта. Некоторые книги курса построены в виде уроков, другие снабжены иллюстрациями и инфографикой, облегчающей усвоение материала. Отдельным достоинством курса является возможность изучения книг независимо друг от друга.

Этот курс станет незаменимым помощником как для людей, делающих первые шаги в Церкви, так и для всех, кто хочет расширить и систематизировать свои знания о православной вере.

Проект издательства «Никея» не отменяет необходимости дальнейшего знакомства с миром православного Предания, но дает знания, необходимые для более глубокого погружения в церковную традицию, и побуждает к дальнейшему движению в раз и навсегда правильно выбранном направлении.

Продуманный и логично выстроенный, курс «Ступени веры», словно компас, поведет читателя путем познания по ступеням восхождения, возрастания в православной вере.

1-Я СТУПЕНЬ.

ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ

«ВХОЖДЕНИЕ В ЦЕРКОВЬ»

• «ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ»

2-Я СТУПЕНЬ.

ИСТОРИЯ

«ИСТОРИЯ ЦЕРКВИ»

3-Я СТУПЕНЬ.

БОГОСЛУЖЕНИЕ

«КАК УСТРОЕНО БОГОСЛУЖЕНИЕ ЦЕРКВИ»

«ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ СЛОВАРИК»

4-Я СТУПЕНЬ.

СВЯЩЕННОЕ ПИСАНИЕ

«ЗНАКОМСТВО С БИБЛИЕЙ»

Первая ступень. «Воцерковление» состоит из двух книг известного миссионера и проповедника протоиерея Андрея Ткачева – «Вхождение в Церковь» и «Духовная жизнь». Первая из них рассказывает об основах христианской жизни, раскрывает теорию – что такое молитва, какие таинства присутствуют в Церкви, почему и как почитаются святыни и соблюдаются традиции. Вторая же, скорее, говорит о практике духовной жизни.

«Духовная жизнь» – книга для людей, которые уже вошли в храм и хотят научиться осмысленной жизни в Церкви Христовой.

Автор последовательно открывает читателю суть духовной жизни, рассказывая о глубине покаяния, об аскетике и монашестве, о различиях между постом внешним и внутренним, о необходимости самообразования.

Глава 1
Что такое духовная жизнь: вехи, законы. Покаяние

Тема духовной жизни – одна из самых сложных, к ней нелегко приступить. В первую очередь в силу обширности темы. Под духовностью подчас понимают что угодно, только не то, что есть на самом деле. Что такое жизнь духа? Молитва? Чтение книг? А добрые дела, общение с ближними как-то ее касаются? Самообразование – часть духовной жизни или нет? Как эта таинственная жизнь в человеке начинается? Есть ли у нее незыблемые законы, или в каждой душе она протекает по-разному? Что важно знать, вступая на ее пути – пути жизни христианской?

Начнем от противного. Например, человек считает: я играю в театре или пишу картину, значит, я живу духовной жизнью. При этом я ненавижу того, кто гримируется рядом за стенкой или пишет картины в другом стиле; но все равно – я живу духовной жизнью. Конечно, это чудовищное смешение понятий.

Духовная жизнь – это все, что рождено в человеке Духом Святым

Есть душевная жизнь, а есть духовная. Духовная жизнь – это все, что рождено Духом Святым в человеке, и все, что ведет его душу к преображению, изменению и вечной жизни во Христе Иисусе, Господе нашем. Уже здесь это начинается, а в полной мере откроется в будущей жизни. Там, где нет Духа Святого, там, где Он не действует, не дышит, не управляет, там духовной жизни нет. Теперь вопрос: как получить Духа Святого?

Получить или принять – это какой-то вроде бы стяжательский термин. Однако он в Священном Писании употребляется: «Вы получили Духа Святого»¹. Преподобный Серафим Саровский² говорил о «стяжании Духа Святого», то есть употреблял слово «стяжание», хотя в нынешнем мире оно имеет не очень положительный смысл – стяжательством мы называем любовь к приобретению, часто неправедным путем.

Так как же стяжать Духа Святого, как его приобрести? Если мы говорим о крещеных людях, то они получают Его в таинствах Крещения и Миропомазания. Мы им запечатлены, и нам сказано: «…не оскорбляйте Святого Духа Божия, Которым вы запечатлены в день искупления»³.

Человек вступает в духовную жизнь покаянием. Тем, кто уже крещен, нужно покаянием обновить в себе действие благодати. А некрещеные, которые познали Господа и почувствовали призывающее действие Духа Святого, входят в Церковь опять-таки покаянием и верою через таинство Крещения. И начинают жизнь с чистого листа. Если это взрослые, то им в случае правильного духовного руководства легче, чем тем, кто принял Крещение и «исчез» из Церкви, а потом вернулся. Но так или иначе покаяние дано всем.

Есть чудесная книга писем игумена Никона (Воробьева)⁴ «Нам оставлено покаяние». В ее названии – цитата одного из писем. И действительно, нам оно оставлено. Мы входим в Церковь дверьми покаяния. Это общий закон, и нет исключений. Если мы крещены в детстве, то покаянием обновляем завет с Богом, сознательно или бессознательно нарушенный нами в годы безбожно прожитой жизни. Слезы покаяния возвращают нас к той радости, которую мы имели изначально, но не сберегли и не оценили.

Вот, скажем, человек решил построить храм во искупление того, что живет с тремя женами одновременно. Не получится. Нужно сначала как-то разобраться с жизнью своей, строительство храма не спасет. Построят его или не построят – это уже отдельный вопрос. Но нельзя внешними делами откупиться от серьезнейших поступков, требующих покаяния. Здесь мы возвращаемся к слову «перемена»⁵ – нужно перемениться. Иоанн Креститель говорит: «Покайтесь!» – что значит поменяйтесь, станьте другими. Если иметь в виду сегодняшнюю жизнь, то приходится задуматься о том, что есть такие состояния человеческие и такие времена, когда нераскаянность умножается и люди делаются неспособными к покаянию. Возникает вопрос: все ли способны измениться? Соответственно, все ли могут воспринять спасение?

Спасение совершено, во Христе оно уже подарено человечеству. Но теперь нужно его активно воспринять, не просто «надеть» его на себя как плащ. Образно говоря, тебе сказали, где зарыты сокровища, дали даже лопату – иди и копай! Возможно, тебе придется сбиться с пути и копать в другом месте, там, где копать не надо, потом наконец-таки вернуться к нужному месту и, потрудившись, содрав себе руки до крови, найти сокровище. Таким и должно быть активно воспринятое покаяние. Нужен труд.

Все ли могут воспринять активно спасение? Вопрос открытый. Есть ужасные примеры из жизни, которые подталкивают сказать, что не все. «Много званых, мало избранных»⁶. Званые вообще все, всех Господь зовет. Но вот отзываются какие-то жалкие проценты от всех. Исходя из слова Божьего, из того, что было сказано пророками, нужно думать, что существуют некие окамененные состояния. Может быть, именно об этом и говорит Иоанн Златоуст⁷в одной из своих двадцати четырех маленьких молитв: «Господи, избави мя всякаго неведения и забвения, и малодушия, и окамененнаго нечувствия»⁸. Окамененное нечувствие – это черствость души для духовной жизни при живости тела. Церковь зовет к покаянию всех, и степень отзывчивости на этот голос соответствует тому, насколько жива душа – человечества, конкретного народа или отдельного человека.

Пройти сквозь узкие, хотя и открытые, врата покаяния человеку непросто. Ведь, чтобы через них пролезть, нужно снять с себя шубу, потом снять пиджак, возможно, придется еще и похудеть, и даже, пролезая, ободраться до крови. С большим трудом дается вход в эти двери. И много ли людей идет?

Первый голос, призывающий к покаянию в новозаветное время, прозвучал из уст Предтечи и Крестителя Иоанна⁹. Без Предтечи люди ко Христу не пришли бы – Еф. 4:30. он повел их к Спасителю. Иоанн Предтеча – чрезвычайно важная фигура. Четыреста лет у евреев не было пророка.

Иоанн Креститель говорит: «Покайтесь!» – что значит поменяйтесь, станьте другими

Они не видели чудес, как при Илии или Елисее, – мертвые не воскресали, прокаженные не очищались, из сухой земли не начинали бить родниковые ключи, с небес манна не падала – ничего не было. Была только память о Моисее, Илии, Исаии. Четыреста лет, как от нас до Ивана Грозного. Этак можно с ума сойти от сухости! Они сухо жили, сухо ждали. И вдруг пришел Иоанн, начал проповедовать, хотя и не творил чудес – ведь Иоанн никого не воскресил и не исцелил, никому слепых глаз не открыл. Вся его сила была заключена в его голосе, его слове, в сердечном порыве и жаркой проповеди покаяния. Люди шли к нему.

Но нужно все это было не для того, чтоб они просто поплакали, жалея о совершенных плохих поступках, а чтобы они покаянием, как наждаком, содрали коросту со своих душ и стали способны узнать Христа. Ко встрече со Христом Иоанн готовит народ именно покаянием.

Потерпеть самого себя

Впрочем, слово «покаяние» почти так же многозначно, как понятие «духовная жизнь». Надо понимать, о чем именно мы говорим. Например, часто думают, что покаяние состоит в том, чтобы только сожалеть о сделанных грехах. Но сожаление о грехах – это еще не покаяние, это всего лишь его составная часть.

Вспомним Иуду, который сделал все, что делают, когда каются, но не сделал самого главного. Иуда сказал: «Я согрешил», то есть признал себя согрешившим, потом назвал свой грех по имени: «Я предал кровь невинную»¹⁰. Затем он дерзко, но правильно в данном случае отдал деньги, которые взял, бросив их на пол: «Вот вам!» Другими словами, он отверг от себя то, чем разбогател за свое злодейство. Казалось бы, что еще? Признался, назвал грех по имени, пошел к тем, кто заказал ему злодеяние, говорит: «Вот деньги, я больше не с вами!» А оказывается, это не все. Иуда отчаяния не победил, терпения не имел, ждать не хотел.

Не вытерпел муки совести и удавился.

Нам хорошо сейчас, конечно, говорить сверху вниз, нависая над Иудой: «Тебе надо было делать то и то!» Мы сейчас уже «умные». И все же надо было потерпеть. Кого? Себя. Он убил Праведника, посодействовал Его смерти, он – богоубийца. Ничего страшнее придумать невозможно. Те, кто вбивал гвозди в руки Христа, может быть, менее грешны; Пилат имел право распять или не распять Христа, но Господь говорит ему: «…более греха на том, кто предал Меня тебе»¹¹. Однако потерпи Иуда себя в этом аду совести еще день-два, и воскресший Христос неизвестно как повел бы Себя с ним. Воскресение Христа из мертвых, изменившее мир, Его победа над смертью благотворно воздействовала на всех. Наверное, и на Иуду воздействовала бы – он мог бы жить. Но он поспешил совершить самосуд. Горячка раскаяния и поспешный самосуд – это путь Иуды.

Что нужно, чтобы не «наступить на те же грабли» и избежать такого неправильного покаяния нам? Нужно понять, что Иуда не очень-то далек от нас. Каждый раз, причащаясь, мы не можем не вспомнить о нем. Священник выносит Чашу и говорит: «Вечери Твоей таинственной участником в сей день, Сын Божий, меня прими. Ибо не поведаю я тайны врагам Твоим, не дам Тебе такого поцелуя, как Иуда. Но как разбойник исповедаю Тебя: помяни меня, Господи, в Царстве Твоем!»¹² Можно не помнить, например, Андрея Первозванного или, скажем, самарянку¹³, еще кого-то; забыть можно про пять хлебов и две рыбы, которыми были накормлены пять тысяч человек¹⁴. Но нужно помнить Иуду и разбойника. Эти два человека обязательно должны быть в нашем сознании. Иудой быть нельзя, а благоразумным разбойником – можно, даже нужно. Чтобы не быть Иудой, нам стоит сделать все, что он сделал, то есть признать свой грех, назвать его по имени, отдать то, чем ты «разбогател» через грех, и еще – потерпеть себя потом. Потерпеть, то есть окунуться в ад нравственных страданий и помучиться в ожидании милости от воскресшего Христа.

Покаяние, как любое таинство, синергично, двуедино. Если ты идешь к Богу, а Бог говорит: «Нет, Я тебя не приму», то хоть разбейся в лепешку, ничего не получится. Как написано в Апокалипсисе: «Так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет и никто не затворит, затворяет – и никто не отворит»¹⁵.

Если Бог откроет двери, то никто их не закроет – заходи. Но если Бог закроет двери, то никто их не откроет – без толку стучать.

Может, конечно, возникнуть вопрос: постойте, как же может Бог меня не принять? Ведь я иду и исповедую свой грех, и надеюсь, что Бог меня простит и примет, а Он что же, может не принять?

Господь принимает, конечно. Мы сейчас живем в эпоху открытых дверей. Страшный Суд – это будет время закрывания дверей, когда отнимется благодать. Мы сейчас пользуемся благодатью: говорим о Боге, спокойно призываем Его имя. Но нельзя забывать, что мы не смогли бы этого сделать, если бы Бог не дал нам сначала узнать, а потом и позвать Его. А вот в самые злые времена люди захотят помолиться, но у них не получится. Подумать о Боге захотят, но не смогут. Закончится время, когда Господь ждал, и двери закроются. Сейчас же все двери открыты, вопрос в том, зайдешь ли ты. А может быть, зайдешь и выйдешь?

Сожаление о грехах – это еще не покаяние, это лишь его составная час

Так вот, чтобы Иудой не быть, необходимо сделать все, что сделал он, и сделать больше, чем он. Как про праведность Господь сказал, что «если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное»¹⁶. Значит, если покаяние наше не будет выше покаяния Иудиного, мы тоже не войдем в Царствие Небесное.

Признаться, назвать свой грех, отдать приобретенное злодеянием надо, но от нас ожидается нечто большее – потерпеть себя самого и дождаться милости Божией.

Отдай кровь, прими дух

Покаяние и исправление могут отстоять друг от друга далеко. Сразу исправиться не получится.

Я прихожу к Богу как к Судье, принося Ему плач и жалобу на самого себя, а Он ее принимает, рассматривает, и я жду решения. Я делаю все свое, человеческое. Если долги надо раздать – раздаю, простить нужно – прощаю. Бросил я, допустим, жену – начинаю платить алименты, которых раньше, может быть, не платил. Если и еще что-то нужно – делаю. Но когда я все, что мог, сделал, я все-таки продолжаю ждать ответа Судии.

Человек должен открыться милости Божией. Ему следует, образно говоря, с терпением и плачем сесть у порога своего дома и ждать, пока придет письмо от Царя, гласящее: «Вставай, переодевайся, снимай рубище, надевай светлую одежду, иди к Царю – ты прощен!»

Но до этого ты все-таки должен сделать все, что в твоих человеческих силах, чтобы искупить грех и не грешить больше. Иначе нет смысла даже просить о прощении. Как ты будешь говорить: «Прости меня за блуд», сам продолжая жить в блуде? Это звучит несерьезно и даже нагло.

Может быть иное. Человек скажет: «Я продолжаю грешить, потому что не в моих силах избавиться от этого греха. Я его признал и исповедал, от меня больше ничего не зависит». В принципе да. Это тоже принимается. Но все ли ты сделал, чтобы не продолжать грешить? Как апостол Павел спрашивает: «До крови ли вы подвизались против греха?»¹⁷ Нет ли чего-то, что ты не сделал? Человек должен сделать все, что в его силах, исчерпаться до дна. В чем величие святых? Они исчерпали все свои силы в борьбе с грехом и остались как пустой колодец, как пустая штольня, в которой уже нет угля.

«Отдай кровь, прими дух», – так говорят монахи. Или еще апостол Павел говорит: «Уже не я живу, но живет во мне Христос»¹⁸. Хотя руками апостола и силой его слова творятся чудеса, и даже одежды Павловы кладут на бесноватых, и бес выходит¹⁹. Но Павел не гордится. В нем уже нет места для гордости, потому что чудо творит Христос, а не апостол. А самого Павла уже как бы нет. Это, очевидно, и есть тайна святости.

„Отдай кровь, прими дух“, – так говорят монахи

Если взять самую близкую аналогию такому забвению себя из жизни человеческой, то это жизнь матери. Женщина, пока носит младенца, кормит и растит его во чреве, отдавая ему физически, через кровь, кальций, белки, углеводы. Родится ребенок – она начинает отдавать ему молоко, свою заботу, силы, время. Представим себе многодетную маму, у которой десять детей. Ведь с появлением каждого ребеночка она снова и снова отдает себя ему, хлопочет, нервничает, ночи не спит. Ее уже нет, она растворена в своих детях. И чем их больше, тем меньше ее. Мать живет их заботами, их нуждами, думает о каждом, каждого помнит, за каждого переживает. Где она есть?

Непонятно. Это самая близкая аналогия к исчерпанию себя святыми.

Или, скажем, хороший начальник большого предприятия (хотя в жизни такое бывает не часто) за все переживает – за каждый цех, за каждое направление производства, за каждого рабочего, бухгалтера, за каждый лист бумаги или железную болванку, за все зарплаты и отпуска, за все поставки. Он бегает, спрашивает, сражается, как тигр, в министерстве за свое предприятие, защищает своих, вникает в конфликты коллектива, отказывается от отпуска, вероятно, попадает в больницу, у него из-за этого ломается и семейная жизнь… Когда он вникает во все, то в принципе его нет. И потом этот начальник умрет, его похоронят и забудут через год. Вот такая «мирская» святость.

Это нормальный христианский путь, это путь Христа. Кому Христос нужен, на самом деле? Зачем вообще нужно было Сыну Божьему приходить в этот падший мир, демонами оккупированный? А Он пришел. Родился как человек, жил здесь и умер от рук тех, к кому пришел.

О святой решимости

Слово Божие, которое одних людей понуждает оставить все, всю свою жизнь истратить ради Бога и тем достигнуть святости, другого человека зачастую совершенно не трогает, не поражает. Почему?

Здесь важны, мне кажется, две начальные причины: кто слушает слово и кто его произносит. В Евангелии звучит голос Христа, но вместе с тем очень важно, кто именно эти евангельские слова произносит и кто их слушает. Антоний Великий²⁰, еще будучи юношей, на попечении которого была малолетняя сестра, зашел в очередной раз в церковь (где был до этого уже много раз) и вдруг услышал евангельские слова: «Раздай все и следуй за мной!»²¹Он слышал эти слова и раньше, но в этот раз они поразили его, дошли до глубины сердца. Будущий основоположник монашеского жития вышел из церкви, устроил сестру к добрым людям и удалился в пустыню. Мы не знаем, кто именно, какой священник прочел эти слова Евангелия. Я думаю, что все-таки кто-то особенный, кто-то очень интересный. И наверняка он читал с чувством, с пониманием того, что за слова произносит.

Обычно такие вещи не принимаются во внимание. Но вот еще пример: мы читаем в житии Матроны Московской²², что, когда ее крестили, было некое благоухание, и старенький священник сказал: «Я крестил очень много детей, но такого еще никогда не видел. Наверное, этот ребенок Богом отмечен». Будучи, видимо, по-настоящему хорошим священником, он ощутил, понял нечто.

Я хочу сказать, что важно, кто доносит до тебя слова, учение, кто совершает богослужение. В один храм ты зайдешь на службу и ничего не почувствуешь, потому что важно не просто, что ты пришел в церковь, важно и то, как там служат.

Но все остальное зависит от тебя.

Если бы в той церкви, куда зашел Антоний, диакон читал кое-как или если бы священник опоздал на службу или второпях служил ее, спеша на какую-то требу, вероятно, изменения души этого юноши и не произошло бы. Множество людей не слышат каких-то важных слов на службе из-за того, что не были эти слова произнесены должным образом, с должной глубиной и пониманием их. И если у нас есть опыт, подобный опыту Антония Великого, то мы должны знать, что это случилось в том числе и благодаря благоговейно произнесенному слову Божию.

Я могу, например, сказать, что почти все евангельские зачала²³, которые мы читаем в течение года, я знаю наизусть. Но бывает, во время богослужения я их слышу впервые, а бывает – вообще не слышу, заставляю себя их вспомнить. И это очень сильно зависит от общего состояния молящихся и вообще от атмосферы в храме. Зависит и от того, кто читает, как читает, почему читает и чувствует ли сам, что читает. Ведь если сам чтец не слышит и не понимает, что он читает, то и слова его не забиваются, как гвозди, в слушающих. Хотя, повторюсь, все остальное – 80–90 % — работа самого слушающего человека.

Литургия делится на литургию слова и литургию верных. На Литургии верных совершается Евхаристия, поется Херувимская, Символ веры, дается братское целование, потом приносится Бескровная Жертва и совершается причащение. Это – Литургия верных. А все, что до нее – пение псалмов, чтение Апостола и Евангелия, проповедь, поминание живых и усопших, молитва об оглашенных, – это литургия слова. Литургия слова у нас унижена. К ней относятся невнимательно. У нас люди могут прийти к концу литургии слова, например к чтению Евангелия. Спросите у выходящих из храма, что читали сегодня из Посланий апостолов? Почти никто и не ответит – в основном не то что не услышали или не разобрали текст, а не слушали вообще, не считая для себя это обязательным. Это столетние застаревшие болезни церковной жизни.

Получив семя некой мысли, верующий человек должен беречь этот дар, как зачавшая женщина бережет себя, чтобы не извергнуть зачатое

К примеру, у коптов (которые за полтора-два тысячелетия поменялись очень мало и вполне похожи на своих предков, среди которых и молился Антоний Великий) литургия слова – очень важная часть богослужения. Она построена иначе, чем у нас. В нее входит около пяти чтений из Священного Писания. Обязательно читается книга Деяний, непременно – несколько отрывков из Евангелия, что-то из Апостола, что-то из Ветхого Завета. И все слушают. Каждое чтение предваряется пением стихов, каждением, звоном. Таким образом, они кормят людей полноценным «обедом из пяти блюд» – словом Божиим. И только потом начинается Евхаристия.

К сожалению, у нас нет этого внимания к слову, поэтому и не слышим его. Во-первых, потому, что мы его не слушаем, – весь стиль нашего поведения таков, что мы не ценим начало литургии, даже опаздываем на него, позволяем себе в это время ходить по храму, включая внимание только ближе к пению Символа веры и «Отче наш». Во-вторых, слово Божие редко стараются прочитать так, чтобы каждый услышал. Так у нас получается. И это не сегодня произошло, это порча, начавшаяся столетия назад.

Но всякий внутренний труд должен рождать какое-то внешнее деяние. Если зачатие произошло, то должны быть и роды – не могут всю жизнь происходить выкидыши. Если какое-то слово попадает в человеческое сердце, оно, по сути, его осеменяет. Происходит нечто подобное вспышке – мое сердце соединяется с тем, что я понял. Зачем мы вообще читаем книги? Не просто же для общей эрудиции? Например, я какую-то книгу полистал, потом закрыл и бросил и больше читать ее не буду (если только не придется по ней писать сочинение где-нибудь в семинарии или в институте). Такова большая часть того, что мы читаем. А бывает, открыл и закрыть не можешь. Что это? Это встреча моя с Богом, если книга о Боге, или с автором, который понял нечто, чего я еще не понял, но всю жизнь хотел понять.

Получив семя некой мысли, верующий человек должен беречь этот дар, как зачавшая женщина бережет себя, чтобы не извергнуть зачатое. Пусть и верующий уже ведет себя с оглядкой. Начинают работать механизмы сохранения плода. Так, зачавшая одно не может зачать другое. Если что-то уже зачато, то жди плода от этого и сейчас ничего нового не зачнешь.

Что здесь зависит от человека? Он должен почувствовать это биение, взыграние в себе новой жизни, а потом родить некое жизненное решение, некую ясную, конкретную мысль. Это не происходит сразу. Если, скажем, человек прочитал какую-то книгу о покаянии и чье-то слово (на самом деле Господне слово в чьей-то передаче) легло ему на душу, нельзя ждать, что он уже завтра побежит на исповедь. Пусть слово живет в нем, растет.

Как Соломон говорит: «Ты не знаешь того, как образуются кости во чреве беременной»²⁴. И сейчас наука тоже не может до конца объяснить, как происходит формирование ребенка в материнском организме. Но она наблюдает, как сердечко начинает биться, как младенчик становится похож сначала на какую-то жабку, потом еще на кого-то, потом вроде уже на человечка – вот и пальчик сосет, и улыбается как будто. А потом он «постучится в двери», и его нельзя будет не пустить. Он родится на свет. Так рождается и решение в душе человека.

И в какой-то момент он наконец говорит: «Все, я иду на исповедь!» или: «Все, в этом году я буду поститься!» Он уже года два думает, что поститься вообще-то надо – что ж я, мол, живу и всю жизнь не пощусь? Или, например, праздник наступил, и кто-то ему говорит: «Сегодня Покров. С первым снежком вас!» Он думает: «Все, пойду на службу. Хватит!» Значит, в этом году слово, брошенное в его сердце, выросло до конкретного дела, до определенного серьезного решения – пойти на исповедь и Причастие или бросить какой-то грех. Или поехать к какому-нибудь святому человеку и спросить его: «Скажи мне, отец, как мне жить дальше?»

Так рождается святая решимость на то, чтобы начать жизнь заново. Но за рождением следует другой этап – рост.

Возрастание. Страх Божий. Плач

У Иисуса, сына Сирахова, в одной из неканонических книг Ветхого Завета читаем, что начало духовного пути – страх Божий. Он объясняет почему. Потом говорит: середина духовного пути – страх Божий. И объясняет почему. Затем говорит: конец духовного пути – страх Божий. И также объясняет почему.

Духовная жизнь начинается покаянием, продолжается покаянием и завершается покаянием. Нам придется каяться всегда, но каяться, конечно, по-разному и в разном. Начнется жизнь души с плача о себе и продолжится плачем о себе, но уже на другом уровне. Сначала человек заплачет о себе нынешнем: я весь, как дворовой пес, в репьях грехов, и тяжко мне на себя со стороны смотреть – вот какой я! Потом репьи с меня сняли, причесали, одели, умыли, а я продолжаю плакать, потому что мне открывается что-то большее.

Вскоре ты понимаешь, что все такие, как ты, – так или иначе – и что всякий человек достоин сострадания. И когда начинаешь каяться, включаешь в орбиту своего покаяния тех, кто тебе известен, понятен, любим или кто вошел в соприкосновение с тобой. Потому что у них тоже есть о чем плакать. Ты плачешь уже и о них. Я имею в виду не обычный плач, а плач аскета, когда не платки смачиваешь и хлюпаешь носом, а покаянно вздыхаешь. Можно плакать без слез. Горький вздох, сокрушение – это тоже плач.

Следующий этап – когда тебе открывается нечто более глубокое в себе и людях и ты начинаешь плакать о чем-то сокровенном, о чем никто не знает. Это универсальный путь. Он для всех.

Но нужно сразу понять, что есть разные слезы. Вот человек смотрит сериал о том, что донья Эмилья, допустим, не вышла замуж за дона Хуареса, и плачет в конце сто сороковой серии. Это не те слезы. Бывают слезы обиды, сентиментальные слезы и слезы, выдавленные из тебя каким-то зрелищем. Нет, это не то. Твои глаза могут оставаться сухими, но ты должен плакать. Плач – это печалование о себе испорченном, потерявшем рай, о мире, который находится в беде. Собственно, этот плач рождается от зрения беды. Нельзя себя заставить печалиться об этом, если ты беды не видишь. Благодать Божия открывает человеку глаза, и тот начинает видеть мир вокруг себя как некую беду.

Ребенок, когда рождается, толком еще ничего не видит. И христианин тоже, когда рождается, мало видит: он слепой. И как новорожденный должен обязательно питаться, чувствовать теплоту материнских рук, так и новоначальный христианин должен получать питание нормальное. Нужно причащаться. Он родился, его надо держать на руках. Он не должен вырываться из материнских объятий. От обычного младенца новоначальный христианин как раз отличается тем, что может вырваться и убежать, как Буратино из каморки папы Карло.

Здесь вот еще что важно: самостоятельно понять, на каком духовном уровне и в каком состоянии он находится, человек не может. Чтобы ему помочь в этом, собственно, и нужны духовные отцы. Есть редкие исключения, например Сергий Радонежский²⁵. Его называют «богомудрый», потому что у него не было учителей. И такие примеры еще есть, когда человеку научиться не у кого, а он все знает. Дух Божий его учит, а он, в свою очередь, учит других, кто от Духа Святого, как он, научиться не может. Преподобный Сергий стал учителем для нескольких сотен монахов, из которых полсотни святых, и для целого народа. У него были собеседники, с которыми он разговаривал о внутреннем мире, о покаянии, о борьбе со страстями, о помыслах, о духовном умилении. И в этой беседе они напитывались от преподобного Сергия таким богатством, которое позволяло потом идти много верст неведомо куда, ставить там деревянную церковь, а через несколько лет уже «обрастать» своими учениками и строить монастыри. Иногда Сергиевы собеседники духовно оскудевали и тогда опять шли к нему и с ним говорили. В преподобном Сергии не было того, что есть сегодня в так называемых лже-старцах, когда человек в первый раз тебя видит и тут же крестом тебя благословляет ехать, например, на Кольский полуостров коров доить – как будто он все про тебя знает и уже прозрел твое будущее. Но вот чтобы сесть, побеседовать – даже близко такого нет. «Сядь-ка, расскажи мне про себя, а я послушаю». Как говорил Сократ: заговори, чтобы я тебя увидел.

Для того чтобы человек понял что-то о себе самом, нужен духовный руководитель. Но духовное руководство должно быть трезвым. Не нужно искать чудотворца, какую-то духовную величину первого масштаба. Нужен просто опытный человек со стороны, который, даже не будучи старцем, может наблюдать в тебе нечто такое, чего ты сам в себе никогда не заметишь.

Духовник может быть появится у человека не сразу, не в начале духовного пути. Сначала христианин рождается, как дитя, питается и веселится на руках у матери. Но руководство нужно будет ему по мере возрастания. Потом человек почувствует, что нуждается в некоем взгляде, в некоем слове со стороны. И тогда он станет искать того, кто бы ему сказал это слово. Он задается вопросом: кто я, что со мной? Ищет помощи. Однако часто хочет чуда, чтобы ему тут же сказали, как он проживет свою жизнь, чем закончит. А вообще-то, конечно, нужно задавать вопросы попроще.

Просить: «Помогите мне увидеть себя, потому что я себя не вижу».

Самостоятельно понять, на каком духовном уровне он находится, человек не может

В случае если есть церковная община, этот период пережить легче, потому что есть дружба, а дружба заменяет старчество. Друг тебе скажет: «Слушай, я смотрю на тебя, ты мне не нравишься последнее время! Ты какой-то унылый, как в воду опущенный. В чем дело? Что случилось?» Часто вовсе не нужен старец, нужен просто друг. Этот тотальный поиск старцев в наше время – признак глубокого одиночества. Люди одиноки и часто никому не нужны со своими проблемами: «А ты знаешь, мне плохо на душе…» – «Да всем плохо! Кому сейчас хорошо?» А лучше бы по-другому: «Ты здоров? Как у тебя дела? Все ли у тебя хорошо?» Это нормально – интересоваться людьми, спрашивать. Вообще существует такой святой вопрос: «Как у тебя дела? Чем я могу тебе помочь?»

В Церкви все должно быть настоящим

Конечно, первой реакцией на подобный вопрос может быть такая: «Все у меня нормально!» Другими словами: не лезьте мне в душу. Таковы плоды цивилизации – укутывание внутреннего человека во внешние одежки: внутреннее содержание одно, а одежки – другие. Это серьезно мешает духовной жизни, потому что духовная жизнь

Духовная жизнь заключается в снятии с себя ложных одежд

заключается в снятии с себя ложных одежд, а жизнь цивилизованного человека – в закутывании себя. Они полностью противоположны. Что такое юродство, например? Это вызов ложным христианам. Мол, раз уж вы все так закутались, тогда я догола разденусь! Раз уж вы все такие приличные, тогда я буду со свиньями жить и из свиного хлева к вам приду на всенощную и скажу, что вы тут не молитесь Богу, а глазки строите! По бороде вы все – Авраамы, а по делам – хамы! А вы меня побьете в ответ. Это – юродство. Крайней степени лицемерие зачастую и рождает юродство.

Часто, например, монахи кажутся грубыми. Ты ему чего-то говоришь такое: «Батюшка, батюшка…» – а он тебе как ляпнет что-то жесткое: «Иди отсюда!» То, что воспринимается «цивилизованными людьми» как грубость, на самом деле может быть реакцией духовного человека на нашу чрезмерную «закутанность».

Конечно, не нужно хамить. Именно в силу нашей греховности мы обязаны соблюдать этикет для того, чтобы мир вокруг нас не превратился в ад. Когда же мы погружаемся вглубь духовной жизни, там мы можем найти некую парадоксальную строгость или прямоту и детскую наивность. Наивности у нас тоже нет. Мы боимся быть наивными, непосредственными. Мы сдерживаем себя во всем. А потом иногда срываемся и начинаем что-то запредельное вытворять. Цивилизация дает некий стандарт внешнего поведения, но внутреннего человека оставляет неисцеленным. Когда внутри все прогнило, сколько ни кутайся во внешние одежды этикета, подлинное содержание рано или поздно проявится.

Зная это, не нужно покупаться на внешнее. Нужно понимать, что человек, кажущийся тебе грубым, подчас может быть подлинно искренним и нормальным. А сюсюкающие, даже приятные по наружности люди иногда менее угодны Богу, и от них можно ждать чего угодно. Вот кто-то тебе говорит: «Стань туда! Что ты стоишь здесь как пень?!» Этот человек (я таких встречал в Церкви – те самые злые старухи) вовсе никакой не злой. Может, эта «злая старуха» прожила такую жизнь, что… мама, не горюй. И если бы мне выпало то, что перепало на ее долю, я бы вообще стрелял всех из автомата! Она такая, как есть. Но она честный человек и ложного ничего не скажет. А если что и скажет, то скажет прямо. Но поскольку мы стали такие европейские, этакие французско-салонные, будто из предреволюционного²⁶ XVIII века, то подобную прямоту воспринимаем болезненно.

В Церкви вообще все настоящим должно быть. И когда настоящего в Церкви не встречаешь, тогда наступает самая большая печаль. Когда в Церкви все по этикету, как на званом обеде при французском дворе, тебе через полчаса становится тошно и ты готов выпрыгнуть в окно и убежать оттуда с дурным криком. Или наоборот: тебе начинает нравиться подобная атмосфера и ты сам уже подыгрываешь этому. Такого в Церкви быть не должно. Если ты попадаешь в Церковь и видишь, что все начищено, подглажено, выбрито, но в принципе ты никому не нужен, тогда возникает вопрос: «Туда ли я пришел?»

Конечно, и в нас все это есть. Раз мы что-нибудь распознаем в окружающем мире, значит, имеем это внутри себя. Если я грех узнаю́, значит, он во мне есть.

В Церкви все должно быть настоящим

Какой-нибудь дикарь не отличит одну марку автомобиля от другой – он вообще не знает, что такое автомобиль. Он не разбирается в дефинициях. Мы – разбираемся, отличаем один вид греха от другого, значит, прекрасно понимаем, о чем речь. Но все-таки в Церкви должно быть настоящее. И когда ты входишь в Церковь, то как раз и переживаешь некий кризис выхода из фальши в реальную жизнь.

Церковь открывается человеку как реальная жизнь.

Не как дополнение к обычной жизни, а как жизнь настоящая. Просто «пришить» ее (в виде празднования Пасхи и Рождества, к примеру) толстыми белыми нитками к своей позорной, некрасивой жизни не получится. Церковь – это реальность.

И вот когда ты для себя откроешь Церковь как другую жизнь, тогда возникнет большой вопрос: как два противоположных потока совместить? Ты задумаешься, нужно ли свою жизнь тащить в Церковь или лучше Церковь удалить подальше от своей вот этой жизни, потому что они несовместимы. Третьего не дано, мне кажется, – либо всю жизнь воцерковить, либо с Церковью из этой жизни отделиться.

Такие вопросы встают перед пришедшим в Церковь сразу, хотя, может быть, он не формулирует их. Человек, к примеру, работая в театре костюмером или актером, думает: «Что мне делать? Вообще из театра уходить, если я поверил, что тут лицедейство, или наоборот – посвятить деятельность Богу и еще коллег постараться в Церковь привести?» Необходимость выбора рождается у человека автоматически. У каждого свой ответ на этот вопрос, здесь не может быть шаблона для решения. Но все же решение принимается так или иначе: или мне все свое в Церковь принести, или мне все свое бросить и уйти из мира в Церковь.

Ненапрасное прошлое

Мы говорили о том, что человек входит в Церковь покаянием. А дальше покаяние предъявляет требования к человеку.

Как законы физики – одни и те же для разных предметов. Закон тяготения действует, когда после штрафного удара мяч летит вниз по дуге и когда человек по своей траектории летит, падая с крыши. В обоих случаях закон один и тот же, но проявления его разные.

Насколько важно учитывать законы физического мира, настолько важно понимать и законы мира духовного

Как важно учитывать законы физического мира, так важно понимать и законы духовного мира. Если человек оценивает свой приход ко Христу как рождение свыше, как начало новой жизни, осмысление жизни и себя, тогда от него требуется понять, что все прожитое было не зря и не просто так. И весь внутренний багаж, нажитый до прихода ко Христу, надо в свете Христовом переосмыслить.

Нужно, конечно, что-то из прошлой жизни проклясть и сжечь, как мусор. Но ведь было и то, без чего эта встреча со Христом не произошла бы. Нужна переоценка прожитого. Не все зависело от моих личных усилий – Христос меня нашел. Без движения Его ко мне навстречу ничего не произошло бы, и нужно благодарить Бога за это движение.

Нужно понимать, что такое синергия между мной и Богом. Он хочет – я делаю, я хочу – прошу Его о помощи. Не я сам делаю, и не Бог без меня сам делает, но Он – со мной вместе, и я – с Ним вместе. Так будет потом всегда в жизни: я прошу, и Он согласен; Он хочет, и я тоже отвечаю согласием.

Сознательная встреча со Христом дает человеку багаж невероятных знаний. Каждый из нас может быть очень мудрым человеком, если верно осознает и пропустит через сердце прожитое ранее. Человеку нужно определить для себя, кем он был, куда стремился, куда шел и куда не пустила его воля Божия, Его Промысл. Куда в конце концов он пришел, от чего пострадал и чего избежал, когда наконец встретил Христа. Стоит проанализировать, как произошла эта встреча и что было после этого. На базе всего лишь этих фактов, заново пропущенных через ум и сердце, ты будешь способен подсказать что-то и помочь человеку возле тебя, и, может быть, не одному. Ведь люди часто имеют сходный опыт: жизнь и судьбы офицеров, инженеров, спортсменов, актеров и даже бандитов – схожи. И один другому может быть подчас вместо старца.

Я думаю, что опыт человека, пришедшего ко Христу и пережившего серьезную перемену своей жизни, вложившего персты в раны Иисуса Христа и сказавшего, как Фома: «Господь мой и Бог мой!»²⁷ – может оказаться полезным очень многим. Если такой христианин потрудится и профильтрует свое прошлое со всеми плюсами и минусами, он обретет опыт спасения и сможет им поделиться с теми, кто подобного опыта пока не имеет. Так минусы и ошибки прошлой жизни могут превратиться в плюсы.

Что дальше? Дальше нужно искренне двигаться к Богу. Конечно, у тебя сразу могут появиться учителя, которые тебе скажут, подскажут и поведут. Иди, как они скажут. Вероятно, появятся друзья, знакомые, ты прочтешь какие-то книги и попытаешься корректировать себя. Каждый окажется в своей конкретной ситуации. Но базовым законом останется то, что ты, войдя в Церковь покаянием, должен будешь углублять свое покаянное видение. Ты должен будешь прочесть Иоанна Лествичника²⁸, затем авву Дорофея²⁹, к примеру. Обязательно нужно некоторые вещи прочесть.

Затем следует преодолеть один общий для всех новоначальных христиан соблазн – соблазн монашества.

Соблазн монашеством

Мы знаем, что самый короткий и самый честный путь ко Христу – это монашество. «Раздай все и следуй за мной»; «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня»³⁰. Любящие Бога больше всех – это монахи; тесным путем идущие – это монахи; отозвавшиеся на слова «бери крест, иди за Мной»³¹ – это монахи. Но быть монахом дано не всем.

Каждому верующему, обретшему Бога в зрелом возрасте, захочется быть монахом. Это даже может служить критерием искренности твоей православной веры. Потому что никого лучше, чем Христос, в мире нет. Ничего лучше, чем жизнь в Церкви, нет. А самое лучшее в Церкви Христовой – это монашество. Церковь Христова – это тело, монашество – его сердце. Поэтому полюбить монашество – это значит стать православным.

Церковь Христова – это тело, монашество – его сердце

Когда человек узнал Христа и полюбил монашество – это значит, что он точно стал православным. Но теперь нужно определиться: способен ли ты на монашество или не способен? И здесь уже понадобятся серьезное рассуждение и трезвость. Вскоре ты узнаешь другие стороны монашества: кто-то сгоревший по пути вверх, обломавший крылья, пострадавший от неправильного руководства, поспешно принявший постриг… Это примерно то же, как если кто-то полюбил армию. Но армия на параде и армия в победном строю – это одно, а на войне, где горы трупов, оторванные руки и ноги, – это другое. И ты, когда узнаешь другую сторону, начнешь задаваться вопросом: а смогу ли я, мое ли это?

Ответ на вопрос о монашестве непременно будет ступенью в обретении себя в Православной Церкви. Ты все равно узнаешь его, полюбишь его, потянешься к нему, потом оттолкнешься от него или еще сильней привлечешься к нему. У всех по-разному, но все равно мимо не пройдешь.

Можно сказать, что это некий этап – восторг по отношению к монашеству, радость, что оно есть. Как у Достоевского: грешнику, в котором не умерла совесть, но нет сил сегодня каяться самому, нужно знать, что правда – есть, что где-то живет на земле святой человек. И, быть может, наступит время, грешник приползет к нему на коленях и попросит взять в ученики.

И недавно пришедший к Богу – такой же. У него есть светлый идеал, он знает, что есть на земле Божьи люди, и даже знает, где они живут. Но ему, с одной стороны, стыдно сейчас прийти к ним, а с другой – он еще не готов там остаться. Но он знает, что святость есть, и не отчаивается.

Граница дерзания

Есть такое общее заблуждение, что духовная жизнь, духовное делание – это нечто, принадлежащее исключительно монахам. Но что же тогда принадлежит мирянам?

Для мирян основа духовной жизни – чтение Евангелия и любовь к слову Божиему в широком смысле. Это непременная обязанность всякого крещеного человека. Вначале следует читать Евангелие, Псалтирь, затем – все остальное. Мирянам важна и евхаристическая включенность в жизнь Церкви, то есть участие в воскресных и праздничных Литургиях, Причащение Святых Христовых Таин. Это то, без чего не может жить христианин. Все остальное – например, совсем отказаться от мяса, или вообще не смотреть телевизор, или «понедельничать», то есть кроме среды и пятницы поститься еще и по понедельникам, – уже по мере усердия. И есть люди в миру, которые живут не менее строго, чем в монастырях, а может быть, даже строже. Это тоже хорошо – такое сращивание монастыря и мира, просачивание монастырских правил в мир.

Отец Иоанн (Крестьянкин)³² говорил, что и в бетонных многоэтажках есть рабы Божии, несущие на себе грузы не меньшие, чем схимники или отшельники. Но такое не вменяется в обязанность, это уже Бог влечет все к большему и большему. А основа жизни, как я сказал, – чтение Божиего слова и любовь к Церкви, участие в Евхаристии, церковных таинствах, любовь к богослужению и знание его. Нужно найти себя в храме, установить братские отношения с другими прихожанами. Возле Чаши мы превращаемся в братьев и сестер, и вырастет ли приход в семью, тоже зависит от нас.

Духовный путь человека похож на тот, что мы проходим в нашей повседневности. Как и в обычной жизни, ты сначала не знаешь, кто ты, – тебе нужно закончить начальную школу, первые классы. И может быть, когда вырастешь, ты станешь большим физиком или химиком, или великим литератором, или известным спортсменом. Но для начала школу, пожалуйста, закончи.

Есть некий базовый уровень общей христианской грамотности, ниже которого нельзя опускаться. Например, если читаешь Евангелие, то нужно знать, как зовут, скажем, четырех евангелистов. А вот изучить греческий язык и на нем читать, например, не всем дано. Или поклоны класть ночью, когда все спят, – тоже не для всех: для этого нужно иметь горячее сердце.

Впрочем, есть опасность, определив для себя какой-то минимум, сказать: «Все, мне этого хватит!» – и не пойти дальше, и таким образом не реализовать данный Богом талант³³. Ведь жизнь по Евангелию предполагает риск. Он заключается в том, чтобы дали серебро – некий начальный капитал. Ты можешь сохранить его и потом вернуть: «Вот тебе твое!» А вдруг с тебя спросят проценты за этот капитал или прибыль с него? Стоит ли рисковать человеку?

Рисковать нужно, но делать это следует в меру таланта

А рисковать стоит. Но риск не был бы риском без страха потерять все. И так в духовной жизни: может, мне лучше не спешить, постоять на месте? Вдруг попросят, например, в монашество постригаться, а я не выдержу, сдуюсь через полгода или год? И что тогда? Человек как бы рассчитывает свои силы, и это правильно. Но еще есть и такое – в нем борются две любви, любовь к Небу и любовь к себе: «Я все же пойду! Нет, подожди, куда же я пойду? Я ж люблю в ванне полежать, чаю попить с бубликами, посмотреть „Comedy Club“. Пойду! Нет, не пойду…» Надо бороться с собой. Риск только тогда риск, когда есть альтернатива. Те, что рискнули, могли бы остаться на месте. Но – рискнули, и им все удалось. Неудачником в притче о талантах изображен именно тот, кто не рискнул. Решившиеся на риск стали победителями – они что-то сделали с «начальным капиталом» и принесли прибыль в 100 %. Феноменальный успех с точки зрения коммерции!

Я хочу сказать, что рисковать нужно, но делать это следует в меру таланта. Тот, кому дали два таланта, и принес два таланта, не пять. У каждого есть некая граница дерзаний. Каждый может умножить только то, что получил, но не больше. Поспешай медленно, дерзай в меру. Это как для спортсмена очень важно вовремя уйти: побеждаешь, побеждаешь, а потом чувствуешь, что следующий бой уже не выиграть, и уходишь победителем. Хотя, например, Серафим Саровский не останавливался, шел до конца. Однако таких, как он, очень мало.

Нужно воспитаться в Церкви, возрасти, встать на ноги, потом осмотреться вокруг. Должен пройти какой-то период времени для осознанного возрастания. Что такое взросление? Это пробуждение сознания параллельно с возрастанием физических сил. Силы укрепляются, сознание просыпается, появляются знания. Но это все только подготовка к тому, чтобы решить свой вопрос – понять, кто ты и зачем ты здесь. На взросление может уйти десять, пятнадцать, двадцать лет. Это очень длительный процесс.

Понять Антония Великого, живя в мегаполисе

Современный мир, особенно мир большого города, отнюдь не представляется местом, созданным для духовного возрастания. Но, раз уж нам довелось жить здесь и сейчас, хорошо бы понимать окружающую нас действительность и то, как она на нас влияет.

Сложностей у современных христиан немало. Например, общинности очень мешают дальние расстояния. Слишком далеко мы живем от церквей, много времени тратим на дорогу. В монастыре как? Колокол ударил – через три минуты я в храме (и так же было раньше в селах и городах). Потом опять бьет колокол – значит, служба закончилась, все вышли и тут же отправились в трапезную, где уже приготовлен обед. И тот, кто готовит еду, не бежит в храм на службу. Тот же, кто бежит в храм, идет в трапезную и ест приготовленное другими. Таков монастырский быт.

В миру этого нет. У нас каждое посещение богослужения – это паломничество. Наш путь к храму похож на прохождение мытарств: из трамвая – на метро, из метро – на троллейбус, из троллейбуса пешком по снегу или слякоти – в храм. И тот же круг в обратном порядке: троллейбус, метро, трамвай, дом. Дома – к плите. Это же на самом деле подвиг.

В миру все подвижники. Мирянин выбегает со своей работы и едет, с трудом добираясь, в храм. Потом отстаивает богослужение. И тут бы выйти и лечь, а он должен опять ехать в душном транспорте, иногда в час пик, а по приезде домой что-то еще делать. Если это учитель – проверять тетрадки, если мать семейства – готовить еду… Человек постоянно находится в напряжении, неестественном для себя. Поэтому и общину приходскую трудно создать. Ведь община предполагает, что все живут рядом, а здесь все далеко, всех надо вызванивать, собирать. Общину собрать нелегко.

Конечно, затрудняет современную жизнь в Церкви и общая суета, и отсутствие базовых знаний, и в принципе антихристианский быт – антихристианский характер современной западной европейской культуры, частью которой мы являемся.

Чтобы не остановиться на стадии «духовного потребительства», нужно хранить первую любовь к Богу

Ведь наша культура (западная, по сути) ставит перед людьми в качестве целей не достижение евангельского блаженства и близости с Господом, служение и угождение Ему, а совсем другие вещи: либо комфорт, либо успешную карьеру и обогащение, либо наслаждение, либо определенный набор впечатлений. Это все сказывается на духовной жизни. И верующий человек по привычке может, к примеру, паломничая, собирать впечатления, молясь, искать наслаждения, особого духовного восторга. Для чего многие сейчас живут? Для карьеры. В Церкви можно жить для карьеры? Можно. Можно постричься в монахи, чтобы стать епископом, – это не секрет. Живут для наслаждений? И молиться можно так, чтоб наслаждаться. Можно ходить на службу в тот храм, где поют так, что я искренне наслаждаюсь. И вот я уже, собственно, не очень-то молюсь, а больше прихожу наслаждаться эстетически – иконами, пением. А набор впечатлений? Бывают фотографические альбомы, где помещены фотографии путешествий: там мы увидим Мальдивы, Венецию, Египет с пирамидами или Ниагарский водопад. А бывают и другие альбомы, где собраны фотографии Оптиной пустыни, Троице-Сергиевой лавры и Дивеева, раки с мощами Серафима Саровского… Владелец второго альбома так много всего видел, так много изображений собрал, так долго об этом рассказывает! Закрадывается подозрение, что он лишь получает удовольствие от этих поездок: вот тут он молился, вот тут ходил, а здесь к такой-то иконе прикладывался, вериги такого-то святого на себя примерял… Но ведь само по себе это не должно быть целью.

Мир нас как бы запечатывает штампом, предписывает свои шаблоны. И потом когда мы пытаемся жить духовной жизнью, то неизбежно действуем внутри этого шаблона. И потому-то часто не понимаем, как можно было вообще жить по-другому! Как, например, преподобный Симеон³⁴жил на столпе? Или как молодая женщина, только что родившая первенца, могли бросить все и пойти на добровольное мученичество?³⁵

На нас лежит некая печать мира сего, и нужно прожить годы в Церкви, чтобы понять, что с нас всего лишь сошел некий «верхний слой». Мы только начинаем приближаться к тому, что есть Церковь по существу, а до сих пор двигались по контурам этой печати. Мы собирали удовольствия, искали старцев, стремились сделать карьеру. И вдруг поняли: не то это все. Это было полезно в свое время, но теперь нужно идти вглубь.

И тогда нам более понятен становится и Антоний Великий, и великомученик Георгий, и преподобный Серафим. А до этой черты, какого бы мы святого ни взяли, нам его жизнь не понятна по существу. Мы их чтим, конечно, но – не понимаем. Если спросить любого из нас: «Ты что понял в его жизни? Ты чувствуешь себя на его месте?» – никто ничего не ответит, потому что мы совершенно другие. На нас лежит печать другого мира, другой цивилизации, в принципе антихристианской. Мы живем, если угодно, в Риме. Первый Рим был антихристианский, и в нем пострадали тысячи мучеников. Мы – жители третьего Рима, который в общем-то недалеко ушел от первого. И это накладывает на нас свой отпечаток. Мы его носим на себе, поначалу не чувствуя этого, будучи вполне родными этому миру. И христианство – всего лишь некая капля в нас. Когда же мы начинаем чувствовать свою инородность этому миру, тогда можно сказать, что мы частично изжили его, освободились от него.

Для того чтобы не остановиться на стадии «духовного потребительства», нужно хранить первую любовь к Богу. Когда Христос впервые открывается человеку, Он дает ему большую «порцию» Своей любви. Но так, чтоб человек не умер от избытка благодати и вместе с тем получил знание подлинной радости, чтобы потом мог возвращаться к этому опыту, к этой первой любви. Будущее Церкви – это ее прошлое, и наше будущее во Христе – это то же, что было вначале, когда мы обратились. Кто обратился, тому это понятно.

Ведь что такое Евангелие? Это история встреч: Христа с Нафанаилом³⁶, с самарянкой³⁷, с Никодимом³⁸, с другими. Это постоянные встречи Христа с кем-то. А твоя Встреча состоялась? Если она состоялась, то наверняка опыт радости, о которой мы говорим, тебе знаком. И потом ты можешь возвращаться к ней, останавливая поток суеты, в котором находишься: «Подожди, стой! Тут у тебя деловые бумаги, стройка, деньги, путешествия, радиопередачи, какой-то сбор средств, книги… Ты вообще для кого это делаешь? Ты помнишь первую твою любовь?» В Апокалипсисе Иоанна Богослова звучат эти слова: «Знаю твои дела, и то, что в тебе хорошо… но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою»³⁹.

Когда ты узнал Божию любовь, ты удивлялся тому, что вдруг все люди стали для тебя святыми и все вокруг – хорошим. Вот и следует в дальнейшем возвращаться к этой первой любви.

Глава 2
Аскетика для современных мирян

Человек, начинающий входить в жизнь Церкви, читать духовную литературу, рано или поздно сталкивается с определенными аскетическими требованиями к себе: с постом (причем не только Великим), молитвенными правилами, продолжительным, от двух до четырех часов, богослужением в храме, на котором он обязан быть. Почему Церковь настаивает на необходимости этих правил? Что они дают душе? Нужна ли аскеза мирянину или это исключительно монашеское дело? И как найти свою меру поста и молитвы?

Аскеза – это упражнения. Существуют некие упражнения, которые насилуют грехолюбивую природу ради чего-то большего. Это как работа гончара над глиной: сначала он бьет ее кулаками и ребром ладони, а потом уже что-то делает из нее. Аскетизм – упражнение, требующее времени, энергозатрат, терпения, преодоления боли и неудач. Это некое универсальное явление.

Однако нужно различать аскетизм религиозный и аскетизм в принципе, то есть просто усилия. Например, вот будущий скрипач одну и ту же гамму играет невообразимое количество раз, он трудится, страшно напрягается ежедневно и при этом непонятно для чего. Нет никакой уверенности, что из него получится новый Паганини. Но то, что он делает, – аскетизм. Или, к примеру, Иммануил Кант⁴⁰. Он, сам того не желая, был затворником. Философ жил в Кёнигсберге и только по слухам знал, что город находится на море, потому что почти не покидал своей комнаты. Может быть, он и выходил ночью на балкон, чтобы посмотреть на звездное небо, по ближайшим улицам прохаживался, но по факту он находился в затворе. Он этого не хотел, специально не стремился к этому, просто ученый был поглощен своими трудами, его затворничество – плод увлечения работой. Можно ли создать какую-то серьезную философскую систему, сделать важное научное открытие, не думая об этом годами, не трудясь и не ограничивая себя ни в чем? Очевидно, что практически невозможно. Александр Васильевич Суворов – аскет ради военных побед и славы государства, славы русского оружия. Художник Винсент Ван Гог – тоже аскет. Хотя его аскетизм привел к самоубийству, то есть был аскетизмом с отрицательным знаком: он «сжег» себя ради живописи и ничего больше, кроме живописи, по сути, не знал.

Аскетизм как религиозная практика встречается в любой великой культуре

А христианский аскетизм – духовная практика. Аскетизм как религиозную практику мы встречаем в любой великой культуре. Он есть в религии евреев Ветхого Завета, он был до нее и параллельно с ней в Древнем мире. Все люди знали, что есть некие затворники, молчальники, постники – аскеты, одним словом. Люди знали пользу поста, чувствовали, что ограничение в пище утончает восприятие мира, умиротворяет страсти, обостряет и улучшает интеллектуальные способности и духовные качества человека. Это известно было и в Индии, и в Египте, и в Древнем Риме. Людей, которые отрекались от мира – кто уходил в пещеру или в пустыню, кто взбирался на столп, кто надевал на себя вериги ради высших целей, – всегда считали солью земли в том обществе, в котором религиозный закон признавался за истину и соблюдался большинством.

Христианская цивилизация аскетизм восприняла из древности. И этот аскетизм – не просто долгое, кропотливое упражнение, нужное всюду, где ожидаются большие результаты, как в науке или профессиональной культуре. В религиозных практиках, которые формировали великие культуры и цивилизации, стремление к Богу однозначно означало ограничение себя в чем-то. Человек должен был чем-то пожертвовать, чаще всего – лично собою. В изуверских практиках это могло выражаться даже в оскоплении, в человеческих жертвоприношениях, нанесении увечий самому себе. Здесь правильные идеи подчас неправильно действовали.

Ведь все изуверства вырастают из здорового зерна, получающего неправильное развитие. Такие «аскеты» жертвуют собой ради божества своего, что может выражаться, в частности, в отрезании языка или выкалывании глаз. Индию и Китай этим не удивишь. В Индии таких аскетов очень много: дающих обет питаться пометом, никогда не мыться, поднять правую руку и никогда ее не опускать. Но в сравнении с нашей общей расхлябанностью, когда мы ничем ни для кого жертвовать не хотим (как Лермонтов писал: «И ненавидим мы, и любим мы случайно, ничем не жертвуя ни злобе, ни любви»⁴¹), там хотя бы есть понимание жертвы. И это универсальное явление, из которого вырастает как великая святость, так и великие заблуждения.

Принесение себя в жертву – универсально правильная идея, из которой при неправильном пользовании может вырасти какая-нибудь дикость. Мы знаем, что на определенном этапе своей истории евреи дошли до того, что приносили жертву Молоху. И наверняка находился какой-то человек, который оправдывал это, может быть, даже и историей Авраама⁴², говоря, что Бог может такого захотеть. А Господь между тем говорит: «А Мне и на сердце такое не восходило»⁴³.

Жертва собой – это жертва самым дорогим. Допустим, человек отрекается от супружества. Одно дело, если он идет в монахи, потому что не ищет себе пару – половая, психоэмоциональная, психофизическая сферы в нем придавлены, потребности приглушены. Тогда для него монашеское отречение от брака – не подвиг, ему лучше быть в одиночестве или в коллективе себе подобных, каждый из которых в жизни для себя больше ничего не ищет. А другое дело, когда у человека есть сильные желания и чувства. В таком случае очень сложно отречься от них – палец себе отрубить легче.

Правильная идея аскетизма – это принесение в жертву себя, а не частей своего тела. Изувер скажет: «Возьми мой язык!» – и отрежет язык. А Роман Сладкопевец⁴⁴говорит: «Возьми мой язык!» – и поет этим языком. То же – и псалмопевец Давид. А вот другой изувер скажет: «Я отдаю тебе мои глаза!» – и выкалывает их. А художник-христианин скажет то же самое и будет писать что-то доброе, смотреть в нужную сторону.

Христианская жертва состоит в том, что мы отдаем Богу себя и подчас имеем нечто великое в результате. Серафим Саровский когда-то сказал: «Отдаю Тебе себя!» – и до сих пор его святость сияет. Или в древнем Константинополе в VI веке Иустин и Феодора⁴⁵ построили храм Святой Софии. Они тоже сказали: «Твоя от Твоих Тебе приносят⁴⁶Иустин и Феодора». Другими словами, «вот Тебе храм, прими, Господи!». И каков результат? Миллионы людей уверовали благодаря этому храму, потому что он настолько красив, что, увидев его, нельзя не верить в Бога. Мы, русские, в частности, уверовали посредством Иустина и Феодоры. Если бы наши послы не присутствовали на литургии в Софии Царьградской, неизвестно, как бы история сложилась. Они были на литургии там и сказали: «Мы видели, как греки молятся Богу, больше ничего не хотим!»

И через четыре века русичи стоят на литургии – вот долговременные плоды одного дара, принесенного в то время. Представители дикого народа (по сравнению с византийцами), попавшего в «объятья» высокой культуры, стоят на литургии и пленяются навеки красотой Небесной, которая открывается через православное богослужение. Вот вам итог: русская цивилизация уже более тысячи лет связана с этим моментом. Таковы плоды жертвы.

Суть аскезы – в жертвенности, потому что жертвы приносят всегда с каким-то усилием, нечто отрывая от себя. Я отдаю время, силы, здоровье, деньги, имущество – все, что могу, вспоминая слова: «Раздай все и следуй за Мной»⁴⁷.

Есть жертва частичная и жертва всецелая. И мы находим примеры жертвы в Ветхом Завете. Жертва повинности: например, человек виноват и должен отработать. Была жертва за грех: я согрешил и приношу жертву в покрытие греха моего; жертва по обету: я обещаю Господу, что, если будет то, что я прошу, я сделаю то-то (это что-то вроде обмена, то есть частичная жертва). И еще приносилась жертва всесожжения, от которой ничего не съедали, не забирали, но все сжигали.

О мучениках, например, говорят, что это «всесожжение словесное». Живые люди, наделенные разумом и свободной волей, отдали себя на всесожжение. Это уже высшая жертва. В период жестоких гонений она выражается в мученичестве и исповедничестве, а в другие, более спокойные времена приобретает форму аскетических подвигов, миссионерского труда. Допустим, оставил человек комфортабельную квартиру в большом европейском городе и уехал проповедовать на дальние территории, среди нехристианских народов. Это жертва всецелая, по сути. А что движет человеком, который идет на это? Движет им огонь, который от небес сошел и возгорелся. Христос говорил: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»⁴⁸ – это огонь Духа Святого, сошедший, чтобы воспламенить сердца к жертвоприношению.

Христианство везде ищет меры, везде боится изуверства, всегда хочет, чтобы жертва была настоящая, истинная, духовная. На этом пути возникают вопросы о твоей пригодности к тому или иному пути, о твоих способностях: понесешь ли ты это, вместишь ли? А дальше – практические вопросы, как именно тебе все это делать.

Правильный аскетизм – это принесение в жертву себя, а не частей своего тела

Жертву Богу приносить должны все. А уже величина этой жертвы у каждого своя – будет ли это жертва повинности, обетная или жертва всесожжения. И там, где вдруг горит большой огонь и люди еще никогда такого огня не видели, они могут испугаться и подумать: уж не ложный ли это огонь? Так было с преподобным Симеоном Столпником. Он стоял на столпе, где непрестанно молился, беседовал с приходящими к нему людьми и проповедовал. До него никто такого подвига не нес. И жившие недалеко в пещерах пустынники решили его проверить.

Они пришли и сообщили Симеону общее решение старцев, по которому он должен сойти со столпа. Преподобный, услышав это, сразу же стал спускаться вниз. А старцы тут же ему и кричат: «Нет, не сходи, отче! Мы убедились, ты – Божий человек!» А если бы он остался, то они бы силой стащили его со столпа, потому что стало бы ясно, что подвиг его не для Бога совершается и он в прелести духовной. Таким образом подвиг проверяется.

Хочет человек, например, в монашество пойти или девство соблюсти. Старший, более опытный, вправе, имея относительно большую зрелость, сказать ему: «Тебе сейчас 18 лет, и ты хочешь удалиться от брака, а мне сейчас 45 лет, и я в 18 лет хотел того же. Но я понимаю, что это не так просто, как тебе сейчас кажется». Следует предупредить, что если погаснет тот огонь, который в тебе сейчас, то ты упадешь великим падением. Поэтому не стоит спешить, торопиться с обетами, постригом, с каким-то радикальным выбором в жизни. Такие советы должны звучать. На пути святого могут стоять барьеры. Святой их преодолеет, а если он не святой, то остановится. Спасем человека от ложной святости.

Посильная аскетика

Прежде чем приступить к подвигам, малым или большим, человек должен узнать себя. Каждый человек неповторим. Если даже разные люди делают одно и то же, то они де-.. лают в итоге не одно и то же. Даже если они оба постятся по Уставу, то они все равно постятся по-разному. Не говоря уж о том, что есть беременная женщина и небеременная женщина, есть больные люди и здоровые, есть люди, работающие физически, и люди умственного труда. У них должны быть и посты разные. И все, что делается в мире, должно делаться, исходя из некой индивидуальности. А от педагога требуется действовать по отношению к человеку не только как к личности, но и как к природному существу.

Нельзя браться за большее, пока меньшее не сделано

У всех людей общая человеческая природа – нам всем нужны труд, гигиена, некая дисциплина, общение, взаимное уважение и другое. Это касается всех. А уже дальше – чему больше уделять внимание, чему меньше – решается индивидуально. И чтобы понять свое место в жизни, нужно, конечно, узнавать себя. Ведь было бы очень обидно, если бы, например, Петра Ильича Чайковского с детства заставляли фехтовать на шпаге или учить китайские иероглифы вместо того, чтобы усадить за рояль. Он получил бы, наверное, глубокую психологическую травму, потому что все равно хотел бы быть музыкантом.

Таким образом, дело педагога – угадать в человеке, какова его мера. Но педагогов таких очень мало, и каждый человек все-таки творец своей судьбы. Он должен сам себя изучать.

Однако сначала каждый, как мы сказали, должен понять общую меру в отношениях с другими людьми, потому что нельзя браться за большее, пока меньшее не сделано. Например, человек должен уважать старших, поэтому принято посещать могилы своих родных. Это не аскетизм и не подвиг, это просто необходимая человечность. Нужно кому-то помогать в жизни – хоть кому-то иногда! Нужно научиться относиться с милосердием к старикам, калекам, чтить тех, кто лучше тебя, и ровно вести себя с равными. Следует вообще многому научиться, например, хлеб на пол не бросать, не ругаться в присутствии женщин и так далее. Есть тысячи вещей, которые делать нельзя или наоборот – делать нужно, и это совершенно обычные вещи, они не делают человека святым.

Для христианина общие нормы рождаются практикой участия в воскресной литургии, великопостной практикой и пасхальным праздничным периодом. Главное в нашей жизни – это Пасха и Великий пост, ведущий к ней, а также воскресенье и малый, недельный круг богослужения, который ведет к воскресенью. Посты среды и пятницы, утренняя и вечерняя молитвы, участие в воскресной литургии, чтение Евангелия – малый круг. Большой круг – это Великий пост (он очень насыщен, очень глубок, в нем все есть) и Святая Пасха. От Пасхи ведет отсчет и весь календарный круг праздников – и Вербное воскресенье, и Вознесение, и Троица⁴⁹.

Есть прекрасная рекомендация: жить нужно так, будто ты готовишься к литургии, к Причастию. Постарайся не ругаться или, скажем, не смотри что-то по телевизору сегодня, потому что причащаться будешь завтра. Или не ходи в гости, например, потому что возвращаться придется за полночь, а завтра причащаться. Это самый минимум.

Что нам препятствует причаститься? Явный грех. Например, блуд, воровство, гнев, ссоры, хождение к бабкам-гадалкам, чрезмерное употребление пищи или напитков. Для христианина обязательны мирные отношения с ближними, потому что мы каждый раз читаем на литургии перед Чашей со Святыми Дарами: «Пе́рвее примири́ся тя опеча́лившим»⁵⁰. Если ты вычитал все положенные каноны к Причастию, но, допустим, ненавидишь свою тещу и, живя с ней в одной квартире, по утрам не здороваешься, проходишь мимо, спеша в церковь на литургию, – очевидно, тут аскетика должна быть направлена в нужное русло. На самом деле аскетизм здесь присутствует, но туда ли он направлен? Ждать ли от него благих плодов? Что тяжелее человеку сделать – вычитывать каноны или проявлять ежедневно какую-то минимально дозированную вежливость к своей невольной родственнице, матери жены?

Можно всю жизнь ненавидеть начальника, соседа, бывшего друга, – того, который был тебе другом, а потом украл у тебя диссертацию, например. Можно прожить с этой неприязнью всю жизнь, а причащение требует: «Хотя (желая) ясти (вкусить), человече, Тело Владычне (…) пёрвее (первым делом) примирися тя опечалившим (примирись с теми, кто тебя обидел)».

Апостол Павел говорит, что, «если возможно с вашей Евр. стороны, будьте в мире со всеми человеками»⁵¹. Это очень важная вещь. А все остальное – это дисциплинарные меры. Это примерно так же, как солдаты, например, ходят в форме, а не в чем хотят. Не было бы армии, если бы все ходили, кто в чем хочет, должны быть знаки отличия, некое единообразие. Это нужно по самой природе армии. Нужно застегнуться на все пуговицы и стать в строй.

Христиан можно сравнить с военнослужащими. Мы не махновцы, а регулярная армия. Наши молитвенные усилия – это то, что «застегивает» нас на пуговицы и «ставит в строй». Но это еще не делает нас теми, кем мы должны быть, – настоящими защитниками Отечества.

Горячее сердце и просвещенный разум

Военная служба, если мы продолжаем сравнивать ее с христианством, предполагает некие тяготы и лишения.

Война у нас одна, и каждый сидит в своем окопе. Наша война не против плоти и крови, но против дьявола, то есть властей тьмы века сего, мироправителей, миродержателей, как пишет апостол Павел в Послании к Ефесянам⁵². Это война с собой, пропитанным грехом, и с тем, как на тебя действует лукавый (а через тебя – на окружающий мир).

И еще у нас есть общие задачи, например, приходские, общецерковные. Возникла некая общецерковная беда или Церковь, допустим, возвысила свой голос в борьбе с абортами. Значит, твоя позиция не такова, что «меня это не касается, потому что я аборты не делала», или, как мужчина может сказать: «Я вообще аборт не могу сделать, при чем здесь я?» Нет, тут фронт общецерковной борьбы, некое общее движение. Мы будем деньги собирать, к примеру, на открытие христианского радио, или на развитие погибающих от буквальной бедности дальних приходов в каком-то регионе, или на развитие духовного попечения в тюрьмах.

Для членов Церкви это некий общий труд (хотя каждый имеет и свою личную задачу, свой «фронт работ» – себя, свою семью).

Для одного верующего общецерковный фронт великоват, но каждый солдат обязан знать, что общий фронт есть.

Солдат не обязан читать все штабные карты, вникать в детали наступления или обороны, но какую-то общую картину фронта он должен представлять. Нужно понимать, с кем вообще идет война и где, в какой точке фронта ты сам сейчас находишься. Мы, верующие, должны определять общие угрозы, враждебные христианству, общие тенденции жизни, что называется, «понять свое время».

Ведь если, например, человек захочет повторить подвиги того же Симеона Столпника в большом современном городе – Екатеринбурге, или Харькове, или Нью-Йорке, – его нужно будет удержать. Он ничего не понял. Он не знает ни себя, ни времени. С его стороны это будет некое самоубийственное или очень опасное, грозящее духовными увечьями упражнение. Такого человека надо остановить, потому что он не занял место в строю, он не знает, где мы воюем. Или другой пример: прочитал книжку о XVI–XVII веках и думает, что нужно бороться с никонианами, возрождать старый обряд. И вот часто так бывает, что в зависимости от полученной информации человек избирает себе некую духовную практику. Сам сочиняет свое мировоззрение.

Я говорю о духовных людях, тех, которые уверовали в Господа Иисуса Христа, пытаются жить церковной жизнью, как они ее понимают, и стараются приносить плод – жить целостно, полноценно, активно. Они знают, что Христос – Господь, что Он воскрес и что враг наш – дьявол. Помнят слова Господа: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир»⁵³. И они решаются дерзать. Однако в силу разных причин: атомизации общества, отрыва от корней, недостатка духовного руководства, информационных атак, отсутствия базового образования, духовного развития – они сочиняют себе свое мировоззрение. Например, кто-то находит идеал в допетровской Руси, пытается возрождать старые обряды, видит для себя в этом смысл жизни и, по большому счету, смысл христианства и Православия. Другой хочет спасаться личными усилиями, смотрит на веру как на частное дело человека, осуществляемое в суете большого города. Он намеренно держится за конкретный приход, близкую ему группу людей, духовенства, ограничивает свою территорию свободы чтением определенных акафистов, совершением паломничеств, даже совершением Иисусовой молитвы – словом, пытается спасаться в своей «личной пустыне». Другие, еще более церковные, могут, например, вести жаркие споры о Типиконе, правильном Уставе богослужения, его продолжительности и понятности языка, частоте Причащения и других аспектах церковной жизни.

Это все дает большую пестроту, ее пугаться не надо. Ведь иногда пестрота естественна, как пестрота разнотравья, но иногда она – лишь свидетельство того, что главное не найдено. Частично подобного рода духовные поиски объясняются у Георгия Флоровского⁵⁴ в «Путях русского богословия». В последней главе он пишет, что, когда исчезают твердые ориентиры, люди их ищут сами. Например, он обсуждает тему раскола XVII века в Русской Церкви. Ведь не старопечатные книги и не обряд как таковой, не хождение посолонь и двоеперстие определили его. Речь шла не более не менее как об антихристе – думали, обряд сменим и антихриста примем. Антихрист – главная тема раскола.

И во многих других ситуациях, уже в наше время (тема штрих-кодов, например), опять важной становится эта же тема. Люди пытаются понять ее своим умом, осмыслить свое время в связи с вопросами эсхатологии. Но поскольку это сверхзадача, то, конечно, возникают недоразумения и крайние суждения. Вплоть до бытовых рекомендаций: это не ешь, это не одевай, туда не ходи, с этими не дружи, продай квартиру, брось институт, купи корову и езжай в деревню. Рождается целая практика, и она выглядит вполне аскетично.

Под эту практику даже можно подвести целую теоретическую базу со ссылками на духовную литературу. Но если говорить о конце света, то никто, даже ангелы, не знают, когда он наступит⁵⁵. Ты решил для себя, допустим, что конец близок, но вот проходит время, конец медлит и никак не настает. А на последнем запале долго жить нельзя.

Вот аналогия: человеку поставили смертельный диагноз, и он спешит раздать все свое имущество. Повторный анализ диагноз не подтвердил. Что делать дальше? Собирать обратно то, что уже раздал? Будет глупо, если человек начнет говорить: «Отдайте мне чемодан с вещами, потому что я умирать пока не буду!»

Можно сделать что-то яркое, когда на тебя смотрит смерть (или когда ты уверил себя, что смерть на тебя смотрит). Но вдруг она не смотрит? Или ты потерял в этом уверенность? Еще пример: человек порвал паспорт и выкинул, затем начал странничать. Но ожидаемый конец света так и не пришел, и, получается, надо странничать до смерти. Год постранничать еще кое-как можно, а всю жизнь?

Таким образом, решительные действия требуют очень трезвой головы, очень холодного, просвещенного разума.

Горячего сердца, но просвещенного разума.

Запретить себе столпничество

Как разум просветить, как не запутаться в этом множестве путей и идей? Надо быть сыном или дочерью Церкви. Церковь редко призывает к крайностям, но если уж говорит что-то, то вполне определенно.

Все духовные упражнения, все усилия должны быть направлены внутрь человека

Нужно сдерживать свои поспешные движения и прислушиваться к пульсу времени. Источник знаний – Священное Писание и Предание Церкви, включая и церковную историю. Ведь знания о том, как обманулись спешившие до тебя, – немаловажные знания.

Не нужно, чтобы у нас на приходах плодились самочинные подвижники. Бывает, появится такой самочинник, «гремящий веригами», и начинает проповедовать: «Вера ненастоящая, поп лицемерный, люди маловерные, потому что печать антихриста приняли!» Или так: «Антихрист близко, бросайте все, замуж не выходите, жениться не надо!» Встречаются такие крайности, рожденные вроде бы из доброго зерна, когда человеку могут сказать: «Ты парикмахером работаешь? Не знаешь, что нельзя вообще на таких работах работать? Ты всю жизнь дьяволу служишь, бросай скорее работу!» – «А чем я буду семью кормить?» – «Как – чем будешь кормить семью? Пусть муж кормит семью». – «А меня муж не поймет, он вообще в церковь не ходит». – «Ах, у тебя еще муж неверующий? Бросай быстро мужа, а то он тебя в ад утащит вместе с собой!» Кто-то может решить, что это очень верные слова, а на самом деле они могут так усложнить человеку жизнь, что он ввергнется в пучину больших неприятностей. И это все будет выглядеть весьма «аскетично».

Плоды настоящего аскетизма – это правильное поведение в критической ситуации

Поэтому все духовные упражнения, все усилия должны быть направлены внутрь человека. Они должны быть растворены знанием о себе, даже, если можно так сказать, запретом себе на столпничество. Каждый день нужно совершать посильный труд над собой и держаться за корабль Церкви, который продолжает плыть. А корабль Церкви все-таки плывет, он не утонул, хотя море бурное. Аскеза должна быть направлена на то, чтобы смягчилось сердце, ожила совесть, просветлел разум, чтобы мысль предшествовала действию, а импульс гнева или похоти, например, сдерживался внутри молящимся умом. Это плоды аскезы, доступные каждому человеку.

Начальник, например, хочет наорать на подчиненного. Зовет его к себе. Пока подчиненный идет, начальник уже сочиняет страшную речь. Но тем временем приходит в разум, считает до десяти или как-то еще успокаивается. А какой-нибудь верующий даже молится: «Господи, дай силы. Господи, помилуй!» Подчиненный приходит к руководителю, он говорит: «Ну что ж ты, милый, весь квартал завалил?» Тот ни жив ни мертв отвечает: «Простите, я исправлюсь». – «Ну, иди, давай исправляйся быстрее. Нельзя же так, ты ж коллектив подводишь!» Все, совершилось. Хотя могло быть совсем по-другому.

Это маленькая победа, это плоды настоящего аскетизма – правильное поведение в критической ситуации, которая не настолько критическая, чтобы кровь проливать. Подобное может случиться в магазине, в транспорте, при разговоре за праздничным столом с родственниками, знакомыми, если они расходятся с тобой во взглядах. Это и есть аскетизм – умение правильно пользоваться языком. Следует знать, о чем и в какой компании можно говорить, а о чем и с кем говорить не нужно. А может быть, в какую-то компанию и вообще не стоит входить.

Борьба со страстями в быту

Понятие аскетизма предполагает огромное количество аспектов. В обычном быту иногда идет настоящая борьба со страстями, хотя такое словосочетание кажется чисто монашеским. Часто бывает, что мои желания расходятся с необходимостью что-то делать. Я хочу, допустим, пойти на футбольный матч, а надо поехать к маме. Или нам всем нужно идти в магазин какой-то, или, наоборот, нанести визит вежливости нашим хорошим знакомым, у которых какая-то важная дата, они нас ждут. Мы оба, муж и жена, не хотим почему-то туда идти – то ли кто-то из нас устал, то ли кто-то приболел. Возникает дилемма, как поступить. И мы должны принять решение, не поссорившись, не наговорив глупостей друг другу. Потому что иногда должна жена подчиниться мужу, а иногда – муж жене, в зависимости от ситуации. Может быть, голосом жены говорит истина в данном случае. И от одной стороны требуется смириться, а от второй – не раздражиться. Это настоящая нравственная задача, реальная задача по борьбе со страстями, которая требует от верующих людей и сдержанности, и смирения.

То же самое – в решении детских вопросов в семье. Дети, например, плохо учатся, и родителей вызывают в школу. Родителю опять стыдно за своего сына или дочь. Можно повести себя одним образом, а можно – другим. Одни защищают своих детей перед учителем, что совершенно неправильно. Другие, наоборот, поддакивают каждому слову педагога, а дома «снимают шкуру» с детей. Тоже неверная позиция. А нужно что-то третье. Найти правильное поведение в данном случае – это серьезная нравственная задача, требующая рассуждения.

Это все – аскетические задачи. Но они мало обсуждались в духовной литературе. Никто не смотрит на них как на столкновение эгоизмов, как на возникновение соблазна, как на то место, где дьявол может целую комедию раскрутить.

Если бы святые отцы написали для мирян хотя бы половину того, что написано для монашествующих! Вот, допустим, провести ночь на молитве – насколько это касается мирян? В каких-то семьях способны к такому подвигу. Большинство же, конечно, этим не может заниматься. Для большинства ночь – это просто ночь. Но бывает и так, что один из супругов ночью может молиться, а другой хочет спать или разделить ложе со своей второй половиной. Вот об этом никто никогда не писал. У Тертуллиана⁵⁶ только есть нечто на эту тему. Он обращается к жене-христианке и говорит: «Как твой муж тебя ночью отпустит на всенощные бдения, если он не будет верующим?» (В то время всенощные бдения действительно длились всю ночь.) Иными словами, если муж верующий, вы пойдете молиться вместе, а если он неверующий, то куда он тебя ночью отпустит? Больше я ничего не читал на эту тему, кроме этой краткой реплики Тертуллиана о женах. А на самом деле тема интересная. Или вопрос супружеского воздержания. Как поступать? Даже если оба супруга верующие, у них тоже может быть разный темперамент, разные потребности. Возникают сложности, как раз связанные с аскетикой. Что принципиально важнее? Чем можно, а чем нельзя жертвовать и ради чего? Жертвовать воздержанием ради любви к супругу или жертвовать близостью ради Бога? Жертвовать плотским единением ради святых среды и пятницы или, наоборот, жертвовать соблюдением постов ради семейной теплоты? На самом деле, это очень важный вопрос. И в его решении человек предоставлен сам себе.

Этот вопрос касается пары. Но если у одного из пары есть духовник, то получается два на одного – духовник с одним против третьего. Тогда этот не имеющий духовника супруг чувствует себя каким-то брошенным, как будто ему изменили: решается что-то без его участия. «А мне духовник сказал не нарушать Рождественского поста», – говорит, например, жена мужу. Возникает вопрос: чье слово тебе важнее – мужа или духовника? И какие именно вопросы решает духовник, а какие – муж? Это серьезнейший вопрос и борьбы со страстями, и правильной церковности: какие вопросы решаются с участием духовника, а в какие он погружаться не может. И в какой степени духовник должен прислушиваться к голосу того мужа, которого он здесь перед собой не видит. Он решает вопрос, например, с женой, дает советы ей, но он должен интересоваться: «А муж ваш что скажет об этом? Я ему посоветовал бы работу сменить, но что он скажет?»

Таких вопросов множество, они вполне аскетические, потому что здесь присутствует борьба с эгоизмом. Здесь есть самоволие или покорение своей воли: «Да будет воля Твоя».

А если уж говорить не про семью, а про работу, то там уж сплошной аскетизм! Ведь в большинстве случаев мы работаем в коллективах, которые не выбираем. Бывает, что находим работу по душе, но многим даже этого не дано, и они работают не там, где выбрали, и вообще не по специальности, а так-сяк, лишь бы было чем за квартиру заплатить. И вот тут сплошное терпение. Как человеку не озлобиться, где найти отдушину? Как понять, почему и что именно у него болит: голова, после того как он за компьютером просидел целый день, или душа, от того, что он слушает на своем рабочем месте разговор, который слушать не хочет?

Мы все читали в патериках, например, как святой монах молится, а бесы мешают ему молиться. Кругом слышится собачий лай, бесы ругаются, говорят ему: «Гадкий старик, перестань читать свои безумные псалмы!» Нам это понятно, мы видим реальное нападение на человека, сопротивление молитве. И другая ситуация: человек дома пытается помолиться, но в одной комнате орет телевизор, в другой дети включили игровую приставку. Кроме того, и стены панельные – слышно, как за стенкой работает радио.

Почему мы не можем хотя бы отдаленно сравнить того старца, которому бесы ругались в уши, с этим бедным человеком, не имеющим сегодня места помолиться? Это ведь похожая ситуация.

Аскетизм не нужно усматривать лишь в одевании вериг

Мы в ней не ощущаем той святой таинственности: все-таки не старец и не в пустыне, все-таки не бесы – просто инженер в семиэтажке и включенный телевизор. Суть же одинаковая.

Похожая ситуация с работой. Ты, как проданный раб, попадаешь в коллектив, в котором тебе едва-едва с кем можно нормально пообщаться, но погружаешься в разговоры, вообще тебе неинтересные и неприятные. Коллеги могут хулить что-то святое, насмехаться – не для того, чтобы тебя уязвить, просто разговор такой! Как с этим поступать? Терпеть, не терпеть, менять место работы или спорить с ними, одергивать или изображать глухого, продолжая заниматься своей работой? В принятии тех или иных решений по этим вопросам – аскетизм.

По существу, все проблемы, которые решает современный человек, – это аскетические проблемы. Аскетизм не нужно усматривать только в одевании вериг. Если мы увидим бухгалтера в веригах, надо понимать, что это сумасшедший человек, тем более если он в обеденный перерыв поднимается на крышу и там стоит, «столпничает».

Есть внешний человек и внутренний человек. Аскетизм как смирение плоти направлен на ослабление внешнего человека на пользу внутреннего. Если внешний человек слаб – например, болен – или у него сломана нога, то какой подвиг ему еще нужен? Никакой. Он и так лежит в кровати на вытяжке. Внутренний человек в таком случае свободен. Остается терпеть свою скорбь, благодарить Бога, молиться, как умеешь, потому что внешнего человека уже смирил Господь. Нужно ли поститься, лежа на вытяжке?

Жить с верой в условиях постоянного труда – это и есть аскеза

Твой пост – это пролежать в гипсе положенное время, без ропота это вытерпеть.

Почему в мире много скорбей? Может быть, потому, что мы сами не очень хотим поститься, смиряться, бить поклоны, ночью вставать на молитву? Мы холим и лелеем внешнего человека, а его не по нашей воле подкашивают разные болезни, неприятности, испытания. То гиподинамия, то, наоборот, перегрузка и напряжение: в 4 утра встал, чтобы успеть на электричку, в 10 вечера вернулся, в 12 ночи заснул, назавтра опять в 4 встал, и весь день как сомнамбула ходишь. Если угодно – ты подвижник.

Но если бы каждый человек из толпы людей, бегущих на электричку, читал по дороге на свое рабочее место Иисусову молитву, или утреннее правило, или Псалтирь, то у нас была бы страна аскетов. Внешних подвигов не нужно было бы, потому что вся жизнь – подвиг и труд. А жить с верой в условиях постоянного труда – это и есть аскеза.