Kitabı oxu: «Из области таинственного. Простая речь о бытии и свойствах»

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА

Изучение душевной жизни человека, наблюдение таинственных явлений в области психики, может доставить человеку столь прочное и, можно сказать опытное убеждение в бытии души и ее бессмертии, что никакие сомнения неверия не могут поколебать его веры. А эта вера в бессмертие человеческого духа осмыслит всю его жизнь и наполнит ее такой радостью, которая избавит его от самых ужасных искушений жизни и гибельного пессимизма…

Священник Григорий Дьяченко

Души человеческой как богоподобной сущности
Часть I

Род человеческий почитает очень важным знание вещей земных и небесных; но гораздо более имеет цену знание нас самих.

Блаж. Августин.

Познай самого себя.

Сократ.

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

Мф. 16,26.

Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его.

1 Кр. 2, 9.

Предисловие

1. Присматриваясь к тому, на какие области знания затрачивает человек свою энергию, не щадя ни сил своих, ни средств, ни времени, дабы приобрести то или другое сведение, завоевать то или иное открытие в области науки, искусства или промышленности, мы не можем не поразиться тем явлением, что в большинстве случаев человек меньше всего старается узнать самого себя, именно свою внутреннюю, духовную природу, свою богоподобную душу, наделенную столь великими, столь разнообразными и таинственными силами и свойствами, что, казалось бы, нужно на время все

оставить, чтобы сосредоточить все внимание на себе, на изучении дивных свойств и проявлений той духовной сущности, которая есть носитель нашего духовно-чувственного существа. Если природа физическая привлекает к себе пытливый ум человека настолько, что он бывает способен посвятить всю свою жизнь исследованию каких-нибудь микроскопических насекомых, какого-либо отдела минералов или какой-либо области из царства растительного, – если мы, для пополнения своих этнографических сведений, интересуемся нравами и обычаями людей, живущих за морями и океанами, например, жителями Сандвичевых островов и глубины Африки, – если для изучения истории земли человек спускается в недра ее с ежеминутной опасностью найти себе смерть на каждом шагу своих изысканий: то не более ли способен возбудить нашу любознательность, не более ли интереса, и теоретического, и жизненно-практического, представляет для нас наш собственный внутренний мир, природа нашего таинственного духа, в изучении которой мы можем найти ключ к разрешению высших тайн физической природы и собственного существования и жизни?

Из глубокой древности давно раздается голос философа: «Познай самого себя»,¹ «Возвратись домой»! Великий учитель Западной церкви, блаж. Августин, в познании самого себя и своих духовных немощей видит путь к нравственному обновлению. «Род человеческий, – пишет он, – почитает очень важным знание вещей земных и небесных; но гораздо более имеет цены знание нас самих; гораздо более достоин похвалы человек, которому известна его собственная немощь, чем тот, кто испытывает и познает пути звезд, а не ведает пути к спасению. Мудрец предпочитает знание знанию, он лучше хочет знать свое бессилие, чем знать ограждения мира, основания земли и вершины неба, называя это знание произволением. Познай, что ты! Познай себя бессильным, познай грешником, познай, что ты запятнан. В твоем исповедании откроется пятно сердца твоего; сознание грехов заставит искать врача.

Но кто этот врач? Господь Иисус Христос. Вот высшая цель наша: мы должны почаще заглядывать в собственное сердце для того, чтобы через познание себя самих убеждаться в нашей немощи и необходимости помощи Бога, Который есть единственный Источник жизни, просвещения, блаженства.

Душа наша имеет разум, где есть образ Божий, где обитает Христос. Низойди же в глубину своей души, и там, во внутреннем человеке, ты ободришься для уподобления Богу; в образе своем познаешь виновника его. Бог при нас; Он в душе нашей, и потому истинное познание души неразрывно связано с познанием Бога».

Жестоко страдают люди в повседневной жизни от преступного незнания законов и свойств душевной жизни человека. В семье, на службе, в судах и других сферах частной и общественной жизни мы пожинаем горькие плоды незнания свойств духа человеческого. Но особенно гибельно отражается такое незнание при воспитании юношества. Самая величайшая из наук – наука воспитания человеческих существ и достойных представителей рода человеческого, не может иметь надлежащей правильности и разумности, если в основу ее не положено широкого и верного знания свойств душевной жизни человека. Довольно указать на то, например, явление психологической жизни, в последнее время английскими психологами твердо обоснованное и изученное, по которому ни одно впечатление, полученное человеком в самом раннем возрасте, например, даже в первые три месяца младенчества, не пропадает бесследно и ложится как материал для склада духовно-нравственной последующей жизни и выработки личности человека, чтобы при воспитании детей поставить твердое правило – закон: оберегать их зрение, слух, все чувства от всего недоброкачественного в духовном отношении.

Познав же, насколько возможно, душу свою разумную, духовную, свободную и бессмертную, человек с благоговением и радостью заметит, что она служит доказательством как неизмеримо высшей перед всеми другими существами на земле его природы, так и существования духовно-нравственного мира, глава которого есть Бог, то Верховное Существо – духовное, премудрое, всеблагое, свободное, личное и всемогущее, Которое создало весь духовно-чувственный мир и уготовило загробную участь для бессмертной души человека, назначенной к вечному блаженству после телесной его смерти.

Но этого мало: изучение душевной жизни человека, наблюдение таинственных явлений в области психизма, может доставить человеку столь прочное и, можно сказать, опытное убеждение в бытии души и ее бессмертии, что никакие сомнения неверия не могут поколебать его веры. А эта вера в бессмертие человеческого духа осмыслит всю его жизнь и наполнит ее такой радостью, которая избавит его от самых ужасных искушений жизни и гибельного пессимизма, часто приводящего неверующих к безотрадному разочарованию жизнью и самоубийству. Послушаем, что говорит великий писатель Достоевский: «Статья моя «Приговор» касается основной и самой высшей идеи человеческого бытия, необходимости и неизбежности убеждения в бессмертии души человеческой… Без веры в свою душу и ее бессмертие, бытие человека неестественно и невыносимо… На мой взгляд, в весьма уже, в слишком уже большой части интеллигентного слоя русского… все более и более и с чрезвычайной прогрессивной быстротой укореняется совершенное неверие в свою душу и ее бессмертие… Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные высшие идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее вытекают»…

«Любовь к человечеству, – продолжает он несколько далее, – даже совсем немыслима, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в бессмертие души человеческой… Самоубийство при потере идеи о бессмертии становится совершенной и неизбежной даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так много, т. е., кроме земной, и бессмертная, то для чего бы так дорожить земной-то жизнью? А выходит именно напротив, ибо только с верой в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою на земле… Словом, идея о бессмертии, это – сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества» («Дневник писателя», 1876 г., стр. 319 и далее).

Потом: вера в бытие души человека, в его посмертное существование, в Страшный суд Христов и вечную жизнь с ее невыразимым блаженством для праведных, и жестокими муками для нераскаянных грешников, такая вера безусловно необходима для поднятия упавших в наше печальное время нравственных идеалов, – время, в которое многие гоняются лишь за чувственными удовольствиями, не разбирая средств для удовлетворения им, причем злоречие, осуждение, шантаж, клевета, воровство, обман всякого рода, предательство и даже убийство допускаются весьма часто.

Далее, только там, где нет твердой веры в Бога и духовный мир, нет горячей любви, широкого знания, – только там может родиться и найти себе последователей такое вопиюще дикое учение, как анархизм. Нечего доказывать, что, если бы человечество больше работало в направлении познания сущности духа, выиграло бы дело братства и любви… Вероятно, гонители всяких «отсталых» мистических наук, под которыми они разумеют учение о душе, о цели жизни, о сомнамбулизме, телепатии, гипнотизме, вещих снах и т. д., очень удивятся, если мы скажем, что они-то, эти отрицатели всего таинственного и духовного, служат тормозом для человеческой мысли и духа… Человечество, если оно хочет избавиться от таких ужасных явлений, как анархизм, как разложение семейной жизни, как страшная порча нравов, как гибельное пьянство, как издевательство над нравственными идеалами, как оскудение веры, любви и надежды христианской, как мрачный ужасный пессимизм наших дней, – должно всеми путями, всеми средствами стремиться к гармоническому духовному прогрессу. Прогресс же этот будет неполон без трудов психолого-богословов.

Уважать человека можно лишь веря в его духовно-нравственную природу. Если эта вера, подкрепленная фактами, будет тверда, то сами собой сделаются невозможными убийство, насилие, племенная или сословная вражда и т. д… У некоторых из нас не только нет веры в духовную природу, но и нет терпимости к людям, пытающимся познать духовную природу. Человечество как бы боится подойти к той области, которую один писатель (Оуэн) назвал «спорной между двумя мирами». Не может быть света, когда господствуют материалистические принципы и стремления; не может быть гуманизма, братства, когда о душе думают сколько же, сколько о прошлогоднем снеге… Нельзя жить только земным; только материальным. Стремление забыть о том, что кроме золота, пьянства, разврата, мишуры, пустых забав есть еще иной мир, более высокий и совершенный, есть стремление к мраку, к застою, к смерти. Нельзя дрожать только за одно свое материальное благосостояние: это – эгоистическая, жалкая, животная дрожь.

Надобно дрожать за человеческое достоинство, которое теперь, именно теперь, в конце века, поругано и оскорблено дикими материалистами, фарисеями, скотоподобными эпикурейцами, человеконенавистниками. Надобно дрожать за чистоту духа, которая омрачена малодушием, предательством, эгоизмом, светобоязнью, торжеством грязных, темных инстинктов. Анархизм отвратителен, но не потому только, что он стремится разрушить кров, отнять наше достояние, истребить огнем и мечом человеческую жизнь и все то, что служит ей, а потому, что он является олицетворением крайнего преобладания материи над духом, оборотной стороной истинного прогресса, исчадием всего дурного, что таится в человеческой природе – последним словом материализма и неверия в духовную природу. Только этот мир, только тело, только земля признаются им. Отсюда – насилие, убийство, разрушение…

Тот, кто потерял внутреннюю уверенность в своем вечном назначении, веру в вечную жизнь, будь ли то отдельная личность, целый народ или известная эпоха, у того вырван с корнем источник всякой воодушевляющей силы, способности к самопожертвованию, к цивилизации. Он делается тем, чем и должен тогда быть, эгоистическим, чувственным существом, погруженным единственно в заботы самосохранения. Его культура, его просвещение имеют тогда целью лишь служить на помощь и украшение чувственной жизни или, по крайней мере, устранять то, что может вредить ей.

Старинное изречение, давно сделавшееся тривиальным: «memento mori», превращается в новое, более серьезное – «memento vivere», т. е.: помни, что ты наверное будешь жить, но твое будущее состояние прямо определяется общим результатом здешней жизни, каков бы он ни был – радостен для тебя или нет. Этот вывод в области психизма немаловажен, особенно в такое время, которое издавна привыкло вычеркивать заботу о будущем мире из списка своих повседневных интересов… Тот, кто свободно, научным путем дошел до положительных убеждений относительно этой высшей проблемы жизни, не имеет права молчать в таком важном вопросе и ввиду настоятельной потребности его разрешения.

Если по прочтении настоящей книги одни читатели укрепят и оживят свою веру в бытие души и духовного мира вообще, другие от равнодушия, маловерия или неверия придут к признанию истины существования этого мира и пробудятся от греховного и опасного духовного сна, то составитель, прося у тех и других за себя, многогрешного, святых молитв, будет несказанно обрадован радостью духовной и труд свой сочтет за достигнувший своей цели.

Здесь еще раз мы должны повторить, что нет в мире другого знания, более необходимого и более важного, чем знание законов жизни и свойств души. От незнания основ душевной жизни человека, от забвения о свойствах души и ее высоком назначении, от отрицания бытия души можно всецело извратить и испортить свою временную и погубить вечную жизнь. Слово Божие учит нас, что нет большей заботы в мире для человека, как забота о вечном спасении души. Господь наш Иисус Христос сказал, что если бы человек приобрел и весь мир со всеми его сокровищами, но погубил бы душу свою, то он не сделал бы для себя никакого приобретения, никакой пользы. Так драгоценна, по суду Божью, одна человеческая душа! Как же не стараться узнать ее богоподобную природу, ее свойства и способности, ее потребности, ее назначение? Некогда, в вечности, мы глубоко, но бесплодно будем жалеть, что были невнимательны в продолжении временной жизни к внутренней своей природе. Здесь мы приведем прекрасные слова одного ученого, предостерегающего от такого позднего сожаления.

«Слово, призывающее к самопознанию, – говорит он, – равносильно с зовом, которым дитя, бегающее по цветистому лугу и гоняющееся за мотыльком, призывают домой.

– Нет, рано еще домой! – отвечает дитя на призывный голос и убегает все далее по роскошным коврам весны. Но вот весну сменяет лето, за летом следует осень, зима; проходит год, другой; минули десятилетия, – и дитя в приятном самозабвении, переходя от одних забот к другим, достигает уже зрелого возраста.

Воротиться бы домой! Но нет, прекрасен свет со всеми его обаяниями, надеждами и удовольствиями! Куда ни посмотри, везде, вблизи и вдали, как будто волшебные, рисуются картины блаженства и манят к наслаждению.

Не уходит человек с площади, пока стоит прекрасная погода, пока ясно светит солнце и до ночного мрака еще далеко. Но вот земной светильник меркнет, тьма скрывает из глаз все формы вещей, доставляющих ему удовольствие, сырость вечернего воздуха начинает проникать в его тело, – и он спешит под кров своей хижины. Увы, уже поздно! В ней нет ни света, ни теплоты, в ней мрак ужаснее того, от которого он ушел, и холод в ней – холод могильный. «Почему было, – думает он, – не возвратиться мне сюда ранее, чтобы осветить и обогреть свою хижину? Теперь я не страшился бы мрачной и холодной ночи и уснул бы спокойно, с надеждой, что завтра встану здоров и весел».

Такова пора смерти!

И если в продолжении жизни мы, по невнимательности ко внутренней своей природе, не прояснили для себя тех благотворных ее начал, которые не знают смерти и не подлежат ее законам, то это обращение наше бесконечно ужаснее, нежели шествие преступника на смертную казнь» (см. статью проф. Карпова «О самопознании», при сочин. Дж. Мессона о том же, стр. 199–200).

Филарет, митрополит Московский, этот бесспорно гениальный духовный писатель, признавал в человеке способность проникновения в будущее в различной степени. Раз, спрошенный Антонием (наместником Троице-Сергиевой лавры) о зрении без пространства, он отказался рассуждать об этом: «О зрении без пространства рассуждать, вероятно, я и не умею, и не имею свободы разговориться о сем»².

Но в другой раз вот что он пишет наместнику, весьма, впрочем, секретно: «О Петровой мало я вам говорил потому, что вам ее состояние не казалось хорошим, а мне казалось хорошим, хотя и не совершенным, и я не хотел опираться на свое мнение; но я знал о ней немало примечательного; с ней бывало такое состояние, что она видела в духовном мире, сохраняя сознание видимого чувственного мира, и тогда скрывала видимое в духовном мире, но иногда теряла при сем сознание видимого мира, и ее необыкновенное состояние могло быть примечено. Для сего старались удалять ее от посторонних, но одна христианская подруга ее имела к ней всегда беспрепятственный вход. Таким образом, однажды, вошедши к ней, услышала, что она уговаривает султана не начинать войны с Россией. Это было гораздо ранее посольства князя Меньшикова, когда никто не думал о войне с Турцией. Года за два или за три до кончины покойного императора она говорила, что жизнь его не продолжится, и что врач не без вины будет. О видении прей. Сергия в ризнице она мне написала записку, сказав, что видела во сне, как обыкновенно выражалась, когда открывала нечто из своих видений… В первое время болезни моей матушки она прислала мне просфору, принесенную за ее здравие с запиской, в которой сказала, что это последняя из сорока, ежедневно приносимых, и что это ей велено было сделать. Мне приметно было, что матушка проходила в это время некоторое душевное состояние, которому особенно приличествовала молитвенная помощь, которое потом переменилось на лучшее. Несомненно верное слово: пришедшу слову познают пророка (Иер. 23, 9); но при некоторых признаках, и прежде исполнения, оставлять без внимания предостерегающее слово едва ли благоразумно. Если слово предостережения примем, как посланное, и употребим осторожность, то, хотя бы она оказалась ненужной, греха и вреда не будет; а если оставим предостережение без внимания, и оно окажется справедливым, будет и вина и вред».

Интересуясь вопросом о предсказании, наместник еще раз вызвал Филарета на рассуждение об этом даре. Вот что митрополит отвечал ему: «Вы предлагаете мне вопрос, на который отвечает не дело моей малой веры: есть ли ныне нужда в пророчествах, хотя и частных? И люди великой меры возьмутся ли отвечать на сие? Господь, правящий миром, ведает, нужно ли Ему и ныне сие орудие, которое Он употреблял нередко прежде. Пророк Амос (III гл.) свидетельствует: «Не сотворит Господь Бог дела, аще не откроет наказания Своего рабам Своим пророкам». Пророк представляется как бы обычным для Господа, чтобы о всяком деле, которое он творит, открывать рабам своим пророкам. Того, чтобы Господь прекратил этот обычай, в слове Божием, сколько знаю, не видно. Пророчества особенно назначены были, чтобы указать пришествие Христово; они исполнились во время земной жизни Христовой, но не прекратились. Мы могли бы спросить: есть ли нужда предсказывать апостолу Павлу, что его свяжут в Иерусалиме, кода он на это идет, хотя бы его удерживали; однако Агав предсказал это. Скажете ли, что это нужно было для того, чтобы к назиданию явить апостольскую твердость и готовность на страдание за истину? Вот вы и признали, что есть нужда в пророчестве частном. Антоний Великий не предсказал ли Афанасию Великому конец Юлиана Отступника? Феодор Освященный не предсказал ли ученикам своим мрак арианства в церкви, и потом обильный свет Православия? Где же этому предел? Отец Серафим не предсказал ли многое многим? Если Господь это устроит: то должно думать, что это на что-нибудь надобно».

«Всякому, подвизающемуся о своем спасении, можно и должно сказать: несть ти потреба тайных (Сир. 3, 22): не ищи знать сокровенное или будущее. Для спасения нужно веровать, исполнять заповеди, очищать сердце, а не любопытствовать; желать знать сокровенное опасно, а желать открывать оное еще опаснее. Но все это не препятствует тому, чтобы Провидение Божие открывало тайное и обращало сие для своих благих целей, даже и при несовершенстве орудия, как можно примечать на опыте. Рассудите это и скажите мне лучшее».³5

Конечно, только этим воззрением Филарета, что «провидение Божье открывает тайное и обращает сие для своих благих целей, даже и при несовершенстве орудия», можно объяснить ту внимательность, какую показал он, судя по письму к Антонию и к юродивому Филиппу – позднее Филарету же,⁴6 и к Ивану Яковлевичу Корейше, о наставлениях которого он не решался произнести своего суда;⁵7 и к есаулу Золотареву, прося, чтобы Антоний был к нему милостив и способствовал ему в духовном деле;⁶8 и к Марфе Герасимовне (Хотьковской), о которой он думал, что «очень может быть, что самоумерщвление и очищение образовали ей орган зрения лучше искусственных орудий дальнозрения»;⁷9 и к о. Петру, о котором Филарет нарочито спрашивал преосвященного Евгения Ярославского⁸10 (см. ст.: «Митрополит Филарет в его отношениях к миру таинственных явлений», помещенную в «Душеп. чт.» 1883 г., ч. II, стр. 21–23; 25–27).

И другие русские ученые и писатели не считали недостойным себя заниматься так называемыми мистическими вопросами. Так, покойный известный наш философ Ф. А. Голубинский заявлял еще в 1850 годах со своей кафедры в Московской Духовной Академии о существенной важности для психологии подобных же исследований, какие ставит себе целью современный оккультизм.

Вот что, между прочим, он говорил по этому поводу в одной своей лекции по умозрительному богословию:⁹11

«Общий закон для всех способностей наших – усовершимость, потребность расширяться, возрастать или увеличиваться в силе без конца. А какова жизнь, таково и знание о ней; по мере раскрытия жизни расширяется и самосознание. Так из истории психологии видно, что младенчествующие народы первоначально имели очень скудные понятия о душевных силах человека; в языке не было слов для выражения и определения многих действий и состояний душевных; по мере же возрастания и выражения жизни через мысли и поступки, через деятельность фантазии в изящных искусствах, человек раскрывал новые и новые стороны души своей, а если и те же, то в новых проявлениях и, таким образом, время от времени, более и более познавал себя. Потому и психология, с течением времени, расширялась, и кто положит предел ее развитию? За сто, например, лет философы назвали бы басней, что человек, в состоянии особенном, но естественном, может видеть отдаленное от него пространством и предчувствовать нечто будущее. Опыты сего рода были и прежде, но философы почему-то не хотели принять их во внимание, довольствуясь только общеизвестными всем, неоспоримыми проявлениями сил души человеческой. Опыты же последующего времени открыли в ней дальнозрение, предвидение будущего не из света Божественного всевидения, а только в особенных состояниях естественных, в каких бывают ясновидящие. Так человек более и более узнает самого себя в своих существенных силах. Но можно ли сказать, что для него полное знание себя закончится когда-нибудь, положим, при конце мира, когда все наблюдения над действиями души человеческой будут собраны в одно? Можно ли сказать, чтобы и тогда, этой совокупностью наблюдений, можно было измерить и ограничить будущее раскрытие самосознания человеческого?»

Возможность явления умерших признавали согласно со словом Божиим все наши богословы. Известный православный богослов, епископ Феофан, например, приводит следующее место из творений св. Василий Великого: «Душевная сила двояка, хотя душа одна и та же; именно же одна – собственная жизненная сила тела, а другая – сила созерцающая, которую называют также разумной… Но душа, поскольку соединена с телом естественно, вследствие этого соединения, а не произвольно, сообщает телу жизненную силу. Ибо как солнцу воссиявшему невозможно не освещать то, на что простерло лучи, так невозможно душе не оживлять тела, в котором пребывает. А сила созерцательная приводится в движение по произволению». «Место это из творений св. Василия Великого отнимает (говорит преосвященный Феофан) всякий предлог не только к тому, чтобы душу считать телом, но и к тому, чтобы придумывать какое-либо посредство для связи души с телом в некоей тонкой оболочке души. Ведь душа есть действительная, живая сила, хотя и умная, чисто духовная: своей бытовой, так сказать, физической стороной она устрояет тело, оживляет его, движет и действует через него, а другой стороной, высшей, в то же время сознает себя, свободно действует, созерцает пренебесное, размышляет о земном и стремится к Божественному и вечному. Из этого выводится еще и то заключение, что если душе свойственна сила действовать на вещественное, пока она в теле, то нет основания представлять ее не имеющей этой силы, когда она разлучится с телом, и что, как ангелам свойственна естественная сила действовать на вещественные стихии, так свойственна такая же сила и душам отошедших и что, следовательно, когда отошедшие из сей жизни являются, – для объяснения этого нет нужды предполагать, что они суть тело, а достаточно убедиться, что душе естественно свойственна сила действовать на стихии, которые она может привлекать к себе и отрывать от себя, когда требуется. Помнится мне, что эта мысль пространно изложена у Григория Нисского, в разговоре о душе и воскресении» (Еп. Феофан «Душа и ангел», М., 1891 г., стр. 53–54).

Что явления умерших живым возможны и бывали, этого не отрицает само Божественное Откровение. Из Священного Писания видно, что иудеи не сомневались в возможности явлений умерших. У современных Спасителю иудеев вера в эти явления была всеобщей верой. Иисус Христос предполагал ее уже, как несомненную, и никогда не говорил ничего такого, из чего бы можно было заключить, что Он не одобрял или осуждал эту веру.

Думаем, что издавая свою книгу, мы идем навстречу совершающейся перемене в настроении общества, готовящегося вступить в XX век своей эры, – перемены, которую внимательный наблюдатель заметит во всех областях жизни: в науке, литературе, религии и политике. В науке она проясняется в усилившемся стремлении к синтезу, обобщении грандиозного фактического материала, а также в примирении с философией, для более успешного исследования основных, важнейших вопросов бытия. В литературе означенная перемена обнаруживается в усиливающемся пренебрежении к внешней форме, мучительном стремлении к психологическому анализу, страстном искании правды в индивидуальной и общественной жизни и, наконец, даже в смешной форме декадентства и символизма.

В сфере религии тот же культурный кризис сказывается в пробуждении заглохшего религиозного чувства. Не находя удовлетворения этому чувству в материалистическом мировоззрении и не имея возможности создать новые, цельные религиозные представления, общество жаждет веры и мало-помалу обращается в религии, унаследованной от предков.

«Жизнь по-прежнему наполняет мир восторгами бытия и муками страданий, упоением страсти и бешенством гнева, по-прежнему оглушает нас победными кликами торжествующих и стонами гибнущих, но сквозь весь этот нестройный гигантский концерт борьбы за существование до нашего слуха явственно доносится и торжественный гимн любви человека к Богу и человеку… и гимн этот возносится из трущоб земли к ясному, бесконечному голубому небу!» 12

Часть первая
Явления душевной жизни в бодрственном состоянии человека

Глава 1
Предчувствия

Способность предчувствия или предвидения будущего с различной степенью ясности в зародыше существует у каждого человека, но особенно обнаруживается в некоторых особенных состояниях. Точного и определенного термина эта способность знать будущее не имеет: ее называют то предчувствием, то предвидением, то пророчеством и т. д., смотря по тому, как она обнаруживается. Когда будущее более чувствуется, чем сознается, тогда говорят о предчувствии, предвидении; когда оно и сознается – о предвидении, пророчестве и т. п. Мы будем говорить об этой способности во всех ее проявлениях, и просим извинить, что, не употребляя какого-нибудь одного определенного названия, будем пользоваться разными названиями способности знать будущее, за неимением в языке слова, которое могло бы со всей полнотой выражать это понятие. За недостатком такого-то слова мы предпочитаем употреблять термин, входящий, кажется, в употребление на западе, именно – дивинация (от divinare; напр. Divinations-vermogen, la divination и т. п.).

1. Предвидение своей судьбы. Французская королева Мария Антуанетта за несколько лет до начала французской революции гуляла в одно утро в парке Трианона со своей фрейлиной. Вдруг встретился с ней неизвестный человек, который тотчас удалился. Однако, взглянув на него мельком, королева ощутила в себе какой-то необъяснимый ужас, что и высказала фрейлине. Это и был именно тот пивовар Саптер, который впоследствии заявил себя врагом королевской фамилии и присутствовал при казни короля.

Известный Марбургский профессор математики Бем однажды, находясь в приятном обществе, вдруг почувствовал неодолимую потребность идти домой, хотя ему там совсем нечего было делать. Войдя в свою комнату, он почувствовал новое непреодолимое побуждение переставить свою кровать с прежнего места на новое, менее удобное, чему подчинился, хотя и неохотно. Сделавши это, он возвратился в общество, там он остался ужинать, а в 10 часов возвратился домой и лег спать. В полночь он просыпается от сильного треска и грохота, встает и видит, что тяжелая балка с досками упала на то место, где ранее стояла его кровать.

2. Дивинация, касающаяся близких. Императрица Жозефина, супруга Наполеона I, славилась чрезвычайно развитой способностью предвидеть результаты предприятий своего супруга, именно несчастных. Кроме того, она несколько раз спасала жизнь Наполеона I предвидением грозивших ему заговоров.

Макс Симон говорит об одной своей знакомой, что она во время недолговременного отсутствия поспешила домой с уверенностью, что ее сестре, которую она оставила совершенно здоровой, грозит несчастья. Едва она переступила порог дома, как ей сказали, что с ее сестрой случилось сильное кровотечение из горла, и что ее жизнь в опасности.

3. Дивинация, касающаяся чужих. Лихтенберг, ложась вечером в постель, вдруг почувствовал какой-то неодолимый страх перед огнем и как бы прилив тепла в своих ногах. Вслед за тем послышался звон пожарных колокольчиков, но пожар был в очень отдаленном доме.

Погодин сообщает среди многих случаев предсказаний чужой судьбы один замечательный случай подобного рода, когда одному офицеру, Коховскому, предсказал судьбу совершенно неизвестный ему, призванный им по делу каретник (что он будет повешен¹⁰4).

Нижеследующее событие произошло несколько лет тому назад в Ялте, во время лечебного сезона. К-кий, богатый человек, приехал в Ялту со своей семьей подлечиться виноградом. Сначала семья жила в гостинице «Россия», а затем сняла отдельную дачу на берегу моря и там поселилась на несколько месяцев. Однажды, в лунную августовскую ночь, К-кий, которому почему-то не спалось, вышел из дачи и побрел по дороге, ведущей к водопаду Учан-Су.

Отойдя на порядочное расстояние от дачи, К-кий сел на краю обрыва, очарованный сказочной прелестью южной ночи. Вдруг он почувствовал какую-то непонятную сердечную тоску. Ему почудилось, что его семья, которая наверное спала крепким сном, находится в опасности. И едва эта мысль пришла ему в голову, как перед его глазами предстала вся внутренность дачи. Вот он видит свою жену, которая спокойно спит в своей кровати; вот перед ним и детская, где также спят его дети с гувернантской; а вот он и в кухне. Здесь он видит совсем иную картину; в небольшой корзинке тлеет древесный уголь; К-кий слышит запах дыма и гари. Вот раздается треск загоревшейся корзинки и показывается огонь, от которого загорается занавеска и деревянная перегородка, отделяющая кухню от комнаты прислуги. В одну минуту огонь распространяется по всей кухне и грозит перейти в следующие комнаты. Лихорадочная дрожь пробегает по всему телу К-кого, и он бросается бежать по направлению к даче.

Через несколько минут К-кий добежал до ворот своей дачи и вскрикнул от ужаса. Дача была объята огнем; с треском и шипением вырывались из-под крыши дома тучи дыма, густыми тяжелыми клубами неслись к небу.

В одно мгновение К-кий стоял у окна спальни, которое он вышиб одним ударом, и вскочил в комнату. Разбудить жену и помочь ей вылезти в окно для К-кого было делом одной минуты. То же самое он успел сделать с детьми и гувернанткой; но когда он кинулся вперед, желая спасти кухарку, спавшую в задней комнате, рядом с кухней, он вынужден был, ради спасения собственной жизни, отказаться от своего намерения: весь дом уже был в огне, и К-кий сам чуть было не задохся в дыму.

Дача сгорела дотла. Труп сгоревшей кухарки нашли на другой только день.

Князь и княгиня Радзивилл приняли к себе на воспитание племянницу свою, графиню Агнессу Ланскоронскую; графиня воспитывалась вместе с их детьми в Невемском замке, в Галиции.

Для перехода из той части замка, где помещались дети, в другую его половину, состоящую из приемных комнат, и покоев где жили князь и княгиня, нужно было пройти огромную залу, которая разделяла замок на две части и занимала середину постройки во всю ее глубину. Шестилетняя графиня всегда пугалась и кричала, проходя этот зал по пути в гостиную, где обыкновенно сидели князь и княгиня. Когда она настолько подросла, что могла кое-как объяснить причину своего страха, то, дрожа всем телом, указала на большую картину, висевшую над дверями зала и представлявшую Кумскую Сибиллу.

Напрасно девочку старались приучить к этой страшной для нее картине, которая однако же не имела в себе ничего особенного; наконец, дядя, видя, что она не может преодолеть своей боязни, приказал вынести Кумскую Сибиллу, несмотря на то, что картина эта была произведением Тициана. Агнесса не переставала бояться, проходя через зал, и всегда обходила его двором; во время же дождя или снега ее несли в кресле на половину тетки. Так продолжалось двенадцать или тринадцать лет. Все друзья и гости Невемского замка были свидетелями того, что я рассказываю. Достигнув восемнадцатилетнего возраста, молодая графиня была в полном смысле красавицей, с черными волосами и бровями, с плечами словно выточенными из мрамора и с такими изящными ручками, какие редко можно встретить.

В день Рождества Христова в замке собралось до шестидесяти человек гостей – соседних дворян. Молодежь захотела повеселиться в большой зале замка. В первый раз графиня Агнесса, входя в зал, не выказывала никакого страха. Дядя обратил на это внимание, заметив потихоньку жене, что наконец Агнесса поумнела; княгиня же ответила, что, по всей вероятности, она поскольку решилась войти в зал, приближается день ее свадьбы, и она знает, что бал по обычаю должен быть в этом зале.

Однако же у самых дверей Агнесса остановилась, решимость ее исчезла, и прежний детский ужас овладел ею; дядя ей сделал выговор, гости шутили и смеялись над ней, но, несмотря на это, она, схватившись за дверь, далее не двигалась. Ее, шутя, втолкнули в зал и затворили дверь, чтобы она не могла уйти. Девушка умоляла, чтобы ее выпустили, говоря, что жизнь ее в опасности, и она сейчас же умрет. Вслед за этими просьбами послышался сильный треск, а затем наступила мертвая тишина. Оказалось, что картина, которую вновь повесили на прежнее место, сорвалась с крючка и упала на голову несчастной, причем железная вызолоченная стрела княжеской короны Радзивиллов, украшавшая картину, вонзилась в череп девушки, и она была мгновенно убита. Рассказываю этот загадочный случай со слов князя Гогенлоэ («Souvenirs de la marquise de Crequis». Paris. 1838, p. 175, V. II).

В 1856 году, в городе М… и его окрестностях свирепствовала холера. В это время жил я там один, по моим делам, а семейство было близ Тулы. В М… заболевало и умирало много людей, дошла очередь и до меня. Сначала я перемогался, употребляя все средства, какие были под руками, но без всякой пользы. Домой не писал я потому, что ни телеграфа, ни железной дороги тогда не было, а при медленности наших сообщений по грунтовым дорогам, пока дошло бы письмо и приехала жена за 300 верст, я мог или умереть, или выздороветь. Когда же болезнь усилилась до того, что я не надеялся остаться в живых, явилось непреодолимое желание видеть жену и малюток моих. Мне казалось, что я умер бы спокойно, ежели бы хотя на минуту мог увидеть их, благословить и проститься с ними… Проведя целую ночь без сна от мучительных судорог и рвоты, я очень ослаб и к утру задремал; но каково было мое удивление, когда, открыв глаза, увидел я не во сне, а наяву перед собой – жену с обоими детьми?.. Это меня до того поразило и обрадовало, что, несмотря на слабость, я вскочил с постели. Сильное потрясение вызвало перелом болезни; природа взяла верх, и я вскоре выздоровел. На вопрос, как это случилось, жена рассказала мне, что, не получая писем от меня две почты, она сильно встревожилась и на нее напала такая тоска, что, потеряв терпение, она живо собралась в дорогу, взяла детей и летела на почтовых без отдыха двое суток. Чему приписать это предчувствие, как не милости Божией?.. Опоздай она днем, и меня уже не было бы на свете (см. кн. М. Погодина: «Дополнение к простой речи о мудреных вещах», изд. 1875 г.).

Академик Дмитрий Лихачев, низадолго до кончины своей рассказывал, что в бытность свою в Соловецких лагерях ему чудом удалось избежать расстрела. И вот утром после ночи, проведенной в судорожном смертном страхе, он вдруг почувствовал – словно свет озарил его, и в сердце разлилась, никакими внешними обстоятельствами не обоснованная, но несокрушимая уверенность, что такого ужаса с ним больше никогда не повторится. Так оно и было. Случалось всякое, хватало боли и скорби, но на этом смертном краю стоять ему уже не пришлось.

* * *

Некий человек рассказал, что был когда-то ранен, и рана не заживала, началось даже осложнение. Исцелиться уже и надежды не осталось. Вдруг, как-то раз во время очередной перевязки, совершенно ни от чего душа радостно встрепенулась, словно ей шепнул кто-то тайно, что недолго ей осталось воевать с недугом. И точно – вскоре дело пошло на поправку.

* * *

Кажется, кто-то из английских писателей сказал, что именно дурные предчувствия имеют обыкновение сбываться. Хотя сказано это в несколько ироническом тоне, однако элементарный житейский опыт показывает, что сказонное не так уж и далеко от правды…

Все-таки дерзнем предположить, что – да – об опасности, бедах, погибели чаще всего предостерегает нас Господь, Сам ли, или через святых своих и ангелов, чтобы предворить нас, укрепить, направить. А радости немощь наша переносит куда легче.

Предвидение будущего

1. Рассказы Камилла Фламариона. Некто г-н X. вздумал посетить гадалку. Та на картах предсказала ему, что он умрет от укуса змеи.

Этот г-н X., чиновник по администрации, упорно отказывался принять место на Мартинике именно из-за ядовитых змей, которые там водятся. Г. Б., губернатор Гваделупы, убедил его, наконец, принять хорошее место в этой колонии, где вовсе не водится змей.

Отбыв свой срок службы на Гваделупе, X. возвращался во Францию. Пароход, по обыкновению, остановился на Мартинике, но X., конечно, остерегся сходить на берег. Торговки-негритянки явились на пароход с фруктами. Мучимый жаждой путешественник взял из корзинки апельсин; вдруг он отчаянно вскрикнул – его ужалила змея, скрытая в листьях корзины. Через несколько часов он умер.

Происшествие было обнародовано недавно в «Анналах психических наук».

Гете рассказывает в своих «Мемуарах» странное видение, явившееся ему в то время, как он ехал из деревни, где только что простился с Фридрихом. «Я увидел, не телесными очами, а очами духовными, всадника, ехавшего по той же тропинке в сторону Сезенгейма; этот всадник – был я сам, одетый в серый камзол, обшитый золотыми галунами, – такой, какого я никогда не носил. Я встряхнулся, чтобы отогнать галлюцинацию, и она пропала. Восемь лет спустя, я очутился на той же самой дороге, едущим к Фридриху и одетым в такой именно костюм. Должно прибавить, что я облекся в это платье не по собственной воле, а благодаря случайности».

2. Рассказы о предвидении из жизни русского народа. В жизни Императора Александра II не раз совершались странные предзнаменования ужасной его кончины. Приведем некоторые из них.

Когда Александр II родился в Москве в 1818 г., Императрица Александра Федоровна приказала спросить славившегося тогда в Москве юродивого Федора о том, что ожидает новорожденного? Федор отвечал: «Будет могуч, славен и силен, будет одним из величайших государей мира, но все-таки (произнес он с ужасом) умрет в красных сапогах». Трудно было предвидеть, что оно относилось к окровавленным и раздробленным ногам Царя-мученика.

В связи с этим обстоятельством получает как будто свою долю значения и следующий случай, имевший место в Сергиевской пустыни близ С. – Петербурга. В покоях настоятеля этой пустыни находится портрет покойного Императора, писанный с натуры профессором Лавровым. Кроме прекрасного художественного исполнения, портрет обращает на себя внимание одной особенностью: холст портрета составной; другой кусок приставлен ниже колен, вот по какому случаю.

В Сергиевской пустыни за 14 лет до мученической кончины Александра II один послушник сошел с ума и был отправлен в дом умалишенных. Он скоро оправился и воротился в пустынь, но ненадолго: через несколько времени он снова обнаружил признаки ненормального состояния ума и был отвезен в тот же дом для излечения. Но и на этот раз он скоро оправился и, по ходатайству смотрителя дома умалишенных, снова был принят в пустынь. Архимандрит Игнатий принял его очень неохотно и уступил только просьбам смотрителя, который дал о нем хороший отзыв. Действительно, послушник стал вести себя хорошо, усердно исполнял свои обязанности и только заметно избегал монастырского общества. Но вот, однажды утром, вовремя заутрени, этот послушник пришел в хлебопекарню, схватил кочергу, раскалил ее докрасна в печи и с какой-то необыкновенной решимостью прибежал в покой архимандрита к портрету Императора. Он бросился к этому портрету и раскаленной кочергой выжег ноги Императора до колен. Потом он выбежал на монастырский двор, кричал и неистовствовал, повторяя одни и те же слова, что теперь с ним могут делать все, что угодно. С этой минуты послушник этот окончательно сошел с ума и более уже не приходил в нормальное состояние. Замечательно, что этот сумасшедший выжег на портрете ноги Императора почти так же, как спустя 14 лет они были оторваны и разбиты взрывом динамитной бомбы в роковое 1 марта. Профессор Лавров снова нарисовал ноги на портрете, приставив новый холст, и эта-то приставка надолго останется памятником и свидетельством вышеописанного, не случайного, очевидно, обстоятельства.

3. Из писем митрополита Филарета. «Была некая, которая хаживала в мою домовую церковь… Она приехала в Крым на свой счет, но в число сестер ее не приняли по ее странному нраву и потому, что употребляла вино. Она построила в Севастополе небольшой дом, для 20 раненых, и ходила за ними. Однажды пришла она к одной знакомой своей и выпросила для себя шелковое платье. На вопрос: для чего? – отвечала: «Ныне мой последний день, прощай!» Потом пошла к кн. Горчакову и к графу Сакену, – и сказала то же. Они по обычаю отвечали ей желанием многих лет. От них пошла она на одну из батарей, где ее знали и даже замечали, что при ее присутствии не бывает убитых. Здесь сказала она: «Поберегите меня ныне; если сбережете меня, – сбережете Севастополь, – если меня не будет, – и Севастополя не будет». Прилетела бомба, и разорвало ее на 16 или 18 частей. Это было недели за две до оставления нашими войсками южной стороны Севастополя».¹¹1 Повествовательница заслуживает доверия, – так заключил свое письмо Филарет.

«Еще примечательное сказание слышал я из Севастополя, – пишет он немного позднее, – военный чиновник приходит к приятелю и приносит ему свое завещание, сказывая, что назначен в дело и думает, что не возвратится. Когда стали его отводить от сей мысли, он сказал: «У меня болела рука перед тем, как быть ей раненой, а теперь болит нога, и сильнее руки, а потому думаю, что буду ранен в ногу и не перенесу». После сего вечера жена приятеля будит своего мужа и говорит: «Иди на перевязочный пункт; я видела во сне, что он ранен в ногу». Муж пошел и нашел своего друга раненным в ногу. От сей раны он вскоре и помер». ¹²2

Еще в 1836 г. Филарет писал Антонию, «что времена дико смотрят». К таким временам он приглядывался тем пристальней, чем более дико они смотрели. Немало предсказаний всякого рода вызывают собой такие напряженные времена, и обыкновенно к ним охотнее прислушиваются, нежели в иную пору. Прислушивался к таким предсказаниям и Филарет и сообщал о них наместнику. «Один русский, приехавший из Парижа, рассказывал мне о живущем там престарелом греке, который прежде был русским консулом в турецких владениях, но во времена несогласий, сильно действуя на христианское народонаселение в пользу русских, принужден был после оставить службу и живет пенсией… Этот человек в первые месяцы нынешнего года (1853) сказал нашему священнику в Париже, что настает время судьбы для Константинополя, что туда послан будет русский вельможа и выедет оттуда с русским посольством. Когда князь Меньшиков выехал из Константинополя, этот представитель опять пришел к священнику и сказал: «Видите, сбылось, что я вам сказал; теперь все будут говорить о мире, но будет жесточайшая война». Что видим и слышим доныне, то не противоречит сему предсказанию»¹³3 (см. ст. «Митр. Филарет в его отношениях к миру таинственных явлений», помещ. в «Душепол. чт.» 1883 г., ч. II, стр. 19–20).

10. Два случая исполнившегося предсказания. Однажды пришел ко мне для докторского совета г-н S. de Ch., страдавший нервным расстройством. Его сильно угнетали два обстоятельства: неудачный процесс и еще один странный случай, о котором я сейчас расскажу. В 1879 году, гуляя по парижским улицам, он заметил на одной двери следующую вывеску: «Г-жа Ленорман – гадальщица». Затронутый легкомысленным любопытством, он позвонил и был введен в простую темноватую залу. Вскоре вышла сама г-жа Ленорман и усадила его возле стола. Затем, выйдя за чем-то из комнаты, она снова вернулась, стала против него и, рассматривая ладонь его руки, сказала ему: «Вы потеряете своего отца ровно через год от сегодняшнего дня; вскоре вы сделаетесь солдатом (ему было 19 лет), но не останетесь долго на военной службе, женитесь молодым человеком, у вас будет двое детей и, наконец, вы умрете двадцати шести лет». На это предсказание, которое он рассказал некоторым своим знакомым и родным, г-н de Ch. сначала не обратил особенного внимания; но после того, как его отец умер 27 декабря 1880 г., ровно через год после его свидания с гадальщицей, на него стало находить раздумье. Когда же он сделался солдатом, всего на семь месяцев, и когда вслед за тем женился и у него родилось двое детей, то на него напал сильный страх, как бы не исполнилось и последнее предсказание, тем более, что ему уже шел двадцать шестой год, и ему стало казаться, что ему остается только несколько дней жизни. В это-то самое время он и пришел ко мне, спрашивая, нет ли возможности изменить ожидающую его судьбу, ибо, думал он, если исполнилось уже четыре предсказания, то и пятое неминуемо должно будет исполниться. Замечу при этом, что у г-на de Ch. явилось убеждение, что он должен умереть 4 февраля, в день своего рождения, хотя г-жа Ленорман и не высказала на этот счет ничего определенного и точного. Я предложил своему пациенту посоветоваться с одним из сомнамбулов, семидесятилетним стариком. Предупрежденный мною, сомнамбул на вопрос молодого человека: «Когда я умру?» – отвечал: «Вы умрете… вы умрете на сорок втором году жизни». Действие, произведенное этими словами, было почти чудесно. Тотчас же мой пациент сделался весел, разговорчив и исполнился самых светлых надежд. Когда же прошло и столь страшное для него число 4 февраля, он считал себя окончательно спасенным.

Я, наконец, совсем забыл об этой истории, когда вдруг в начале октября получил письмо, извещавшее меня, что мой несчастный клиент умер 30 сентября 1885 года на двадцать седьмом году жизни, то есть двадцати шести лет от роду, как предсказала ему г-жа Ленорман.

Чтобы кто не подумал, что этот рассказ есть произведение моего воображения, я до сих пор храню как вышеупомянутое письмо, так и заметку, из которой я извлек это наблюдение; это – два письменные, неопровержимые свидетельства. Впоследствии я узнал, что этот несчастный, посланный пользовавшим его врачом на минеральные воды в Контрексвиль лечиться от желчных камней, принужден был слечь в постель вследствие разрыва каких-то сосудов, повлекшего за собой перитонит, от которого он и умер.

11. Предсказание смерти перед смертью. В г. Брянске (Орловской губ.) случилось недавно поразительное происшествие: на последний день масленицы местный врач Зубковский присутствовал при последних минутах игуменьи тамошнего девичьего монастыря, отличавшейся высоконравственной жизнью. Не особенно впечатлительный доктор на этот раз плакал как ребенок, сам не отдавая себе отчета, как он объяснял потом, в своей чувствительности. «Не плачь, – сказала ему умирающая, благословляя его, – ты сегодня же последуешь за мной!» Сказав это, она скончалась. Вечером, в тот же день, доктор Зубковский умер в клубе от разрыва сердца («Ребус», 1884 г., № 23).

16. Пушкин и гадалка Киргоф. Однажды утром, около 1818 года, Пушкин зашел вместе с товарищами к гадалке, старой немке по фамилии Киргоф. Она обратилась прямо к нему, говоря, что он человек замечательный, рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь. Она сказала ему, между прочим: «Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами». Пушкин не обратил внимание на предсказание гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился с графом Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся службы и советовал Пушкину оставить свое министерство… Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами, которое было оставлено ему одним бывшим его лицейским товарищем – в уплату карточного долга.

Из достоверных свидетельств друзей поэта оказывается, что старая немка сказала Пушкину: «Ты будешь два раза в изгнании; ты будешь кумиром своего народа; может быть, ты проживешь долго; но на 37 году берегись белого человека, белой лошади или белой головы».

По свидетельству Льва Сергеевича предсказана была и женитьба.

Поэт твердо верил предсказанию, хотя иногда шутил, вспоминая о нем.

Так, говоря о предсказанной ему народной славе, он, смеясь, прибавлял:

– А ведь предсказание сбывается, что ни говорят журналисты!

По свидетельству покойного Нащокина, в конце 1830 года, живя в Москве, раздосадованный разными неудачами, он выразил желание ехать в Польшу, чтобы там принять участие в войне; в неприятельском лагере находился некто, по имени Вейскопф (белая голова), и Пушкин говорил другу своему:

– Посмотри, сбудется слово немки, он непременно убьет меня!

Нужно ли прибавлять, что настоящий убийца Пушкина – действительно белокурый человек, и в 1837 г. носил белый мундир.

Иеросхимонах Серафим был не простого звания. Братия, по наваждению врага, не любила его. Из обителей гнали его и считали недостойным постригать его в иноческий чин.

В конце концов приняли в Херсонский монастырь. Здесь он и прожил большую половину своей жизни, неся всякие послушания. А последние годы, приняв схиму, провел в затворе почти всю оставшуюся часть своей жизни. Там он не принимал к себе почти никого. Вел строгую подвижническую жизнь. В келии его висело изображение Страшного суда и стоял гроб, в котором старец и почивал. В изголовье лежал камень, с углублением для головы. Но в последние годы жизни двери его келии открылись для простых людей, ищущих спасения души. Особенно стремились к нему старушки-странницы и ищущие спасения в миру.

Однажды пришла к нему П. с маленькой дочкой.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он ее.

– Ты – мертвый батюшка! – ответила она в простоте.

– Воистину тебе Ангел возвестил, что я – мертвый.

Перед смертью посетили его три преданные ему старушки. Одной он сказал:

– Ты сама не съешь, а все мне несешь.

Другой напророчил:

– А ты, Анна, останешься со скорбями до смерти.

И это действительно сбылось.

Третьей он ничего не сказал, а только снял шарф с ее головы и вытер себе глаза. И под конец ее жизни дочь повыбрасывала все ее иконы. И она ослепла от слез.

Предвидя будущее гонение на церковь, монастыри, священников, монахов, вообще верующих, старец говорил:

– Горе на земле, горе и на море, горе и на реках.

* * *

Некоему человеку, когда ему было чуть за двадцать и мечтал он о дальних и счастливых дорогах, добросердечная старая женщина, которая, и вправду, чуть ли не по матерински его любила, гадала ему. И нагадала не просто дальнюю, а очень дальнюю, прямо-таки нескончаемую дорогу. Прошло много лет. Не так уж долго человеку тому осталось до шестидесяти, а он все никак остановиться не может. И давно уже прошла у него всякая охота к перемене мест. Но то обстоятельства складываются так, то совершит он по какому-то поводу для самого себя неожиданный поступок. И вот кочует и кочует.