Kitabı oxu: «ЛУ́На. Притяжение. Книга первая»

ДИСКЛЕЙМЕР!

Все персонажи вымышлены, совпадения случайны. Действие происходит во Франции; все участники романтических и сексуальных сцен совершеннолетние (18+), а автор не пропагандирует и не осуждает описанное, а исследует отношения и взросление.

ЧАСТЬ I: ТОЧКА ВХОДА

«Луна не излучает свет. Она лишь отражает солнце. Так и мы – лишь отражения чьих-то ожиданий, пока не решим стать источником»

ФЛЭШФОРВАРД (Отрывок из будущего) КВЕНТИН: ШКАФ

Дверь под номером 25. Два коротких стука, один длинный.

Я знал, что делаю ошибку. Что это плохо кончится. Знал, что Джоанна ждёт меня, и что через час — Осенний бал первокурсников.

Но я всё равно постучал.

Потому что знаете, что самое страшное в первом году обучения?

Не сессия. Не месье Бошар с его усами и камерой. Не правила, которые запрещают всё, что делает жизнь интересной.

Самое страшное — это девушка, которая живёт в комнате под номером 25.

Её зовут ЛУ́На. И если вы думаете, что это романтичное имя — вы ошибаетесь. Луна не светит. Она отражает. И если вы подойдёте слишком близко — вы сгорите.

Дверь открылась.

Она стояла в проёме — в коротком халате, с мокрыми волосами. Запах фрезии и жасмина ударил в голову.

— О! Привет, Шекспир. Ты чего пришёл? Нам же скоро на бал.

Я шагнул внутрь, чувствуя себя нелепо большим в её маленьком мире постеров с туманными галактиками и грудами книг.

— Хотел спросить… Как тебе рубашка? — я запнулся. — Джоанне… ей понравится, как я выгляжу?

— Ах да, — её губы растянулись в понимающей улыбке, в которой мелькнула тень чего-то более острого. — Первый акт великой драмы любви. Заходи, бедный Йорик.

Она отступила, пропуская меня.

— Так…

Её пальцы — холодноватые и удивительно точные — коснулись моей грудной клетки сквозь тонкую ткань. Дыхание смешалось с моим. Она начала расстёгивать пуговицы. Одну за другой. Медленно. Её улыбка стала хитрой, а в глазах читался вызов.

Взгляды встретились.

«Что она хочет?» — пронеслось в голове. «Что я хочу?»

Её пальцы скользнули по оголённой коже. Она наклонилась, губы почти коснулись мочки уха, дыхание стало тёплым…

И сдёрнула с меня рубашку.

— Нужно кое-что исправить в твоём облике! — весело объявила она, а щелчок её пальцев перед моим носом сработал как выключатель.

Волна возбуждения схлынула, оставив ощущение глупой, жалкой пустоты.

«Нафантазировал себе целую вселенную, а она всего лишь…»

ЛУ́На разложила гладильную доску и принялась водить утюгом по моей рубашке. Я стоял посреди комнаты, полуобнажённый, словно экспонат в музее неловкости. Мурашки бежали по коже — не от смущения, а от её спокойного, деловитого взгляда. Мои руки казались вдруг слишком длинными, и я скрестил их на груди.

— А о чём… говорят обычно? На первом свидании?

— Да о чём хочешь, — сказала ЛУ́На, не отрываясь от утюга. — Спроси, как она живёт. Что любит. Что ненавидит. Чего боится. — Она метнула на меня быстрый взгляд. — Можешь потренироваться. На мне. Начинай.

Я глотнул воздух, в котором витал запах нагретой ткани.

— А почему… ЛУ́На? Это как… Луна?

Она замерла. Утюг завис над воротником.

— Да, — кивок был медленным, значимым.

И тогда в её глазах зажёгся тот самый свет — не искорка шалости, а настоящий, глубокий огонь, который разгорается, когда касаешься сути.

— Это то же самое. И не то же самое. ЛУ́На… потому что я такая же, как она.

Тишина, наступившая после этих слов, была плотной. Она подняла взгляд, устремив его сквозь потолок, сквозь крышу общежития, в бездонный колодец ночи.

— Вот она. Висит. Кажется, протяни руку — и коснёшься. Так близко. — Её голос стал тише, задумчивее. — Можно разглядеть моря, которые вовсе не моря. Кратеры, которые совсем не кратеры. Можно поклясться, что знаешь каждый её изгиб наизусть.

Пауза.

— Но никто… никто толком ничего о ней не знает. Никто не знает, каково это — быть ею. Вечно освещённой со стороны, но вечно холодной внутри. Видимой всеми, наблюдаемой, но… недостижимой. Постоянной в своём непостоянстве — эти дурацкие эллиптические орбиты, понимаешь?

Лёгкая, печальная усмешка тронула её губы.

— Мы смотрим на неё и проецируем свои глупости: романтику, безумие, приливы наших мелких страстей. А она… она просто Луна. Камень. Гигантский шар из реголита, навечно пойманный в гравитационную ловушку.

Она провела рукой, будто сбрасывая невидимый шарф.

— И ЛУ́На — это я. Вот так. Всё просто и бесконечно сложно.

Она посмотрела на меня прямо, и в этом взгляде была вся вселенная одиночества.

Её монолог был разрушен агрессивным стуком в дверь. Два долгих. Два отрывистых.

— Жан-Поль! — она швырнула мне рубашку — тёплую, пахнущую жаром и её духами.

— Быстро! В шкаф! Он… он очень ревнив!

Её пальцы впились в моё оголённое плечо, толкая с неожиданной силой к тёмному прямоугольнику в углу.

Последнее, что я услышал перед тем, как дверь шкафа захлопнулась, был её сдавленный шёпот, обжигающий ухо:

— И не дыши громко!

Полутьма.

Я прижался лбом к прохладной поверхности двери. Сквозь плетёные щели, узкие, как порезы, в шкаф просачивались свет и фрагменты комнаты. Мы уже взрослые: ей девятнадцать, ему двадцать два, но я стоял там, за дверью, как нашкодивший мальчишка. И чувствовал себя самым большим идиотом во всей бескрайней, холодной вселенной.

ЛУ́На открыла дверь, и сквозь щели я увидел Жан-Поля. Это был парень с тёмными каштановыми волосами и карими глазами — настоящий красавец, как будто сошедший со страниц романа, который стесняешься читать в автобусе.

— Я жутко соскучился по тебе, — произнёс он с жаром, впиваясь в её губы страстным поцелуем.

— Я тоже… — коротко ответила ЛУ́На. Но эти слова прозвучали как формальность.

Она обхватила его руками, запрыгнула на него, обвив ногами его бёдра, и я подумал, что люди, наверное, только для этого и изобрели гравитацию — чтобы такие моменты выглядели так же естественно, как падение яблока на голову Ньютона.

Этот поцелуй длился, наверное, вечность в масштабах моего подсознания, но в реальности, я уверен, прошла всего минута. Время — вещь относительная, и относительность его прямо пропорциональна степени твоего смущения.

— Я хочу тебя. Сейчас, — произнёс Жан-Поль.

— Нет, мы опаздываем. Нужно идти.

— Мы неделю не виделись. Давай быстро. Успеем, — настаивал он.

Его руки скользили по её телу, выписывая сложные геометрические фигуры на её спине, то захватывая пряди волос, то опускаясь ниже. Он ласкал её, распалённый собственным желанием.

— Ладно… — сказала ЛУ́На и потянулась руками вверх. — Только быстро.

Жан-Поль стащил с неё блузку, и моему взору предстал чёрный кружевной лифчик, в который были облачены её груди — прекрасные, упругие, безупречной формы.

Она опустилась перед ним на колени.

В воздухе повисло напряжение.

Неужели? Прямо сейчас? И главное — при мне? Она знает, что я здесь!

От этой мысли на меня нахлынула волна неконтролируемого возбуждения — дикая смесь стыда, восторга и осознания полнейшей неправильности моего положения.

Но что делать? Закрыть глаза и добровольно отказаться от возможности увидеть ЛУ́Ну голой — увидеть воплощение своей самой сокровенной мечты?

Я не смог оторвать взгляд.

ЛУ́На одним отточенным движением справилась с застёжкой его джинс.

— Ох, девочка, да… — его шёпот был похож на стон. — Не томи.

И в этот момент её взгляд метнулся в мою сторону.

Разумом я понимал, что она не может меня видеть. Но всё моё тело застыло. Я поймал этот взгляд, и по коже пробежали мурашки — от осознания собственной невидимости и её дерзкой власти.

А потом она улыбнулась.

Не ему. Мне.

Я был в этом абсолютно уверен.

И только после этого она, не сводя с меня глаз, начала.

Она двигалась с какой-то гипнотической грацией. Временами её пальцы смыкались у основания, начиная ритмичный, неспешный танец. Жан-Поль запрокинул голову, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон.

— Ах… У тебя просто невероятно получается.

Другой рукой она сжала его ягодицы. Его ответный вздох, полный наслаждения, прокатился по комнате.

— Ты лучше всех…

Он был полностью в её власти. Она играла с ним, доводя до самого края, и в самый последний момент отступала, не давая финала. Эта игра лишь распаляла его ещё больше.

— А теперь… возьми меня сзади, — выдохнула она, резко освобождаясь и поднимаясь с колен.

Она облокотилась о стол, изящно выгнув спину. Его рука скользнула под её юбку, и через мгновение трусики уже болтались у неё на щиколотках. Он придвинулся вплотную, и воздух наполнился влажными звуками их близости. От этого зрелища — её покорной позы, трусиков, болтающихся на щиколотках — у меня перехватило дыхание.

ЛУ́На повернула голову. Её глаза были полуприкрыты, а чувственные губы шептали что-то неслышное. Но я видел, как они двигаются.

— Да… вот так… Ты молодец… так… хорошо…

Этих слов хватило. Тело Жан-Поля содрогнулось в финальном спазме. Он тяжело опёрся о стол, пытаясь отдышаться.

— Вытри меня, — её голос прозвучал мягко, но не допускал возражений.

Он кивнул и, натянув штаны, побежал в ванную. Вернувшись с салфеткой, он бережно выполнил её просьбу.

— А как же ты? Давай я… — начал было он.

— В следующий раз, — мягко, но твёрдо перебила ЛУ́На. — Мы опаздываем. Мне и так было невероятно.

Она ответила ему быстрым поцелуем.

— Правда?

— Правда. Всё было… идеально.

Перед самым уходом она снова обернулась.

Её взгляд скользнул по шкафу, за которым я прятался, а кончик языка медленно провёл по губам, словно сохраняя вкус этого момента. Затем она грациозно натянула трусики, поправила юбку, провела по губам блеском. Взгляд в зеркало, лёгкое движение, поправляющее волосы, — и она снова была безупречной, холодной Луной.

Дверь захлопнулась.

Я выскочил из укрытия лишь тогда, когда затихли их шаги, и бросился в уборную. Там, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, я наконец позволил себе выдохнуть. Я привёл себя в порядок, посмотрел на своё отражение в зеркале, пытаясь собрать в кучу мысли.

Вернувшись в комнату, я осторожно выглянул в окно — никого. Приоткрыл дверь, выскользнул наружу и, убедившись, что меня никто не видел, пустился бежать вслед за ушедшими.

ГЛАВА 1. КВЕНТИН: Порог

Я вошёл в мир как астронавт входит в невесомость – без опоры, без вектора, без понятия о верхе и низе.

Сентябрь. День первый. 10:30.

Родительская машина скрылась за поворотом, оставив меня на орбите нового мира. Я стоял у ворот лицея с двумя чемоданами, в которых поместилась вся моя предыдущая жизнь. Воздух пах не просто свободой – он пах неизвестностью.

Всю предыдущую неделю я мысленно представлял этот момент как квантовый скачок – мгновенный переход из состояния «ребёнок, живущий в комнате с обоями в звёздочку» в состояние «взрослый независимый человек». Но реальность оказалась менее поэтичной: я просто стоял с чемоданами, чувствуя, как гравитация детства постепенно отпускает меня.

– Учись хорошо, – говорила мама, поправляя воротник моей рубашки. – Питайся регулярно. И не связывайся с плохой компанией.

– Алкоголь – яд, – добавил отец с той серьёзностью, с какой говорят о физике. – Наркотики – смерть. А насчёт девушек… – он замешкался, ища нужные слова. – Ну, ты понимаешь. Лучше, конечно, не надо. Но если вдруг… – он поднял бровь, – то ты обязан быть ответственным.

И прежде чем я успел издать какой-либо звук протеста или смущения, он сунул мне в карман джинсов презервативы.

– Сначала – становление личности и карьеры, – заключил он, кладя руку мне на плечо. – Потом – семья. Иначе всё.

В свои восемнадцать я чувствовал себя ребёнком, которому только что вручили ключи от взрослой жизни. Мы обнялись – этот странный, трогательный ритуал на пороге между двумя мирами. И вот они уехали, оставив меня одного с двумя чемоданами и абсурдной верой в то, что я готов к тому, что будет дальше.

Я взял свой багаж – как физический, так и эмоциональный – и подошёл к двери под номером 45.

Комната пахла пылью, старым деревом кроватей и едва уловимым запахом предыдущих обитателей – смесью пота, надежд и разочарований. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь не слишком чистые окна, выхватывал парящие пылинки, каждая из которых казалась мне частицей чужой жизни, осевшей здесь навсегда.

Я стоял посреди этого микрокосма нового, одновременно огромного и тесного мира, когда дверь скрипнула.

Вошел парень – невысокий, немного полноватый, с кучерявыми тёмными волосами. Старше меня на год. Его почти взрослое тело резко контрастировало с ещё детским лицом. Он так старался казаться суровым, что это вызвало у меня лёгкую улыбку. Парень бросил рюкзак на соседнюю койку.

– Первый курс? – спросил он холодно, оценивающе.

– Да.

– Как тебя зовут?

– Квентин.

– А меня Пьер, – он ухмыльнулся, – но все зовут Кэп.

«Кэп. Как капитан? Или просто крышка от чего-то?» – промелькнула мысль. Имя казалось оберегом, ширмой. Люди в такие моменты вечно обретают имена, будто надевают доспехи перед неизвестностью общежития.

– Окей, Квентин, – Кэп развалился на своей койке, уставившись в потолок, где кто-то оставил след от раздавленного насекомого. – А чем ты примечателен? В этом великом цирке под названием «первый курс»?

Вопрос застал врасплох. Чем я примечателен? Я чувствовал себя чистым листом – и это одновременно ужасало и сводило с ума.

– Ну… – я потянулся к блокноту, лежавшему поверх чемодана. Моя спасительная гавань. – Я записываю. Собираю интересные цитаты. То, что люди выдают в моменты искренности или абсурда. А ещё… немного пишу стихи. Иногда…

Кэп повернул голову, его взгляд стал пристальным, оценивающим.

– Да? – в его голосе появился лёгкий, почти невесомый интерес. – И какая цитата тебе нравится больше всего? Та, что преследует тебя по ночам или заставляет улыбаться в автобусе?

Я не думал. Совсем. Фраза вырвалась сама собой:

– Хмели сумели – и ты сможешь!

Тишина повисла на пару секунд, наполненная только гулом холодильника. Потом Кэп рассмеялся. Не осуждающе, а с каким-то внезапным, живым удовольствием.

– Отлично! – воскликнул он, подпрыгнув на койке так, что пыль взметнулась в солнечный луч. – Значит, я буду звать тебя Вильям!

– Почему? – спросил я, чувствуя, как теряю контроль над собственным именем, над ситуацией и над всем этим первым днём.

– Потому что Шекспир был Вильямом! – Кэп широко улыбнулся, его глаза блестели. – Будешь Вильям-Квентин, мать его Шекспир! Вильям – это звучит круто, бессмертно. Или как минимум, как парень, который пишет стихи и собирает странные цитаты в блокнот.

Он замолчал на мгновение, его взгляд скользнул по моим ещё не распакованным вещам, потом вернулся ко мне.

– Так, Шекспир… – он понизил голос, – у тебя есть сигареты?

Я покачал головой.

– Нет. Я не курю.

– Хм. Тогда пошли. Я знаю тут одно место… – он подмигнул мне, и в этом подмигивании было столько конспиративного, мальчишеского хитреца, будто он приглашал меня не курить, а на секретную экспедицию к центру Земли. – …местечко, где можно достать сигарет. Она тебе понравится!

Он кивнул в сторону двери и быстро вышел из комнаты.

Я остался стоять посреди комнаты. Куда идти? Кто эта «она»? И с какой стати она должна мне понравиться?

В этот самый момент в дверном проёме, словно отвечая на мои немые вопросы, снова возникла его голова.

– Ты что, как истукан, замер? Пошли! – крикнул он, и я, не раздумывая, ринулся за ним следом.

Мы выскочили из комнаты, пересекли центральную дорожку и направились к таким же домикам, как и наш. Солнце уже начало клониться к закату, отбрасывая длинные тени.

– В домиках на этой стороне живут девчонки. Так сделали специально. Ну ты понял зачем, – бросил он в качестве пояснения.

Я молча кивнул, чувствуя, как где-то глубоко внутри что-то ёкнуло.

Дверь под номером 25. Пьер выстучал условный знак: два коротких, один долгий.

– Входи, Кэп! – отозвался из-за двери голос. – Жутко соскучилась за каникулы!

В его звучании была и томная сексуальность, и непосредственность, а где-то в глубине таилась трепетная загадка – от этого противоречия по спине пробежали мурашки.

ГЛАВА 2. КВЕНТИН: Первый контакт

Любовь с первого взгляда – это не чувство. Это диагноз с пожизненными последствиями.

Тот же день. 15:30. Дверь под номером 25. Первая встреча с тем, что позже станет центром моей вселенной.

Мы вошли. И у меня перехватило дыхание.

Она стояла в лучах закатного солнца. Её красота не просто утверждала себя – она была аксиомой нового мира, в который я только что ступил. Ей было всего девятнадцать, но она казалась старше на целую жизнь. Рваные джинсы и простой топик служили не одеждой, а манифестом, и в этом была своя, неоспоримая логика. Её взгляд – насмешливый и пронзительный – скользнул по мне. В уголках губ дрогнула улыбка, словно она только что решила в уме сложное уравнение, и ответ её позабавил.

Всё внутри меня сжалось в тугой, горячий узел. Это было не просто влечение. Это было опровержение всей моей предыдущей жизни, всего того, что я считал важным до этого момента.

– Слушай, Кэп, я тебе сейчас такое расскажу! – заявила она с порога, скользнув по мне взглядом, в котором плескалась совсем не детская энергия. – Помнишь Марка?

На лице Пьера появилось лёгкое замешательство; я видел, как в его глазах пробежала тень.

– Ну, моего друга детства, я тебе про него рассказывала.

– А! Да, да, вспомнил, – отозвался Кэп.

– Ну так вот. Он пригласил меня на каникулах к себе домой посмотреть фильм. Родителей, естественно, не было. И вот смотрим мы этот фильм, а он посередине сюжета на меня набрасывается. Хватает за грудь, целует так, будто от этого зависит снабжение кислородом всей планеты. Наваливается всем телом, пытается стянуть блузку… Я лежу и думаю: «Ни фига себе. Поворот». И знаешь, что я подумала? Девушки у него никогда не было. И я решила: а почему бы и нет? Пусть у него будет этот момент. Пусть он его запомнит. От меня ведь не убудет.

– Ты мать его Тереза! – воскликнул Кэп. – А как же Жан-Поль?

Она пожала плечами, и это движение было целым философским трактатом о свободе и безразличии.

– Я не люблю Жан-Поля. Он любит меня, но на самом деле он влюблён в саму идею этой любви. Он ублажает свой собственный концепт счастья. Я просто позволяю ему это делать. Так что я ему ничего не должна. А тот парень… Тот, для кого это впервые… Он будет помнить этот день всегда. Ты же сам был на его месте, – она посмотрела на Кэпа с вызовом. – И не думаю, что ты бы отказался, случись такое с тобой снова.

Кэп замер. Его щёки слегка покраснели, в глазах вспыхнуло воспоминание. Он проигрывал в уме старую кассету из собственного архива, и это было заметно невооружённым взглядом.

– Это… Это совершенно другая история, – наконец выдохнул он, и его голос снова обрёл твёрдость. – Так, Шекспир, хватит пялиться, как будто ты только что доказал теорему Ферма. Знакомься, это ЛУ́На. ЛУ́На, это Квентин. Но мы будем звать его Шекспир. Это мой новый сосед. А ещё он коллекционирует интересные цитаты и пишет стихи.

Хм, интересно, – ЛУ́На прищурилась. – Понятно. Будем знакомы, Шекспир.

– Очень приятно, – выдавил я, чувствуя, как горит лицо. А в голове стучала одна-единственная мысль: «У них с Кэпом был секс. Она что, спит со всеми девственниками? Я тоже девственник! Это значит…»

– Так, ЛУ́На, у тебя есть сигареты? – голос Пьера грубо вернул меня.

– Конечно. И алкоголь тоже. Я закупилась по дороге. – Она оценивающе посмотрела на него. – А ты что, как обычно, пустой приехал?

– Да… Меня мама подвезла. Я при ней что ли мог купить? Продай пачку, я заплачу.

ЛУ́На подошла к комоду, выдвинула ящик и, не глядя, швырнула пачку «Мальборо» с серебристой полосой. Кэп поймал её на лету.

– Шекспир, у тебя есть пять евро? – небрежно бросил он в мою сторону.

– Да, есть, – ответил я.

– Отдай ЛУ́Не, я с тобой потом рассчитаюсь.

Я протянул деньги. Она взяла купюру, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

– Мы пошли курить. Ты с нами? – спросил Кэп, разрывая целлофановую пленку.

– Я… я приду чуть позже.

– В общем, тогда ждем на нашем месте.

– Окей.

– Пошли, – бросил Кэп и направился к двери. Я бросил последний взгляд на ЛУ́Ну и последовал за ним.