Kitabı oxu: «Птица, влюбленная в клетку»

Клетка пошла искать птицу¹.

Франц Кафка

Моим маленьким птичкам…

Серия «Бестселлер № 1 в Турции»

Rukiye İdeli

EFLÂL 2

Copyright © 2022, Rukiye İdeli © 2022, Artemis Publications, an imprint of Alfa Publishing Group

Cover Illustrations © Sena Tulgar Cover Design© Dilan Kaya

Перевод с турецкого

Екатерины Айдынбаш, Кристины Джанбулат

© Айдынбаш Е., Джанбулат К., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Каран Эфдаль АКДОГАН

Моя дорогая сестра Мирай,

Моя красавица, душа моя, частичка моего рая…

Поверь мне, я очень скучаю и каждую секунду думаю о тебе. Сестренка, я не смог сдержать слово и продолжить вести записи в дневнике, как обещал. Тянущая боль поселилась прямо в моей груди и помешала это сделать. Не злись, мне и так стыдно. Сначала я не смог признаться тебе, а потом и себе в том, что сделал. Я потерялся в потоке лжи, с которым не сумел смириться.

Я встретил девушку. Я солгал ей. Я полюбил ее. Она стала для меня всем. И я ее потерял.

Не удивляйся. Много лет я был один и даже не подозревал, что найду ключ к настоящей любви. Я так легко поддался этому чувству, что сам до сих пор не могу в это поверить. Да, я влюбился и совершенно осознанно бросился в эту пропасть. Говорят же, мотылек летит на огонь, даже зная, что сгорит. Вот и я сейчас, как этот мотылек, бросился в чувства, которые погубят меня.

Я ведь не назвал тебе ее имени, да?

Эфляль.

Ляль.

Моя Ляль.

Моя прекрасная роза.

В тот день, когда я встретил ее, день, который стал началом моей новой жизни, все было так запутанно, так сложно, что я думал – вот-вот потеряю рассудок. Отовсюду приходили ужасные новости, неприятности шли одна за другой. Я чувствовал, как вокруг меня сгущаются тучи, и в тот момент ее глаза озарили светом мою жизнь.

Она распахнула свои глаза, а я потерял дар речи².

Знаешь ли ты, что значит потерять дар речи? Когда я увидел эти глаза, в которых можно утонуть, я понял, что уже не буду прежним Караном. Впервые за долгое время я почувствовал, что готов стать Эфдалом³, и для меня как будто посреди ночи взошло солнце. Я поражался самому себе, не мог поверить в свои чувства. Не мог понять, было ли то, что я проживал, сродни чувству, которое заставило Омера потерять душу.

Я испугался. Ты ведь понимаешь меня, да? Я не мог позволить этому новому чувству разрушить меня. Я был пленен глазами Ляль, но заставил себя поверить, что это просто увлечение. Не думаю, что в мире вообще есть кто-то, кто может устоять перед волшебством ее глаз. Если хочешь услышать другую причину… Я не мог продолжать врать ей и дальше. У нас была цель, и если бы я отступил от нее, все полетело бы к чертям.

Так и случилось, сестренка. Все полетело к чертям. Я потерял все.

Утром в тот день, когда она появилась в моей жизни, я проснулся со странным чувством в сердце. Если бы я прислушался к себе, все могло бы быть совсем иначе.

Я открою тебе всю правду. Хочу рассказать тебе прежде, чем рассказать ей. Прошу, попытайся понять меня перед тем, как осуждать. Знаю, я не сдержал слово, данное матери, и разбил сердце девушки.

Хуже того: я разбил сердце любимой девушки.

Помню, как в тот день, который стал причиной моих мучений, солнце медленно исчезало за горизонтом. Я уже говорил тебе, что у меня было предчувствие. Я не мог больше оставаться в офисе. Я сел в машину и поехал домой. Я попал в пробку, затем звуки выстрелов оглушили меня. Мне стало страшно.

Кто-то взял меня под прицел и открыл огонь, попав по другим машинам. Я боялся не за свою жизнь, а за жизни других людей. Моя машина бронирована, со мной ничего бы не случилось, но пуля могла попасть в невиновного. Это и произошло. Я услышал полный боли женский стон из автомобиля рядом.

Я быстро вышел из машины. Когда я подбежал, чтобы помочь этой женщине, то увидел, что ее ранили в плечо. Ариф и другие ребята пытались остановить поток стрелявших по нам. Я же оказывал бедняжке первую помощь. Пока я боролся с чувством вины и гневом, машина с нападавшими выехала на встречную полосу, а затем скрылась из виду. Но если ты думаешь, что на этом наши беды закончились, то ты сильно отстала от нашей жизни, сестренка.

Все только начиналось.

Пока я занимался раненой женщиной, Ариф сказал, что в офисе в серверной комнате произошел пожар и они не могут дозвониться до Омера. Как же я проклинал себя тогда! Если бы я не выехал из офиса так рано, ничего бы не случилось. Когда мы поехали в больницу, то получили сообщение от Омера, что все в порядке. Но и тут неприятности не кончились. Когда позвонил твой старший брат, неприятное чувство в моем сердце, не угасавшее с самого утра, усилилось и начало жечь меня изнутри.

Я взял трубку и услышал надрывный плач. Сквозь рыдания пробивались слова: «Они сломали, брат, сломали». Альптекин говорил так, словно находился при смерти. «Они сломали мою сестренку», – попытался объяснить он.

Они разнесли твою могилу, сестренка.

Я так и не смог привыкнуть к тому, что тебя больше нет, и никогда не смогу привыкнуть. Я научился жить с чувством пустоты внутри, но у Альптекина этого не получилось. Каждый раз, когда я начинаю думать, что он исцеляется, тут же нахожу его в более глубокой бездне. Иногда у него такая пустота во взгляде, словно он больше не хочет бороться. Есть горе намного страшнее смерти. Мне скоро тридцать, а я только сейчас начинаю это понимать.

Он рыдал на том конце провода. Правда, которую я не мог ему поведать, терзала меня. Как я мог рассказать ему, что тебя там нет? Как я мог сказать Альптекину, который не сумел повзрослеть после потери младшей сестры: «Могила Мирай пуста, потому что мы не смогли найти ни одной части ее тела после взрыва»? Как, как это сказать? Я просто промолчал, как всегда. Он не знает, что мы не нашли ничего, кроме правой руки нашей матери. Он думает, что вы лежите там целые, не обезображенные. Я уверен, что в его голове крутятся мысли о том, что вы нисколько не изменились. Он уверен, что вы должны лежать в могиле в таком же состоянии, какими он вас видел в последний раз.

Альптекину 24 года, но он совсем не изменился с тех пор, как потерял тебя. Ему тогда было 19. В тот страшный момент твой брат стал заложником времени. Я делаю все, что в моих силах, но иногда не могу помочь даже себе.

Когда я собирался ответить ему, я узнал, что вокруг наших домов в Этилер⁴ разъезжает какой-то автомобиль. Как я уже упоминал, неприятности сыпались одна за другой. То, что кто-то крутился вокруг наших тайных домов, в том числе и секретного дома Ясина, навело меня на некоторые подозрения. Я знал, что это – единственное, что могло бы заставить Альптекина уйти с кладбища. Поэтому я сказал ему: «Вокруг домов в Этилер заметили какой-то автомобиль. Поезжай, Альптекин, и разузнай все. Уходи оттуда и делай, что я тебе сказал!»

Когда он гневно спросил: «Это они, не так ли?», я подумал, что встал на верный путь. Я не мог знать, сестренка. Прости меня, прошу.

Уже за полночь я узнал, что случилось. Пока мы были в больнице, пришел Альптекин. Я никогда не забуду этот момент. Он рыдал, его всего трясло. «Я ударил девушку, брат! Может, я ее даже убил!», – все повторял он.

Меня словно окатили ледяной водой. Я не хотел верить ему. Мой брат, который даже мухи не обидит, ударил девушку? И сделал это намеренно?

По словам Альптекина, он увидел ее перед входом в дом. На ее голове был капюшон. Было темно, шел дождь, поэтому Альптекин принял ее за мужчину. Он принял ее за человека, который убил нашу семью и разрушил наши жизни.

Он был зол, он действовал, не думая, с болью в сердце, он не отдавал себе отчета в том, что творит; он верил тому, что сочинил в своей голове, и хотел отомстить за свои мучения. Я не могу сказать, что Альптекин невиновен, но я могу понять его. К тому же именно я отправил его туда. Как же я могу его винить? Не я ударил Ляль, но именно я стал этому причиной.

«Ляль?», – знаю, спросишь ты. Только не начинай говорить то же, что и Омер с Альптекином, пожалуйста. Я ее так называю именно потому, что потерял дар речи, когда увидел ее глаза. Ее имя Эфляль, но мне порой кажется, ей дали это имя только для того, чтобы я называл ее Ляль. Несмотря на то, что я хотел, я так и не смог выговорить ее полное имя – Эфляль.

Она всегда была для меня Ляль; так и останется.

Как думаешь, она позволит мне еще хоть раз так ее назвать? Не знаю. Но стоило мне просто задать тебе этот вопрос, сестренка, как внутри начал пробиваться нежный росток надежды. Надежда никогда не умрет.

Пока я пытался успокоить Альптекина, мы получили известие о том, что с Ляль все в порядке. Это была отличная новость. Мы собирались все ей объяснить и попросить прощения. Я не знал, простила бы она нас, но мы были готовы на все. Альптекин очень хотел поговорить с ней. Он собирался рассказать ей, как все было на самом деле. Он был готов даже упасть ей в ноги, чтобы извиниться за содеянное.

Ах, если бы все было так просто.

У меня зазвонил телефон. Звонок был от Ясина. «Мою сестру ранили! Каран, мою сестру хотели убить!» – кричал он в трубку. Сначала я ничего не понял. У Ясина не было никакой сестры. По крайней мере, мы так считали. Позже он сказал, что позвонил мне, потому что узнал, что мы в больнице. Когда он сказал, что его сестра получила удар по голове, пазл в моей голове сложился. Девушка, которую ранил Альптекин, была названой сестрой Ясина.

Мой брат, пусть и сам того не желая, причинил вред сестре Ясина, которую тот от нас скрывал.

Словом, я был опустошен. Мне было нелегко причинять боль даже незнакомым людям, но тут я узнал, что подверг опасности жизнь близкого человека Ясина, которого я считал свои братом. Я чувствовал его тревогу даже по телефону. Я никогда не забуду его голос, когда я сообщил ему правду.

«Альптекин? Наш Альптекин? Зачем? Он не мог этого сделать! Мою сестру зовут Эфляль Гёркем. Это не мог сделать Альптекин. Иди и узнай все. Это не Альптекин!»

Он не хотел мне верить и находился в отрицании. Я молчал. В конце концов он поверил мне, потому что знал, что я не могу ему лгать. Он был так же потерян, как и я, и раз за разом спрашивал: «Как?», а я рассказывал ему все снова и снова. Теперь его переполнял гнев. Я знал, что он приедет в больницу, хоть он и находился сейчас в командировке за границей, и накажет нас с Альптекином так, что смерть покажется нам спасением.

Надо было, чтобы он так и поступил.

Пока Ляль спала, Ясин позвонил еще раз и попросил, чтобы мы еще раз рассказали ему все, как было. Потом попросил, чтобы мы не говорили Ляль про Альптекина и сказали, что нам ничего неизвестно о человеке, который это сделал. Он заверил нас, что у него на это есть причины, и заявил, что если мы не сделаем этого, то Ляль может грозить опасность. Он ее старший брат. Я должен был выполнить все, что он говорит. К тому же, я и так чувствовал перед ним вину за то, что пострадала его сестра. Я не имел права вмешиваться в их отношения и ссорить их между собой.

Не сердись на меня, я тоже не хотел, чтобы все так вышло. Я не вижу будущего. Время превратилось в петлю, которая обвила мою шею. Я не знал, что во мне вспыхнет любовь, не знал, что полюблю Ляль. Я же не верил в любовь. Откуда мне было знать, что меня полностью захватит это чувство?

Тебе надо было слышать, как она назвала меня «Карамом»⁵…

Она – моя причина жить, и она же – причина умереть. И я сделаю все возможное, чтобы она стала моим будущим, обещаю тебе.

Когда мы оставили ее в больнице вместе с Арифом, я должен был разобраться в чувствах, которым никак не мог дать название. Кто вообще мог испытывать такое к девушке, которую знал несколько дней? Но я не мог так поступить, это было неправильно. И я солгал ей. Пусть ради ее же блага, но я совершил огромную ошибку. Я не мог поступить так ни с ней, ни с самим собой. Когда ко всему этому добавились и слова Ясина, я уверился в правильности своих мыслей. Я собирался помочь ему, чтобы исправить свою оплошность. И только.

Ей было всего 17, когда она потеряла семью. У нее никого не было, кроме родителей, которые погибли в специально организованной аварии. В результате истории, которая началась когда-то давно в Урфе⁶, она переехала к Геркемам, единственной семье, которую знала в Турции. Ее отец настолько им доверял, что дал своей дочери их фамилию. Ляль тоже некому было доверять, кроме них. Ясин принял ее как родную сестру. Он сделал все, чтобы защитить ее от Барана Демироглу, ее деда, о котором мы теперь знаем правду и который, как мы выяснили сейчас, оказался невиновен.

Пока Баран Демироглу сам не узнал о Ляль.

У меня ноет сердце, когда я думаю о том, как она прожила целых три месяца в доме под охраной полиции. Я хочу взять и вырвать из ее памяти все те страхи, безысходность и одиночество, которые она испытала, живя там.

Она очень сильная девушка… Она преодолела все трудности самостоятельно, хоть Ясин и был с ней рядом. Трагически потеряв семью, Ляль совершенно одна переехала в страну, которую совсем не знала, и построила новую жизнь. Конечно, временами она терпела неудачи, но все равно смогла добиться больших успехов. У Ляль есть свой ресторан, где она выступает.

Я бы отдал все, лишь бы ты смогла услышать, как она поет. Сестренка, я не могу описать тебе, как ее голос действует на меня. С этой стороной меня, которую ты никогда не видела, я сам едва ли был знаком. Ах, если бы ты только увидела ее на сцене, если бы оценила по достоинству всю красоту ее голоса, то поняла бы, почему я влюбился. И правда, я же совсем не рассказывал о ее красоте, да? Красота ее сердца отразилась и на ее ангельском лице. Она словно была мне послана в качестве награды за все пережитое. И блеск ее глаз, когда она смотрит на меня, – моя причина жить. Когда она, откинув назад свои светло-каштановые волосы, приближается ко мне, мое сердце начинает биться сильнее. Ее улыбка сводит с ума. Если я начну о ней говорить, тебе придется выслушивать меня часами.

Она так внезапно появилась в моей жизни, что перевернула все с ног на голову. Когда-то Шемс Тебризи сказал: «Не переживай, что весь твой уклад будет разрушен, не переживай, что жизнь перевернется вверх дном. Откуда тебе знать, что дно будет хуже, чем верх?» Когда я увидел человека, в которого меня превратила Ляль, я всем сердцем признал истинность этих слов. Если бы я только знал, что могу испытывать такие чувства, я бы не думая первым перевернул свою жизнь вверх дном.

Мои чувства к ней настолько сильные, что я готов голыми руками придушить тех, кто хочет сделать ей больно. Я помню, как меня переполняла ярость, когда Ясин рассказал причины, по которым нам пришлось солгать Ляль. От гнева у меня чуть не полопались вены. Кто, как и зачем хотел навредить этой прекрасной душе? К тому же абсолютно невинной.

По словам Ясина, с Бараном Демироглу еще не было покончено. У него были подозрения, что в этом деле есть что-то еще. Но он не хотел ни изолировать Ляль, ни заставлять ее волноваться. Поэтому, когда Ясин попросил о помощи, я не смог ему отказать. Я сказал, что готов на все, чтобы исправить свою ошибку.

Ясин был далеко и не хотел, чтобы Ляль оставалась одна. Кроме того, она нуждалась в защите. Омер был против того, чтобы привозить Ляль к нам в дом, но я считал, что мы не сможем защитить ее должным образом, если она будет вдалеке от нас. Она должна была быть рядом со мной, я должен собственными глазами видеть, что цела и невредима.

Дорогая моя, я будто слышу, как ты говоришь: «Брат, но ты ведь влюбился в нее с первого взгляда! Поэтому и не захотел отдаляться от нее!» Если я признаю и это, чувство вины за все, что я заставил ее пережить, окончательно меня раздавит. Позволь мне и дальше обманываться.

Когда я привез ее домой, то слышал, как она ругается на Ясина, пытаясь узнать, что происходит и зачем она здесь. Ясин не хотел рассказывать Ляль ничего до тех пор, пока не прояснится ситуация с Бараном Демироглу. Он думал: «Если Ляль узнает о том, что ее дед, возможно, невиновен в смерти ее семьи, она сделает все, лишь бы посетить могилу своих родителей».

Вот, появилась еще одна причина для того, чтобы ты простила меня. Я знал, что могилы ее родителей тоже пусты, но не смог ей об этом сказать.

Думаешь, я имею право говорить такое?

Когда Ясин сказал, что могилы пусты, я окостенел. Мне было знакомо это чувство. Я потерял дар речи, когда понял, что те же чувства терзают и меня. Ведь я тоже не могу рассказать Альптекину, что твоя могила пуста. Но ситуация Ляль была иной. Тела ее семьи были перевезены из Германии в Турцию, и только затем проведено вскрытие. Тела уже собирались захоронить, но внезапно, перед поминальной молитвой, тела пропали. Ясин не смог сказать об этом Ляль. Будь я проклят, но я понимаю его. Я прекрасно знаю, каково это – не иметь возможности рассказать печальные новости и без того изнывающему от горя человеку и взвалить эту ношу на себя.

Я видел, что Ясин любит Ляль как родную сестру. Он сказал мне: «Прежде чем рассказать ей правду, я должен найти их могилы. Я несу ответственность за пропавшие тела ее родителей. Прежде чем она обо всем узнает, мне нужно их найти. Тогда, возможно, она простит меня». После этих его слов я понял, что не имею права ничего говорить Ляль. Если уж Ясин так долго молчал, то я точно должен последовать его примеру.

К тому же я не знал, хватит ли мне смелости это рассказать. Я знал, что она не сможет этого перенести и будет плакать несколько часов. Сестренка, я бы не смог выдержать этого. Я эгоист, знаю. Поэтому я, как и Ясин, тоже ищу эти могилы. И я найду. Я сделаю это ради нее. Не для того, чтобы она простила меня, а чтобы смогла навещать родителей и не чувствовать себя потерянной. Было кое-что, что я узнал, когда искал информацию о Баране Демироглу. Например, что его не любил собственный племянник, Али Демироглу. Единственная причина, по которой меня это волновало, заключалась в том, что это так или иначе касается Ляль. Я призову к ответу любого, кто захочет навредить Ляль, я спасу ее из этого плена.

Но я опоздал, не так ли?

Поверь мне, я старался держаться от нее подальше. Я сильно разозлился, когда она ушла из дома после всего, что я сказал в тот день. Я встретился с Альптекином. Он сказал, что придет к Ляль и расскажет всю правду. Он кричал мне прямо в лицо, что не может больше жить с этой ношей, что ему тяжело молчать. Единственное, что я мог ответить, – «мы опоздали». Даже если мы и решимся рассказать всю правду, я не мог допустить, чтобы это сделал Альптекин. Он разозлился и выплеснул на меня всю свою злобу. Он сказал, что я не открыл правду, потому что мне нравится Ляль. Одной из причин, почему он так подумал, может быть даже то, что я называл ее «Ляль». Как я мог называть ее Ляль, а не ее полным именем Эфляль?

«Я могу научиться извлекать уроки из своих ошибок, но, если ты попытаешься строить на моих ошибках свою жизнь, помни, чем все это может кончиться, Каран Акдоган! Ты не имеешь права строить жизнь на лжи!» – сказал мне Альптекин, и теперь настала моя очередь злиться. С небольшой лишь разницей. Злился я на себя самого.

После разговора с Альптекином я вернулся домой. Пока я негодовал, вокруг стали говорить об ичли кёфте и о том, как их любит Альптекин, что еще больше меня разозлило. Я был дураком, тонущим в море собственной лжи. Полным идиотом. Когда мы сидели за столом и ели, Омер спросил: «Ты съездил?» Это стало последней каплей. Он спрашивал, ездил ли я к Альптекину. Но этот вопрос был не к месту. Я и так уже запутался во всех этих тайнах. Каждый раз, когда я вспоминал Альптекина и его слова, я выходил из себя.

Я боялся, что он окажется прав. Неужели я действительно собирался строить свою жизнь на лжи?

Знаю, ты тоже скажешь, что Альптекин прав. Вы и так всегда стояли друг за друга горой. На этот раз вы оба правы. Я попытался построить свое счастье на лжи и оказался под ее обломками. Девушка, которая была для меня всем, теперь оказалась на расстоянии многих километров от меня. И Альптекин, выплеснувший свой гнев, и Омер, который время от времени пытался меня поучать, были правы. Я все сильнее привязывался к Ляль и не мог остановиться. Она была всего лишь девушкой, которой я хотел помочь, чтобы искупить свою вину. Мне следовало смириться с этим, но я выместил на ней свой гнев. Когда Ариф сказал, что она не желает, чтобы тот называл ее «госпожой», я понял, что Ляль уже привыкла и к этому дому, и к нам. Я должен был это остановить. Она была в нашем доме всего лишь гостьей, и в скором времени она ушла бы и покинула меня. Я не мог позволить себе к ней привыкнуть. И уже точно не мог позволить ей привыкнуть к нам. Этого нельзя было допустить. Ведь она бы очень, очень расстроилась, когда узнала бы правду. Я не мог позволить такому случиться.

Я не рассказал тебе самое ужасное. Я выместил свой гнев на ней. Я разозлился на нее… я сказал ей, что никто в этом доме ей не друг, сказал, чтобы она следила за тем, как ведет себя, ведь оставаться ей тут недолго. Через несколько секунд я уже жалел об этих словах, но было поздно. Ляль посмотрела на меня полными обиды глазами и сказала, что хочет уйти. Даже если бы я хотел, то не смог бы ее остановить, да и не имел на это права. Она была права. Будь я на ее месте, я бы отвесил сказавшему такое увесистую пощечину. Но Ляль этого не сделала. Она, как и ты, очень мягкая.

Когда она без оглядки ушла в дом Ясина, я пошел за ней. То, что она простудилась там, – моя вина.

Когда Ясин позвонил и сказал, что Ляль заболела, я решил пробраться в дом. Я хотел быть рядом, помочь, сделать все, чтобы она выздоровела. Но ты же знаешь, я в этих делах совершенно ничего не понимаю. Пока я размышлял над тем, как бы мне попросить у Ляль прощения, я случайно дотронулся до нее. Ляль тихонько застонала, и я тут же опомнился. Что я делал? Я навязывал свою помощь девушке, которая видеть меня не желала.

Когда она сказала, что у нее болит живот, я подумал, что это все из-за меня. Может, это было из-за того, что я разбил ее нежное сердце?

Только не смейся. С той самой минуты, когда Ляль появилась в моей жизни, мой мозг перестал работать. Я правда так думаю. Когда я смотрел на нее и что-то произносил, то слова, слетавшие с моих губ, шли из моего сердца. Я говорю так, как чувствую, не подбирая слова, и только потом понимаю смысл сказанного. Твой брат превратился в полнейшего идиота.

Я хочу рассказать тебе, что чувствую, когда касаюсь ее, когда обнимаю, когда целую и вдыхаю ее запах, но мне так неловко. Я знаю, что не стоит этого стесняться, но мне кажется неправильным делиться с тобой, ведь тебя лишили возможности испытать эти чувства. Мне неловко именно поэтому, сестренка. Я не могу говорить тебе о чувствах, которые тебе никогда не испытать.

Если ты спросишь меня: «Брат, а о чем тогда ты писал все это время?», я отвечу, что и сам не знаю. Хоть ручка и в моей руке, писать меня заставляет влюбленная душа, и я не могу остановиться. Прости меня. Я знаю, много всего накопилось. Осталось кое-что еще, что мне надо рассказать. Путь, с которого уже невозможно свернуть…

Это было в те дни, когда я был готов рассказать Ляль всю правду. Я уже признался себе, что люблю ее… И не мог продолжать жить по-старому. Я представлял себе свое счастье вместе с ней, но этому мешала ложь. А потом случилось непредвиденное.

Альптекин пропал. Пока я занимался его поисками, я понял, что пока не готов рассказать Ляль всей правды. Сначала я должен был найти брата, а потом привести его к Ляль. Но я даже представить себе не мог, что Альптекин, который в целях безопасности каждый день просыпался в новом месте, был похищен Бараном Демироглу.

Когда Ляль сделала сюрприз и пришла ко мне в офис, она почувствовала, что что-то не так. Она и сама боялась узнать правду. Ее выдавали глаза.

В тот момент, когда я разглядел страх в ее взгляде, я дал себе слово, что все ей расскажу. Я собирался прийти вечером домой и открыться ей, чего бы мне это ни стоило.

Но все перечеркнул случай. Промедление стало моим вторым именем.

Ляль уехала из офиса вместе с Батуханом. Через некоторое время я узнал, что Баран Демироглу похитил Альптекина, а чуть позже – что он встретился с Ляль. В этот момент я понял, что все кончено. Любые мои действия теперь были напрасными; я чувствовал себя словно рыба, выброшенная на берег. Я знал, что Ляль уйдет. И это было лишь прелюдией к тому, что мне предстояло пережить.

Ляль ушла.

Ариф отправился вместе с ней в дом к Барану Демироглу. Ляль не захотела, чтобы я поехал с ней. Я уступил ей, но тревога разъедала меня изнутри. Я был весь на иголках, пока ждал их на улице перед домом Барана. В то время, как Ясин летел первым рейсом в Турцию, Омер паниковал не меньше меня. Список людей, которые должны были просить прощения перед Ляль, становился все длиннее. Каждый из нас мучительно ждал встречи с ней…

Я не знаю, сколько прошло времени. Когда я увидел, что Ариф вышел из дома один, я схватился за голову и в ужасе застыл. Казалось, это конец. Она передала через Арифа послание. Ляль хотела, чтобы я уважал ее решение, и просила не вмешиваться. Хоть и не прямо, но она дала понять, что вернется. Но я не мог больше ждать. Хоть Ариф и сказал, что Баран Демироглу кажется невиновным, я не мог позволить Ляль остаться с ним наедине. Я понимал, что она все узнала и уже говорила с Альптекином. Я хотел пойти к ней не для того, чтобы умолять ее о прощении, а для того, чтобы увидеть, что она в безопасности.

Я не помню, как попал в тот дом. Не помню, сколько человек побили меня, скольких побил я. Все происходило очень быстро. Спустившись в подвал, я увидел родного брата, связанного и подвешенного к потолку. А девушка, которую я любил, сидела на полу, у его ног…

«Ляль», – произнес я. Она резко поднялась с колен, а затем посмотрела мне прямо в глаза. Принять сто ударов ножом казалось мне более милосердным, чем увидеть разочарование в ее глазах. Ляль подошла ко мне. На этот раз она сделала то, что должна была, и влепила мне оглушительную пощечину, а потом, не обернувшись, вышла. От удара моя голова запрокинулась. Несколько секунд я стоял без движения. Я заслужил это. Все, о чем я думал, – ее полные слез глаза и выражение лица, которое так и стояло у меня перед внутренним взором.

Неужели можно так сильно страдать из-за любви, сестренка? Я очень рад, что тебе не довелось этого испытать.

Я не обращал внимания на крики и ругательства Барана Демироглу. Я просто забрал оттуда своего брата, и мы ушли. Я отвез Альптекина в больницу. После того как стало понятно, что с ним все в порядке, я вернулся к дому Барана Демироглу. Я был похож на пса, который ждет своего хозяина. Но ждал я только ее. Пусть даже она не посмотрит мне в лицо, я не мог заставить себя уйти.

В какой она была комнате? Плакала ли она? Как сильно меня ненавидела? Болела ли у нее душа, когда она думала обо всем, что случилось?

Пока все эти вопросы терзали мой разум, я осознавал только одно: я хотел избавить ее от страданий, но именно я причинил ей самую большую боль.

Я был раздавлен, сестренка…

Ты меня знаешь. Я пытался построить свой собственный мир. У меня были цели, желание отомстить, была миссия. Но в тот момент, когда я ее увидел, я должен был понять, что все это разрушится.

Мой мир был темным садом, а я влюбился в прекрасную розу.

На следующее утро мимо меня проехали несколько машин. Я знал, что в одной из них была Ляль. Она ехала в Урфу, и я не мог помешать ей. Она отправлялась на могилы своих родителей, хоть уже и знала, что они пусты. Что еще ей предстояло испытать? Какое горе? Ко всем ее бедам я добавлял ей новые.

Иногда я хочу оторвать себе голову. Хочу сделать себе больно, заставить себя страдать. Хочу наказать свое тело и душу за все, что она пережила по моей вине. Что бы человек ни делал, куда бы ни шел, от себя ему не убежать, сестренка. Голоса в моей голове не смолкают. Мне больно. Иногда мне невыносимо жить с таким сердцем.

Я взрослый мужчина, а один ее взгляд поразил меня так, что я все еще не могу прийти в себя.

Сейчас, когда я пишу тебе эти строки, она в Урфе. Я не знаю, как она себя чувствует. Единственное, что я знаю: она в безопасности. Ариф издалека присматривает за ней, но мне страшно спросить у него, как ее дела. Потому что знаю, что не выдержу, если Ариф ответит мне: «Она плачет, брат». Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы верить, что она справится. Она обязательно спросит с нас за все, что ей пришлось пережить, но когда она это сделает?

Прошло всего три дня, а я уже не выдерживаю разлуки с ней.

Простит ли она меня однажды?

Ответ на этот сможет дать только сама Ляль.

Переносить слова на бумагу очень больно. Проживать все заново лишь больше меня ранит. Кажется, словно невидимая рука сжимает мое сердце. Возможно, ты не поверишь, но эта боль совсем другая. Я чувствую, что живу благодаря ей. Я страдаю, мучаюсь, но живу.

Внутри меня все еще теплится надежда. Часть меня твердит: «Она простит, она поймет». Я ведь так и не смог сказать ей, что люблю ее. Так не может закончиться, не должно. Я хочу, чтобы у нас был еще один шанс. Чтобы между нами больше не было лжи. Чтобы нашей любви не мешало прошлое. Я больше не хочу оправдываться своей незрелостью, я больше не хочу сталкиваться с ошибками прошлого.

Думаешь, получится? Справлюсь ли я?

В следующий раз я хочу прийти к тебе человеком, у которого получилось заслужить прощение любимой. Дорогая моя сестра, поверь, я желаю этого всем сердцем. Так хочется, чтобы улыбка озарила ее лицо… Хочу, чтобы ее веселый смех звучал в моем доме, чтобы она снова верила мне. Я хочу услышать ее «Да!» на тот самый заветный вопрос, который я ей задам. Будь уверена, я сделаю для этого все, что в моих силах.

А если она не захочет?

Сейчас я предпочитаю не думать об этом, потому что сама вероятность такого исхода разрывает мне сердце.

До встречи, сестренка. Надеюсь, ты сможешь простить меня. Я исправлю свои ошибки. Верь в своего старшего брата и помни, как сильно я тебя люблю.

Покойся с миром. Не забудь передать привет от Эфляль нашим маме и папе. В следующую нашу встречу я принесу хорошие вести. Как всегда, я буду смотреть на нобо, чтобы увидеть, как ты улыбаешься.

Прощай, моя дорогая Мирай.

Твой любящий брат,

Каран Эфдал Акдоган

Глава 1
Подавленные чувства

Все в мире шло своим чередом. Солнце вставало, проходило по небу, затем наступала ночь. Каждый день мы приветствовали луну и провожали солнце. Это был бесконечный круг, который работал без сбоев. Так же, как встреча двух людей, их любовь, доверие и страстные чувства друг к другу. Но как раз этот круг великолепным не был. По крайней мере, для меня. Если бы это оказалось колесо, я бы застряла между его спицами.

Для меня стало неожиданностью, что небольшая боль в груди могла так сильно меня сломить. Она была маленькой, микроскопической, но сжигала меня изнутри. Хотелось кричать и плакать. Казалось, будто мои легкие наполнялись не воздухом, а ядом, который питал эту боль. Хоть мне и не хотелось этого признавать, но я сама была причиной этого.

Разве человек может сам себе подписать смертный приговор?

Человек способен собственными руками и с радостью сделать это.

Я и предположить не могла, что однажды приеду сюда. Сейчас я находилась в Урфе, сидела в своей машине в нескольких метрах от могил родителей. Но у меня не оказалось сил, чтобы выйти. Могилы были пусты. Прошло еще слишком мало времени с того момента, как я узнала об этом. Я много лет жила в ожидании встречи с ними. Несмотря на то что сейчас я знала – их там нет, все равно не могла пошевелиться. Я боялась, что если прочту их имена на плитах, то снова вернусь в то время, когда мне было семнадцать.

– Ты должна это сделать, – сказала я сама себе и крепко сжала руками руль. – Если боль не прожить, она никуда не уйдет. Сделай это, пусть хотя бы ее станет меньше.

Я глубоко вдохнула в надежде на то, что кислород поможет мне прийти в себя, собрала всю свою храбрость в кулак и вышла из машины. Решат, который не оставлял меня нигде ни на минуту, протянул мне платок. Я взяла его и накинула на голову.

– Где они? – спросила я усталым голосом.

Решат видел, как всю дорогу я рыдала. Когда я подумала, что все кончено, он протянул мне бутылку с водой и сказал: «Все пройдет». Просто «все пройдет…»

Что пройдет, как пройдет – неизвестно, но я хотела верить его словам, поэтому взяла бутылку из его рук и сделала несколько глотков. Все обязательно пройдет. Но когда, как?

Решат с грустью посмотрел на мое бледное, осунувшееся лицо. Не говоря ни слова, он дал мне знак идти за ним и пошел первым. Я двинулась вперед нетвердыми шагами. Я будто приносила боль тому месту, на которое ступала моя нога. В глубине своей души я ощущала дух кладбища, где сгнившие тела не чувствовали ничего, они не страдали ни мига. Я словно умерла, но мне было больно.

Очень больно.

С каждым шагом до меня доносились голоса из прошлого. Я снова и снова сталкивалась с событиями, преследовавшими меня годами. Мои родители умерли. Они были убиты. Годы я потратила только на то, чтобы суметь прийти на могилу своей семьи. Сейчас я не верила в то, что происходит.

Мне казалось, что рядом будет старший брат, что он возьмет меня за руку, скажет «я рядом». Но жизнь все продолжала играть со мной в игры, а мои желания так и остались всего лишь желаниями.

Под влиянием мрачной атмосферы кладбища шепот внутри меня перешел в крик, который эхом раздавался в моей голове. Скрестив руки на груди, я вдруг поняла, что не хочу оставаться одна. Мне не следовало отказывать дедушке, когда он сказал, что хочет быть рядом.

Сожалеть уже было поздно. В момент, когда я поняла это, наполнивший мое тело воздух будто превратился в огонь и обжег меня изнутри. Я стояла перед ними. Этот момент настал, и взгляд моих заплаканных глаз упал на имена на могильных плитах. Я замерла.

Гюнал Демироглу – Алисия Демироглу

Судьба, до этого бившая меня в самые неожиданные моменты, на этот раз ударила с открытым забралом, без утайки. И доспехи ее были любовью.

Дрожа всем телом и все продолжая смотреть на их имена, я выдохнула и приблизилась к могилам. Все было не так, как я себе представляла. Я не чувствовала их присутствия. Не плакала. Должно быть, слезы закончились, пока мы ехали из Стамбула в Урфу. Трясущимися пальцами я провела по имени отца.

Все мое сердце охватило чувство, которому я не могла подобрать названия. Возможно, я просто оцепенела.

Я поцеловала холодную могильную плиту. Дрожь губ вмиг охватила все тело.

– Папочка, я пришла, – прошептала я. Мой голос, наверное, впервые звучал так безжизненно. – Ты слышишь меня? Твоя дочь здесь, папа. Ты понимаешь, что я тут?

Я села на белый мрамор и дотронулась до земли. Не росло ни травинки. Эта сухая почва не должна была меня так сильно ранить.

«Если бы вы только были здесь… Я чувствую, что чего-то не хватает. Будто мой голос до вас не доносится. Где же вы лежите?»

Одна-единственная слеза стекала вниз по щеке и жгла кожу. А я ведь думала, что они иссякли.

Несмотря на боль в спине, я набрала в ладонь горсть земли, встала и подошла к маминой могиле. Смешала с почвой, в которой должна была лежать мама. Я не знала, где они покоились на самом деле, но не хотела, чтобы даже в этих пустых могилах они были порознь.

– Алисия, свет очей моих… – я тихо, про себя молилась о том, чтобы мама услышала меня. – Мамочка, твоя малышка пришла. Прошу, почувствуйте, что я здесь. Годами я ждала, когда приду к вам.

Я медленно погладила ее имя, и вдруг все мое тело охватила дрожь, пробирая даже сердце. Я прикоснулась щекой к могильному камню и обхватила его руками. Обняла так же сильно, как если бы обнимала ее.

– Неужели мы встретимся только на том свете? Когда же я найду вас? – кричало мое сердце, пока слезы текли по щекам. – Я так скучаю! Кто у меня есть кроме вас, мама? И вас нет!

Он тоже покинул меня.

Я закрыла глаза руками. Не выдержав всего этого напряжения, начала всхлипывать. Моя душа, затерявшаяся среди сотен мертвых тел, заполнила своей болью это безмолвное кладбище.

Было так много вещей, которых я не могла принять, что я не знала, отчего плачу. Тело содрогалось от рыданий, но на самом деле дрожала моя душа. Люди, которых я любила, ранили меня сильнее всего. В их руках моя душа разбивалась на осколки, а я пыталась собрать то, что осталось.

Я будто оказалась в тупике.

– Я устала. Так устала!

Я села на землю, прислонившись спиной к маминой могиле. У меня не осталось ни одного человека, на которого можно было бы так же опереться, кому я могла довериться. Даже пустая мамина могила казалась мне надежнее, чем люди вокруг. Это нормально? Или я слишком много страдала?

– Я так устала бороться. Так устала падать и снова подниматься, когда никого нет рядом. Я не настолько сильная! Мне надоело казаться сильной! Где мне еще найти пристанище? – Я сердито вытерла слезы. – Они сломали во мне самое сокровенное, мама. Как мне теперь верить людям? Кому теперь верить?

Я не знала, что от меня останется, после того как я выплесну всю свою боль, все свои чувства. С одной стороны, мое прошлое, с другой – будущее. Они накатывали на меня гигантскими волнами, пытаясь утопить, пока я изо всех сил искала берега. Утопая в холодной воде, я старалась всплыть. Одна часть меня повторяла, что я не спасусь, и переставала бороться. Другая же не теряла надежды, делала все, чтобы спастись. Я разрывалась между ними, сражаясь с обоими. Это была борьба между жизнью и смертью.

Шли секунды, минуты. Начавшийся дождь очищал мою душу. Я вытирала капли со своих щек, но на их место тут же падали новые. Мне казалось, что я сильно постарела за последние дни. Тело охватила сильная дрожь, но я не могла найти в себе силы, чтобы противостоять ей.

Возможно, я это заслуживала. Возможно, моя судьба и заключалась в том, чтобы остаться совершенно одной около пустой могилы своей семьи. Возможно, все пережитое случилось со мной для того, чтобы я твердо стояла на ногах.

Мне стало страшно потеряться. Мое прошлое было городом, и я заплутала на улицах собственных воспоминаний.

Через некоторое время перед моими глазами появились розы. Я сглотнула, приходя в себя. Решат протягивал мне букет красных роз, будто прося меня встать. От неожиданности я вздрогнула, потому что не заметила, как он подошел. Стараясь не показывать виду, я поднялась и взяла букет. Посмотрела на Решата с благодарностью, и он тут же отошел в сторону, чтобы не мешать мне.

Я старалась прийти в себя. Мама и папа, должно быть, сокрушались, видя меня в подобном состоянии, если, конечно, могли посмотреть на меня с небес. Их Эфляль не была такой. Я должна была взять себя в руки. Ради них.

На этот раз, взяв землю с маминой могилы, я смешала ее с почвой на папиной. Мне тяжело давались эти движения, трясущиеся руки совсем не слушались. Я начала сажать розы на их могилах. Цветы были прекрасны, и я горько улыбнулась.

Все напоминало о нем и о боли, которую он причинил.

– Семья Демироглу, – произнесла я дрожащим голосом, который выдавал все мои страдания. Мне было больно от осознания того, что я никогда не была Демироглу. – Однажды я посажу розы там, где вы действительно похоронены. Обещаю.

Я продолжила заниматься цветами, не обращая внимания на то, что мокрая земля забилась мне под ногти, а сама я вымокла до нитки.

– Папа, хорошо ли ты смотришь за своей прекрасной розой? – Даже рокот грозы не смог подавить мои рыдания. – Конечно, хорошо. Она же для тебя дороже всего.

А вот меня никто не пожалел.

Я втянула воздух носом, но не смогла сказать папе правду, которая разрывала меня изнутри. Мне казалось, будто он смотрит на меня и страдает. Потому я проглотила слова, которые хотела, но не могла произнести.

Я не спеша посадила розы и прочитала все молитвы, которые знала, пожелав, чтобы родители упокоились с миром в том месте, где они на самом деле захоронены. Я знала, что это невозможно, пока я в таком состоянии, но все же пожелала именно этого.

Мне необходимо было собрать себя заново ради них. Я расправила плечи и попыталась вернуть своему голосу обычное звучание.

– Сейчас я ухожу. Но обязательно найду вас. – В последний раз я взглянула на могильные плиты с их именами. – Покойтесь с миром. Ваша дочь справится и с этим.

Я прижала ладонь к губам, а затем протянула руки к ним.

– В следующую нашу встречу я буду улыбаться, обещаю. Прощайте, семья Демироглу. Я вас очень люблю.

Мне казалось, будто где-то глубоко внутри меня был тоннель, и конца у него не существовало. А начинался он там, где я находилась в данный момент.

Стоя перед огромным особняком и подняв голову, я не могла понять и хоть как-то описать свои чувства в этот момент. Мой папа вырос здесь? Внутри меня возникло какое-то детское волнение. Скрытые за высокой каменной стеной воспоминания словно перекинулись через неприступную ограду и проросли в моей груди. Это чувство еще больше взволновало меня.

Не обращая внимания на сильную боль в голове, я переступила порог особняка. Пока я осматривалась, сердце бешено билось. С того самого момента, как я впервые увидела дедушку, это был второй раз, когда я чувствовала себя так близко к папе. Казалось, будто я сейчас проживаю его детство. Мне было безумно интересно, каким Гюнал Демироглу был в молодости.

Дедушка счастливо улыбнулся, увидев меня в этом доме.

– Добро пожаловать, внучка, – поприветствовал он.

Вокруг него стояло несколько человек, все они смотрели на меня. Дедушка оглядел меня с ног до головы и недовольно спросил:

– Что у тебя за вид? Ты вся вымокла, милая.

Сердитые нотки в его голосе вызвали у меня улыбку. Меня уже давно никто так не отчитывал. Я почувствовала себя частью любящей семьи. Увидев мою улыбку, дедушка нахмурился еще сильнее. Кивком он приказал подойти к нему.

– Давай-ка пойдем, я покажу тебе твою комнату. Иначе ты так точно заболеешь, – проворчал он.

Голос его становился все мягче, потому что я сильно обнимала его. Обхватила руками широкое тело, не обращая внимания на его мешающий живот. Сейчас благодаря дедушке я открывала для себя чувства, которых раньше не испытывала.

Он тоже обнял меня. Я слышала, как он почти беззвучно благодарил Аллаха, и не смогла сдержать слез. Его присутствие сейчас было единственным, что сумело бы мне помочь.

– Комнату отца не трогали? – спросила я, а дедушка поцеловал меня в волосы. Его наполненные слезами усталые глаза напоминали мне о горечи проведенных в разлуке лет. Я поздно нашла дедушку и не хотела его потерять.

Он коротко кивнул.

– Все так же, как много лет назад, – сказал он и горько улыбнулся.

– Показать тебе, дочка? – раздался женский голос.

Я перевела мутный от слез взгляд на женщину, задавшую вопрос. На вид ей было около шестидесяти лет. Вокруг ее глаз, так же как и у дедушки, я заметила множество морщинок. Она ласково мне улыбнулась и протянула руку. Я крепко ее пожала.

– Меня зовут Хатидже. Я уже очень давно работаю в особняке.

Ее улыбка передалась и мне.

Дедушка, словно предупреждая о чем-то, сказал:

– В каком смысле работаешь? Хатидже, ты неотъемлемая часть особняка. – Дедушка потрепал ее по плечу, словно старого друга. – Ты самое дорогое, что у меня осталось от него.

Я почувствовала, как у меня по телу пробежали мурашки. Мой живот свело судорогой при словах «все, что осталось». Это была какая-то пытка: мне все напоминало о нем.

Ляль, пойдем в комнату. А то и правда заболеем. Мы дрожим уже.

Только я собиралась сказать, что хочу уйти, как молодой человек, стоявший рядом с Хатидже, тоже представился:

– А я Юсуф.

Я тоже пожала ему руку и, обратившись ко всем сразу, ответила:

– Очень приятно.

Голос прозвучал устало, потому что до этого я очень долго плакала. Мне было страшно посмотреть на себя такую в зеркало, поэтому я хотела добраться до комнаты и как можно скорее принять душ.

– Юсуф – сын Хатидже, – пояснил дедушка. – Он и мне как сын.

Молодой человек смущенно опустил голову. Должно быть, мы были примерно одного возраста. И примерно одного роста. На смуглой коже легко угадывались следы летнего загара. Карие глаза Юсуфа, похожие на глаза его матери, так сияли, что мысленно я пожелала, чтобы этот свет никогда не потух.

– Ага¹, я ухожу в соседний особняк, – обратился к дедушке Решат.

Тот в знак согласия кивнул. Потом он потянулся ко мне, чтобы я взяла его под руку:

– Идем, я покажу тебе твою комнату.

Это была комната папы.

Я с радостью взяла дедушку под локоть. Казалось, из-за плача мой нос потерял способность распознавать запахи. Желая почувствовать аромат отца, я начала глубоко дышать.

Несмотря на то что моя одежда была насквозь мокрая, дедушка крепко прижал меня к себе. Я продолжила осматривать каменный особняк со все большим волнением. В ушах у меня звучал папин смех. Казалось, он был везде, во всех уголках этого дома. Я представила себе папу совсем маленьким, бегающим с хохотом по двору перед домом. Все эти картины были такими яркими, каждый момент я четко представляла в голове. От волнения сердце чуть ли не выпрыгивало у меня из груди.

Когда я подошла к двери, дедушка встал передо мной и посмотрел прямо в глаза. Он глядел так, словно хотел скрыть от меня всю свою боль.

– Мы ни к чему не прикасались с тех пор, как он ушел. Хатидже здесь регулярно делает уборку. Все, что может тебе понадобиться, в комнате есть. Если тебе что-то будет нужно, только скажи. Ладно?

Сжав губы, я кивнула и пробормотала:

– Может, я немного посплю.

Или несколько часов буду только пытаться уснуть, а затем встречу первые лучи солнца.

Казалось, дедушка не хотел, чтобы я так быстро закрылась в комнате. Я поняла это по выражению его лица.

– Я думал, мы вместе поужинаем. К тому же мы не поговорили о твоем визите на кладбище. – Дедушка погладил меня по плечу. – Ты в порядке? Ты можешь поделиться со мной.

Когда он широко улыбнулся, я почувствовала тянущую боль где-то в области сердца. Казалось, он был счастлив, произнося следующие слова:

– Я же твой дедушка.

Я так же широко улыбнулась ему в ответ.

– Конечно, ты мой дедушка, – говоря это, я ощутила дрожь во всем теле. Дедушка это заметил.

– Давай, проходи быстрее, – протараторил он. – Если заболеешь, я не прощу себе того, что не поехал вместе с тобой.

Дедушка открыл дверь и жестом показал мне, чтобы я вошла в комнату.

– Чувствуй себя как дома.

Я не могла не уловить печаль в его голосе.

Медленно перешагнув через порог, я остановилась, не в силах поверить своим глазам. Эта комната была почти точной копией моей комнаты в нашем доме в Германии. Единственное отличие заключалось в цвете. Все остальное было точно таким же. Расположение кровати, прикроватная тумбочка, стоящий справа шкаф из дерева, небольшой письменный стол и книжная полка рядом с ним…

В какой-то момент я подумала, что потеряю сознание. Мне казалось, что я очутилась в своей собственной комнате.

Когда дедушка вышел и закрыл за собой дверь, я оправилась от первого шока и села на кровать. Папа был прекрасным человеком, и я чувствовала восторг, каждый раз убеждаясь в этом. Он словно заранее знал, что я когда-нибудь сюда приеду, поэтому сделал все, чтобы я чувствовала себя комфортно. Гюнал Демироглу не прекращал меня удивлять.

Я провела рукой по постельному белью, не в силах перестать улыбаться.

Еще несколько минут назад я плакала. Надеюсь, эта комната сделает меня счастливой.

От холодной постели мое тело пробрала дрожь, но на сердце было тепло.

– Интересно, разговаривал ли ты с мамой по телефону, лежа на этой кровати? – Я откинулась назад, вытянувшись во весь рост. – Сказали ли вы друг другу самые важные слова, не подозревая, что ваша жизнь перевернется с ног на голову? В этой ли комнате ты первый раз сказал маме «я люблю тебя», папа?

Может, мне стоило плакать. Может, стоило уткнуться в подушку и кричать от боли. Но на моих губах играла улыбка. Я чувствовала себя дома. Казалось, будто мама вот-вот придет и скажет, что ужин готов. А папа, заметив, что я не выключила лампу, выходя из комнаты, недовольно крикнет: «Ну, Ляль! Не забывай ты свет выключать!» Я улыбнусь ему в ответ и поцелую в щеку. А потом, уже сидя за столом, буду без умолку болтать, рассказывая родителям о том, как прошел мой день. А те, закончив есть раньше меня, заулыбаются, и в их глазах будет светиться любовь.

Даже печаль, охватившая мое сердце, не смогла помешать мне улыбнуться. Их лица, глаза, улыбки были такими четкими и яркими впервые за долгое время. Я чувствовала, как в сердце у меня тлеют искорки счастья.

Я поднялась, подошла к рабочему столу и провела рукой по книгам. Увидев «Бедных людей» Достоевского, я не смогла пройти мимо и взяла роман в руки. Медленно переворачивая страницы, я вдруг замерла, когда увидела подчеркнутое папой предложение. Смысл этих слов поразил меня, словно молния. Папа словно видел будущее.

Чудно! Я не могла плакать; но душа моя разрывалась на части…

Смысл этих слов оказался настолько гнетущим, что у меня заболело сердце.

Я не смогла читать дальше, поэтому положила книгу на место.

Глубоко вздохнула и ощутила дрожь во всем теле, а после поняла, что все еще не сняла мокрую одежду. Я направилась к двери, ведущей в личную ванную комнату, и встала под горячий душ. Мне предстояло так много всего принять и осознать… Все это словно ком в горле не давало мне свободно дышать.

Все случилось так быстро, Ляль. Давай-ка попробуем сначала это все переварить.

Это была моя вина? Или вина моего сердца, полюбившего его? Или ошибкой было решение довериться ему?

«Не думай», – приказала я себе. По крайней мере, сейчас.

Я стояла под душем и никуда не торопилась. У меня начинала болеть голова, видимо, долгие рыдания давали о себе знать. Усталыми движениями я оделась в сухую одежду и села перед зеркалом. Я сушила волосы и смотрела в глаза своему отражению, чувствуя себя слишком умиротворенной, чтобы прямо сейчас думать о том, как я несчастна. Здесь, в этом доме, я всем сердцем ощущала себя частью семьи и совсем не хотела сейчас думать о неприятном. Я смогу мучить себя этими мыслями, когда вернусь в Анкару. От них меня отделяла буквально одна остановка. Пока я здесь, то попытаюсь остановиться, отдохнуть, прийти в себя. Мне необходимо было сделать это не столько ради себя, сколько ради дедушки. Хоть я и познакомилась с ним всего несколько часов назад, сейчас я чувствовала, что он ближе всех мне в этом мире. Даже если я и не смогу стереть печальное выражение из его глаз, я точно сделаю все, чтобы печали в них стало меньше.

Я сменила постельное белье, ставшее влажным от моей мокрой одежды, и забралась под тяжелое одеяло. Не смогла удержаться и, как в детстве, уткнулась в подушку. Она не пахла папой. Но это не ослабило волнения внутри меня. Я крепко обняла ее и представила, как папа когда-то спал в этой комнате.

Когда я проснулась, то сразу вспомнила о том, что мне нужно выпить лекарство. Я шагнула в темноту комнаты, продолжая думать о своей семье, с которой мечтала встретиться во сне.

Непонимание своих собственных чувств – худшее, что может произойти. Я пыталась размотать безнадежно запутавшийся клубок собственных эмоций, и мне казалось, будто я лежала в гробу. И гроб этот был моим домом, полным любимых людей. Домом, полным боли и страданий. Домом, который я больше никогда не собиралась покидать. В котором я вынимала ножи обид и горя из своей спины и оставляла их на самом видном месте. В котором от каждой улыбки в моей груди появлялись глубокие раны. Который стал для меня последним выходом, последним рубежом, последней возможностью.

Я смотрела на мужчину, который улыбался мне из окна этого дома, вглядываясь в его лицо. Оно напоминало мне самые прекрасные моменты прошлого. Каждый раз я вздрагивала, когда замечала тоску в его взгляде, обращенном на меня. Тогда я думала, что нашла свою семью, но он отравил эти моменты.

Дедушка стал для меня новой надеждой.

Тетушка Хатидже поставила на стол тарелку, заботливо предупредив меня:

– Если ты не любишь острое, то, ради всего святого, не ешь!

Я улыбнулась.

Дедушка тоже протянул мне тарелку со словами:

– Точно не хочешь, внучка? Смотри, чтобы желудок потом не заболел…

Завтракать по традициям Урфы исотом² было мне в новинку, но я хотела попробовать что-то новое.

Ляль, у этого же есть еще один выход.

Сейчас я об этом думать не собиралась.

Лепешку пиде с красным перцем только-только вынули из духовки. Увидев пар, исходящий от тарелки, я представила, насколько еда была острой. Я улыбнулась, взяла в руки вилку и решительно разрезала ножом перец.

– Я к острому не привыкла, но оно ведь мне не навредит? – сказала я весело и закинула в рот кусочек.

Дедушка поморщился, наблюдая за тем, как я пережевываю перец. Юсуф, подошедший к столу с огромным стаканом, в котором, как я подумала, был айран, посмотрел на меня так же, как дедушка. А из моих глаз уже начали вырываться языки пламени. Они были правы. У меня внутри все горело!

– Это что такое? – почти прокричала я.

Из-за одного малюсенького кусочка перца, попавшего в рот, у меня слезы рекой текли. Пламя во рту становилось все яростнее, и я с надрывом просипела:

– Что ж вы пережили такое, раз едите это? Я вся горю!

Юсуф рассмеялся. Я схватила протянутый им стакан и тут же опустошила его.

– Ага, я тебе говорил. Это городская девушка, и она не привыкла к такому. Вот увидишь, через пару часов у нее живот заболит.

Да он просто насмехался надо мной.

Урфа что, не город разве, Юсуф?

У меня не было сил даже нахмуриться. Я опустошила огромный стакан с айраном и встала со стула, не обращая внимания на то, что он тут же упал от резкого движения. Почему дедушка и Юсуф смеялись надо мной?

«Может, потому что от перца мы высунули язык и прыгали на одном месте?»

Дедушка тоже встал.

– Если съешь хлеб с медом, будет уже не так остро, – сказал он и протянул мне кусочек хлеба.

Я сразу запихнула его в рот. Мне казалось, эффекта не будет, даже если я съем литр меда.

Может, жители Урфы получали какое-то особое удовольствие от всего острого? Ну не может человек добровольно есть такое.

Через некоторое время, когда пламя внутри меня стало стихать, я снова опустилась на свое место. Выпив стакан холодной воды, я облегченно вздохнула. Обжигающий жар не пропал, но уже стал терпимым.

Юсуф стоял, засунув руки в карманы брюк, и насмешливо глядел в мою сторону.

– Непохоже на острую еду, к которой вы привыкли там, у себя. Вот так люди едят и горят потом, как свечи, – весело сказал он.

«Юсуф, что за выражения? Ты словно вышел прямиком из прошлого».

– «Там, у нас» – это где? – Мои брови взметнулись вверх. Не дав ему ответить, я указала на тарелку. – Если разбираетесь в такой еде, сами ешьте. Не знаю, что тут такого смешного…

Они оба рассмеялись от моего гнева, и от этого я разозлилась еще больше.

Дедушка поставил тарелку перед собой, а затем быстро закинул в рот довольно большой кусок перца. В шоке я наблюдала за ним. Дедушка, ты еще молодой, не надо. Когда и Юсуф сделал то же самое, у меня глаза на лоб полезли от удивления. Они выглядели так, будто ели совершенно нормальную еду. Когда оба потянулись за следующим кусочком перца, я с волнением сказала:

– Ладно, я все поняла!

Дедушка рассмеялся, а я осознала, что во рту у меня не осталось ни капельки острого – весь огонь пропал. Он во всем был похож на папу.

– Мы привыкшие, – успокоил меня дедушка и весело сделал знак Юсуфу. – Пусть нам приготовят два кофе.

Юсуф кивнул и вышел. Дедушка посмотрел на меня с нежностью, затем прищурился:

– Ты наелась? Если хочешь…

– Наелась, дедушка.

Услышав мой ответ, а точнее то, как я к нему обратилась, он посмотрел на меня так, будто потерял дар речи: его глаза стали огромными, рот приоткрылся, а брови поднялись вверх. Я была удивлена и взволнована не меньше. Внезапно сорвавшись с губ, это слово показалось мне таким же чужим, как и ему. Однако в следующую секунду мое беспокойное сердце охватило умиротворение. Если бы я только знала, что это произойдет, то произнесла бы это слово уже давно.

Делая глоток воды из стакана, он не сводил с меня глаз. Я взяла его за руку, лежавшую на столе. Вторую он положил сверху на наши ладони.

– Я прожил долгую жизнь, но сердце мое все еще бьется. – В его глазах читалась боль. – Много лет я провел, тоскуя по сыну. Я думал, что мы вот-вот встретимся, но потом увидел его завернутым в саван. В трауре по сыну я узнал, что у меня есть внучка. Красавица по имени Эфляль. Я не понимал, радоваться ли тому, что она у меня есть, или огорчаться из-за того, что она скрывается от меня, прячется.

В голосе дедушки звучала усталость от всего пережитого, навалившегося тяжелым грузом. Горькая улыбка пробежала по его лицу.

Я легонько сжала его руку и робко посмотрела ему в глаза:

– Я думала, ты совсем другой.

Я думала, что это ты убил мою семью.

Годы мы потратили впустую. Мне вдруг стало тоскливо, когда я подумала о своей ушедшей молодости и о жизни дедушки.

Он медленно покачал головой.

– Твоей вины в этом нет.

Его взгляд изменился. Я поняла, что дедушка смотрел сквозь меня и думал о чем-то далеком. В этот момент я понимала его всем своим существом. Есть боль, которая не утихнет никогда. Но, несмотря на это, мы вынуждены жить дальше. Просто обязаны. Мы ведь собирались жить дальше, да?

Я хотела, чтобы дедушка снова посмотрел на меня, поэтому сухо спросила:

– А твоя вина есть?

Я не хотела, чтобы он сам себя мучил. Услышав эти слова, дедушка и правда посмотрел на меня. Но выражение его глаз заставило меня напрячься, будто я превратилась в пружину. Мне даже сглотнуть было трудно.

– Ты хоть не делай мне больно. Не смотри на меня так, – смутилась я.

– Никогда! – не задумываясь, тут же ответил он. – Я никогда не раню тебя!

Будто поняв, что я ему не поверила, дедушка вопросительно взглянул на меня:

– Эфляль?

С того момента, как я узнала, что значит быть сломленной и раздавленной теми, кому я верила всем сердцем, я решила не молчать. Я не собиралась больше никому безоговорочно доверять. Поэтому отдернула руку и встала. Он удивился, но смог спокойным голосом обратиться к тетушке Хатидже:

– Кофе мы потом выпьем.

По его голосу я понимала, что он был в замешательстве. Дедушка указал на кресла. После того, как тетушка Хатидже вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь, он сел напротив меня.

Он смотрел мне прямо в глаза так, словно хотел заглянуть в душу, будто искал в них что-то.

Что он видел там? Ненавидел ли мои глаза, так похожие на глаза моей мамы?

Я пыталась держать спину прямо, не горбиться от тяжести, давящей на плечи. Я ждала, что дедушка заговорит, и протянула к нему руку, словно прося его продолжить. Через несколько секунд он заговорил. Голос его был резким и выдавал его страдания.

– Я уже рассказал тебе, что произошло. Человек, которого я считал сыном… – Прежде, чем продолжить, дедушка сделал глубокий вдох. То, что он хотел сказать, ранило, словно нож, и он не желал причинить мне боль. – Он и человек, которого я считал братом… все, что они сделали мне, нам… За все это ответственен я. Я должен был понять. Мне не следовало верить им. Тогда бы все это на тебя не свалилось. Тогда тебе не нужны были бы эти Акдоганы!

На последних его словах я скрестила на груди руки. Не знаю, зачем, может, хотела таким образом защитить себя.

– Ты не мог это знать, – произнесла я приглушенным голосом. – Как и я.

Дедушка наклонился вперед.

– Я бы хотел, чтобы всю правду ты узнала от них. Это ранило бы тебя не так сильно.

Выдержи я еще несколько часов, все бы узнала от них. Может, это причинило бы мне меньше страданий, но вместе с тем я знала, что сердце мое все равно ныло бы от боли. Ведь именно эти люди стали причиной моих мучений.

– Ты злишься на меня из-за этого? – На лице дедушки было смущение.

Я сильно сжала подлокотник кресла, в котором сидела. Неужели надо так затягивать разговор обо всем этом?

– Покажешь мне Урфу?

Дедушка удивился тому, как резко я сменила тему, но тут же лицо его приняло обычное выражение. Он весело улыбнулся и ответил:

– Конечно. Когда? Ты готова? Я скажу Решату.

Дедушка быстро поднялся, а я удивилась тому, как смена темы разговора обрадовала его.

Я тоже встала.

– Я готова. – Я улыбнулась так же, как и он. – Решат и другие тоже поедут?

Я больше не хотела ездить везде с сопровождением, но по дедушкиному выражению лица поняла, что так надо.

– То есть я хотела сказать, пусть он тоже поедет. Они заслуживают прогуляться… – тут же выкрутилась я.

Ляль, помолчи уже.

Дедушка вообще не понял, что за ерунду я несу, и зацикливаться на моих словах не стал. Он вышел, чтобы позвать Решата, а я направилась в папину комнату за своим пальто. Прошлой ночью мне спалось так сладко и спокойно, что, проснувшись, я подумала, что нахожусь дома в Германии. И только улыбка на лице деда помогла мне заглушить грусть от осознания реального положения дел.

Уже спускаясь вниз, я увидела Юсуфа. Он выходил из какой-то комнаты и, соединив за спиной руки, улыбнулся.

– Ты как?

Я наклонила голову к правому плечу и с упреком ответила:

– Ты ведешь себя со мной так, словно меня подстрелили!

В ответ Юсуф широко улыбнулся:

– Говорит та, кто недавно прыгала и кричала так, будто у нее аппендикс воспалился.

Я ничего на это не ответила, только поморщилась. Мы вместе пошли в сторону внутреннего двора.

– Как я понял, вы гулять поедете. Куда именно?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Я хочу побродить по Урфе. Так что поедем туда, куда повезет дедушка.

Юсуф кивнул.

– А ты хочешь с нами? – не удержалась и спросила я.

– Я буду помогать своей девушке доделывать проект.

Мне вдруг стало тоскливо от этих слов. Но его сияющие глаза тут же согрели меня своим теплом.

– Твоя девушка в Урфе? В каком она университете? Что изучает?

Юсуф улыбнулся моим вопросам, которые я выпалила один за другим. Он спрятал руки в карманы и перекатился с пятки на носок.

– Нет, она не здесь. Она учится в Университете Диджле³ на ветеринара. Я сегодня отпросился, поеду к ней. Твое прибытие оказалось мне на руку, – Юсуф посмотрел на меня с благодарностью.

Ну и хорошо. Хоть кто-то был счастлив.

Я сжала губы и медленно покачала головой.

– Передавай ей привет. Надеюсь, получится с ней познакомиться.

Услышав шаги, мы обернулись в сторону лестницы. Дедушка, Решат и еще два человека шли к нам. Я взглянула на Юсуфа:

– Счастливого пути тебе.

Он поблагодарил меня, после чего я направилась к машине. Ключи были у Решата, поэтому я встала рядом с автомобилем, чувствуя неожиданное волнение. Увидев, что дедушка идет к другой машине, я спросила:

– Ты куда? Я бы на своей поехала.

Дедушка головой указал на свой автомобиль.

– Давай на этом поедем, милая. Дороги немного путаные. Не хочу постоянно говорить тебе, где повернуть. Немного освоишься – и будем на твоей машине ездить. Ладно?

Он так мило это сказал, что отказаться было невозможно. Я подошла к двери, открытой Решатом, и села в салон.

Ты скажешь ему, что мы вернемся в Анкару, Ляль? Он думает, что мы дороги здесь выучим и жить останемся.

Пока нет.

Я пристегнула ремень безопасности и повернулась к дедушке:

– Куда едем?

Он повернул ключ зажигания:

– В самое любимое место твоего отца в Урфе.

Сердце мое бешено забилось, будто кровь поменяли на топливо.

– В Халфети⁴, – пояснил дедушка. Заметив мое волнение, он добавил: – Знаешь об этом месте? Оно известно еще как затопленный город.

– Да!

По возвращении в Турцию я очень много интересовалась Урфой. Одним из мест, которое осталось у меня в памяти после тех исследований, был как раз Халфети. Я навсегда запомнила увиденные мной фотографии и не удивилась, что именно Халфети был любимым местом папы. От волнения, что скоро я собственными глазами увижу затопленный город, который даже на снимках выглядел великолепно, я не могла усидеть на месте.

Через два часа, которые мы провели, оживленно разговаривая, чтобы получше узнать друг друга, автомобиль наконец остановился у Халфети. Мне не терпелось выйти из машины. На мгновение у меня перехватило дыхание от бирюзы, которую я увидела перед собой. Вид, открывавшийся с холма, на котором мы стояли, был непередаваемо прекрасен. Когда мы осматривали на лодке затопленный город на берегах Евфрата, я пожалела, что не взяла с собой телефон.

У Халфети была грустная история. Мне казалось, что этот город под водой, ставший совершенно одиноким после затопления, похож на меня.

Затем мы остановились, чтобы попить чая у пожилого мужчины, который присматривал за этими местами. Его рассказы еще больше привязали меня к этому городу.

Я искала следы папы везде, куда падал мой взгляд.

Он дышал тем же воздухом, что и я, смотрел в небо, под которым сейчас стояла я. У меня внутри все буквально бурлило, когда я думала о том, что папа тоже здесь гулял. От этих мыслей вместо печали, сдавливающей сердце, внутри появлялась радость. Папа любовался этим же видом, на который сейчас смотрела я.

Эти земли потеряли плодородие после затопления города. Когда я услышала от дедушки историю о черной розе, единственном цветке, который тут растет, то почувствовала ноющую боль в сердце, где-то очень-очень глубоко. Черная роза не росла больше нигде, только здесь. Если посеять ее семена в другом месте, она не проклюнется, а если и вырастет, то цвет ее будет другим.

Я чувствовала сердечную связь с черной розой, которая разделяла боль этой земли. Папа называл маму прекрасной розой, но оба они погибли. Человек, которого я любила, называл меня прекрасной розой, но моя душа увяла от его рук. Возможно, слово «роза» на губах папы и человека, которого я любила, стало моим проклятием.

Черная роза. Роза, несущая в себе проклятие, боль которого душила меня.

Гуляя по пустынным улицам старого Халфети, я не обращала внимания на присутствие дедушки и мужчин позади меня. Я была погружена в тайны прошлого и представляла, как по этим же улицам шли рука об руку мама с папой. Думала о лицах детей, которые бегали здесь и смеялись. Улыбалась и пыталась забыть людей, которых хотела видеть рядом. Пыталась одолеть саму себя и сделать так, чтобы часть меня, которая желала мне счастья, вышла из этой борьбы победительницей. Жизнь подкидывала мне поводы для печали, а сердце хотело быть счастливым. В этой истории я должна была стать счастливой.

Когда ночь стала медленно наступать, мы уехали. Я не знала, когда теперь вернусь в город, в котором мне хотелось обойти каждый сантиметр. Поэтому я старалась получить удовольствие от этой прогулки. Я молчала, слушала себя. Дедушка, кажется, понимал, в каком я состоянии, и тоже не говорил ни слова.

Я откинула голову назад и стала наблюдать за городом. Он изменил мою жизнь, но в то же самое время дал мне жизнь. Я была многим обязана Урфе. Но Урфа и многое забрала у меня.

Дедушка после долгого молчания наконец заговорил:

– Поужинаем у Балыклы-геля?⁵

Я поняла по его голосу, что он хочет сделать для меня что-то приятное.

– Хорошо.

Проворно крутанув руль и преодолев поворот дороги, дедушка посмотрел на меня:

– Ты сказала, что тебе нужно принять лекарство. Утром я помнил об этом, но потом забыл. Ничего, если ты выпьешь его, когда вернешься домой?

Я снова ответила «хорошо». Припарковавшись, мы направились к ресторанам.

– Мы не посмотрим на озеро? Так хочется загадать желание, – сказала я с энтузиазмом.

Вообще у меня не было привычек делать подобное, но внутренний голос шептал, что мне надо это сделать. Словно там, у озера, было нечто, что ждало меня.

– Я подумал, что ты захочешь посмотреть на него при дневном свете, – ответил дедушка и остановился. – Я проголодался…

– Тогда сначала поужинаем, а потом пойдем к озеру.

Он наклонил голову в ответ и указал рукой на ресторан, перед которым мы стояли:

– Тогда проходи, дорогая внучка.

Когда мы зашли в помещение, в нос мне ударил сильный запах мяса, и я поняла, что проголодалась. Нас радушно встретил хозяин заведения, который не отходил от дедушки и беседовал с ним обо всем на свете. Я их слушала и ела кебаб из баклажанов, который они называли между собой «балджан кебаб». Он был изумителен.

Мы съели две порции. Все, должно быть, точно поняли, что нам он понравился…

– А это ты пробовала? – дедушка положил мне в тарелку запеченный чеснок. Мне совсем не хотелось есть его, и я поморщилась. – Не смотри так. Это правда очень вкусно.

Я продолжала глядеть на дедушку с недовольством, а он в это время чистил в моей тарелке чеснок. Потом посолил и размазал ножом по слою масла на хлебе. Когда все было готово, дедушка протянул блюдо прямо мне под нос. Я опешила.

В глазах у меня слез не было, но внутри все дрожало. Передо мной будто папа сидел.

Я не хотела, чтобы он понял, что я чувствую, поэтому откусила кусочек хлеба. Он принялся ждать от меня такой же реакции, какая была за столом утром. Вообще, чеснок я любила, но мне показалось, что просто так, без всего, он будет противным. Однако вкус его мне понравился, это тут же стало понятно по выражению моего лица. Дедушка радостно улыбнулся и расправил плечи:

– Ну! Я же говорил.

Я откинулась назад и положила руку на живот.

– Мне очень понравилось, но я наелась до отвала. Если съем еще хоть что-то, живот лопнет. Я так кучу килограммов наберу.

За завтраком я тоже много всего съела. Удивительно, но, наверное, вместо того, чтобы худеть, я, скорее всего, буду набирать вес.

Дедушка тоже прислонился к спинке дивана.

– От пары килограммов ничего не станется. К тому же после ужина у тебя лицо порозовело, – жестом дедушка подозвал официанта и заказал два кофе. – Утром мы так и не выпили. Поэтому сделаем это сейчас.

Голос его звучал весело.

– Вы приходили сюда с папой? – сказала я, положив локти на стол.

Он переменился в лице, Ляль.

– Мы сюда никогда не приходили. – В глазах дедушки была печаль. – Гюнал всегда был не таким, как все. Он предпочитал всякие ассорти.

Я громко рассмеялась:

– Это что значит?

В ответ на мой смех дедушка улыбнулся и развел руками:

– Он любил всякие трэпы и все такое.

Ну да, я тоже люблю хип-хоп…

Я еще раз рассмеялась. В этот раз мой хохот, длившийся чуть дольше, начал отдавать болью – желудок-то был полный. Одну руку я положила на живот, а второй принялась обмахиваться. Я старалась дышать ровно.

– Может, ты имел в виду шаурму и врапы?

Дедушка кивнул, словно соглашаясь со мной. Мне показалось, что ему неловко, и от этого он выглядел еще более мило.

– Да, именно их, – ответил дедушка тихо.

Официант принес кофе.

– Если у меня получилось тебя рассмешить… – пробормотал дедушка, глядя на меня из-под ресниц.

– Получилось, – широко улыбнулась я и сделала глоток, радуясь тому, что кофе оказался вкусным. – Это какой-то другой сорт? Не такой, как мы пили.

– Это кофе мененгич⁶.

Я с удовольствием пила его, хотя попросить вторую чашку постеснялась. Мне хотелось сделать нашу связь с дедушкой еще крепче, поэтому я задавала ему много вопросов. Каждая минута, проведенная с ним, имела для меня особое значение. Я хотела исцелить боль каждого момента прошлого. Пока он рассказывал мне свои воспоминания о папе, его глаза время от времени наполнялись слезами, но, когда дело доходило до счастливых минут, они сияли.

После нескольких часов бесед мы наконец вышли из ресторана. Мы решили прогуляться по торговым рядам на площади Хашимие, но то и дело останавливались. Люди все подходили и здоровались с дедушкой, не давая нам спокойно погулять.

– Можно я прогуляюсь одна? – спросила я.

Дедушка сделал движение рукой, приказывая Решату идти со мной. Я медленно шагала по торговой площади вдоль прилавков и наслаждалась тем, что была в этом городе туристом. Своим подругам в Анкаре в подарок я с удовольствием накупила анклетов и разноцветных платков.

Надеюсь, им понравится.

То и дело заглядывая в маленькие магазинчики, я не заметила, как обошла всю площадь и добралась из одного его конца в другой. Я выдохнула так, будто выпустила из себя всю усталость этого дня. Обернувшись, я увидела Решата в нескольких шагах позади. Возможно, мне не стоило чувствовать себя тут в безопасности. Но, несмотря ни на что, здесь я ощущала такие покой и безопасность, каких не чувствовала больше нигде и никогда. Это место – папина родина. Мне казалось, что здесь со мной ничего не может случиться.

Я поблагодарила Решата, который забрал пакеты из моих рук, решила присесть и отдохнуть где-то. Когда прохладный ветер обдул мою кожу, я поняла, что сильно вспотела. Нельзя было заболеть здесь. Я намеревалась приятно провести тут время.

– Хотите выпить чего-нибудь горячего? – спросил Решат. Я кивнула. – Чай?

– Можно.

Когда он пошел за чаем в сторону лавки, расположенной недалеко от нас, я вдруг почувствовала чужой взгляд. За мной будто следили. Я огляделась, но никого не увидела и пошла к скамейке, которая стояла рядом. И вдруг ощутила присутствие кого-то рядом. Я изо всех сил старалась не думать об этом, но все было напрасно.

Когда я подняла голову, то увидела прямо перед собой пару знакомых глаз. Я замерла. Как будто в меня бросили один из булыжников под ногами и попали прямо в сердце. Все это показалось мне совершенно нереальным. У меня перехватило дыхание.

На мгновение весь мир словно замер. Сначала я почувствовала, как мой пульс замедлился, а потом участился. Сердце забилось с бешеной скоростью. Вокруг воцарилась тишина.

Его глаза, этот взгляд снова напомнили мне, что я была в гробу. Боль в груди, на которую я старалась не обращать внимания весь день, сейчас отдавалась во всем теле. Когда сильный порыв ветра Урфы ударил в лицо, я осознала, что происходит.

Передо мной стоял Каран Агдоган.

И я совершенно не была готова с ним говорить.

Глава 2
Жженый запах доверия

Любовь – бездонная пропасть.

Некоторые пропасти окутаны темными облаками, такими плотными, что разглядеть дно невозможно. Ветер треплет волосы. По венам разливается страх. Но ты все стоишь, не отходишь. Хотя и знаешь, что, упав, – разобьешься. Пропасть, перед которой стою я, огромная и бездонная. Если сорваться – лететь вечность. Если остаться стоять – и жизни не хватит, чтобы разглядеть дно.

Любовь – это болото. Я давно увязла в нем и чем сильнее стараюсь выбраться, тем глубже меня затягивает. Именно об этом я подумала, когда увидела его. Я хотела заглушить свои чувства, но ощутила себя утопающей в болотной трясине. Каждый раз, закрывая глаза, я видела его. Вспоминала его смех, предательство, наше расставание, конец всего…

Много дней у меня получалось не думать ни о чем, не выходить из комнаты, кроме как для того, чтобы поесть, занимать себя какими-то мелочами. Я знала, что сейчас не время теряться в том, что происходит в моей голове. Поэтому выбрала себе в качестве компании книги моего папы. Библиотека с десятками томов, которые мне нравились, пришла в мою жизнь очень удачно.

Мне надоело сидеть на кровати по-турецки, и я положила голову на подушку. Книгу Ахмеда Арифа⁷ я положила себе на грудь. Это был сборник «От тоски по тебе я износил свои оковы». Выбирая эту книгу, я не собиралась выискивать для себя какие-то смыслы. Пролистав несколько страниц, я увидела подчеркнутые строки, которые словно просились быть прочитанными. Не сдержавшись, я проговорила их про себя:

 
Если я слеп
И мир вокруг пуст,
Если у меня нет ничего, кроме тебя,
Ты – мой свет, мой смысл, мой вкус.
 
 
Хоть я и сломан,
Но у меня
Есть жизнь, есть мечта,
И что другим до меня?⁸
 

Я зажмурилась. И жизнь – моя, и мечта – моя. Как и разбитое сердце – оно ведь тоже мое.

Было сложно забыть о том, что он тоже находится в городе. Из головы у меня никак не шел его умоляющий взгляд. Куда бы я ни смотрела, в голове было только раскаяние в его глазах. О чем он собирался умолять меня? О том, чтобы я выслушала его или чтобы простила? Меня тошнило от запаха моего сожженного доверия, стоящего вокруг.

По-моему, он хотел попросить, чтобы мы его выслушали и простили.

За какими отговорками он собирался прятаться? Разве у лжи может быть оправдание?

Думая обо всем этом, я чувствовала себя загнанной в клетку. Я хотела перестать думать об этом. Отложив книгу, я приподнялась, отбросила волосы назад и тут же нахмурилась, почувствовав боль у корней. Перед тем, как я ушла, он тоже морщил лоб. Должно быть, думал, что я поговорю с ним. Я тоже этого хотела, но не чувствовала себя готовой к этому разговору. Конечно, я обязательно собиралась это сделать, намеревалась отыграться за все случившееся. Но не сейчас.

Мне нужно было время, по крайней мере, для того, чтобы все переварить.

Решат бросился на Карана, но тот смотрел только на меня, не обращая внимания ни на что вокруг. Даже удар, который пришелся прямо по его лицу, не помешал ему продолжать смотреть на меня. Он оступился, может, Решат вывихнул ему челюсть. Однако его это, казалось, совершенно не волновало. Он смотрел на меня. Просто смотрел. В глазах его читалась мольба.

Разве уже не поздно, Каран?

Я не хотела о нем думать. Ни о нем, ни о Стамбуле, ни о людях, которые лгали мне… Ни о чем и ни о ком. Именно поэтому я попросила дедушку купить мне новый номер.

Я свела к нулю возможность получать сообщения и звонки от этих людей. Если бы он хотел, то узнал бы номер, но он не сделал этого. Его я сообщила только своим друзьям в Анкаре. Озлем я отправила голосовое сообщение, в котором все рассказала, выразила все свои чувства. Когда она послушала его, то сразу же позвонила, но трубку я не взяла.

Не смогла.

Мне было невыносимо рассказывать еще раз то же самое.

Мы бы плакали, Ляль. Поэтому трубку не взяли.

Я больше не могла держать в себе правду, которую скрывала даже от себя самой.

В дверь постучали, и я сделала глубокий вдох, расслабила плечи. Постаралась прийти в себя, чтобы продолжать хорошо играть свою роль.

– Войдите, – уверенно сказала я.

Дверь открылась. При виде дедушки, который робко смотрел на меня, я тут же вскочила на ноги и улыбнулась. С ним рядом я всегда была радостной, даже если мне было плохо. Я не хотела огорчать его и так немолодое сердце.

– Доброе утро, – я старалась говорить весело.

Но по глазам дедушки было видно, что старания мои оказались напрасны.

Представьте себе сосуд, наполненный водой. В него помещают небольшую свечу так, чтобы она не утонула, и накрывают ее стеклянным куполом, чтобы она горела в нем, не касаясь воды. Свеча еще некоторое время продолжает светить, она находится в воде, но тем не менее огонек ее не гаснет. Когда кислород в стеклянном куполе заканчивается, от пламени остается лишь тонкая струя дыма.

Мое сердце билось, но я этого не чувствовала.

Я напоминала эту свечу. Я делала все для того, чтобы выжить, но в глубине души понимала, что рано или поздно утону. Потому что знала: оказавшись в воде, я, как и свеча, потухну и умру. И все же я не теряла надежду, хотя понимала безысходность ситуации.

Дедушка словно понимал все мои чувства. Только в реальности он не мог их понять, а был способен всего лишь догадываться. Он не мог знать, как меня пожирал огонь, появившийся в груди и распространившийся по всему телу. Он не должен был знать этого.

– Доброе утро, внучка. – Каждый раз, когда он использовал это обращение, сердце на миг останавливалось. Так случилось и в этот раз. Услышав его мягкий голос, я почувствовала себя спокойно. – Завтрак готов. Будешь здесь есть?

Я знала, что он хочет, чтобы я спустилась вниз. Ему было больно от того, что я оставалась одна.

– Я скоро спущусь.

Дедушка улыбнулся и подошел ко мне. Его лицо сияло от волнения.

– Сегодня я хочу тебя кое с кем познакомить. Если ты не будешь сидеть в комнате… – дедушка на секунду замолчал, словно боясь сказать что-то не то, а потом посмотрел с нежностью, совсем как папа. – Если захочешь остаться у себя в комнате, конечно, оставайся. Но я хочу видеть тебя. Сможешь уделить мне пару часов?

Я широко улыбнулась.

– Конечно, Демироглу! – ответила я громко. Дедушка хихикнул.

Мне очень нравилось называть его Демироглу.

– Значит, Демироглу, да? – Его брови взметнулись вверх. – А что с «дедушкой» не так?

Он делал вид, будто злился, но у него это совсем не получалось.

Я пожала плечами.

– А ты ко всем обращаешься по фамилии. Ко всем, кроме меня, – ответила я, и улыбка медленно сошла с его губ. В его взгляде теперь была какая-то горечь.

– Я бы очень хотел, чтобы ты стала Демироглу. – Дедушка внимательно посмотрел мне в лицо.

– Еще не поздно.

Он с нескрываемым волнением спросил:

– Ты правда хочешь этого?

Я быстро кивнула. Дедушке не нужно было знать, как много слез я пролила из-за этого за все прошедшие годы.

– Больше всего на свете!

Он улыбнулся так, словно хотел содрать корочку с уже давно подсохших ран.

– Ну тогда начнем этим заниматься. Я скажу Решату, чтобы нашел адвоката. Вот прямо сейчас и скажу! – Он в последний раз посмотрел прямо мне в глаза, словно ища в них одобрения, а затем вышел из комнаты. Он и не подозревал, насколько взволнована была девушка с разбитым сердцем, которую он только что оставил.

Мой взгляд остановился на фотографии маленького Гюнала, которая стояла в рамке на тумбочке, и я тихо вздохнула.

– Папа, я так полюбила твоего папу, – пробормотала я. – Он такой же, как ты, бесшабашный. Он не боится показать свою любовь. Я бы сказала, что он почти твоя копия. Как будто он был послан, чтобы помочь мне пережить эти дни…

Я не позволила себе расплакаться. Заставив замолчать полный горечи внутренний голос, я привела себя в порядок и спустилась вниз.

На улице было холодно, поэтому стол накрыли в доме. Дедушка говорил, что лето в Урфе ни на что не похоже. Я подумала, что получится, наверное, приехать сюда и летом. Мне бы хотелось сесть в саду и почитать книгу. А может, даже и написать свою.

Тут за моей спиной раздался зычный голос Юсуфа:

– Доброе утро!

Я вздрогнула и обернулась.

Мы слышим. Чего ты так орешь?

Я прижала большой палец к нёбу⁹ и недовольно произнесла:

– Доброе утро?

Он выглядел очень счастливым.

– Что за веселье? Все потому, что увидел свою девушку? – поинтересовалась я.

Он потянул горловину своей водолазки и широко улыбнулся:

– Клянусь, да, именно поэтому!

Эти слова он просто прокричал, а потом сразу виновато посмотрел на нас. Мое удивление, должно быть, отчетливо читалось на лице, поэтому Юсуф извинился еще и вслух:

– Не рассчитал громкость голоса, извини. Я сделал ей предложение!

У меня глаза округлились от удивления:

– Что?!

Теперь и я кричала.

– Она ведь сказала «да», верно? Иначе ты бы не был так счастлив.

Он сжал руку в кулак, резко выбросил его вперед.

– Да! – опять прокричал Юсуф.

– Поздравляю, Юсуф, – сказала я, искренне радуясь за него, и протянула ему ладонь. Двумя руками он пожал мою, а затем стал ее трясти. – Скорейшей свадьбы. Иншаллах¹⁰, улыбки всегда будут на ваших лицах.

Юсуф, ты сейчас руку нам оторвешь!

– Аминь! Аминь! – ответил он весело. – И тебе того же!

На этих словах Юсуф подмигнул мне.

Если бы он знал, что творится у меня внутри, то молчал бы, ведь иначе я бы отругала его за то, что он сказал. Но я больше не была человеком, который показывает все свои эмоции. Именно поэтому Юсуф ни о чем не догадывался.

– Ну ладно, я пошел! – весело сказал он и выпустил мою руку так резко, словно собирался отбросить ее подальше.

Ну давай, оторви мне руку. Для тебя не жалко!

Юсуф быстро покинул комнату, почти подпрыгивая.

«Псих!» – подумала я, потирая запястье.

Затем пошла на кухню, где столкнулась с тетей Хатидже. Мы поздоровались и начали вместе накрывать на стол. Когда дедушка спустился вниз, он выглядел таким же счастливым, как и Юсуф.

Кажется, я единственная в этом доме только притворялась радостной.

Вообще-то я была счастлива. Наконец я нашла свою родную семью, которой мне не хватало много лет. Меня приняли, и это очень облегчало мое положение. Но все равно где-то внутри сидела маленькая девочка, которая забилась в самый темный уголок моей души и плакала. Чувства, которые я спрятала далеко-далеко, чтобы не проживать их, ждали момента, чтобы вырваться наружу.

Они могли потерпеть. Торопиться мне было некуда.

На протяжении всего завтрака улыбка не сходила с лица дедушки, отчего я тоже постоянно улыбалась. Он выглядел таким же довольным и когда вел меня в новое место, расположенное в двадцати минутах ходьбы от особняка. По дороге он радовался, как маленький ребенок, начиная делиться своими воспоминаниями о моем отце.

В глазах дедушки папа был все еще юным мальчиком. Ничего бы не поменялось, останься он в живых.

Я тоже прошла через боль и страдания, и они не угасли до сих пор. Но то, что испытал дедушка, было намного тяжелее. Один из его детей был убит, а другой изгнан? Позже он получил известия о смерти и второго сына. Потом узнал, что над ним расправились самые близкие ему люди. Словно этого оказалось мало, вдобавок ему стало известно, что могила сына пуста. Внучка, о которой он узнал спустя долгие годы, выросла, считая его кровным врагом. Некоторые люди помешали ему найти ее.

Как Баран Демироглу все это выдерживал?

Когда мы остановились перед входом в место, которое напоминало ферму, дедушка повернулся ко мне. Глядя ему в глаза, я не смогла понять, что же помогало держаться ему все эти годы.

– Боишься лошадей? – спросил он нерешительно.

Я широко раскрыла глаза и с волнением спросила:

– Мы что, пришли на лошадях кататься?

Дедушка кивнул.

– Боюсь? Да я обожаю лошадей! Когда я была маленькой, папа водил меня кататься на них. Каждый раз я просто бежала туда с удовольствием.

Не дожидаясь дедушки, я зашла в ворота и быстрым шагом двинулась к человеку, которого увидела издалека. Поздоровавшись с тем, кого я приняла за конюха, я спросила со знанием дела:

– Где лошади?

– Стой, дорогая, не торопись. – Дедушка положил руку мне на плечо. Он был взволнован не меньше моего, но старался не показывать этого. – Ты уже давно не садилась верхом, могла и подзабыть что-то. Пусть Эргин поможет тебе.

Я не могла спорить с этим, поэтому мы вместе двинулись в сторону конюшни.

– Посмотрим, что сделает наша бандитка, когда тебя увидит? – пробормотал дедушка, а я про себя повторила: «Что? Бандитка?»

В конюшне было около десяти лошадей. Несколько жеребят только-только родились. Осмотрев с азартом всех коней, я спросила:

– С кем же мне тут надо познакомиться?

Надеюсь, нас эта бандитка с себя не скинет.

Конюх открыл дверь одного из загонов и сказал:

– С гюналовской. Она бандитка с самого рождения.

Я замерла. У папы что, была своя лошадь?

– Я просто понять не могу, чего она такая непослушная. Совсем не похожа на своего хозяина, – продолжал рассказывать конюх.

Я посмотрела на дедушку и с надеждой спросила:

– Это папина?

– Да. Она родилась незадолго до отъезда Гюнала. Твой отец присматривал за ней, но на моей памяти они только раз вместе выезжали. И то, твой отец не смог ее оседлать. Она только рядом с ним была спокойной, твоему папе это нравилось, конечно, – весело сказал дедушка. – Познакомься-ка с ней. Только близко не подходи. Если она снова разнервничается…

– Я хочу попробовать, – неожиданно для себя выпалила я.

Конюха развеселила моя храбрость, он сделал жест, чтобы я подошла ближе.

– Только будь осторожна, – сказал он и приблизился к стоявшей в углу лошади. – Наша девчонка людей не любит. Да и животных тоже.

Когда я увидела на черной лошади коричневые пятна, мое сердце быстро-быстро забилось. Я впервые стояла так близко к живому существу, которое помнило папу, принадлежало ему.

Однако, в отличие от меня, лошадь совсем не обрадовалась гостям и всячески это нам показывала, постоянно нервно двигаясь назад-вперед. По звукам, которые она издавала, я поняла, что нас здесь видеть не хотят, но все равно не смогла удержаться и приблизилась к ней. Я хотела сделать то, чего не получилось у папы: оседлать эту лошадь.

Я подняла руку вверх и мягким, как мне казалось, голосом произнесла:

– Привет.

Ляль, кажется, от этого пользы никакой не будет. Может, дать ей морковки?

Когда я сделала шаг к ней, она топнула передней ногой. Кажется, лошадь готовилась броситься в мою сторону. Дедушка попытался оттянуть меня назад, но я уверенно сказала ему:

– Все хорошо. Если она кинется, я убегу.

Конюх попросил меня быть осторожной:

– Встань-ка немного поодаль, дай ей время привыкнуть к тебе.

Он положил перед ней сено? Но строптивая лошадь продолжала сверлить меня глазами.

Но так же нельзя вести себя с дочерью хозяина!

Дедушка нервничал, опасаясь, что в любую секунду может что-то произойти:

– Это плохая идея. Иди сюда, давай лучше познакомим тебя с другой лошадью.

Я не двинулась с места, не давая ему обмануть себя.

– Ну же, не упрямься, – раздраженно сказал дедушка.

Неужели эта лошадь пошла характером в дедушку?

Не обращая внимания на его слова, я сделала еще шаг по направлению к лошади.

– Как ее зовут? – спросила я, и лошадь тут же заржала.

– Сиа, – ответил дедушка.

Я широко улыбнулась. Все-таки папа был неисправим.

– Хэй, Сиа! – позвала я, но лошадь посмотрела так, будто хотела убить меня на месте. – Я вроде как твоя подружка. Я дочь Гюнала.

Сиа заржала еще громче.

– Я твой друг, – сказала я и сильно топнула ногой.

Дедушка взволнованно предупредил:

– Внучка, близко не подходи к ней!

Говорят, что собака лает, но не кусает. Интересно, можно ли то же самое сказать о кобыле, которая ржет?

Ляль, может, поговорим о подобной ерунде в другое время, например, когда нам не будет грозить опасность?

В тот момент, когда я приблизилась еще немного, Сиа почти встала на дыбы. Но я не испугалась и подошла к ней. Сиа замерла. Волнение от того, что я вот-вот прикоснусь к лошади, принадлежавшей папе, оказалось сильнее страха. Я протянула руку. Дедушка с конюхом приказали мне остановиться, но я их не послушала. Сиа громко дышала. Только я собиралась коснуться ее гривы, как она резко мотнула головой. Я уже собиралась было подумать, что она социофоб. Но я не испугалась и протянула к ней ладонь. А когда коснулась ее, она резко вздрогнула и отошла. Она не заржала и перестала вести себя так, будто собиралась броситься на меня. Моя смелость, казалось, шокировала ее.

– Не так резко, дорогая, – прошептал дедушка.

Он сказал это нам или Сиа?

– Все хорошо, девочка, – сказала я, поглаживая ее гриву, но затем мои брови сдвинулись. Я посмотрела на дедушку. – Это же кобыла, да?

– Да, но у нее вырезаны яичники.

Я была уверена, что причина этого решения заключалась в том, что она не хотела спариваться ни с каким конем и была агрессивной.

Я еще раз дотронулась до ее гривы и тихонько позвала:

– Сиа?

Хоть она и не полностью повернула голову в мою сторону, один ее глаз я видела. Сиа делала резкие вдохи.

– Думаю, ты все-таки разрешила мне тебя трогать. И мы стали друзьями, так?

Сия заржала, словно не соглашаясь со мной.

– Нет, ты ошибаешься. Мы стали с тобой друзьями! – настаивала я.

Когда одну руку я поднесла к морде Сиа, конюх взволнованно окликнул:

– Осторожнее!

Я послушалась и очень медленно погладила лошадь. Она хоть и давала понять, что не хочет этого, все-таки не особо сопротивлялась. Я старалась не замечать ее ржание и попытки время от времени отойти от меня. Кажется, я тоже ей понравилась. В противном случае она бы резче отреагировала на то, что я загнала ее в угол, чтобы подружиться. По крайней мере, я надеялась, что это так.

Когда через несколько минут мы вышли из конюшни, я улыбалась. Юсуф приблизился и помог мне оседлать Сию. Хоть меня и испугало возмущение лошади таким поворотом событий, но я была полна решимости и не собиралась сдаваться. Если бы не Эргин, я бы уже давно сломала ногу, но пути назад не было.

Сердцем я чувствовала, как папа наблюдает за мной и как он хочет, чтобы я продолжала. Он никогда не любил сдаваться. Я тоже.

Юсуф шел рядом со мной.

– С Томурджуком вы бы лучше поладили, – сказал он и поддержал меня за талию. Я поудобнее устроилась в седле и крепче сжала поводья.

– Надеюсь, ты не упадешь, – добавил Юсуф многозначительно и вставил мои ноги в стремена. Он посмотрел на меня так, будто говорил: «Ох и хлебнем мы с тобой проблем».

Я пропустила эти слова Юсуфа мимо ушей, потому что кое-кто следил за мной и был счастлив. Мой дедушка. Он стоял, держа руки за спиной, и наблюдал за мной. Я улыбнулась ему. Он отбросил свое беспокойство и смотрел на меня с гордостью. Ясно было, что он рад, потому что я не спасовала.

По одну сторону от меня был Эргин, по другую – Юсуф, и вместе мы начали медленно двигаться вперед. Сиа вела себя тихо, хоть иногда от ее движений меня потряхивало. От этого я выпрямилась. Я давно не ездила верхом. Хоть я и нервничала немного, все равно была очень счастлива. Я вновь обрела уверенность в себе, и мне хотелось гулять вот так с Сией часами.

Лошадь шла вперед, а меня до костей пробирал колючий и холодный ветер Урфы. Хорошо, что дедушка попросил меня одеться теплее.

– Отлично идешь. Но все равно будь внимательна, – сказал Эргин, через несколько метров отошел от нас и направился к дедушке. Но Юсуф не был настроен так же позитивно.

– Ты, может, и не замечаешь, но она все еще на взводе, – заявил он. Я подтолкнула лошадь пятками, и он ускорил шаг вместе с нами. – Не надо так быстро!

– Не кричи! – сказала я тихим, но грозным голосом. – Ты пугаешь животное!

Он косо посмотрел на меня:

– Сыла тоже так говорила, а потом два месяца на ногу наступать не могла.

Теперь понятно, чего он так боялся. Думал, что я могу упасть так же, как и его девушка.

– Я знаю, что может случиться. Пожалуйста, медленнее! – продолжал переживать Юсуф.

Я сбавила ход, чтобы сильно его не пугать.

– Сыла раньше ездила верхом? – спросила я, и Юсуф отрицательно покачал головой. – А я ездила! Если бы я не была уверена в себе, ни за что бы не села на лошадь, Юсуф! Прошу тебя, не нервничай так. Ты пугаешь животное. Мы хорошо ладим.

Я легонько погладила Сию по гриве, затем чуть сжала ее ногами, и она пошла быстрее.

Юсуф остановился и развел руками.

– Я сдаюсь. Я сделал все, что мог! – в его голосе ясно слышалось раздражение.

Когда я обернулась и, смеясь, посмотрела на него, он разозлился еще больше:

– Вперед смотри, вперед!

Я улыбнулась ему и поскакала вдоль забора верхом на Сие еще быстрее. Мои волосы развевались на ветру. Я то поднималась, то опускалась в седле, не переставая широко улыбаться. Дедушка смеялся точно так же, как и я. Увидев его, я помахала ему рукой и понеслась еще быстрее. В голове у меня прокручивались старые воспоминания

Мы с мамой смотрели, как папа ездил верхом. На коне он держался так уверенно, что я всегда с открытым от восхищения ртом наблюдала за каждым его движением. Я вспомнила его фразу: «Не лошадь должна управлять тобой, а ты – лошадью». Именно так он и делал. Он проезжал мимо нас на своем коне во всей красе и подмигивал.

– У меня получается ехать так, как ты учил меня, папа? – пробормотала я, но мой голос унес ветер.

Сиа, словно услышав меня, побежала быстрее. Она двигалась по кругу вдоль забора, и я знала, что Сиа уже давно этого не делала. Эргин сказал, что она редко выходила на прогулки с тех пор, как мой отец уехал отсюда. Когда ее силой выводили на улицу, чтобы она просто подышала свежим воздухом, она только раздражалась сильнее. Теперь мы вместе бросали вызов ветру и наслаждались моментом.

Я наклонилась вперед.

– Молодец, девочка. Мой папа гордился бы тобой, Сиа!

Кобыла будто ждала этих слов, чтобы внезапно рвануть вперед. Меня тут же отбросило назад. Рефлекторно я схватила поводья покрепче и выпрямилась в седле. Скорость я любила, но все-таки понемногу начинала бояться.

– Эфляль! Хватит, внучка, сбавь скорость! – крикнул мне дедушка. Я хотела ему ответить, что это не в моих силах, но Сиа не позволила мне этого сделать. Я не успела ничего понять, как она вырвалась из ворот.

Среди кричащих позади меня людей я смогла различить голос дедушки, который громко раздавал команды: «Юсуф, Эргин! Быстро за ними! Скорее!»

Я пыталась замедлить Сию, но тщетно. Она, наоборот, даже ускорилась, словно мое желание замедлиться ее раздражало. Она скакала куда-то вперед. На такой скорости я просто не могла ее контролировать.

– Куда мы несемся? – прокричала я, крепко сжимая поводья, чтобы не выскользнуть из седла. – Помедленнее, Сиа! Я же упаду!

От ветра у меня заслезились глаза, и я перестала различать дорогу перед собой. Волнение усилилось.

Я ехала, наклонившись вперед. Мне казалось, что если я и упаду, то получу таким образом меньше повреждений. Хотя и так было понятно, что на такой скорости я обязательно упаду. Я не знала, куда мы летели, поэтому на резких поворотах поводья выскальзывали у меня из рук, и я делала все, чтобы только удержать их.

Куда мы едем, Ляль? Кажется, у Сии есть какой-то маршрут. Мы же упадем!

– Да остановись уже! – заорала я изо всех сил.

Но Сиа не собиралась останавливаться. Она неслась так, будто точно знала, куда ей надо. Позади нас не было ничего, кроме огромного облака пыли. Я не слышала голосов Юсуфа и остальных. Я могла думать только о том, как беспокоится сейчас дедушка. Казалось, я вот-вот упаду. Я прекратила попытки остановить Сию и сосредоточилась только на том, чтобы не свалиться. Пыль, взметавшаяся из-под копыт, била мне в лицо, сдирая кожу. Какая бы ни была цель у этой лошади, она должна была реализовать ее как можно скорее. Иначе я могла пострадать от ее прыти.

Через несколько минут мы выехали на дорогу с более или менее твердым покрытием, Сиа замедлилась. Сердце мое билось так, будто собиралось вылететь из груди. Я обернулась, но позади нас по-прежнему никого не было. Наконец Сиа остановилась перед источником. Словно ожидая, пока я спешусь, она нетерпеливо дернулась, и я тут же спустилась на землю. Села на мрамор у источника и попыталась отдышаться.

А Сиа просто стояла и смотрела на меня.

– Ты с ума сошла? – зло спросила я. Меня потряхивало, я не могла стоять на ногах. – Я же могла умереть! Зачем ты это сделала? Зачем это все?

Я положила руки себе на грудь. Сиа посмотрела мне прямо в лицо и издала какие-то странные звуки.

– Маньячка! Все, кому я доверяю, сразу же показывают мне свою темную сторону! Я же верила тебе! Почему ты вдруг взбесилась? – вопила я.

«Ах, если бы она все понимала и еще отвечала бы… Но это невозможно, поэтому давай будем молчать. Потому что нам нужна эта лошадь, чтобы вернуться обратно».

Пот лился градом. Я сняла куртку, уже мысленно представляя, как сильно заболею. Закатав рукава, я встала на ноги и только собралась открыть кран источника, как взгляд мой упал на надпись над краником источника. Меня парализовало.

ЭФЛЯЛЬ ДЕМИРОГЛУ

Я нахмурилась.

– Что? – Я не понимала, что происходит. Кто и зачем написал тут мое имя? Неужели дедушка? Ладно, может быть. Но почему он тогда об этом мне не рассказал? Или, может, это сделал папа?

Я повернулась к Сие.

– Ты поэтому меня сюда привезла? Источник сделал папа?

Сиа склонила голову. Ответа не было, я снова посмотрела на имя, а затем дотронулась до серой таблички.

– Я знала, что имя Эфляль дал мне ты, папа. Ты сделал этот источник прежде, чем покинул эти места? Что мне нужно понять?

Дыхание мое все еще было рваным. Я увидела свое имя в самый неожиданный момент в самом неожиданном месте, и от этого мне стало труднее дышать.

Никто другой, кроме папы, не мог соорудить этот источник. Ведь так?

Некоторое время я стояла и смотрела на буквы своего имени. Затем, думая о том, что от ветра я все-таки заболею, вымыла руки в источнике, надела куртку и присела рядом.

Других надписей или упоминаний о том, кто этот источник здесь поставил, не было. Если бы это сделал не папа, откуда Сиа могла бы знать об этом месте? Мне ведь сказали, что за пределы фермы она выезжала только вместе с отцом. Должно быть, они приезжали и сюда, поэтому Сиа и знала дорогу. Перед тем, как уехать из Урфы, папа создал этот источник в мою честь. Он так сделал, так как не думал, что я когда-нибудь приеду сюда, и хотел оставить здесь частичку себя?

Мысли мои совершенно запутались.

Заметив, что небо затянуло серыми тучами, я осознала, что замерзла. Я не знала, как долго здесь сидела. Поскольку Юсуф и остальные не смогли меня найти, я решила возвращаться на ферму самостоятельно.

– Надеюсь, дорогу обратно ты знаешь! – Сиа в ответ тряхнула головой и издала резкий звук. – Вот же спесивая!

Я покосилась на лошадь, взяла поводья и пошла пешком. Я еще не была готова сесть на нее верхом. Сиа молча шла рядом со мной, словно была этим довольна.

«Интересно, если вдруг ее укусить, будут проблемы?»

Я шла и недовольно поглядывала на Сию, когда внезапно услышала какие-то звуки. На мгновение я подумала, что мне показалось, и продолжила идти дальше. Однако когда я снова услышала тот же треск, то не смогла не посмотреть в ту сторону. Я крепко схватила поводья и обернулась. Кровь застыла у меня в жилах.

С противной улыбкой на меня глядел Али Демироглу.

– Привет! – сказал он так, словно мы с ним были давними приятелями, и внимательно осмотрел меня с ног до головы, отчего мне стало не по себе. – Как дела, Эфляль? Урфа пошла тебе на пользу. Машаллах, ты теперь не такая бледная.

Встав передо мной, он положил руки в карманы. В кои-то веки у него получилось поймать меня одну, вот он и усмехался.

Это он убил мою семью. А сейчас хотел убить и меня.

Я хоть и испугалась его внезапного появления, но виду не подала.

– Отлично, кузен. А ты как? – Я так же, как и он, мерзко улыбнулась и склонила голову к правому плечу. – Кажется, ты пытался улучить момент, когда я останусь одна. У тебя получилось, поздравляю.

Он улыбнулся еще шире. Я снова могла разглядеть в его глазах ненависть. Жгучую ненависть ко мне.

– Ты себя важной птицей считаешь, да? – В его противном голосе теперь появилась мерзкая насмешливая интонация. – Ты получаешь удовольствие от людей, которые вьются вокруг тебя. Они тебя вознесли прямо-таки…

Он приближался ко мне, а я изо всех сил сдерживалась, чтобы не сглотнуть ком в горле.

– Но как красиво ты рухнула! Клянусь, даже я был изумлен от того, что с тобой сделали. Я бы так не смог.

Я расправила плечи. Как бы мне ни было страшно, он не должен был увидеть перед собой трусиху. Я не собиралась тешить его эго.

– Ты прав. Но я не знаю ни одного другого подлеца, как ты, – заявила я и осмотрелась, пытаясь понять, нет ли поблизости еще кого-нибудь. От этого человека можно было ждать всего.

Могла ли я быстро вскочить в седло?

Али резко засмеялся, и я снова посмотрела на него.

– Мы же родственники? Ты меня обижаешь. – Али вынул руки из карманов, и я сделала шаг назад, потому что подумала, что он собирается достать оружие. Уловив мое движение, он противно оскалился. – Ты боишься, но все равно дерзишь, да, сестренка?

Он подошел еще ближе. На этот раз я не двинулась с места. Али бросил короткий взгляд на Сию, которая начала раздражаться. Когда он снова посмотрел мне в глаза, вспыхнувшая ненависть между нами, казалось, вот-вот станет осязаемой.

Куда же запропастился дедушка?

– Что тебе нужно, Али? – уже не скрывая своего раздражения, спросила я. – Очевидно, что ты ничего мне не сделаешь. Тогда что ты хочешь? Пытаешься запугать меня? Думаешь, дедушка тебя не найдет? Зачем это все? Что тебе нужно?

Когда я перешла на крик, Али нахмурился. Что его останавливало от того, чтобы задушить меня или выстрелить в сердце прямо сейчас?

– Если бы у того мерзавца не было таких козырей, ты бы уже давно в могиле лежала вместе со своей семьей! – заорал Али, и я вздрогнула. – Не думай, что твоя жизнь что-то значит.

Али скрежетал зубами и смотрел так, будто хотел прикончить меня.

– У кого? – в отличие от него, эти слова я произнесла очень тихо.

– У твоего парня, – он на миг замолчал. – Пардон, у твоего бывшего парня.

Он хотел обидеть меня, но я смотрела на него пустыми глазами.

– Чего это ты вытаращилась? Хоть вы и расстались, но он о тебе думает. Радуйся, ты же обожаешь быть в центре внимания. Тебе же это нравится! – сказал Али, и мне показалось, что в его тоне была зависть.

Я скривилась:

– Не говори ерунды, ты совсем не знаешь меня. Что я тебе сделала плохого?

Он открыл было рот, чтобы ответить мне, но тут издалека раздался возглас: «Эфляль!»

Али обернулся, затем посмотрел на меня, сердито помахал пальцем и взволнованно сказал:

– В следующий раз, когда мы встретимся…

Но закончить фразу он не успел, потому что к нам стремительно приближались Эргин и Юсуф. Али был вынужден быстро сбежать.

Не двигаясь, я глядела ему вслед. Все, кто хотел меня обидеть, должны уже были выстроиться в очередь.

– Это был Али? – взволнованно спросил уже остановившийся рядом со мной Юсуф. – Он тебе что-нибудь сделал?

Юсуф профессионально держался на своей лошади. Я покачала головой. Мое спокойствие заставило его нахмуриться. Эргин поскакал вслед за Али. Юсуф же протянул мне руку со словами:

– Твой дедушка очень волнуется. Давай скорее вернемся на ферму.

– Я поеду верхом на Сие, – сухо ответила я.

Юсуф ловко слез с лошади, на которой ехал сам. Я думала, что он будет возражать, но, к моему удивлению, он помог мне сесть в седло. Когда мы в полной тишине направились к ферме, я заметила, как Юсуф время от времени поглядывал на меня. Я же смотрела вперед, не смотря на него.

Мог ли Каран, будучи в Урфе, встретиться с Али? Или даже с дедушкой?

Мне стало не по себе. Я чувствовала, что задыхаюсь на открытом воздухе, как будто кто-то выкачал весь кислород. Я снова вспомнила то беспокойство, которое охватывало мое тело каждый раз, когда я вспоминала о нем. Меня пробрала дрожь, но не из-за ветра. Какая-то тянущая боль возникла в груди, а затем распространилась по венам. От нее мне захотелось кинуться с лошади прямо на землю и громко заплакать. Потому что я чувствовала, что человек, который являлся причиной этой боли, был рядом. Именно поэтому меня бросило в жар, мне казалось, что я горю изнутри.

Когда мы добрались до фермы, я слезла с лошади и крепко обняла дедушку, который с тревогой ждал меня у входа. Он тоже сжал меня в своих объятиях. Чувство одиночества немного уменьшилось, теперь оно меньше ранило.

Дедушка тут же начал засыпать меня вопросами, спрашивая, все ли хорошо. Мне хотелось забрать всю его тревогу и страх. Я знала, что сейчас не время говорить ему об Али, и попыталась его просто успокоить. Я совсем не хотела расстраивать его старое сердце и не желала из-за этого огорчаться сама.

Пока мы вместе шли домой, он ни на секунду не выпустил моей руки из своей. Облокотившись на дедушку, я хотела ощутить тепло моей семьи. Не знаю, быть может, все, чего я желала – безоговорочно довериться кому-то?

Я смотрела на свое отражение в воде. Наблюдала за тем, как волны разделяют мое лицо на части. Я дотронулась указательным пальцем до воды, и по ней снова пошли круги. Внутри кипело раздражение. Мне было противно глядеть на свое лицо, которое было невыносимо печальным. Мне было тяжело видеть себя такой. Я подняла голову и посмотрела в глаза своему отражению в зеркале.

– Чтобы выздороветь, тебе никто не нужен, – прошептала я. В своих зрачках я увидела маленькую девочку с горькой улыбкой на лице. – Вновь поверить кому-то очень трудно. Но разве у нас есть другой выход? Надо пытаться.

Я прерывисто вздохнула, затем открыла пробку в раковине, чтобы дать воде уйти. Опершись бедром о мрамор, я с силой потерла лицо. Я не собиралась допустить того, чтобы мой сегодняшний день прошел ужасно.

Я вышла из ванной и сразу же спустилась на нижний этаж. Был уже вечер, около восьми часов. С того дня, как я встретила Али, прошла уже почти неделя. Дедушка переживал за меня, боялся, что со мной может что-то случиться. Мне понадобилось много времени, чтобы успокоить его. Я рассказала ему про слова Али, и он пообещал позвонить Карану. Мне не хотелось слышать этот разговор, поэтому вышла из комнаты. Я не желала слышать ничего, что хоть как-то было связано с ним.

До самого последнего дня своего пребывания в Урфе я пыталась оправиться. В это время я постоянно напоминала себе, что заново поверить кому-то нетрудно. Я делала это, потому что на самом деле боялась потерять веру. О Стамбуле в это время я совсем не думала. Просто выбросила из головы всех тех людей, все то, что произошло. Но судьба продолжала играть со мной в свою игру.

Пока я спускалась по лестнице, до меня донесся голос дедушки. Слева в груди снова заболело.

– Куда ранили? – спросил дедушка.

Я ждала продолжения этого диалога, и в это время в ушах у меня стучала кровь. Казалось, что секунды длились вечность. Неужели ранили кого-то из них?

– Не скажу. Ладно, на связи, – сказал дедушка, и я поняла, что он положил трубку. Стараясь сохранять спокойствие, я медленными шагами зашла в комнату.

– Кто ранен? – спросила я сдержанно, а в это время сердце в груди билось как бешеное.

Дедушка обернулся.

– Ясин, – нехотя ответил он.

У меня перехватило дыхание. Вероятность того, что имя еще одного моего любимого человека будет на доске, исписанной черными буквами смерти, испугала меня. Боль внутри стала невыносимой, и тревога охватила меня.

Дедушка не хотел заставлять меня нервничать и улыбнулся.

– Он получил ранение в руку. Просто царапина, – произнес он так, будто говорил о чем-то обыденном.

По моей правой руке пошла дрожь, и, чтобы подавить ее, я сжала ладонь в кулак. Хоть с братом и было все в порядке, я знала, что эта боль пройдет не сразу.

Я не смогла ничего ответить дедушке.

Никогда не смогу стереть из памяти то, что Ясин скрывал от меня, как он причинил мне боль, как ударил в спину. Но у меня болело сердце. Любовь – это не то, что можно просто так вырвать из души и выбросить. Я мысленно пожелала ему здоровья. Меньше всего мне хотелось, чтобы ему причинили физический вред. Дедушка ждал моей реакции. Я попыталась улыбнуться и села на диван. Мне хотелось забыть последние несколько секунд.

Дедушка опустился напротив, неловко ерзая на своем месте. Похоже, он хотел что-то добавить.

Я тоже не могла спокойно сидеть и спросила:

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Может, останешься?

Я ожидала, что он это спросит, но не думала, что сделает это в такой форме. В груди у меня что-то екнуло.

– Я пообещала подруге, что приеду завтра. Не хочу, чтобы она переживала. – Я попыталась улыбнуться. – В следующем месяце я опять приеду. Или, может, ты приедешь ко мне?

Дедушка старался не показывать виду, но глаза его были полны печали. Он улыбнулся одними губами.

– Ты права, – пробормотал он. – Здесь твой дом. Ты можешь приезжать, когда захочешь. Есть ли тема, о которой ты хотела бы поговорить со мной? Прежде, чем уедешь, хорошо бы прояснить некоторые вещи.

Я покачала головой.

– Не надо так, Эфляль, – нахмурился дедушка. – Ты что, не хочешь узнать, о чем мы с ними говорили?

Я скрестила руки на груди. Разве не было понятно, что я не желаю это обсуждать сейчас?

– Я не хочу выслушивать неприятные новости. Против Али у него козырь есть, да? И что мне поделать? Это причина, чтобы я простила его? Мне что, позвонить и «спасибо» ему сказать? Нет уж! – Я стала нервно трясти правой ногой. – Но я не думаю, что ты с ними заодно. Если ты за моей спиной…

– Все, что я делаю – ради тебя! Я не хочу, чтобы они навредили тебе, – перебил меня дедушка. Его голос звучал напряженно. – Я говорю это и про них, и про всех остальных.

Я нервно улыбнулась от того, как невольно разозлилась.

– Али охотится на меня потому, что у него и его друзей есть незавершенное дело с тобой… Их враги могут навредить мне. Потому что они увидели, что у нас с ним есть связь. Я никому ничего не сделала, но, чтобы расправиться с вами, они хотят сделать больно мне. Будто моя душа и так не разорвана в клочья!

Я нагнулась вперед и посмотрела дедушке прямо в глаза. Все в груди болело. Но ведь я встретила свою любовь прежде, ведь так? Однако так и не смогла быть с ним и осталась одна, разбитая и сломленная.

– Я не хочу больше никаких потрясений. Когда я уеду в Анкару, вокруг меня будут разные люди, ради моей же безопасности. Я не дура! Мне хочется свободно ходить на работу, не думая о том, следит ли кто-нибудь за мной! Я хочу собраться с мыслями!

Ляль, он же не виноват.

Дедушка спокойно слушал меня. Я видела чувство вины в его глазах. Знала, что он не хотел, чтобы все так случилось. Я тоже многого бы не хотела, но жизнь, к сожалению, не прислушивалась к моим желаниям.

– Прости меня, – сказал дедушка через некоторое время.

Я знала, что огорчала его, но не могла остановиться. У меня в сердце был пожар, и он мог сжечь всех вокруг. Я поднесла руку к шее, а затем прижала ладонь к сонной артерии. Я не имела права перекладывать на дедушку все свои обиды. Мне не следовало этого делать.

– Ты ни в чем не виновата, и все, что тебе пришлось пережить… – начал дедушка, но остановился, будто ему не хватило дыхания, чтобы договорить. – Прости, я не смог присмотреть за тобой. За тем единственным, что осталось после моего Гюнала.

Я горько пожалела о своих словах, но было уже слишком поздно. Я встала и села рядом с дедушкой.

– Прости меня. Я не собиралась обидеть тебя, – сказала я спокойным голосом и взяла его руку в свои ладони. – Просто я хочу жить обычной жизнью. Я устала жить так, словно в любой момент могу оказаться в опасности. Моя злость от этого.

Он посмотрел на меня так, будто понял все, что мне пришлось пережить. Хоть кровь у нас и отличалась, но раны и боль были одинаковые. И те тела, что лежали где-то в земле, причиняли нам обоим страдания. Я не хотела добавлять ему еще мучений, а стремилась с ним эту боль разделить. Времени у нас оставалось все меньше. Я точно знала, что буду скучать по дедушке, когда уеду отсюда. Мы крепко обнялись, и я вслушалась в биение его сердца, наполняясь невероятной благодарностью и прижимая его еще сильнее.

Я приехала в Урфу. Прожила здесь моменты, в ожидании которых прошли годы. Моей семьи здесь не оказалось, но я хоть и чуть-чуть, но почувствовала их присутствие. Я позволила Барану Демироглу прикоснуться к моему прошлому, и сама попыталась утолить его боль, стать заплаткой на его измученном сердце. Я скучала по папе. Видела маму во снах. Жизнь моя стала короче, а тревога относительно будущего возросла.

По жизни меня сопровождали радость и печаль, сплоченные между собой давней дружбой. Каждый раз, когда я бросалась в объятия одной из них, другая тянула меня к себе.

«Отчего же так бывает в жизни, что источник блаженства превращается в источник страданий?»¹¹

Именно так и случилось.

Мне следовало быть справедливой. Наряду с болью судьба подарила и прекрасные моменты. Но я заплатила за это все. Ведь все блага, которые оказались у меня, имели свою цену. Была ли она у всего того, что я не смогла получить? Были ли вещи, которые я получила, не заплатив цену? Не думаю.

Плата за вещи, у которых, как я полагала, не было цены, была еще тяжелее. Например, любовь. Моя любовь.

Глава 3
Я знала одного мужчину

Как мать заботливо укрывает одеялом своего уснувшего ребенка, так и я ждала, пока ночь укроет собой мое одиночество. Я хотела, чтобы вместо пустоты на моих плечах была тьма, чтобы ночь медленно переложила всю тяжесть с души к себе в дорожную сумку. Я чувствовала, что нахожусь в той точке, когда все вокруг кажется невыносимым. Я была уже слишком далека от всего, что происходило вокруг, чтобы понять, что за песня играет.

Я пыталась прислушиваться к китайскому поэту Ли Бо, который однажды сказал: «С наступлением ночи тают свечи».

Когда же должна была растаять свеча страданий?

Я завернулась в тонкое одеяло. Мне было холодно от одиночества.

Я знала, что мне никто не нужен. Мне никогда и никто не был нужен. Я работала, делала все, чтобы встать на ноги и быть самостоятельной. Всего добилась сама, узнала, что значит успех, попробовала его на вкус. Но по ночам я не могла уснуть, даже зная про все свои победы. Или, наоборот, я настолько привыкла спать именно с ними, что сейчас была какой-то заторможенной. Не знаю.

Судорожный вдох обжег легкие.

В каком месте я чувствовала себя в безопасности больше всего?

Я подумала о маленьком ребенке, который считает, что рядом с мамой и папой с ним ничего не случится. Мне захотелось напомнить ему о смерти.

Я подумала о розе, которая любит свое место и чувствует всем своим существом, от кончиков листьев до самых корней, лучи солнца. Мне захотелось напомнить ей, что от отсутствия воды она может завянуть.

Я подумала о женщине, спящей в объятиях любимого мужчины. Мне захотелось взять ее за плечи и встряхнуть, крикнуть: «Ну взгляни ты правде в лицо! Проснись! Тебя бьют по самому чувствительному месту, по тому, во что ты веришь, а ты не видишь этого».

Я не помнила, что налила в чашку, которую крепко сжимала в пальцах. Холод, охвативший все мое тело, наполнил собой комнату и даже кружку в моих руках. Я поставила ее на журнальный столик и легла. В памяти всплыли полные слез глаза дедушки, когда я уезжала из Урфы в Анкару. Я тоже не хотела покидать его, но мне пора было уже налаживать свою жизнь. Мне следовало перестать бежать от трудностей. Наступило время посмотреть в будущее. Первым шагом для этого было возвращение домой, в Анкару. Запах чистоты, который я почувствовала сразу же, как переступила порог своего дома, был результатом работы Озлем. К моему приезду она убралась в квартире и наполнила холодильник продуктами.

Все-таки замечательные у меня друзья.

Я лежала в темноте гостиной. Единственным источником света, хоть как-то разгоняющим тьму, была луна. Я закрыла глаза, погружаясь в темноту в своей голове. Мне не следовало думать о нем, падать в яму, в которую, как я ожидала, он меня затянет. Зачем я делала это с собой?

Только-только закрыв глаза, я услышала звук открывающейся двери. Кто-то пытался зайти ко мне домой.

Вор? Но ведь Решат со своими людьми у дверей?

Я была уверена, что они стоят там. Кроме того, ключей у них не было. Вскочив с дивана, я быстро подошла к двери. На этот раз это не я собиралась получить побои за попытку прорваться в чужой дом. Я крепко сжала в руке железную ложку для обуви. Уже светало. Кто мог осмелиться прийти сюда в такую рань?

– Мам, ну давай! – голос, сказавший это, тут же растопил мое сердце, и теперь вместо страха я почувствовала, как сильно соскучилась. – Я замерз!

Это канючил Ягыз Эфе. Я отбросила оружие и открыла дверной замок, чтобы наконец обняться с мальчиком. Увидев меня, он широко улыбнулся и громко воскликнул:

– Тетя!

Я присела и крепко его обняла. Прижав его голову к своей груди, я ощутила, что пламя внутри меня на короткое время, но все же потухло. Тут же я, переживая настоящий прилив любви, поцеловала Озлем.

– Я соскучился по тебе! – произнес Ягыз Эфе и обвил своими маленькими ручками мою шею.

Подруга посмотрела на меня с тоской, а затем поцеловала в обе щеки.

– Добро пожаловать домой, дорогая! – сказала Озлем, внимательно рассматривая мое лицо. По ее щекам текли слезы. Если бы она знала, как они задевают мое сердце, расплакалась бы она тогда? – Не смотри на меня так! Я сильно соскучилась по тебе, что поделать!

Озлем вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Я не смогла ничего ответить. Одной рукой я обняла ее за шею и поцеловала в висок.

– Я тоже соскучилась, – сказала я дрожащим голосом. – Очень-очень соскучилась.

Соскучилась я не только по ним, но и по своей жизни. Я тоже сталкивалась с проблемами и неприятностями, но в ней не было так много боли и страданий. Я не знала. Если бы я раньше понимала, что за каждой болью стоит более жестокое страдание, то не уставала бы благодарить Аллаха за все свои испытания.

Наклонив голову в ответ на кивок смотрящего на нас Решата, я еще несколько раз поцеловала Ягыза Эфе. Пока он перечислял причины, по которым скучал по мне, загибая пальцы, я гладила его руки.

– Пойдем в дом, а то замерзнешь.

Озлем сначала сняла свою куртку, затем и куртку Ягыза Эфе, которого я держала на руках. Мой дорогой мальчик взял мое лицо в свои руки и внимательно меня рассматривал. Я желала, чтобы он не увидел никаких ран там, куда глядел.

– Ты что, вытянулся? – прищурилась я и быстро поцеловала Ягыза Эфе в шею. От него приятно пахло.

– Да! – закричал он в ответ и тут же взволнованно продолжил: – Ты поменяла подарки, которые купила для меня?

Я нахмурилась.

Ягыз Эфе, мы и так сами подарками стали…

Я рассердилась на себя за то, что совсем забыла о подарках. Я даже вещи свои оттуда не забрала, что уж говорить о них.

Озлем меня поняла и тут же поменяла тему разговора:

– Сынок, тетя только приехала. Разве сейчас время говорить о подарках? Мы тебе сюрприз сделать хотели и приехали, но похоже, что получилось не очень, – переживала Озлем. – Приготовим вместе завтрак?

Я поцеловала Ягыза Эфе и кивнула Озлем.

– Отлично, тогда проходи в гостиную, сынок. У тебя в рюкзаке были раскраски, – тут же распорядилась подруга.

Я укусила за щеку своего мальчика, который уже начал капризничать, и предложила:

– Давай после завтрака приготовим кекс? Твой любимый!

– Давай! – громко ответил Ягыз Эфе и буквально подпрыгнул у меня на руках. Уговорить ребенка было проще простого.

Я опустила его на пол, и он побежал в гостиную. И слезы, которые только и ждали момента, чтобы политься из моих глаз, стали течь одна за другой. Думаю, я продержалась и так слишком долго.

Озлем, увидев меня в таком состоянии, тоже прослезилась. Я стала плакать еще сильнее.

– Дорогая моя, – сказала Озлем и тут же разрыдалась. Я позволила ей прижать меня к своей груди. Так делала моя мама. – Плачь, милая. Плачь, тебе станет легче. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Озлем гладила мои волосы. Мне стало еще грустнее.

– Пусть им будет так же больно, как и тебе. Пусть страдают. Тебе они ветки поломали, так пусть у них у самих корни отсохнут! Ну-ну… Не сдерживайся, плачь. Плачь, я рядом. Ты не одна.

Я разрыдалась. Я ревела так, будто сбрасывала с себя боль всех предыдущих дней. Просто оставила себя в ее материнских любящих объятиях.

Моя жизнь была похожа на посадку в землю саженца. Со временем я выросла, на мне распустились цветы. За мной ухаживали, моя земля всегда была влажной. Но однажды случился град, а затем выпал снег. Но этого было мало: меня вырвали с корнями, разорвали на части. Я не видела того, что люди, к которым я тянулась за помощью, на самом деле были моими палачами.

Мне было больно вспоминать прошлое.

Не знаю, когда я заметила, что мы пришли на кухню, Озлем накинула мне на плечи свой кардиган. Я поняла, что ничего не вижу из-за слез, застилающих мне глаза. Я плакала так, будто хотела избавиться от всех своих страданий, чтобы они вышли из меня вместе со слезами. Казалось, будто я только и ждала момента, чтобы разрыдаться. По движению губ подруги я поняла, что Озлем, положив руки на мои трясущиеся плечи, что-то говорила. Но я была не в себе и поэтому не могла услышать ее. У меня что, был припадок?

В ушах у меня звучали слова брата: «Когда я сделал что-то, что огорчило тебя?» и вопрос Карана: «Простишь ли ты меня однажды?»

«Как? – хотелось мне прокричать им в ответ. – Как вы могли так поступить со мной? Вы все заодно. Зачем вы разорвали меня на части?»

Мои рыдания эхом разносились по кухне. Когда Озлем ушла, чтобы отвлечь Ягыза Эфе, услышавшего мой голос, я еще больше разревелась, затем с силой потерла лицо. Все, Ляль. Не смей больше плакать из-за них.

– Не смей! – Я прижала руки к шее, которая горела огнем. Было трудно дышать.

Неужели моя жизнь будет идти так же?

Я резко встала, не обращая внимания на головокружение. Мне нужно было прийти в себя. После того случая в первый раз я чувствовала себя так плохо. Однако это было нормально.

– Ты в порядке? – взволнованно спросила Озлем. Я кивнула и неровными шагами пошла в ванную комнату. Сев на унитаз, я продолжила плакать, надеясь, что это будут последние пролитые мной слезы.

Другие люди меня не исцелят. Мне необходимо было сдержать данное себе обещание. Я должна была оправиться.

Я умылась и вышла из ванной. Боль, которая осталась там, больше не имела места в моей жизни. Я, конечно, еще буду плакать, может быть, снова развалюсь на части, но с каждым разом буду вставать сильнее себя прежней. Страдания делают человека сильнее, ведь так?

Бегающий по дому Ягыз Эфе громко кричал: «Я самый большой!» Было непонятно, что именно он имел в виду, но я восхищалась его энергией. Даже за завтраком он не сидел на месте, а когда мы готовили кекс, не спускался со стола и носился потом по дому с кусочком лакомства во рту.

Я устала, пока смотрела за ним. Может, поспим?

Я собиралась поехать в ресторан. Уже три дня я находилась в Анкаре, но только сегодня почувствовала, что более или менее пришла в себя. Мне очень помогла моя дорогая подруга Озлем. Она дала мне почувствовать, что всегда будет рядом, от этого мне стало легче.

Когда я рассказала ей обо всем пережитом, она плакала, злилась и чувствовала ненависть не меньше меня. Я попросила сказать мне, если я не права, на что она сильно рассердилась:

– Разве ты заставила их лгать?

Озлем была права.

– Что бы ни случилось, выслушай их и иди своей дорогой, – сказала она позже, и я согласилась. Мне казалось все предельно ясным, но я не собиралась наказывать их без суда и следствия. Я намеревалась со всеми поговорить.

Даже со своим палачом.

Надевая пальто, я бросила взгляд на Озлем.

– Ваш дом как раз по пути в ресторан. Если ты не на машине, давай я вас подвезу? Может, вы и в ресторан со мной пойдете?

Мне было недостаточно одной встречи с ними, чтобы полностью утолить свою тоску по Озлем. Я хотела, чтобы они были со мной и никуда не уходили.

Ягыз Эфе одобрил мою идею аплодисментами:

– Да! Да! Поехали тоже!

– Меня дома ждет тонна дел. К тому же с Ягызом Эфе нужно доделать домашние задания. – Озлем взяла сына на руки и поцеловала. – Да, сынок? Ты делаешь свою работу, а я потом стараюсь исполнять твои пожелания.

Я улыбнулась им обоим. Мне не хотелось нарушать планы Озлем.

– Ладно, тогда в другой раз пообедаем вместе. А сегодня пока так, – согласилась я.

Нехотя я проводила их. Сразу после ухода Озлем ко мне пришел Решат. Должно быть, его интересовало, куда я собралась уезжать.

– Привет, Решат. Как дела? – улыбнулась я.

Он был старше меня и не хотел, чтобы я обращалась к нему в традиционной уважительной форме. Мне разговаривать с ним так было не очень удобно. Однако на «вы» мы друг к другу не обращались. По крайней мере, с ним у нас такой проблемы не было, чему я оказалась очень рада.

– Все хорошо, – Решат наклонил голову. – Ты как? Поедешь куда-то?

Мы двинулись в сторону моей машины.

– Да, заеду в ресторан. Угостить там вас кофе? Кстати, вы обедали? – спросила я.

Как эти мужчины вообще жили снаружи? Вместе с Решатом их было четверо.

Я говорила дедушке, что не хочу, чтобы меня сопровождало много человек. Он отправил со мной в Анкару тех, кому больше всего доверял. Но мне было жаль их, ведь они постоянно стояли на улице.

Решат улыбнулся и открыл мне дверь:

– Спасибо. Мы пообедали, но от кофе не откажемся.

Я села на водительское кресло, а Решат, указав на место рядом, спросил:

– Можно поехать с тобой?

Решат думает, что мы боимся, когда остаемся одни. Скажи, пожалуйста, ему, что по пути из Урфы сюда мы ехали совершенно одни.

Положив сумку на кресло рядом с собой, я повернулась к Решату с улыбкой:

– Я знаю, дедушка просил не оставлять меня одну. Но не надо понимать это так буквально. Пока я не окажусь посреди пуль…

Решат, не дав мне договорить, тут же вставил:

– Упаси Аллах! Что ты такое говоришь?

Продолжая бормотать какие-то свои молитвы, он закрыл мою дверь.

– Я поеду за тобой, – сказал Решат и отошел.

Меня рассмешило это его напряжение. Я завела машину и, выезжая, заметила, что мужчины в еще двух автомобилях следуют за мной.

Я была взволнованна. Много месяцев я не видела свой ресторан, дорогое моему сердцу место. Хоть некоторых своих сотрудников я встретила в Стамбуле, все равно очень по всем соскучилась. Я ехала в ресторан, до которого было минут пятнадцать, на обычной скорости и разглядывала в окно Анкару. Она снова была серой и холодной. Но это все равно не мешало мне нежно любить ее.

У некоторых городов есть свой дух. Например, у Стамбула. У него была какая-то нескончаемая энергия, непрерывное дыхание. Там было легко жить и находить себя. Но Анкара отличалась от него.

Во-первых, Анкара была холодной. Она не давала тебе причины, чтобы ты полюбил ее. Потому что их не было. Она словно говорила тебе: «Я вот такая. Если нравится, оставайся тут. Я морозная, у меня есть высокие небоскребы и определенные правила. Мои улицы не выходят к морю, и никакой Галатской башни у меня нет».

Но у нее был Аныткабир¹². И это стоило очень многого.

Я любила этот город. А если ты отдал ему свое сердце хоть раз, Анкара тоже становилась тебе верным другом. Возможно, именно поэтому я продолжала возвращаться сюда снова и снова.

Вот так, наблюдая за любимым городом, по которому сильно скучала, я доехала до ресторана, припарковала машину не в гараже, а подальше. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что я приехала. Я собиралась сделать сюрприз. Подойдя ко входу, я столкнулась лицом к лицу с молодой девушкой, ожидавшей у двери. Я ее не знала, она, должно быть, была новенькой. Я поздоровалась и вошла внутрь. Во многих учреждениях сейчас был обеденный перерыв, поэтому в ресторане оказалось много людей.

А где же наши, Ляль? Нас не заметили!

Я посмотрела в сторону кассы, где стояли Гекхан и Эмре. Только я хотела к ним подойти, как Эмре, заметив меня, стал кричать:

– Аллах! Она приехала! Поверить не могу!

Он уже бежал в мою сторону.

– Глазам своим не верю! Ты приехала! – вопил Эмре.

Когда он внезапно оказался рядом и обхватил меня своими огромными руками, я даже не успела отреагировать. Я смеялась, когда он опустил меня обратно на пол после того, как покружил в воздухе.

Не оправившись после этого, я и не заметила, как оказалась в объятиях Сены.

– Эфляль, здравствуй! Как же я скучала по тебе! – приветствовала меня она.

Я тоже ее обняла и тут же поморщилась от мокрых поцелуев, которыми меня уже осыпала Зехра.

Вся моя сценическая группа тоже находилась здесь, потому что сейчас были выходные. Ребята кричали, как сумасшедшие. Они говорили, что скучали по мне, и радовались, что я приехала. Все говорили так громко, что посетители ресторана смотрели только на нас. Я не могла сосчитать, со сколькими ребятами мне удалось обняться. Мне было тяжело дышать.

Начальником быть непросто. Конечно, очень важно, чтобы сотрудники любили тебя, но уважение первостепеннее. Со всеми у меня были хорошие отношения, мы всегда вели себя уважительно по отношению друг к другу. Обе стороны знали границы дозволенного.

Я общалась со всеми и узнавала от них разные новости, когда вдруг встретилась глазами с Гекханом, с которым мы уже некоторое время были в ссоре. Я не смогла унять дрожь.

– Привет, шеф, – он улыбнулся, но голос его был далеким и холодным. Держался он тоже отстраненно, руки были в карманах. Ребята вокруг нас все поняли и немного разошлись в стороны, чтобы дать нам возможность поздороваться.

– Добро пожаловать, – продолжил Гекхан.

На этот раз голос его звучал теплее, но все равно это было не так искренне, как до нашей ссоры. В тот момент, когда он отзеркалил мою горькую улыбку, я подошла к нему и крепко обняла. Будто ожидая этот порыв, он тоже обхватил меня за талию.

– Хорошо, что ты приехала, – сказал он совершенно оттаявшим голосом.

Я знала, что не смогу строить свое будущее, пока не оставлю некоторые вещи в прошлом. Говорят, вода камень точит. Надеюсь, что и сердце мое когда-нибудь полюбит, забыв о своих страданиях.

– Как здорово, что я здесь! – ответила я, обращаясь сразу ко всем ребятам, а затем посмотрела в глаза Гекхану и насмешливо спросила: – Мой кабинет на месте?

Я знала, что он отлично присматривает за ним, но мне хотелось немножко его подколоть.

Эмре и Ибрагим сказали что-то, что привело Гекхана в бешенство, и он зло посмотрел на них.

– Я берег его, как свой собственный, – ответил мне Гекхан и сделал жест, приглашая меня. – Иди и проверь.

– Знаю-знаю, начальник, – подмигнула я ему.

Только мы собрались идти, шеф-повар спросил:

– Дочка, ты голодная? Сделать тебе твою любимую пасту?

– Сделай. Она твою пасту съест, даже если и не голодая, – ответил за меня Гекхан.

Он был прав, поэтому я ничего не сказала. Только смотрела на всех них и понимала, как же соскучилась.

– Мне вас очень не хватало! – сказала я вслух и взяла Сену под руку. Все глядели на меня и улыбались. Я хотела побыть вместе с ними. – Вечером, после всех проверок, отвезти вас на ужин с рыбой и ракы?¹³

– О-о! – радостно прокричал Эмре, а остальные зааплодировали.

Я еще раз осознала, как сильно скучала по энергии ребят.

– Тогда все за работу! Сообщите и всем, у кого отгул сегодня. Пусть тоже приходят, если свободны.

– Сделаем, – сказал Гекхан, я кивнула.

– Приготовить кофе? – спросила Сена, обращаясь к нам обоим. Мы с Гекханом кивнули и прошли в кабинет.

Зайдя внутрь, я сделала глубокий вдох. Здесь пахло мужским парфюмом, который совсем не шел моему кабинету, ведь он весь был в кремовых оттенках. Гекхан что, весь флакон тут опустошил? Некоторые вещи лежали на других местах. Я положила сумку на стол, поверхность которого была завалена разными бумагами. Затем открыла окно, повесила пальто на вешалку и села за стол. Я сильно соскучилась по своей работе. Подкатившись на офисном стуле к цветам, я немного полюбовалась ими. Спасибо Сене, она очень хорошо о них позаботилась. Они выглядели такими же живыми и свежими, как и в первый день.

– Ну что, соскучилась? – улыбнулся мне Гекхан, тоже опустившись в кресло. – Глупый получился вопрос. Из твоих глаз вот-вот сердечки посыплются. Ну раз соскучилась, приехала бы раньше.

Мы что, не приезжали потому, что не хотели?

Я подумала о нашей ссоре и о причине, по которой я не смогла приехать раньше, и у меня кровь застыла в жилах. Его лицо тоже побледнело.

– Я… – Он медленно подошел к столу и с волнением сказал: – Я не хотел говорить это. Я уважаю твой выбор и те причины, которые у тебя для этого были. И не виню тебя. Прошу, пойми меня правильно, Эфляль.

– Все в порядке. – Я искренне улыбнулась. – Мы эту тему закрыли, забудь. К тому же нам надо многое обсудить. Я хочу наверстать все, что упустила за время отсутствия.

Я потянулась к лежащим на столе бумагам. Гекхан кивнул.

Затем я собрала волосы в тугой пучок. Все, теперь я была готова.

– Ну что, рассказывай. В каком мы положении? – спросила я, не скрывая своего волнения.

После того, как мы закончили наше долгое собрание, я поняла, что скучала именно по такому плотному графику. Работа и блюда в ресторане занимали большую часть моей жизни.

Ляль, ты что, потолстела? Машаллах, ты отлично расправилась и с пастой, и с десертами.

Да, я набрала немного лишнего веса, потому что в Урфе питалась хорошо. И я была довольна таким положением дел.

Когда дверь внезапно открылась, я, как и Гекхан, вздрогнула, потому что мы много часов были сосредоточены на работе и совсем не выходили из кабинета.

– Эфляль, Ариф пришел! – Сена смотрела на меня с тревогой.

Я сидела неподвижно и не могла ей ничего ответить.

Вообще-то, мне следовало бы порадоваться этой новости, но в тот момент я просто застыла. Я не могла разобраться в той буре чувств, которая разразилась у меня внутри. Если Ариф был здесь, то тогда и он тоже?

– Он ждет тебя перед входом, – быстро сказала Сена и сделала мне знак, чтобы я шла за ней. Она была слишком охвачена своим волнением, чтобы заметить, что я почувствовала.

Я встала и улыбнулась Гекхану, взгляд которого словно спрашивал у меня: «Ты уверена?» Это не должно было быть так уж тяжело. Правда ведь?

Сейчас узнаем… Ну пойдем…

В отличие от торопливых движений Сены, я шла очень медленно. Если бы мне не пришлось остановиться из-за того, что передо мной появился Решат, у меня случился бы инфаркт.

– Ариф здесь, – произнес Решат так, словно хотел посмотреть на мою реакцию, но выражение моего лица было совершенно невозмутимым. – Ты уверена, что хочешь с ним встретиться?

Если бы я не захотела, Решат схватил бы Арифа за шкирку и выбросил отсюда. Именно так он выглядел сейчас. Ну и ладно. Если бы Ариф узнал, что я не желаю с ним видеться, то не стал бы настаивать. Думаю, я все-таки хорошо успела его узнать.

– Уверена, – ответила я. – Ариф мне не навредит.

Решат вдруг посерьезнел.

– Люди, которые, как ты думала, не причинят никакого вреда, навредили тебе больше всего. Некоторые страдания хоть и не физические, но ранят больнее ножа, – голос Решата звучал строго.

Его глаза впились в меня и следили за каждым моим движением. Но он все же сделал шаг назад, дав мне пройти. Решат не переживал, могут ли его слова расстроить меня. Он специально это произнес, чтобы я помнила о том, что случилось, и вела себя соответственно.

Решат счел нужным напомнить мне о том, что он рядом:

– Я буду недалеко, ты сможешь меня позвать в любой момент.

Порой я не могла усмирить боль в сердце от некоторых слов. Однако я не подала виду и прошла вперед. Через несколько шагов я встретилась глазами с Арифом. В этот момент я почувствовала: нож вошел еще глубже.

Оказывается, я соскучилась по нему. Должно быть, в этой истории он был самым невинным человеком. После меня. Разве могла я на него злиться и спрашивать: «Как же ты мог мне не сказать правды?!», ведь я знала, что он просто выполнял приказ. Конечно, могла. Его поступок выходил за рамки человечности. Но после того, как Каран рассказал мне о его судьбе, я стала испытывать к Арифу сестринскую любовь, смешанную с состраданием.

Я улыбнулась, и моя искренность, должно быть, успокоила Арифа, потому что его напряженные плечи опустились, и он тоже приподнял уголки губ.

– Здравствуй, великан! – поприветствовала я Арифа. Объятий сегодня мне было мало, поэтому я прижала к себе и его. Глаза тут же наполнились слезами, и, чтобы скрыть это, я несколько раз моргнула. Ариф обнял меня так, словно хотел закутать в свое огромное тело. – Какими ветрами тебя занесло сюда? Или ты по мне соскучился?

– Конечно, соскучился, йенге¹⁴, – медленно отстранившись, посмотрел мне в глаза Ариф. Он понял, что сказал, и тут же попытался исправиться: – Извини, по привычке сорвалось.

Сделав вид, что не услышала этих слов, я погладила его по руке.

– Как ты, Ариф? Что ты делаешь в Анкаре? – спросила я без обиняков.

Лучше бы сразу прогнала…

– Эфляль, – окликнула меня Сена тревожным голосом.

Ариф откашлялся.

– Я хотел увидеть и тебя, и Сену и решил зайти в ресторан.

Он так и не ответил, зачем приехал в Анкару. Этот человек когда-то говорил мне: «В смысле избить? Мы что, бандиты какие-то?»

– Можно? – Ариф глазами указал на зал.

Я ответила, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно:

– Проходи, пожалуйста.

Мне нужно было играть по правилам.

Ариф с Сеной вошли в ресторан, а я стояла и смотрела им вслед. Был ли и Каран в Анкаре? Я оглядела улицу, но не увидела никого, кроме людей Арифа. Когда они все кивнули, мне тоже пришлось поздороваться.

Знали ли они о той лжи, которую мне наговорил их начальник? Они ведь могли даже называть меня идиоткой за спиной. Ведь кто сразу начинает верить мужчинам, которых едва знает? Тот, кто доверяет своему старшему брату.

– Что такое? Какие-то проблемы? – передо мной встал Гекхан. Руки он спрятал в карманах брюк и смотрел на стоявших на улице мужчин. Глядя на недовольное выражение его лица, я сразу поняла, что он не очень рад увиденному. – Это кто? Это же не те, которые из Урфы приехали. Это что, парни Арифа?

– Да, – пробормотала я.

Гекхан сдвинул брови.

– Они ведь не будут тут все время торчать? Взгляни, все только на них и смотрят. Будто в ресторан депутат какой-то приехал!

Я улыбнулась, увидев эту внезапную вспышку его гнева.

– Пусть хотя бы стоят где-нибудь подальше. – Гекхан махнул им, чтобы они уходили. Мужчины же стояли, сложив руки перед собой, и смотрели на Гекхана с безразличием.

Я толкнула Гекхана в плечо и, прежде чем уйти, сказала:

– Ты хотел узнать причины, о которых я не могла тебе рассказать. Как раз на них ты сейчас и смотришь.

Не обращая внимания на эффект, который мои слова произвели на Гекхана, я подошла к Арифу. Он сидел совершенно один. Увидев меня, он попытался встать, но я остановила его, подняв руку, и села напротив.

– У нас нет места, чтобы рассадить тех, кто снаружи. Им придется подождать на улице. Но это может причинить клиентам беспокойство. Не могли бы они отойти подальше?

Ариф посмотрел на меня в нерешительности.

– Но они здесь ради тебя…

Я нервно улыбнулась. Ариф заметил это и тут же добавил:

– Ладно, я все сделаю.

Вынув телефон из кармана, он нажал несколько раз на экран и поднес телефон к уху.

– Те, кто стоит перед рестораном, пусть отойдут на сто метров, – сказал Ариф, будто спрашивая разрешения. Я посмотрела прямо на него, но он тут же отвел взгляд. – Спасибо.

Он положил трубку.

Я холодно взглянула на него.

– Ариф, ты, кажется, не понял. – Я положила локти на стол, соединив ладони. – Ты можешь здесь сидеть, потому что с тобой у меня нормальные отношения. Но тех, кто сейчас стоит на улице, я видеть не хочу. Ни одного. Потому что у меня проблемы с их начальником. Я от него ничего не хочу. Не хочу ни его людей видеть, ни того, чтобы он как-то меня охранял… Я понятно объяснила?

Я заметила, что мое серьезное выражение лица его удивило. Если ему казалось мое поведение ненормальным, то ему следовало вспомнить о том, что мы все пережили.

Не ответив мне, он опять взял в руки телефон. Я, сощурившись, следила за его движениями.

– Уходите, – сказал на этот раз авторитарным голосом Ариф.

«Только что он обращался к Карану».

От этого у меня скрутило живот. До сих пор мне становилось плохо от того, что я не знала, где он. Ариф положил телефон в карман и слегка наклонил голову.

– Извини, йенге, – сказал он немного раздраженно. Потом вдруг сжал губы и стукнул себя кулаком по лбу. – Да чтоб мне рот зашили!

Я улыбнулась этой его вспышке раздражения.

– Почему ты такой нервный? Ты ведешь себя так, словно мы совсем с тобой не знакомы, – «мы их совсем и не узнали, но ладно». – Пожалуйста, расслабься. Поедим вместе?

Я не была голодна, но хотела, чтобы он поел.

Ариф застенчиво улыбнулся.

– Сена мне кое-чего принесет сейчас. Я не голоден, но она настояла, и я уступил. – Лицо Арифа покраснело. На душе у меня стало тепло от того, как он произносил имя Сена.

Ариф придвинулся к столу.

– Как ты? – искренне спросил он.

Врать мне было ни к чему.

– Стараюсь оправиться. А ты?

Было ясно, что мой ответ его не очень-то удовлетворил. Он посмотрел на меня, словно пытаясь понять, что происходит у меня в душе.

– Потихонечку, – очень тихо ответил Ариф.

Интересно, какая у этого великана зарплата? Мне почему-то кажется, что Акдоганы жадные.

Не произноси их имена!

Почему? Они нам что, сниться после этого будут? Или мне сказать «сама знаешь кто»? А, Ляль?

Я с трудом удержалась от того, чтобы на собственные же реплики не закатить глаза. Скрестив руки на груди, я откинулась на спинку стула.

– Кто из вас приехал в Анкару?

В глазах Арифа, который явно не ожидал от меня такого вопроса, читалось удивление. На миг он застыл на месте. Мне казалось, он думал о том, не сказать ли мне правду.

– Брат и я, – ответил он так тихо, что я его еле расслышала. Он поерзал на стуле. – И еще…

Я подняла брови в ожидании продолжения фразы.

– И еще Альптекин, – выпалил Ариф.

Человек, который разбил мне бровь, тоже приехал. Прекрасно!

Я начала постукивать пальцами по своей руке. Потом стала трясти правой ногой, отчего стол тоже начал дрожать. Подняла одну бровь. Стараясь не выдавать своего раздражения, я спросила:

– Зачем вы приехали?

Всем своим видом Ариф показывал, что этот разговор со мной стал для него полной неожиданностью. Он, наверное, думал, что я его выгоню и вообще не стану с ним общаться. Иначе он заранее подготовил бы ответы на эти вопросы. Он походил на студента, вбежавшего на экзамен в последнюю минуту. Он даже вспотел.

Ариф хотел было что-то сказать и даже открыл рот, но тут пришла Сена и спасла его от необходимости отвечать на мой вопрос. Она поставила тарелку на стол и села рядом со мной. Кажется, Ариф, даже как будто немного расслабившись, сделал глубокий вдох. Пока эти двое сладко улыбались друг другу, я поняла, что, наверное, была тут лишней. Я посмотрела на Арифа.

– Зайди ко мне, когда поешь, ладно? – спросила я и увидела, как Ариф напрягся.

– Ладно, – ответил он, и я встала из-за стола.

Зайдя в кабинет, я закрыла его изнутри. Вдруг ворот моего свитера показался мне невыносимо узким, хотя на самом деле он был достаточно свободным. Я оттянула край ткани. С того самого момента, как я увидела Арифа, внутри у меня появилось неопределенное чувство, которому я никак не могла дать название. Все тело напряглось, шею свело, лицо горело.

Я открыла окно. Я желала только одного – чтобы холодный воздух остудил все внутри, потушил этот пожар. Сделала глубокий вдох. Какое-то время я сопротивлялась, но теперь больше не хотела этого делать, не могла. Я собиралась смотреть ему в глаза и ждать, пока он все расскажет. Я сделаю это не для него, а для себя. У меня не было сил больше жить, размышляя о причинах их поступков.

Спустя несколько часов, проведенных в попытках осмыслить эту идею, в моей голове кое-что прояснилось. Я не отзывалась на стук в дверь и сама не выходила из кабинета. Среди приходивших был и Ариф. В тот момент я не хотела говорить с ним, поэтому не ответила. Все свое внимание я сосредоточила на цифрах. Хоть Гекхан и рассказал мне, что команда сделала в мое отсутствие, я все равно прошлась повторно по всем записям. Расписав себе программу на следующий месяц, я ответила на накопившиеся электронные письма и вернулась в социальные сети.

Тут же сделав фото, я разместила его у себя в профиле, где меня не было много недель. Подписала снимок коротко: «Я вернулась». Сразу посыпалось множество комментариев, на некоторые из них я ответила. Через несколько минут Гекхан отправил мне сообщение, в котором говорилось, что они в сборе и ждут меня. Я собралась и вышла из кабинета. Развеяться было хорошей идеей.

– Сидела бы дальше в своем кабинете, – увидев меня, сказала с упреком Зехра. Я скорчила ей недовольную рожицу. – Куда ты нас повезешь? Только, ради Аллаха, поедем туда, где можно хорошенько повеселиться. Сегодня меня уже выворачивает от слоу-песен, которые постоянно заказывали клиенты. Они же все про сплошные страдания!

Ибрагим взлохматил Зехре волосы.

– Пусть в такие места тебя твой бестолковый возлюбленный водит. Мы пойдем есть рыбу и пить ракы! – рассмеялся он.

Пока они препирались, ко мне подошел Решат. Жестким взглядом он осмотрел ребят так, будто все они были отъявленными преступниками. Мне стало интересно, что же сказал ему дедушка.

– Куда поедете? Хорошо было бы это заведение заранее осмотреть, – строго заметил он.

– Решат, – улыбнулась я. В ответ он тоже улыбнулся. – Может, расслабишься? И тоже немного отвлечешься? К тому же мы пойдем в заведение моего друга. В «Мевсим», я говорила. Он знает, что мы приедем.

Решат кивнул.

– Сообщу твоему дедушке, – сказал он и отошел от меня на несколько шагов.

Я приблизилась к Сене.

– Где Ариф? – спросила я у нее.

– На улице. Можно он с нами поедет? – вдруг с энтузиазмом спросила Сена.

– Хорошо, – разрешила я и посмотрела на остальных. – Если все готовы, поедем? Я могу взять к себе в машину четверых. Гекхан, ты на автомобиле?

– Да-да, – ответил Гекхан. – Те, у кого сегодня отгул, давно на месте. Мы уже договорились. Зехра с ребятами едут с тобой.

Все вместе мы вышли из ресторана. Я смеялась над тем, как Эмре с Ибрагимом шутили над Зехрой и Сеной. Все четверо были как дети. Каждый раз они ссорились, а через пять минут уже смеялись. Эти их препирания меня очень веселили. Я подошла к своей машине и легким движением протянула руку к дверце.

Только я собиралась ее открыть, как услышала его голос. Мое сердце на мгновение замерло. Столько времени спустя я встретила человека, который разрушил меня. Его голос раздался всего в нескольких шагах от меня. В моей же голове он прозвучал как гул.

– Ляль.

Я встретила мужчину. Именно с ним я увидела, какими глубокими могут быть мои чувства. Моя любовь к нему, словно капля дождя, просочилась сквозь все преграды и достигла самого сердца.

Я встретила мужчину. Именно с ним я поняла, как внезапно могу оказаться на дне одиночества. Мое доверие птицей взвилось высоко-высоко в небо.

Я встретила мужчину. Именно он сделал для меня слово «семья» возможным. Моя любовь к нему превратилась в слезу и пролилась мне на сердце.

Я встретила мужчину. Именно с ним мой мир рухнул.

Глава 4
Горький вкус расставания

Женщина с глазами небесно-голубого цвета посреди ночи обнимает свою любовь. Она сжимает ее в своих объятиях так крепко, что они становятся одним целым. Ни страдающая душа, ни ноющие кости не мешают им прижиматься друг к другу. Через некоторое время ее тело начинает кровоточить. Женщина хочет разомкнуть руки. Глядя на алый цвет, сочащийся из ее же вен, она просит прощения у самой себя, возможно, у своего прошлого. Говорит: «Прости меня. Если бы я могла, выбросила бы все чувства. Но я бессильна. Он словно раньше меня самой появился в моем сердце, в моем теле, в моей душе. Уже не получится, слишком поздно».

Я попыталась объяснить, что значит его присутствие, его существование.

Он был похож на тоску по аду, когда ты находишься на небесах. Он был так же мучителен, как последнее желание грешного раба.

Он походил на осознанный шаг навстречу смерти. Он был настолько полон предательства, что в момент первой встречи ты уже понимал, это будет последний вздох.

Он походил на саму жизнь. Он настолько полнился отчаянием, что я была готова вручить свое сердце в его руки и искать утешения в его милосердии.

Каран Агдоган был моей самой большой удачей и самым огромным сожалением.

Я не могла вмиг стереть все свои чувства к мужчине, на губах которого ощутила вкус любви. Я пыталась. Знаки, которые попадались мне, говорили о том, что еще рано. Или я просто обманывала себя? Я не знала. Если бы я могла вырвать его из своего сердца, сделала бы это в ту же секунду. Но для того, чтобы забыть его, необходимо было вырвать себе сердце.

Я снова напомнила себе об этом.

Уже не получится, слишком поздно.

– Ляль! – он позвал меня, а я, еще к нему не обернувшись, поняла, что время для нашей встречи пришло.

Увидев белые розы, которые он крепко держал в руках, я усмехнулась. Он определенно не был так невинен, как эти цветы. И если он думал, что одного букета будет достаточно, чтобы я смогла простить его, то он сильно ошибался.

– Каран? – сказала я, словно хотела спросить: «Зачем ты явился?»

Решат и его люди уже бежали к нам, а он просто стоял и смотрел. Его губы не шевелились. Он снова произнес мое имя, и это было последнее, что я от него услышала, затем Каран замолчал. Он глядел на меня так, словно ждал, когда я пойму, чего он хочет. Каран смотрел мне прямо в глаза, не обращая внимания на людей вокруг. Будто это облегчало его тоску.

В конце концов, нарушив затянувшееся молчание, я обратилась к ребятам:

– Может, проведем нашу вечеринку в другое время?

Все, кроме Решата, согласились. Ничего не сказав Карану, я села в машину. Он понял, чего я хотела, и вернулся в свой автомобиль, чтобы поехать за мной. Решат сел на пассажирское сиденье рядом со мной со словами:

– Я не могу тебя оставить с ним одну.

На протяжении всей дороги я так и не сумела его разубедить.

Сейчас я уже стояла на пороге своего дома. За моей спиной застыл мужчина, который был причиной пожара в моем сердце. Мы стояли перед дверью, которая так походила на ту, с которой началась наша история. От этого мои и так дрожавшие руки стали трястись еще сильнее. Внутри не было ничего, кроме холодного ветра, я замерзала. Каран заметил это, приблизился ко мне, словно хотел заслонить собой от холода. Даже не оглядываясь, я знала, что он рядом. Пересилила себя и кое-как открыла дверь.

Это был первый раз, когда он пришел ко мне домой. От осознания этого мне стало так больно, будто я выпила из чаши, полной яда.

Сняв пальто и обувь, я зажгла свет и повернулась к нему. Он так и остался стоять у двери, будто вампир, который не мог войти в дом без разрешения. Я молча посмотрела на его застенчивую позу и растерянное выражение лица. Наконец, поняв, что стоять там просто так нет смысла, он шагнул внутрь.

Тут в квартиру быстро забежал Решат и, налетев на Карана, прошел дальше по коридору, сказав:

– Я буду на кухне. На всякий случай.

Я заметила, как Каран напрягся при этих словах. Ему было неприятно слышать, что кто-то может подумать, будто он причинит мне вред. Это стало понятно по выражению его лица.

Он все еще стоял посреди прихожей и смотрел мне прямо в глаза. Он хотел, чтобы я сказала ему, что делать. Он походил на маленького провинившегося ребенка, и я поняла, что он готов к тому, чтобы его отругали. Только он собирался сделать шаг, я его остановила.

– Оп-оп! – быстро сказала я и глазами показала на его ноги. – Сними обувь.

Он поднял руку, как бы прося прощения, а затем торопливо снял с себя ботинки, наклонился и, взяв их в руки, снова выпрямился. Вся его одежда была черной: и водолазка, и брюки, и ремень, и кашемировое пальто. Будто он находился в трауре.

То есть все было так, как должно было быть.

Наше переглядывание прервало мой шаг в сторону. Он все понял и оставил ботинки на обувнице. Только он двинулся, я сразу почувствовала его запах. Мой пульс участился. Сердце хотело, чтобы я сдалась и сделала еще один вдох. Я с трудом подавила это желание. Решив, что лучше держаться от него подальше, я прошла в гостиную и села в кресло.

За мной он не пошел.

Уверена, что он продолжал стоять в коридоре и, как котенок, оглядываться вокруг. Ах, если бы он был таким же невинным. Он напоминал только что родившегося, застенчивого котенка, который не знал, что ему делать, и просто смотрел на окружающий его мир.

Я почувствовала себя так, будто была в разлуке с ним долгие годы. Но еще меня переполнял гнев. Мне казалось, будто меня только-только предали. Мы с ним сейчас находились в одном помещении, и от этого я ничего не слышала. От волнения у меня шумело в ушах. Я и подумать не могла, что сегодняшний день будет таким. Если бы знала, подготовила бы себя как-то. Его присутствие было для меня убийственно. Я чувствовала исходящую от него опасность, угрозу отказаться от себя, сдаться ему прямо сейчас.

Я боялась того, что не смогу сопротивляться ему.

Через несколько секунд он вошел в гостиную. Как только я увидела его, мне показалось, будто в моем сердце, до этого дрожавшим от холода, поднимается теплое весеннее солнце. В тот момент я прокляла себя за это. Когда он остановился прямо передо мной, я положила ногу на ногу, скрестила на груди руки и уставилась на него.

Каран нервничал, потому что находился там, где хотел быть, но не при тех обстоятельствах. Он снял пальто и, держа в руках, крепко сжимал ткань. Я медленно оглядела его с ног до головы.

По его внешнему виду, а точнее, по отросшей бороде и синякам под глазами, стало ясно, как он провел последние дни. Каран похудел на несколько килограммов с тех пор, когда я видела его в последний раз. Несмотря на это, он был все такой же большой. Когда он расправил ссутуленные плечи, я посмотрела ему прямо в глаза. Его взгляд был таким грустным и беспомощным, что если бы я не знала Карана, то подумала бы, что он сейчас расплачется.

Ты не сможешь это выдержать.

По его лицу было понятно, что он не ожидал от меня приглашения в дом. Его блуждающий по комнате взгляд выдавал любопытство. Он с интересом осматривал пространство, где я жила. Каран приблизился ко мне и посмотрел в лицо. Мы были в десяти шагах друг от друга, но я могла поклясться, что слышала, как бьется его сердце.

Внутри у меня все болело.

Невыносимо болело.

Каран первым нарушил тишину.

– Я забыл в машине цветы, – сказал он, и это было совсем не то, что я ожидала услышать. – Может, схожу и принесу?

Он разволновался. Повернулся и собирался уже было пойти за розами, как вдруг замер и еще раз посмотрел на меня.

– Можно я оставлю дверь приоткрытой? – спросил он совсем тихо и безнадежно, словно боялся, что я не пущу его, если дверь закроется.

От его голоса у меня по спине пробежали мурашки, но я постаралась этого не показывать. Мне было трудно говорить, пока он так смотрел мне в глаза, но все же я нашла в себе силы разомкнуть губы.

– Мне плевать на твои цветы, – холодно сказала я. По гостиной эхом пронесся звук, как будто что-то между нами развалилось на части.

Это было его сердце.

Я делала ему больно. Но у меня не осталось слов, чтобы описать, как трудно жить с душой, которая испытывает еще большую боль, чем его. Я хотела заставить его страдать, но сама мучилась от этого еще больше.

Каран поджал губы и еле заметно кивнул. Он с силой сжимал пальто в руках и смотрел так, словно не знал, с чего начать. Он был высокого роста, поэтому мне приходилось глядеть на него снизу вверх. Я могла бы предложить ему сесть в кресло, но мне нравилось то, как он стоит вот так, напротив. Его замешательство было ничтожным по сравнению с моими чувствами. Из-за того, что он заставил меня пережить, я не могла даже пожалеть его в таком растерянном состоянии.

Не обманывай себя, Ляль. И так видно, как ты расстроена. Он просто в отчаянии, да настолько сильном, что не может понять твое состояние.

В гостиной стояла тишина, слышалось только тиканье часов. А еще биение сердца, но я не могла понять, чьего: моего или Карана.

– Ты пришел сюда, чтобы стоять, как истукан? – резко прервала я тишину грубым голосом, сама не ожидая того.

Каран удивленно посмотрел на меня и указал рукой на место рядом со мной. Я усмехнулась.

– Я жду, пока ты скажешь что-нибудь, а не пока рассядешься!

Он уже собирался было шагнуть к креслу, но мои слова остановили его. Хоть я и услышала, как он сглотнул, но не обратила на это внимания. Каран наклонил голову, затем глубоко вздохнул и начал говорить.

– Я не знаю, с чего начать, и совершенно запутался. Я репетировал, прежде чем приехать сюда, но в голове все перемешалось, – раздраженно произнес он, затем поднял подбородок и посмотрел на меня. – Первое, что мне хотелось сказать – я не жду, что ты меня простишь.

Я посмотрела на него, словно спрашивая: «Правда?»

– Не пойми меня неправильно, – тут же спохватился Каран. – Конечно, я очень хочу, чтобы ты меня простила. Больше всего на свете… Но я не собираюсь принуждать тебя к этому.

Меня жутко бесила вся эта ситуация, в которой мы оказались. Увидев его в таком состоянии, я чувствовала себя так, будто мне в сердце вонзили раскаленное железо. Если бы не данное себе обещание, я бы зарыдала, стала бы бить его кулаком в грудь и спрашивать, как же он мог так поступить. Но я этого не сделала.

Увидев, что я никак не отреагировала на его слова, Каран продолжил:

– Той ночью тебя ошибочно приняли за другого человека и ранили. – Он на мгновение замер, заметив что-то в моих глазах. – Альптекин. Это я отправил его туда. Это был единственный способ вытащить его из того состояния, в котором он находился. Я попросил его понаблюдать за машиной, которая крутилась вокруг дома. Это я виноват.

В его голосе звучала горечь. Плечи Карана опустились под тяжестью вины.

Он словно хотел получить от меня наказание. Я постаралась понять его. Он думал, что был причиной ошибки, которую совершил его брат. Считал себя виноватым, потому что именно он отправил его туда. Я так не думала, но он не мог об этом знать.

Каран все-таки обманул меня, солгал. Зачем он скрыл правду?

От напряжения у меня заболела голова. Я должна была как можно скорее закончить этот разговор. Я больше не могла это терпеть.

– Мы не знали, что ты сестра Ясина. Мы вообще были не в курсе, что у него есть сестра, – сказал он беспомощно. – Когда мы узнали, что ранили именно тебя, то собирались все тебе рассказать, но…

В его глазах я увидела, как десятки тайн, скрытых за этим его «но», вонзаются, как пули, в мое доверие.

– Но, – снова начал Каран. Он выглядел так, будто ждал, что я вот-вот рассержусь и отчитаю его. – У Ясина были свои опасения. Он хотел держать тебя в безопасности. Он попросил нас защищать тебя, не рассказывая правду. У него были свои причины, и я не мог ему возразить. Я должен был делать все, что говорил брат женщины, о судьбе которой я не имел права принимать решения.

Он с трудом сглотнул. Он так сильно сжал пальто, что костяшки его пальцев побелели.

– Не пойми меня неправильно, я не виню Ясина. Просто если бы он приказал мне что-то сделать, я бы послушался. Да, это было неправильно. Да, это никак не оправдывает меня, однако после того, как мы причинили тебе боль, я не сказал ему ни слова.

Я понимала, Каран пытался, не обвиняя Ясина, объяснить, что причиной всем этим событиям стал все-таки мой брат. Если Каран был настолько внимателен, что не стал плохо отзываться о моем брате при мне, как он мог мне лгать? Он противоречил сам себе.

Стараясь не показывать своих чувств, несколько раз я все же утопала в его глазах. И именно его взгляд заставлял меня приходить в себя. Стенания человека, ожидающего прощения, слышало только мое сердце.

После нескольких секунд молчания он сказал:

– Если бы я знал, что буду испытывать такие эмоции по отношению к тебе, то постарался бы помешать этому.

Он не сказал, что именно чувствовал. Почесав затылок, Каран посмотрел на меня из-под ресниц, и я осознала, что он ждал моей реакции.

Он уже должен был понять, что, если не скажет ничего напрямую, мы не отреагируем.

– Я много раз хотел рассказать тебе правду. Или пытался держаться подальше от тебя. Но не смог, прости.

В моей памяти тут всплыли его слова: «Здесь никто тебе не друг. Следи за своими действиями, ты здесь ненадолго. Никто не обязан быть твоим другом». Меня передернуло. В тот день Каран пытался провести между нами черту, и я не понимала почему. Сейчас, оценивая наше положение, я видела, что ему не удалось это сделать.

Когда мы потянулись к нему, чтобы поцеловать, он произнес: «Не время».

Я подумала о постоянной дилемме, которая была у него внутри, о том, как его тянуло ко мне, но он пытался сдерживаться. «Какую же из своих ошибок я смогу исправить?» – сказал он мне тогда. Может быть, если бы не случившееся с Артуром, если бы Ариф не назвал меня «йенге», если бы я не стала искать причины всего этого, обращать внимание на нестыковки в поведении Карана, мое сердце не было бы так сильно разбито? Может быть, я бы просто молча покинула тот дом, не влюбившись в него? Это и есть то, что называют судьбой… Все обернулось эффектом домино и обрушилось на нас.

Смог бы Каран так сблизиться со мной, если бы я держалась от него подальше? Но откуда мне было знать, что все произойдет именно так. Меня тянуло к нему так же, как и его ко мне. Цепочка случайностей, перевернувшая нашу жизнь, стала для нас судьбоносной.

Тем не менее я не могла понять, почему он мне солгал. Если бы Каран сказал правду до того, как стало слишком поздно, возможно, я бы меньше страдала. Правда, что я узнала от дедушки, которого считала врагом, могла бы причинить мне меньше боли, открой мне ее Каран.

– Я расскажу тебе о том, что убивает меня, – сказал в тот день он и отложил наш разговор до ночи. Не осознавая того, он этой фразой накинул веревку на наши шеи.

Я глубоко вздохнула и, нарушив затянувшееся молчание, спросила:

– И где в этой истории причины того, что ты обманул меня?

Он выпрямился.

– Где причины, по которым ты мне лгал и, глядя мне в глаза, насмехался надо мной? – я сделала глубокий вдох. – Мои вопросы все еще остались без ответа…

– Я не насмехался над тобой! – прервал резко Каран. – Ты права, у лжи нет оправдания. Поэтому в том, что я рассказал, не было причин произошедшего. Я просто хотел, чтобы ты знала. До того, как я встретил тебя, никогда не думал об этом.

Когда он приблизился ко мне, я невольно отодвинулась.

– Я бы хотел, чтобы все было по-другому, поверь, – сказал он, будто молясь, и встал на колени передо мной. Я задержала дыхание. – Даже если извинюсь тысячу раз, это все равно не искупит вину за все то, что я причинил тебе тогда, там. И все же прости меня, Ляль.

Я крепко зажмурила глаза.

– Не называй меня так!

Его голос стал хриплым.

– Прости, – прошептал он.

Я не поняла, имел он в виду: «прости, не буду больше тебя так называть» или «прости, но я буду продолжать тебя так называть». Я медленно открыла глаза и заметила, как его рука неосознанно приблизилась к моей, лежащей на подлокотнике кресла. Он тоже это заметил и, быстро отдернув ладонь, снова извинился.

Хотя он не касался меня, расстояние между нами мне не нравилось. Встав со своего места, я слегка задела его колени. По всему телу пробежала волной дрожь. Я скорее отступила, отошла в сторону, прикусив губы, чтобы не заплакать. Даже от его «извини» мое сердце болело. Я хотела, чтобы он страдал от того, что потерял меня. Чтобы несколько дней не мог прийти в себя, не мог спать, чтобы страдал от того, что меня не было рядом. Но почему тогда мне стало так больно, когда я увидела его расстроенным?

Я стояла к нему спиной. Через некоторое время я почувствовала его дыхание у себя на затылке. Я замерла. Мне вдруг стало холодно.

– Не надо! – одернула его я, решив, что он хочет дотронуться до меня. Я едва слышала свой голос.

Каран отошел.

– Это все? – спросила я.

Я имела в виду его разговор, а он, видимо, подумал, что я подразумеваю наши отношения, поэтому быстро сказал:

– Нет! Это не все!

Он не знал, что каждое его слово напоминало мне о моем гробе. Я повернулась к нему. Его полные тоски глаза изучали мое лицо. Не скрывая своих чувств, он посмотрел сначала на мою шею. Потом медленно наклонился к моему подбородку, к губам… А затем наши взгляды встретились.

– Скажи же что-нибудь, – умоляюще сказал он.

– В этом нет смысла, – ответила я, даже не пытаясь скрыть шипы в своем голосе.

Вообще-то в этом было так много смысла…

Тот же туман, что застилал его точеное лицо, был и в моем сердце. Я настолько четко ощущала его чувства, что казалось, если протяну руку, смогу к ним прикоснуться. Его взгляд был полон боли, как крик матери, теряющей своего ребенка. Часть меня хотела избавить его от этих страданий, забрать их себе.

Я никогда не говорила ему, что люблю его.

Он никогда не говорил мне, что любит меня.

Видел ли он в моих глазах, как сильно я его люблю?

Я видела в его глазах, как сильно он меня любит.

В некоторые моменты слова были не нужны. Мы как раз переживали подобный. В эту холодную зимнюю ночь мне казалось, будто снежинки падали прямо в мое сердце и касались души. В его глазах стояли слезы. Они грозили обрушиться на меня потоком. Я не знала, что бы сделала, если бы он заплакал. Единственное, что я понимала – я не смогу этого вынести.

Он повернул голову вправо. Видимо, тоже думал, что я не готова видеть его таким. Чтобы дать ему немного личного пространства, я прошла мимо и встала позади него. Быстро вытерла слезу, катившуюся по моей левой щеке.

Я услышала, как он откашлялся.

– Тогда не буду больше тебя беспокоить, – он остановился, будто ожидая моего ответа.

Он повернулся ко мне, и наши взгляды вновь встретились. Он ждал, что я его утешу, что дам ему хоть какую-то надежду. Я так сильно пыталась выглядеть равнодушной, что все мое тело онемело. Я ощущала, как напряглись мои вены. Он последний раз взглянул на меня.

– Спокойной ночи, – сказал он и развернулся, чтобы уйти.

Когда он был уже у двери, я не смогла сдержаться. Мои слова остановили его. Он резко повернулся ко мне.

Все было не так просто.

Я произнесла то, что он сказал тогда ночью во сне.

– Простишь ли ты меня однажды? – я нервно рассмеялась. – Тебе что, совсем не стыдно? Тебе не стыдно? Ты хоть раз спрашивал себя «что же я делаю?»

У Карана дернулся правый глаз.

– Когда ты спал рядом со мной, держал меня за руку, целовал меня, ты не думал о том, как я буду себя чувствовать, узнав правду? Ты играл со мной. Вы играли со мной!

– Это было не в моей власти… – произнес он так, будто эти слова сдавливали его.

Я сжала губы. Мужчина, которого я любила, разбил мне сердце, а теперь говорил, что это было не в его власти. В горле у меня встал ком. Я смогла лишь с ненавистью выдохнуть: «Уходи!»

Он не послушался.

Вместо этого Каран приблизился ко мне.

– Я не жду, что ты меня простишь, но пожалуйста. – Казалось, слова душили его. – Прости меня. В последний раз…

Я отступила, оставив между нами расстояние всего в один шаг. Когда я прижала указательный палец к его сердцу, мы оба вздрогнули, как от электрического удара.

– Однажды я сказала: «Если я прощу тебя, это будет значить, что я хочу исцелить свое сердце, которое ты разбил». Помнишь?

Не дождавшись ответа, я продолжила:

– Уходи, Каран. Я готова жить со своими чувствами. Не в этот раз.

Это говорило не мое сердце.

Его лицо исказилось от боли, словно мои слова стали стрелами, которые били ему прямо в грудь.

– Это твое окончательное решение? – спросил Каран. Казалось, он боялся ответа. – Обратного пути нет? Я больше не могу ничего сделать?

Его голос был полон отчаяния. У меня пересохло в горле.

Я прикусила губу и отвернулась, будто безмолвно просила его замолчать. Он не понял.

– Что мне нужно сделать, чтобы ты меня простила, чтобы ты преодолела это чувство? Скажи мне «сделай так», «веди себя так». Скажи «не дыши больше», я и это сделаю. Скажи же мне что-то, в последний раз. В последний раз.

Я посмотрела ему в глаза.

– Уходи, Каран.

– Может, остаться, Ляль?

Я нахмурилась, и он отвернулся, почувствовав вину.

– Привычка, – пробормотал он. – Когда я смотрю в твои глаза, ничего, кроме этих слов, не приходит на ум. Прости.

Я чувствовала, как погружаюсь в болото. После всех тех тайн, которые тянули меня на дно, теперь я ясно видела его любовь.

– Уходи, Каран…

Умоляю.

Он снова посмотрел мне в глаза.

– Не уйду… – на этот раз он не сказал «Ляль». Он хотел, но слова застряли у него в горле.

С этого момента я стала немой для него, я стала Ляль.

Я отвела взгляд и, повернувшись к нему спиной, стала смотреть в окно. Дождь, который заливал Анкару, казалось, попадал прямо мне на сердце. Моя грудь была такой разгоряченной, пылающей, что даже люди снаружи могли это заметить. Услышав шаги, я провела рукой по шее. Он замер, и я тоже. После нескольких секунд, которые тянулись вечность, он снова сделал несколько шагов, а потом дверь тихо закрылась. После показался Решат, сказав: «Я тоже ухожу». Я осталась одна.

Выключила свет, перетащила стоявшее в углу кресло прямо к окну. Дождь прекратился, когда Каран ушел. Я не имела представления о том, что же пытались сказать мне его глаза. Обняв себя руками, я пыталась выкинуть из головы его печальное лицо, но это оказалось невозможно.

Надежда жила внутри меня, она была на шаг впереди, пряталась в его глазах. Но я стала слепой настолько, что не могла видеть того, что не хотела.

Боль, которую я ощущала под ребрами, была вызвана любовью. Горечь разлуки обжигала меня изнутри, а по щекам текли слезы. Любовь к нему, которую я хотела бы вырвать из своей груди, лишила бы меня самой себя. Если бы я сказала, что согласна, в каком аду бы оказалась?

Я некоторое время стояла и ждала. Не знала даже, чего именно. Я чувствовала себя запертой в охваченном пожаром доме. В огне было и все мое тело. Он поднимался от ног к шее. Я прижала тыльную сторону ладони к щекам. Они горели…

Не выдержав, я встала и вышла в сад, не обращая внимания ни на холодный воздух, ни на то, что на ногах у меня были одни носки. Я хотела только одного – чтобы огонь внутри погас. Если бы он не потух, вместе с собой я сожгла бы и его. Но на этом я бы не остановилась. Я бы устроила пожар в сердце каждого, кто вонзал в меня ножи. Если бы я знала, что не сгорю вместе с ними, то не медлила бы ни секунды.

Шагая по мокрой траве, я вспомнила Стамбул и его дом. Как и тогда, сейчас я тоже сняла носки и продолжила ходить по траве. Что-то должно было освободить меня от этой боли, которую я испытывала. Я была готова попробовать все. Чтобы хоть немного охладить свое тело, я сняла свитер и осталась в майке.

Я находилась в Анкаре. На дворе стояла зима. Температура воздуха была почти минусовая. Вместо того, чтобы замерзнуть, я чувствовала, как сгораю. Беспощадный огонь внутри меня продолжал пылать. Я молча гуляла по саду. Каждый шаг был осторожным, чтобы не сломать ни одну из частей самой себя, которые я теряла.

В голове снова и снова крутились его слова. Я вспомнила бессилие в его взгляде. Мне показалось, будто в мою грудь залили бетон.

Если бы Альптекин не принял меня за кого-то другого в ту ночь, встретились бы мы вообще? Не будь я вынуждена убегать от дедушки, то не оказалась бы у двери дома номер 13. Моя тетя даже и не подозревала, чему стала причиной.

Совладай он с собой, где бы я сейчас была и что бы делала?

Не вырази я свои чувства к нему, было ли бы между нами что-то?

Тот ошеломивший меня удар Альптекина, казалось, был направлен не в мою бровь, а в душу. Сейчас я чувствовала тянущую боль где-то глубоко в себе. Тогда я не поддалась на сладкую улыбку смерти.

Голова разрывалась от мыслей, а я все продолжала шагать по заднему двору. Когда я почти дошла до двери, то услышала голоса с другой стороны дома и остановилась. Неужели от холода мой мозг начал глючить?

Когда я приблизилась к садовой двери, три человека, заметив меня, обернулись.

Каран, Ариф и ранивший меня Альптекин… Пока я думала, что сегодняшние мои разборки только-только закончились, жизнь снова посмеялась надо мной.

Неужели они думали, что я смогу все это терпеть бесконечно?

Глава 5
Правильность ошибки

Я стояла на вершине горы и смотрела в небо. Птица, следовавшая за облаком, парила в бескрайнем голубом пространстве. Одиночество ее утомляло. Казалось, будто весь океан наблюдал за мной издалека. Хотя в нем и были миллионы капель, мне это не приносило облегчения. Моя душа горела.

На моей жизни лежало проклятие предательства тех людей, которых я называла семьей. Огонь, что сжигал мое сердце, оставил след на судьбе. Те, кто оставил эти следы, сейчас стояли передо мной. Я с яростью пошла прямо к ним, ступая босыми ногами. По пути я дважды чуть не упала, но мне было все равно.

Все трое, увидев меня, поначалу удивились. Они двинулись было навстречу мне, но Решат оказался ближе, чем они.

– Ты куда, Эфляль? Что это с тобой? Ты знаешь, сколько градусов на улице? – остановил меня он. Но я была настолько взвинчена, что меня совершенно не волновало то, как я выглядела. Решат бросил гневный взгляд на Карана и его спутников. – Твой дедушка вроде смягчился по отношению к этим ребятам. Козырь в руках Карана сильно повлиял на него. Хоть его ненависть к Карану и не исчезла, но он больше не набрасывается на него.

– То есть как это? – Я удивленно посмотрела на Решата. – Дедушка что, простит Карана?

Решат слегка пожал плечами.

– Скажем так, твой дедушка немного остыл. Иначе он не позволил бы мне и на шаг подпустить их к тебе. – Решат, не скрывая своего недовольства этим, поморщился. – Я сказал ему, что эти парни здесь, но он приказал мне не шуметь сильно. Видимо, считает, что они тебе вреда не причинят.

Я не ожидала услышать такое и, приоткрыв рот от изумления, взглянула на него. Казалось, Каран завоевал сердце моего дедушки. Но что за козырь помог ему добиться этого?

– А как насчет Альптекина? – я взглянула на троицу.

Все трое остановились и смотрели на нас. В их взглядах явно читались любопытство и беспокойство. Единственное, что удерживало их от того, чтобы сделать шаг ко мне, – это наличие грозных мужчин у двери. Иначе они бы уже подошли.

Я повернулась Решату:

– Дедушка и его тоже простил? После всего, что было…

Он отмахнулся, как будто говоря «забудь», и снял куртку, укрывая ей мои плечи.

– Мы поговорим об этом, когда у тебя будет время и ты не будешь болеть. А сейчас иди в дом. Простудишься ведь, – сказал Решат.

Он прав. Я уже стала замерзать.

Я надела куртку.

– Сначала я должна сделать то, чего дедушка не смог, – сказала я решительно и быстро вышла из сада на улицу.

Не говоря ни слова, Решат последовал за мной. Мужчины у двери встали по стойке смирно. Те трое, которые вообще непонятно почему все еще были здесь, встрепенулись, когда я подошла к ним.

Остановившись на расстоянии нескольких шагов от них, я спросила:

– Какие-то проблемы? Почему вы в шеренгу выстроились перед моим домом?

Голос мой звучал жестко.

Каран, словно не поняв вопроса, уставился на мои босые ноги.

– Ты заболеешь, – он нахмурился. – Разве можно так на улицу выходить?

Его голос был таким мягким, что я почувствовала, как что-то горячее переливается у меня внутри. Я сглотнула.

– Ты говорила, что легко простужаешься. Утром точно больная будешь, – продолжил Каран.

Я нервно засмеялась.

– Мы не о моем здоровье сейчас говорим. Эта тема тебя вообще не касается. – Я заметила, что он напрягся, но мне было все равно. – Что вы делаете у моего дома?

Я зло посмотрела на Альптекина. Кожа у него была светлее, чем у брата. Было видно, что раны на его лице почти зажили.

– Я все понимаю, но ты-то что тут делаешь? Один раз попробовал – не получилось. Ты пришел еще раз испытать удачу? – продолжала насмехаться я.

– Я… – начал было Альптекин и, сглотнув, посмотрел на своего брата, словно прося его о помощи.

Я подняла одну бровь и посмотрела на него, ожидая продолжения.

– Я пришел попросить у тебя прощения, – невнятно проговорил он. Я скрестила на груди руки.

Как странно осознавать, что человек думает, что может отделаться сухими извинениями после того, как сильно обидел тебя. То, что он сказал, возымело обратный эффект: вместо того, чтобы почувствовать себя лучше, я еще больше расстроилась.

– Ты совсем тупой? Ты думаешь, что после твоего извинения все так просто наладится? – я почти кричала. Я чувствовала, как после этих слов все, кто был на улице, смотрели на меня. Мой гнев был острым, как стрела, он выжигал слова из моего горла и вонзал их в его совесть. – И для этого ты торчишь у моего дома. Ты кем себя возомнил вообще?

После моих яростных вопросов воцарилась тишина. Альптекин смотрел так, будто не знал, что ответить. Если он считал, что мог так просто все решить, то правда был идиотом. Стоявшие рядом с ним два великана особо от него не отличались. Что, никто из них не сказал ему, что так просто это не решится?

Когда Каран дотронулся до плеча Альптекина, тот понимающе кивнул и, посмотрев на меня последний раз, отошел. Я дышала через нос. Меня выводила из себя мысль о том, что они думают, что все так просто.

Как мило, эта семья считает, что все пройдет, если просто извиниться.

– Я не такой спокойный, как он, – сказал Решат, намекая, должно быть, на моего дедушку и смотря при этом на Карана. Не скрывая злости, он словно выплюнул слова, обращаясь к нему. – Собирай своих людей и убирайся отсюда!

– Потише-ка, дядя, – тут же вставил Ариф и сделал шаг к Решату: – Не тебе нам указывать, где стоять.

– Нет! – зарычал Решат. – Это как раз мне решать. Посмотри-ка на него, кого из себя возомнил!

На этот раз Каран коснулся и плеча Арифа. Он не хотел затягивать этот спор.

– Мы были тут ради твоей безопасности. – Каран смотрел прямо на меня. По его взгляду я видела, как он скучал по мне. С тоской он внимательно изучал мое лицо. – Не пойми неправильно. Мы не хотели тревожить тебя.

Я слышала в его голосе обиду.

Неужели этот человек был настолько раним, что мог обидеться на мои слова о том, что я не хочу его видеть рядом?

Я натянуто улыбнулась.

– Но вы меня тревожите! – Я прищурилась. Когда я подошла к нему, под ногами что-то хрустнуло, но ступни от холода совершенно онемели, и я не поняла, на что именно наступила. – Твой брат, твои люди, все вы меня тревожите! Если бы ты думал о моей безопасности, мы бы сейчас не оказались в этой ситуации. Чтобы избавить меня от неприятностей, которые могут прийти от тебя, здесь есть Решат. Так что забирай своего брата и убирайся!

Хоть мне и не понравилось ругать Карана прямо перед его людьми, он сам напросился на это. Если он думал, что я приму его помощь, он сильно ошибался. Даже окажись я в одиночестве, справилась бы сама. Мне не нужна была помощь бывшего возлюбленного.

Несколько секунд он раздумывал, а Ариф и Решат смотрели друг на друга, словно хотели устроить драку. Обстановка была настолько напряжена, что мне показалось, будто над нами висит огромное облако злости. Любая агрессия со стороны Карана могла бы накалить ситуацию, и это облако превратилось бы в дождь, который обрушился бы на нас.

Я заметила, что рассвирепевший Решат собрался сказать что-то. Чтобы его остановить, я сделала шаг назад. И тут почувствовала такое сильное жжение, что из горла у меня вырвался болезненный стон.

Чтобы не упасть, пришлось схватиться за руку Решата.

Я не успела среагировать, потому что не ожидала, что Каран вдруг наклонится и поднимет мою ногу.

– Ты чем-то поранилась? – спросил Решат.

В это время Каран внимательно осмотрел мою ступню и сказал:

– На камень наступила. К счастью, не кровоточит. – Каран выглядел злым. Очистив мою ступню руками, он медленно встал. – Ты лучше иди в дом. Мы уйдем, когда ты будешь внутри.

– Пусть твои люди отойдут! – скомандовал Решат, и я увидела, как грудь Карана вздымается от ярости.

Я держала в руках запал от готовой вот-вот взорваться бомбы.

– Мы обсудили эту ситуацию с Бараном Демироглу. Они здесь ради ее безопасности. Что, есть какая-то проблема? – проговорил Каран, глядя не на меня, а прямо на Решата. – Ты что, более авторитетен, чем он? Или я о чем-то не знаю, Решат?

Голос Карана был ледяным.

Проблема была, но он ее не замечал.

– Не хочу видеть твоих людей тут! – жестко вмешалась я. Он умоляюще посмотрел на меня. – Думаю, что я тут самая авторитетная. В конце концов, речь ведь идет о моей жизни. И это я должна принимать решения, верно?

– Ты разве не понимаешь, что находишься в опасности? Ладно, хорошо, меня ты больше не увидишь. Но пусть они останутся здесь. Пусть хотя бы стоят в конце улицы, – настаивал Каран. – Прошу.

Меня ты больше не увидишь.

Каран, конечно, не знал, что каждый раз, когда я закрывала глаза, он представал передо мной. Не подозревал, что я видела его везде, куда бы ни посмотрела. Каран, наверное, думал, что я злюсь, потому что больше не люблю его. Но только я и мое сердце, которое болело и не давало мне заснуть, знали, что я страдала именно потому, что продолжала любить его.

Когда я уже собралась ответить, на улицу внезапно въехала машина, и все взгляды тут же обратились на нее. От визга колес по асфальту в ушах у меня загудело. Машина летела прямо на нас с огромной скоростью. В одно мгновение все мужчины потянулись к своему оружию, а Каран схватил меня за талию и притянул к себе. Он поднял меня одной рукой и отставил назад. Я еще не успела осознать, что происходит, как все уже приняли боевую стойку.

Для того, чтобы защищать меня.

Каран встал прямо передо мной, закрывая собой словно щитом. Он был настолько большим, что меня за ним не было видно. К нему подошли еще трое мужчин, потом приблизился и Альптекин. Все они образовали вокруг меня стену из тел, чтобы защитить. Они уже приготовились стрелять по машине, когда я заметила, что другие мужчины тоже взяли автомобиль на прицел.

Решат уже стоял справа от меня, тоже пытаясь закрыть своим телом на случай любой угрозы.

– Вы разве не держали все стороны улицы? – крикнул Каран сердито.

Он был напуган. Это был первый раз, когда я услышала подобные нотки в его голосе. Я почувствовала, что все тело онемело. Если он встал передо мной, чтобы защитить, значит, боялся не за свою жизнь. Когда машина остановилась перед нами, он выругался.

Автомобиль резко затормозил, и все еще крепче сжали свое оружие. Когда я увидела, как из машины выходят Сена и Зехра, я облегченно вздохнула. Девушки ошеломленно уставились на направленные на них пистолеты. Затем все опустили оружие. Когда вся эта нелепая ситуация закончилась, стоящие передо мной мужчины вдруг обессилели.

– Ты даже не в курсе, когда твоя девушка собирается приехать, идиот! – зло сказал Каран, обращаясь к Арифу. Потом он убрал пистолет и, повернувшись ко мне, быстро меня оглядел и тихо спросил: – Ты в порядке?

В замешательстве, но в порядке.

Я кивнула. Он коротко взглянул на мои ноги.

– Мне так не кажется, – пробормотал Каран, словно ругая меня.

В этот момент Зехра позвала меня.

– Эфляль, что случилось? – сначала она посмотрела на мужчин вокруг, потом на мои ноги. Она не могла понять, что происходит, и это было нормально. Но кто из нас вообще мог что-то понять? – Почему ты стоишь на улице в таком виде?

Все вокруг казались спокойными, как будто ничего необычного не случилось, а вот мое дыхание сбилось от волнения. Я не привыкла к таким вещам. Когда парень, которого, как я думала, звали Четин, вышел из машины, я заметила, что все мужчины косо на него посмотрели. Было очевидно, что он им не нравился.

– Какие-то проблемы? – спросила он, одновременно набирая в телефоне чей-то номер.

Он точно звонил Озкану.

Хоть я и не смотрела на Карана, но знала, что он сжал кулаки. Он сдерживал себя, чтобы не сделать что-нибудь не то.

– Нет никаких проблем! Вали давай! – резко бросил Ариф, обращаясь к Четину.

Каран что, нанял Арифа, чтобы тот высказал свое мнение по поводу тем, которые касаются только нас?

Четин, не обращая внимания на недовольство Арифа, продолжал что-то рассказывать по телефону. Мне было совершенно все равно, потому что сейчас Озкан меня вообще не волновал. Пусть узнает что угодно.

Я отодвинулась от стоявших передо мной людей. Ноги, которые начинали постепенно неметь, перестали меня слушаться. Я посмотрела на девушек и улыбнулась, чтобы показать, что все в порядке.

– Все нормально. Вас просто с кем-то перепутали. Вы ко мне в гости приехали? – спросила я.

– Я переживала за тебя. Мы приехали, чтобы побыть с тобой. Спасибо Зехре, она меня подвезла, – ответила Сена.

После этих слов Ариф еще больше нахмурился. Видимо, ему это не понравилось.

– Почему мне не сказала? Я бы тебя забрал, – грубым голосом спросил он. Ариф явно не любил Четина и совершенно не скрывал этого.

– Хватит, Ариф. Пусть уже идут в дом. Хорошего вам вечера, Зехра, – сказал Каран холодным тоном и попытался всех заставить разойтись.

Какая ирония – должен был уйти именно он, но вместо этого он прогонял моих друзей.

Я посмотрела на него и Альптекина.

– И вам тоже хорошего вечера! – резко сказала я. Ног я почти не чувствовала, и мне сильно хотелось домой. – Присмотри тут за всем.

Последние мои слова были обращены к Решату.

Каран понял, что я хотела, чтобы он ушел, и кивнул, соглашаясь. Его плечи опустились, будто он нес тяжелую ношу.

Причины и последствия, Каран. Причины и последствия…

После того как Зехра с Четином уехали, Решат отчитал своих людей. Он тоже перенервничал из-за этой ситуации, как и Каран. Дело в том, что его подчиненные, заметив, что в машине едут девушки, не посчитали нужным сообщить об этом. Во всей этой ситуации больше всего меня изумило то, как Альптекин, совершенно не раздумывая, встал и закрыл меня собой. Я не удивилась тому, как так поступали другие, но от Альптекина такого поступка я не ожидала.

Возможно, он хочет расплатиться за все, что совершил.

Когда я собиралась войти в дом вместе с Сеной, оставив всех позади, то услышала, как Каран и Решат спорят все о том же самом. Каран хотел, чтобы его люди оставались в округе. Решат же, наоборот, говорил, что в этом нет нужды. Я так замерзла, что не хотела даже вмешиваться в этот спор.

Я уже закрывала дверь, когда заметила взгляд Арифа. Я остановилась. Он смотрел на Сену полными любви и тоски глазами. Это было очень мило. Должно быть, поддерживать отношения на расстоянии было очень сложно. Ариф не мог приходить к Сене, потому что у него не было определенных рабочих часов и дней. Благодаря тому, что я сейчас находилась в Анкаре, они могли иногда встречаться. Вспомнив это, я выглянула из-за двери.

– Ариф, – позвала я, высунувшись из-за двери.

Мне пришло кое-что в голову. Ариф, поглощенный своими мыслями, не услышал меня. Альптекин, стоявший рядом, толкнул его в плечо:

– Командос, женщина тебя зовет! – и указал на меня глазами.

Командос?

– А? – переспросил Ариф, очнувшись. Я не сдержалась и улыбнулась.

Прежде чем я успела спросить, не останется ли он сегодня с нами, Ариф уже стоял у двери. Он быстро снял обувь и зашел в дом, улыбаясь при этом как дурак.

Он, наверное, ждал, что мы скажем это. Глупый влюбленный.

Улыбнувшись смешному поведению Арифа, я вдруг встретилась глазами с Караном. Он стоял, держа руки в карманах, и не отрывал от меня взгляда. Он слегка наклонил голову в знак приветствия. Когда я кивнула в ответ, это вызвало у него широкую улыбку. Это был просто рефлекс! Я просто кивнула ему, но он смотрел на меня так, будто я уже простила его.

Когда я осознала весь масштаб ситуации, было уже слишком поздно. Я почувствовала, что облажалась, и резко закрыла перед ним дверь. Последним, что я видела, была его улыбка. Этот мужчина выбивал меня из колеи.

Если бы я не несла наказание за свои неправильные решения, моя жизнь могла бы быть гораздо лучше. Например, если бы я не вышла на улицу босиком, как дура, я бы сейчас не страдала от головной боли и высокой температуры.

Говорят, что за глупую голову всегда расплачиваются ноги. У нас получилось именно так.

Я лежала в постели, завернувшись в одеяло. Был почти полдень, но мне не хотелось вылезать из теплой кровати. Сена поняла мое состояние и принесла мне лекарство от простуды. Но так как с мозгами у меня тоже были проблемы, я выпила его на голодный желудок, и у меня теперь болел живот. К счастью, лекарство постепенно начинало действовать. По крайней мере, прошло жжение в горле.

Менопаузный Каран продолжал портить мне жизнь. Мало ему было, что из-за него я заболела, так он еще и во сне мне явился.

Ты хотела сказать «в кошмаре», да?

Но это был слишком красивый сон, чтобы его можно было назвать кошмаром. Во всех снах мы были очень счастливы. Мы вместе устроили пикник. Я кормила виноградом Альптекина, который меня избил.

Картина, пришедшая мне на ум, заставила меня на мгновение остановиться.

У меня что, жар?

Я прикоснулась тыльной стороной ладони ко лбу. Если эти сны имели какой-то смысл, то этот, наверное, означает, что время для того, чтобы отравить Альптекина собственными руками, скоро настанет. Однажды мой друг сказал: «Сон сбудется по сценарию того, кто первый его интерпретирует».

То есть мы отравим Альптекина?

Надеюсь, что моя собственная интерпретация не в счет.

Я сбросила с себя одеяло и резко встала. Я знала, что, если буду медлить, не смогу выбраться из постели. Быстро приняла душ, и с горячей водой пришло некоторое облегчение, но в голове у меня все равно играла песня «Свадьба Фадиме»¹⁵.

Пока я сушила волосы, то заговорила с зеркалом: «Фадиме, смени ты уже свою пластинку!»

У тебя, похоже, и правда жар.

Я сделала тугой пучок. Он получился довольно милый, поэтому назвать его «пучком депрессии» было нельзя. Затем я открыла шкаф и быстро осмотрела его содержимое. Вмиг пришло решение надеть шерстяную мини-юбку, колготки и водолазку. Я сделала какой-то совершенно дурацкий макияж. С ним я выглядела еще более больной. Лучше бы вовсе не красилась.

Вот сейчас мы готовы идти на свадьбу к той самой Фадиме!

– Ну и ладно! – Я махнула рукой самой себе в зеркало и вышла из комнаты.

Я спускалась вниз неровными шагами, потому что мои ноги все еще не оправились от вчерашнего мороза. Или, может, я просто так себя чувствовала. Да, и это тоже было виной Карана.

Я уже собиралась обругать его на чем свет стоит, как вдруг снизу послышались какие-то непонятные звуки. Я остановилась. Они шли из кухни. Кто-то пел. Ариф. Это была песня, которую я очень любила – группы Yeni Türkü «Кто-то почувствовал». Голос у него, конечно, был не очень, но он пел так нежно, что я невольно улыбнулась.

Когда я подошла к дверям кухни, Ариф как раз тянул строчку «Между нами дороги, горы, годы, но кто-то видел меня обнимающим тебя крепко-крепко». Он что-то готовил на плите.

На нем был спортивный костюм и футболка, как и откуда он их достал – я не знала. Ночью я только показала им, где спать, и ушла. О том, что они делали дальше, я не имела ни малейшего представления. Он продолжал петь, мешая еду на сковородке и слегка покачивая головой.

Я скрестила руки на груди и стала наблюдать за ним. Он положил нарезанный сыр на сковородку, накрыл ее крышкой. Потом поставил тарелки на стол и проверил чай. Он был так поглощен этими делами, что не заметил, как я за ним наблюдаю. Я прекрасно знала причину его довольной улыбки.

В его движениях я почувствовала скрытую тоску. Казалось, Ариф ждал этого дня много лет. У него никогда не было собственного дома, своей кухни, он никогда не готовил еду для женщины, которую любил. Это было похоже на ожившую картину. Мечты Арифа жили на моей кухне.

Я потеряла чувство, что принадлежу к чему-то большему, чем я сама, в семнадцать лет. А ему оно вообще не было знакомо, он его никогда не испытывал.

Эмоции, охватившие меня в этот момент, с одной стороны, были похожи на солнечный день, а с другой – на темный зимний вечер. Я и радовалась за Арифа, и в то же время чувствовала грусть. Ведь было так много вещей, которых он не смог испытать в прошлом и, возможно, уже не узнает никогда.

Я уже собиралась войти, когда поняла, что Сена стояла позади меня. Видимо, она уснула после того, как принесла мне лекарства. На ней была помятая розовая сатиновая пижама. Растрепанная, она потерла глаза. С удивлением Сена смотрела на Арифа, при этом улыбаясь. Казалось, Сена меня не замечала.

Я отошла в сторону. Пока Сена двигалась по кухне, я улыбалась. Сена, казалось, смотрела на самую красивую картину.

Ариф продолжал напевать. Положив что-то на стол, он заметил Сену. Остановился, глаза его заблестели. Я всегда радовалась, наблюдая за выражением его лица, когда он смотрел на Сену.

– Доброе утро, соня, – весело сказал он и крепко обнял ее.

Поцеловал в волосы. Я видела, как он глубоко вдохнул ее запах. Он был осторожен, как будто держал цветок. Сена обвила руками его тело. Ариф прижал ее к груди. Два сердца, бьющиеся друг для друга, встретились в этом объятии.

– Я приготовил тебе завтрак, – прошептал он взволнованно.

Ляль, нас не заметили! Нам что, голодать, великан?

В тот момент я не могла думать о завтраке, потому что у меня стоял ком в горле, а к глазам подступали слезы. Чувство, которое появляется, когда наблюдаешь за двумя влюбленными, – одно из самых прекрасных на свете. Было так приятно видеть их счастливыми. Настолько, что я ощутила себя как матери, которые смотрели на своих поженившихся детей.

Но внутри я чувствовала и горечь. У меня имелись похожие воспоминания, но они были далеко в прошлом.

Я решила оставить их одних и удалилась оттуда. Зашла в гостиную и села в кресло. Жаль, что здесь нет Босс¹⁶. Я бы обняла ее. Мы бы вместе посмотрели фильм, поели, поспали. Может, мне надо было завести кошку?

Я сделала глубокий вдох. Гостиная все еще пахла им. Мне хотелось ударить кулаком по всем вещам в комнате одновременно. Я резко встала. Подойдя к окну, я остановилась. Сделала еще один глубокий вдох. Рука не поднималась открыть форточку. Причина заключалась не в том, что я хотела вдыхать его запах. У меня был очень слабый иммунитет. Если открою окно, в комнате станет холодно.

Кого мы обманываем?

Волоча ноги, я вышла из гостиной. Потом глянула на парочку, которая даже не притронулась к еде. Они только и смотрели друг на друга. Эти двое даже не обращали внимания на меня. Они даже не заметили, что я забрала свои вещи и вышла из дома. У Сены сегодня был рабочий день, но я могла бы дать ей отгул на сегодня. Я мысленно сделала себе пометку, что когда-нибудь надо бы дать выходной и другим. Поблагодарила мужчину, который сказал, что у Решата появилось какое-то небольшое дело, и вышла из сада.

В Анкаре сегодня шел снег. Я вдохнула, и воздух тут же наполнил меня спокойствием. Пожелала про себя, чтобы день у меня прошел хорошо. А нужно было пожелать не видеть его сегодня. Но мне было все равно. Все равно мои желания не сбудутся.

Я приехала в ресторан и сразу же принялась за работу. Гекхан заметил, что я выгляжу устало, и предложил мне уйти домой, но я убедила его в том, что должна остаться. Я несколько часов разбиралась с документами, которых оказалось огромное количество. Поскольку я давно не работала, у меня совсем не было времени заняться сотрудниками. Следовало повысить им зарплаты, но сделать это было трудно, тем более справедливо. Я старалась никого не обидеть.

Тут открылась дверь в мой кабинет, и я подняла голову от бумаг. Мой шеф-повар улыбался мне с добрым выражением лица.

– Здравствуй, дядя Бекир, – сказала я и встала. – Проходи, проходи.

Он сделал жест рукой, призывая меня сесть.

– Я просто пришел посмотреть, как ты, дорогая. Голодна? Приготовить тебе что-нибудь?

Но глаза его говорили совершенно другое. Я знала дядю Бекира и понимала, что он смущался. Я еще раз пригласила его в кабинет. В этот раз он зашел и сел в кресло напротив меня.

Я положила локти на стол и соединила пальцы.

– Что случилось? Ты выглядишь немного напряженным, – спросила я, пытаясь понять, в чем же дело.

Он отвел глаза. Затем снял с головы колпак и стал мять его в руках. Он выглядел так, будто не знал, как сказать то, что хотел. Я начала думать, что это может быть связано с деньгами. Вообще, дядя Бекир получал хорошую зарплату по сравнению с поварами из других ресторанов. У него даже были премии. Если проблема в зарплате, то я, конечно, помогу, но внутренний голос говорил, что дело тут в другом.

– Дядя Бекир? – позвала его я.

Он повернулся ко мне. Почесал голову.

– Эфляль, извини, что отвлекаю, но, если я тебе не скажу этого, буду себя потом корить, – сказал он смущенно. Я кивнула, чтобы он продолжал. – Недавно он вдруг встретился мне, когда я шел домой. Я подумал, что это совпадение, и не придал этой встрече значения. Но вчера вечером я снова его увидел. Он угрожал мне, и я не могу молчать.

Я с трудом сглотнула и нахмурилась. Как мог Каран такое устроить? И зачем ему было это делать? Я не понимала. Этот человек не мог быть Караном. Я была в этом уверена. Я знала его достаточно хорошо, чтобы осознавать, что он не станет угрожать невинному человеку. Да и почему он вообще должен был бы угрожать?

Я наклонилась к столу.

– Дядя Бекир, я не понимаю, о ком ты говоришь. Ты знаешь этого человека?

– Это тот подлец, который околачивался здесь постоянно несколько месяцев! – вдруг повысил голос дядя Бекир, но тут же поднял руку, как бы извиняясь. – Прости. Когда думаю об этом мерзавце, мне на ум приходят нехорошие мысли. Ругаться сразу начинаю.

– Озкан? – спросила я, и глаза дяди Бекира наполнились ненавистью. Вообще-то я не удивилась. Я не видела Озкана с тех самых пор, как вернулась в Анкару. Я не думала, что он забыл про меня, но он совсем не появлялся, поэтому мне казалось, что он отказался от идеи преследовать меня. – Чем он тебе угрожал? Или что он от тебя хотел?

Дядя Бекир резко встал.

– Мой сын хочет попасть на работу в одну компанию. Ты знаешь, мой старший сын инженер. Он много месяцев уже пытается туда устроиться. Этот мерзавец пронюхал об этом. Если я не скажу ему ничего про тебя, то он помешает моему сыну получить эту работу. – Дядя Бекир был смущен. – Кажется, до тебя он не дозвонился. И хотел получить от меня информацию о тебе.

Я тоже встала, подошла к нему и погладила по плечу.

– Дядя Бекир, почему ты смотришь так, будто виноват? Ты не отвечаешь за его поступки. Успокойся. Я все улажу, – сказала я и улыбнулась, чтобы подбодрить его немного.

Дядя Бекир сжал губы и замотал головой.

– Сегодня он звонил несколько раз. Прислал сообщения с угрозами. Спросил, приходила ли ты в ресторан. Я вынужден был сказать, что ты пришла. – Он выглядел таким смущенным, что мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Затем он быстро добавил: – Прости. Я очень испугался и отправил ему сообщение. Прости меня.

Он сжал мою руку.

– Ну что ты. Не переживай, я все улажу. Я поговорю с Решатом. – Я улыбнулась. Мой голос звучал спокойно, но в голове у меня началась буря.

– Я уже поговорил, – сказал вдруг дядя Бекир.

– И что в итоге? – я нахмурилась. – Что Решат будет делать? Он сказал что-нибудь?

– После того, как я сообщил этому подлецу, что ты здесь, у меня душа была не на месте. Я ему все рассказал. Решат сказал приходить к нему, если вдруг что-то случится.

Решат очень серьезно относится к своей работе, какой молодец!

– Когда я рассказал ему, он ответил, что все уладит. Решат сказал, чтобы я продолжал отправлять сообщения. И еще это он настоял на том, чтобы я обо всем сообщил тебе.

Я моргнула в знак того, что поняла.

– Не переживай. Ты не сделал ничего плохого. Спасибо, что рассказал, – поблагодарила я. Мне хотелось собственными руками придушить Озкана, который посмел потревожить дядю Бекира. – Позови, пожалуйста, Решата. Я с ним тоже поговорю.

Мои теплый голос успокоил его. Он искренне улыбнулся.

– Конечно, Эфляль, – ответил он уже спокойно. – Пусть Аллах убережет тебя от бед и несчастий. Пусть такие подлецы держатся от тебя подальше.

– Аминь, дядя Бекир, – ответила я, улыбнувшись. – Пусть всех нас убережет.

Он последний раз посмотрел на меня и вышел из комнаты.

Теперь я точно знала, что Озкан заслужил хорошую взбучку. Моих слов было недостаточно, чтобы он держался подальше. Он действительно начинал меня раздражать. Почему он продолжал настаивать, если я не хотела? Я забыла, как сильно он одержим мной. Может, он угрожал кому-то еще? Я не хотела, чтобы люди страдали из-за меня.

И вот теперь на меня навалилось еще и это…

– Эфляль? – услышала я голос Решата и повернулась к нему. Он, казалось, пытался понять, о чем я думаю, и спросил: – Вы поговорили?

Он закрыл дверь и вошел внутрь.

– Да, поговорили, – ответила я осипшим голосом. – Но я немного запуталась. Можешь объяснить все правильно? Это ты помешал Озкану оказаться здесь? Иначе он давно бы пришел. Но если бы он пришел, то не стал бы угрожать другим людям.

Мы сели в кресла друг напротив друга, и он глубоко вздохнул.

– Я не знал ничего про этого Озкана. Мне стало известно об этом только что, – сказал он. – Я так понимаю, что-то произошло, когда ты была в Стамбуле?

Я стала покачивать правой ногой.

– Да. Каран, кажется, предупреждал Озкана. В конверте, который вы оставили тогда в доме… – Я вспомнила конверт, о содержимом которого не знала ничего, и замолчала. – Что в нем было? Я совсем забыла про него, потому что думала тогда только про Озлем и Ягыза Эфе. Потом я и дома не нашла этот конверт.

– Этот конверт отправил Али, – ответил Решат уставшим голосом. – И я уверен, что в нем он написал всякое, чтобы настроить тебя против нас.

Проблемы не заканчиваются, появляются все новые и новые!

У меня была не жизнь, а сплошной фильм.

Точно, настоящий драматический фильм.

Я попыталась перевести тему.

– Когда Озкан начал изучать этот случай с конвертом, Каран сказал что-то вроде «я его предупредил». Но, честно говоря, мне было все равно, и я не стала что-то выяснять дальше. Все эти события происходят из-за этого? – спросила я, пытаясь разобраться.

Решат кивнул.

– После того, как Озкан получил предупреждение от Карана, он не успокоился, а, наоборот, еще больше раззадорился. Я не знал даже о его существовании. Так что причина, по которой он не мог подойти к тебе, не я. Это Каран мешал ему.

Хоть в чем-то Каран не замешан?

Я все еще не до конца понимала происходящее.

– Подожди-ка, – сказала я, встала и начала ходить по комнате. – Значит, Озкан разозлился, потому что Каран помешал ему. До того, как я приехала в Анкару, он пытался со мной связаться, но не смог. Теперь, когда я здесь, он одержим еще сильнее. И когда Озкан не смог обойти Карана, то просто пошел и стал угрожать дяде Бекиру.

Решат утвердительно кивнул.

– Он угрожал еще кому-нибудь? – я повысила голос. – В чем цель этого идиота?

Решат спокойно выслушал меня.

– Я только что говорил с Караном, – сказал он. Я не ожидала этого и посмотрела на него пустыми глазами. Решат же ненавидел Карана. – Я хотел нормально разобраться в этом деле. Он знал о происшествии с Бекиром. Каран отпустил Озкана для того, чтобы посмотреть, что тот будет делать дальше.