Kitabı oxu: «Москва и москвичи. 2026. По следам В. А. Гиляровского»
Владимир Алексеевич Гиляровский (1855—1935). Портрет работы С. В. Малютина, 1915 г.
ОТ АВТОРА
Я — москвич! Сколь счастлив тот, кто может произнести это слово, вкладывая в него всего себя.
В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»
Я — москвич! Говорю это и всякий раз оглядываюсь: не засмеётся ли кто? Потому что москвичом в Москве теперь не рождаются, им становятся, и становятся по-разному: одни за год, другие за всю жизнь, а третьи так и уезжают, ни разу не почувствовав под ногами того, что чувствовал старик Гиляровский, когда ступал на булыжник Хитровки или на гранит Тверской.
Его книга лежит у меня в кармане куртки уже который год. Растрёпанная, в пятнах от чая и от московской слякоти, с загнутыми углами там, где Сухаревка, где Неглинка, где бани. Я брал её с собой, как берут компас, хотя компас этот показывает на город, которого давно нет. Нет Сухаревой башни, нет Охотного Ряда с поросятами в мешках, нет ночлежек Кулакова и Ярошенко, нет «Каторги» и «Сибири». А город — есть. И он такой же шумный, жадный, щедрый, страшный и смешной, каким его видел дядя Гиляй.
Предисловие к последнему изданию своей книги Гиляровский пометил декабрём 1934 года. Метро тогда ещё достраивали, а старик уже писал о его «подземных глубинах», о залах, «сверкающих мрамором». Весной 1935-го поехали первые поезда, а осенью, 1 октября, его не стало. Он ушёл, едва увидев новую Москву, и оставил нам старую — со всеми её запахами, ругательствами, ценами и прозвищами.
Мне выпало другое время. Москва моя — 13 с лишним миллионов человек по официальному счёту, а сколько по неофициальному, не знает никто, даже Мосстат. В её метро за один только 2024 год совершили больше 2,25 миллиарда поездок — больше, чем живёт людей в Индии. Город расползся до Калужской области и вверх, почти до сотого этажа. Он сменил извозчика на курьера, трактир на рюмочную, газету на телеграм-канал, а Хитров рынок — на сквер, в котором студенты едят круассаны.
Я решил пройти по следам Гиляровского — по тем же площадям, по тем же переулкам, в те же бани — и посмотреть, кто там теперь. А заодно сходить туда, куда старик не ходил и не мог ходить, потому что этих мест при нём не было: на рынок «Садовод» у МКАДа, на верхние этажи «Москва-Сити», в Некрасовку, в пункт выдачи заказов, в даркстор, в домовой чат.
Работал я по-гиляровски: ходил ногами. Стоял ночью на вокзале, ездил с курьером, парился в Сандунах, стоял в очереди к шаурме в три часа ночи, пил чай с торговками на «Садоводе» и водку в рюмочной. Но приходилось и по-новому: читать форумы, отзывы, домовые чаты, «Пикабу», телеграм-каналы. Это нынешние трактиры, где Москва чешет язык, хвастает, жалуется и врёт. Без них сегодняшнего москвича не понять, как не понять было вчерашнего, не посидев у Тестова или в «Каторге».
Скажу честно, как говорил Гиляровский. Люди в этой книге живые, но имена их я изменил, а некоторые портреты собрал из двух-трёх человек — как их собирает сам город, который никого не оставляет в одном экземпляре. Да и сам рассказчик, этот «я», что ходит по страницам, тоже немного собирательный: в нём и свои ноги, и чужие рассказы, и прочитанное в чатах. А вот цифры, цены, даты, адреса и цитаты из газет — проверены, и откуда они взяты, сказано в конце книги. Цены — осени 2026 года. Через год они станут смешными, как смешны нам сегодня гиляровские «пятак за ночь» в ночлежке и двугривенный банщику в Сандунах.
Москва не стоит на месте ни одного дня. Пока эта книга печаталась, наверняка закрылась какая-нибудь рюмочная, открылась какая-нибудь станция и подорожала какая-нибудь шаурма. Пусть. Гиляровский тоже писал о том, что исчезало у него на глазах. Для того и пишут: чтобы осталось.
«Минувшее проходит предо мною», — говорил пушкинский Пимен. «Грядущее проходит предо мною», — поправлял его Гиляровский. А передо мною проходит настоящее, и бежит оно так, что не поспеешь ни за ним с блокнотом, ни за курьером на электровелосипеде.
В МОСКВЕ
Наш полупустой поезд остановился на темной наружной платформе Ярославского вокзала, и мы вышли на площадь, миновав галдевших извозчиков, штурмовавших богатых пассажиров и не удостоивших нас своим вниманием.
В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»
Казанский вокзал ночью. Комсомольская площадь. Декабрь 2025 г.
Вологодский уроженец Гиляровский приехал в Москву в октябре 1873 года из Ярославля — из полка, в юнкерское училище в Лефортове, — ночью, со своим сундучком за плечами. Поезд пришёл на Ярославский вокзал, извозчики на него и не взглянули, и он пошёл пешком в Лефортово — через сугробы, мимо тёмных Ольховцев, по пустой Басманной. Фонари светили «только собственные стекла», а его приятель Костя Чернов вдруг запел петухом, и ему ответили проснувшиеся петухи Ольховцев.
Спустя 153 года, тоже в октябре и тоже ночью, я стоял на той же платформе и встречал вологодский поезд. Ехал на нём Митя, сын моего старого товарища, 22 лет от роду. Отец позвонил мне за неделю:
— Встреть, покажи, что к чему. Он у нас парень толковый, но Москвы не видал. Едет в курьеры.
— В курьеры?
— Друг его уже год возит еду. Говорит, деньги есть, начальства нет. А у нас что? У нас лесопилка закрылась.
Так я и узнал, что Вологда по-прежнему отправляет в Москву своих сыновей, только теперь не в репортёры и не в актёры, а в доставку.
* * *
Поезд пришёл в начале двенадцатого. Платформа была светлая, как операционная, и мокрая от мелкого дождя, который в Москве в октябре идёт не сверху, а как-то со всех сторон сразу. Митя вышел из вагона с рюкзаком за плечами и большой клетчатой сумкой в руке — той самой, полосатой, «челночной», в которой 30 лет назад ездили в Турцию за кожанками, а теперь ездят все, кому некуда больше сложить жизнь. Сундучок Гиляровского, только из полипропилена.
— Здравствуйте, — сказал Митя и посмотрел в телефон. Потом посмотрел ещё раз. — А у вас тут интернета нет?
— Есть. Но не весь.
Это была первая московская новость, которую мне пришлось ему объяснять. С весны 2026 года мобильный интернет в Москве то пропадает, то работает «по белым спискам». Власти объясняют это мерами безопасности, операторы разводят руками, а москвичи привыкли, как привыкали когда-то к булыжнику и к лужам на Трубной. Открываются Госуслуги, банк, карты, такси, доставка — всё, что в списке. Не открывается то, чего в списке нет. Мите надо было написать матери, что доехал, а написать он привык в телеграм, который в список не попал.
— Позвони, — посоветовал я. — По-старому. Голосом.
Он посмотрел на меня так, как Гиляровский смотрел, наверное, на тех, кто советовал ему ехать на извозчике в санях с паклей.
* * *
Мы вышли на площадь.
Комсомольская площадь — это три вокзала, а значит, трое ворот в три разные страны. Слева Ленинградский, старейший в Москве, построенный ещё в середине позапрошлого века: строгий, светло-жёлтый, с часами на башенке, за ним — Петербург, «Сапсаны» и «Красная стрела». Рядом с ним, бок о бок, Ярославский — сказочный терем Шехтеля, с крутой крышей, с майоликой, как будто из него сейчас выйдет Садко, а выходит вахтовик в камуфляжных штанах с баулом. За ним — Вологда, Архангельск, Воркута, Владивосток. А напротив, через всю ширину площади, раскинулся Казанский, щусевский, с башней, похожей на казанскую Сююмбике. За ним — Поволжье, Урал, Средняя Азия. Через стены одного этого вокзала, как подсчитали журналисты, проходит в день около 30 тысяч человек.
И над всем этим, острым шпилем в мокром небе, — гостиница «Ленинградская», самая маленькая из семи сталинских высоток, а всё равно великан.
Спросите любого таксиста, что такое площадь трёх вокзалов, и он ответит одним словом, которое в книгу не впишешь. Один из них, Рустам, пожилой, с усами и в кожаной кепке, курил у своего белого автомобиля с шашечками и объяснял мне:
— Я вообще человек спокойный. Дома жена говорит: ты как ангел. А сюда приезжаю — зверею. Клиент вызывает на Казанский, а сам стоит на Ленинградском. Я ему: вы где? Он: у вокзала! У какого?! Их тут три! Стоять нельзя, камеры кругом — встал, и уже штраф. Кругом стройка, кругом заборы. Тьфу!
Этот вопрос — «а какой из них какой?» — здесь задают чаще, чем «сколько стоит». Его задают сто раз на дню приезжие, и дежурные полицейские, по словам одного из них, слышат его во сне.
Таксисты на Комсомольской — особое племя, потомки тех самых извозчиков, что «штурмовали богатых пассажиров». Но племя это разделилось. Одни сидят в приложении и ждут, когда телефон звякнет, их машины жёлтые или белые, с номерами и лицензиями, в салоне пахнет ёлочкой-ароматизатором и детским креслом. Другие — «бомбилы» — стоят у выхода и ловят глазами тех, у кого нет приложения или нет интернета:
— Такси, такси! Куда едем? Недорого!
«Недорого» у них — понятие философское. Митя было потянулся к одному такому, но я взял его за рукав. Бомбила проводил нас взглядом, в котором не было обиды, а только привычка: не этот, так следующий. Москва большая, приезжих много.
С марта 2026 года в такси, кстати, вступил в силу закон: новые машины в реестр такси вносят только российской сборки, с нужным числом «баллов локализации». Старые доживают свой век, а новые всё чаще — «Лады», «Москвичи», «Эволюты». Таксисты ругают закон так же дружно, как ругали когда-то извозчики первые трамваи. Кто-то из союзов промышленников подсчитал, что из профессии могут уйти до 200 тысяч водителей. Рустам уходить не собирался:
— Куда я пойду? В курьеры? Я на велосипеде последний раз в Душанбе катался, в 1989 году.
* * *
А курьеры были тут как тут. Ночью на площади трёх вокзалов их больше, чем носильщиков. Они проносятся на электровелосипедах, бесшумные, как тени, с огромными квадратными коробами за спиной — жёлтыми, зелёными, розовыми, синими. По цвету короба москвич сразу скажет, из какой он конторы, как прежний москвич по номеру на спине и по цвету кафтана узнавал извозчика. Митя смотрел на них, как смотрят на своё будущее: с интересом и немного со страхом.
— Это вот так всю ночь?
— Всю ночь. Москва ест круглые сутки.
Один из них остановился у киоска с шаурмой, слез с велосипеда, снял шлем. Под шлемом оказался мальчишка лет двадцати, с тёмными усиками, уставший до серости. Он взял чай в пластиковом стакане и долго дул на него.
Киоск этот стоит у самого перехода, и вокруг него вертится вся ночная жизнь площади. Здесь шаурма 350, а то и все 400, «по-арабски» — дороже. У вокзалов свои законы, как свои законы были когда-то у Хитровки, где торговки сидели над «бульонкой, которую больше называют „собачья радость“». Пахнет жареной курицей, луком, мокрым асфальтом и бензином. Лаваш на гриле шипит. Продавец, в белой шапочке и в фартуке, режет мясо длинным ножом с вертела, и мясо это крутится, как глобус, освещённый изнутри красной лампой.
— Будешь? — спросил я Митю.
— А можно?
Мы взяли две. Митя ел жадно, по-молодому, держа шаурму обеими руками и роняя капусту на свою клетчатую сумку. Курьер допил чай, посмотрел в телефон, буркнул что-то на своём языке и укатил. Заказ.
* * *
У подземного перехода перед Ленинградским вокзалом, на ступеньках, под козырьком, — те, кому ехать некуда.
Их немного, не то что во времена Гиляровского, когда на Хитровке ночевали до 10 тысяч человек. Но они есть, и их видно. Опытный глаз отличает старожила от новичка по одежде: новичок ещё в своей куртке, ещё старается, ещё прячет лицо. Старожил уже в чужой, с чужого плеча, и лица не прячет, потому что прятать нечего.
Одна женщина лет шестидесяти, в пуховике и в двух шапках одна на другой, сидела на расстеленной картонке и держала на коленях полиэтиленовый пакет, как держат ребёнка.
— Подайте на хлеб, — сказала она, не поднимая головы, и тут же, без перехода: — Только вы не думайте, я не пью. Меня обокрали. Здесь всё время обворовывают, ничего оставить нельзя. Но есть и хорошие люди. Есть которые кормят, как родную. Вот парень вчера принёс горячего — бургер, картошку, чай. Из «Вкусно — и точка».
Митя полез в карман, вытащил сторублёвку, положил ей в пакет. Она перекрестила его, не глядя.
Рядом, на ступеньке пониже, лежал мужчина, укрытый с головой. Из-под одеяла торчали ботинки — хорошие ботинки, почти новые, с жёлтыми шнурками. По этим ботинкам и видно было, что лежит он здесь недавно.
Москва не оставляет их совсем без присмотра. Вокзалы открыты, чтобы можно было погреться и умыться. Зимой у площади встают передвижные пункты обогрева с горячим чаем. Каждый день по вокзалам ходит «Социальный патруль» — уговаривает, записывает, отвозит в центры. Работают благотворители: петербургская «Ночлежка» открыла в Москве свою службу ещё в 2020 году, и местные жители, как водится, протестовали против её приюта — «только не в нашем районе».
* * *
Полицейских на площади много, и днём, и ночью. Стоят парами у входов в метро, у перехода, у дверей вокзалов, с рациями на груди. Есть и такие, которых не видно: в штатском, с рюкзачками, похожие на студентов или на тех же курьеров. Гиляровский писал, что всей Хитровкой заправляли двое городовых, Рудников и Лохматкин, знавшие в лицо всех преступников Хитровки за четверть века «несменяемой службы». Нынче лица знают камеры. Их на площади столько, что, кажется, будь у камер голоса, площадь гудела бы, как улей. Каждый, кто прошёл через турникет, оставил свой портрет, а кто заплатил за метро лицом, тот оставил его дважды.
Мы с Митей спустились на «Комсомольскую».
Если наверху площадь — это шум, грязь, такси и шаурма, то внизу дворец. Кольцевая «Комсомольская» — высокий жёлтый зал с колоннами, с люстрами, с мозаиками на потолке, которые делал художник Павел Корин. Строили её после войны, и строили так, чтобы приезжий из деревни, сойдя с поезда, сразу понял, в какую страну он попал. Приезжий понимал. Митя тоже понял, остановился посреди зала, задрал голову и стоял, пока его не толкнули сзади.
— Не стой, — сказал кто-то беззлобно. — Тут Москва.
У турникетов я устроил ему первый урок московской арифметики. Одна поездка в метро стоит теперь 75 рублей, если по карте «Тройка», 83 — если приложить банковскую карту, 71 — если заплатить лицом, то есть встать перед камерой, и турникет тебя узнает. А 90 — если купить бумажный «Единый» на одну поездку, как покупают его туристы и потерянные души.
— Четыре цены за одно и то же? — не поверил Митя.
— Четыре. За одно и то же.
— А какая правильная?
На этот вопрос я ответить не смог. Гиляровский писал, что на Хитровке ночлежник платил пятак за ночь, а «номера» ходили по двугривенному. Цены были понятные. В Москве 2026 года пятак за ночь не возьмёт никто, а цена зависит от того, чем ты платишь, — карточкой, телефоном или собственным лицом.
Митя заплатил банковской картой — 83 рубля. Первая московская переплата. Не последняя.
* * *
Ехать нам было недалеко. Митя загодя, ещё из Вологды, снял себе по объявлению койко-место в хостеле у «Бауманской», в старом доме в переулках Басманной части, — то есть ровно в тех местах, по которым Гиляровский шёл в свою первую московскую ночь. «Мужской хостел, только мужчины, от трёх суток, верхнее место дешевле нижнего». Цены в таких объявлениях — 640, 690, 750 рублей за сутки. Верхнее — 640, нижнее — 690: за то, чтобы не лазить по ночам по железной лесенке, в Москве берут полтинник.
— Можно и пешком, — сказал я. — Тут два шага. Хочешь, пройдём, как Гиляровский шёл?
— А кто это?
Тут я понял, что начинать надо не с метро.
Мы вышли обратно на площадь и пошли пешком — мимо Казанского, под железнодорожным мостом, на Новорязанскую, а оттуда переулками к Разгуляю — почти тем же путём, каким Гиляровский шёл по Басманной. Дождь перестал. Город не спал. По Новорязанской шли машины, ровно гудя, как идёт вода по трубе. Светились окна новых офисных домов — пустых, но светящихся всю ночь, как светились когда-то лампадки в окнах деревянных домишек Ольховцев. Только лампадки горели перед иконами, а эти — перед пустыми креслами.
На каждом углу стоял продуктовый магазин, открытый круглые сутки, — «24 часа», — и в каждом сидела за кассой женщина с усталым лицом и смотрела в телефон, в котором не было интернета. У одного магазина курили двое в оранжевых жилетах, дворники, разговаривали негромко на узбекском. Гиляровский писал, что Москва в его первую ночь была «темь, тишина, сон беспробудный». Нынешняя Москва в первом часу ночи — свет, гул и бессонница.
Петухов на Басманной больше нет. Ни одного. Я проверял.
— А у нас в деревне у бабушки петух, — вдруг сказал Митя. — Кричит в четыре утра. Я думал, в Москве хоть высплюсь.
— Не выспишься, — пообещал я. — Тут вместо петухов курьеры.
Словно в подтверждение, мимо нас бесшумно пролетел жёлтый короб на колёсах, и мы оба отскочили к стене. Короб даже не притормозил.
* * *
Хостел оказался на втором этаже старого доходного дома, за железной дверью с кодовым замком. Код Мите прислали заранее в смс, потому что смс в Москве доходят и без белых списков. Внутри — коридор, пахнущий стиральным порошком и лапшой быстрого приготовления, комната на восемь мест, четыре двухъярусные кровати, на каждой — свой мир за занавеской из простыни. Кто-то храпел. Кто-то смотрел видео в телефоне без звука, синий свет пробивался сквозь простыню. На спинке одной кровати висел жёлтый короб, на спинке другой — оранжевая строительная каска.
Гиляровский писал про хитровские «нумера» — места под нарами, отгороженные рогожей, «аршин высоты и полтора аршина ширины». Простыня вместо рогожи. Пластиковая кровать вместо нар. Шестьсот сорок рублей вместо пятака. И никакого Рудникова с Лохматкиным — только администратор Наргиза, которая проверила Митин паспорт, сфотографировала его на телефон и сказала:
— Тапочки свои? Еду в комнате не есть. Холодильник общий, подписывай.
Митя поставил свою клетчатую сумку под нижнюю кровать — он взял нижнюю, за 690, мать дала денег. Сел на край, огляделся.
— Ну вот, — сказал он. — Москва.
— Москва, — согласился я.
Так она встретила его в первый раз, в октябре 2026 года. Не петухами, а храпом семерых соседей из пяти республик, четырьмя ценами за метро, шаурмой за 350 и женщиной в двух шапках, которая перекрестила его, не глядя.
Я вышел на улицу. Было без четверти два. Где-то на Басманной ударил колокол — нет, это у кого-то в машине заиграла музыка. Над крышами, далеко на западе, подсвеченные снизу, стояли в тумане башни «Москва-Сити», похожие на скалы, на которых кто-то забыл выключить свет.
Я достал из кармана Гиляровского и прочитал при свете телефона: «Так меня встретила в первый раз Москва в октябре 1873 года».
И пошёл домой пешком.
ХИТРОВКА
Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел. Лондон мне всегда представлялся самым туманным местом в Европе, а Хитров рынок, несомненно, самым туманным местом в Москве.
В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»
Сквер на Хитровской площади. 2015 г.
Хитровка была матерью московского дна. Хитровки давно нет, а дно осталось.
Я пришёл на Хитровскую площадь утром, в будний день, с книгой в кармане, чтобы найти туман. Спускаешься сюда, как и 150 лет назад, сверху — по Подколокольному переулку от Покровского бульвара, или по Хитровскому, или по Петропавловскому, — и площадь лежит внизу, в низине, «в которую спускаются, как ручьи в болото, несколько переулков». Это осталось. Рельеф не перестроишь, хотя Москва пробовала.
Тумана не было. Была аккуратная лужайка, подстриженная, как голова новобранца, гранитные бордюры, фонари под старину, скамейки и деревья. По дорожкам шли студенты с картонными стаканами кофе, девушка выгуливала корги, курьер на электровелосипеде срезал угол через сквер, нарушая всё, что можно нарушить, и никто ему ничего не сказал.
Вот она, Хитровка 2026 года.
* * *
История у этой площади короткая и страшная, как биография хитрованца.
После пожара 1812 года здесь были пустыри — выгоревшие барские усадьбы, которые владельцы не могли ни отстроить, ни продать. Их скупил на торгах генерал-майор Николай Захарович Хитрово, человек деятельный и, судя по всему, добрый: замостил площадь камнем, поставил масляные фонари, затеял крытые торговые ряды для мясников и зеленщиков и подарил всё это городу. В 1824 году здесь открылся Хитров рынок. Через два года генерал умер, ряды так и не достроили, а рынок остался — и остался с его фамилией навсегда.
Потом отменили крепостное право, в Москву хлынули деревенские, и площадь стала биржей труда. Под огромным навесом становились артели, приходили подрядчики и уводили людей на работу. Вокруг выросли ночлежки, а при ночлежках — трактиры «Пересыльный», «Сибирь» и «Каторга». К концу века Хитровка превратилась в то, что описал Гиляровский: в «шевелящуюся гнилую яму», где ночевали до 10 тысяч человек, где ели «собачью радость» и «рябчика», где «свой дорогу найдёт, а чужому незачем сюда соваться».
Советская власть с Хитровкой покончила быстро. В 1923 году Моссовет закрыл рынок, ночлежки и трактиры. В 1928-м на площади разбили сквер. Во второй половине тридцатых построили школу, потом в ней был техникум, потом колледж. Казалось, всё, конец истории.
Но у Хитровки длинная память. В конце двухтысячных колледж снесли, и на освободившемся месте в самом центре старой Москвы девелопер собрался строить офисный центр. Тут Хитровка ожила в последний раз. Жители, краеведы, градозащитники собрали больше 12 тысяч подписей против стройки. Москомнаследие ещё в 2008 году признало окрестности «достопримечательным местом». Мэр Лужков распорядился воссоздать площадь, а мэр Собянин, сменивший его, осенью десятого года объявил, что вместо офиса будет сквер. Несколько лет на месте площади стоял забор и котлован. В 2014–2015 годах наконец разбили сквер, тот самый, с лужайкой и фонарями. Контракт на благоустройство, если верить данным о торгах, стоил без малого 49 миллионов рублей.
Так Хитровка второй раз стала сквером. Первый раз её сделали сквером, чтобы забыть. Второй — чтобы помнить.
* * *
Что осталось от гиляровской Хитровки? Больше, чем кажется.
Стоит дом Бунина на углу Хитровского переулка — часть старинной усадьбы, памятник федерального значения. При Гиляровском в нём были ночлежки. Стоит дом Ярошенко в Подкопаевском, с палатами XVII века внутри, — тот самый, где была «Каторга», «биржа воров и беглых». Стоит на углу Петропавловского и Певческого знаменитый «Утюг», острый, клином, бывший дом Кулакова, — его в 1925 году надстроили двумя этажами, и теперь он выглядит прилично, как раскаявшийся грешник в новом пиджаке. Стоит дом Хитрово, где была Орловская лечебница.
В домах этих теперь живут люди, работают конторы, сдаются квартиры, а в переулках, что сбегают к площади, открылись кофейни, студии и барбершопы — всё, чем обрастает в Москве любое место, где ходит молодёжь с деньгами. Я заглянул в одну такую кофейню. Капучино там стоил столько, сколько хитровский ночлежник не зарабатывал, наверное, и за месяц. Бариста, худенький юноша с тоннелями в ушах, на вопрос, знает ли он, что здесь было, ответил:
— Ну, типа трущобы. Гиляровский. У нас в меню даже сэндвич «Хитровка» был, но его убрали, не продавался.
Вот и вся память.
А самое удивительное — кто теперь хозяин Хитровки. Вдоль Хитровского переулка и дальше, в Малый Трёхсвятительский, тянется комплекс зданий Высшей школы экономики. В народе — «Вышка». А в здании этом при Гиляровском была Мясницкая полицейская часть, с пожарной каланчой, с камерами для арестантов. Сидели в ней и Маяковский, и Эренбург. То есть в двух шагах от главного воровского притона Москвы стоял главный полицейский участок, и они прекрасно уживались, как уживаются кошка с собакой в одной квартире: друг друга знают, но в чужую миску не лезут.
Теперь в бывшей полицейской части учат журналистов, дизайнеров, медиаменеджеров. Лучший вид на Хитровскую площадь, говорят сами вышкинцы, открывается из окон их факультета коммуникаций, медиа и дизайна. В 2017 году университет даже поставил в сквере стенды с выставкой об истории Хитровки — чтобы студенты, перебегая из корпуса в корпус с ноутбуком под мышкой, хоть краем глаза видели, по чему они бегают.
Я сел на скамейку и стал смотреть на студентов.
Шли они группками, по двое, по трое. Девушки — в длинных пальто оверсайз, в кроссовках, с сумками-шопперами, на которых написаны умные слова по-английски. Юноши — в худи, в широких штанах, с наушниками, похожими на белые таблетки. Говорили они о дедлайнах, о курсовых, о каком-то «кейсе для Сбера» и о стажировке в «Яндексе». Один, проходя мимо, сказал в телефон:
— Да я тебе говорю, это вообще дно, а не препод.
Дно. На Хитровке. Я чуть не рассмеялся. Хитровка любит пошутить.
* * *
Но куда же делось дно? Не может же быть, чтобы город в 13 с лишним миллионов человек обходился без своей Хитровки. «Свой дорогу найдёт, а чужому незачем сюда соваться!» — писал Гиляровский о Хитровке. Мир этот не исчез. Он просто разошёлся по городу, как разошлась когда-то по переулкам вода из-под Неглинки, и ушёл с площади в квартиры.
Нынешняя ночлежка называется «койко-место». Объявления о нём висят на сайтах недвижимости, рядом с пентхаусами на Остоженке, — по такому объявлению Митя и снял свою нижнюю койку у «Бауманской». Койка эта почти в десять раз дешевле средней ночи в московской гостинице: та, по данным бронировщиков, за первые семь месяцев 2026 года стоила 6400 рублей. А самая дешёвая отдельная квартира в аренду — около 37 тысяч в месяц, и то где-нибудь на окраине.
Я сходил в такой хостел, не в Митин, а в другой, побольше, в Люблине. Хозяин, назовём его Тимур, бывший военный, грузный, вежливый, показал мне всё сам, с гордостью, как показывают трёхкомнатную квартиру, переделанную в небольшую казарму:
— Вот здесь у меня 12 мест. Здесь — восемь. Здесь — шесть, это «семейная», для тех, кто подольше. Матрасы новые, ортопедические, три месяца назад брал. Клопов нет, санобработка каждый месяц, у меня с этим строго. Пьяных не держу. Наркоманов — сразу на улицу. Женщин — нельзя, только мужской.
— А кто живёт?
— Да все. Строители, курьеры, охранники, водители. Есть из Таджикистана, из Узбекистана, из Киргизии, есть наши, русские, из Тамбова, из Курска. Один у меня полгода жил — с Сахалина, на вахте работал. Профессор есть один, бывший. Ну, не профессор — доцент. Развёлся, квартиру жене оставил, сейчас тут. Очень культурный человек, книги читает.
Гиляровский писал о хитровских «бывших» — бывших офицерах, бывших чиновниках, бывших актёрах, которые смаковали объедки и говорили «А ведь это был рябчик!». Бывшие есть и сейчас. Доцента я видел: седой, аккуратный, в спортивном костюме, лежал на нижней койке и читал с телефона. Поздоровался вежливо. Разговаривать не захотел.
На кухне у Тимура пахло пловом, порошком и сигаретами, хотя курить на кухне было строго запрещено, о чём сообщало объявление на трёх языках. Холодильник был обклеен бумажками с именами: «ФАРХОД», «НЕ ТРОГАТЬ!!!», «Саша 12 место», «Рустам». На столе — общая кастрюля, общий чайник с отбитым носиком, общая сахарница. Двое молодых парней ели лапшу из пластиковых коробок и смотрели одно видео на двоих с одного телефона.
— Сколько заработали сегодня? — спросил я в лоб.
— Сегодня — 7500, — ответил один, не отрываясь от экрана. — Дождь был, заказов много. Вчера — 4800.
— Курьеры?
— Курьеры.
— А в месяц сколько выходит?
— Тысяч 150. Кто без выходных по 12 часов — и все 200.
Хитровка, как и при Гиляровском, остаётся биржей труда. Только навеса больше нет и подрядчик не приходит утром на площадь. Подрядчик теперь сидит в телефоне и называется «приложение». Оно само находит тебе работу, само считает, сколько ты заработал, само штрафует и само отключает, если что не так. С приложением не поругаешься и не договоришься, как договаривались хитрованцы с городовым Лохматкиным.
* * *
Есть у койко-места злой брат — «резиновая квартира».
Это когда в обычной квартире, в обычном доме, где по соседству живут пенсионерка и семья с двумя детьми, оказываются прописанными 20, 30, а то и 100 человек. Сами они там, как правило, не живут — регистрация им нужна на бумаге, для документов. А бывает, что и живут, человек по 12 в двушке, спят посменно: одни с ночной смены пришли, другие на дневную ушли. Как в хитровских ночлежках, где под нижними нарами были «логовища на двоих».
Полиция «резиновые» квартиры ищет и находит, о том регулярно сообщают городские новости. Соседи жалуются в домовые чаты, и чаты эти я читал. Жалобы в них, думаю, мало отличаются от тех, что 150 лет назад слышали на Хитровке от соседей-обывателей, только грамотности поменьше, а восклицательных знаков побольше:
«В 47 квартире опять новые!!! Каждую неделю новые лица!!! Кто им сдаёт?!»
«Мусор на площадке с утра, коробки, обувь. Я в УК писала три раза. Ноль реакции».
«А вы не думали, что люди просто работают, а жить им негде? Сами бы попробовали на их зарплату снять».
Последнее сообщение было единственным в своём роде, и под ним стояло 12 возмущённых смайликов и одно сердечко.
* * *
Вечером я вернулся на Хитровскую площадь. Мне всё-таки хотелось увидеть туман.
Стемнело рано, как темнеет в Москве в конце октября, — сразу, будто кто-то задёрнул штору. Фонари зажглись жёлтым светом, сквер опустел. Студенты разошлись по домам и общежитиям. Корги увели. Из подъезда дома Бунина вышла женщина в пуховике, вынесла пакет с мусором, поёжилась и ушла обратно.
И тут, честное слово, пошёл туман. Не такой, как у Гиляровского, не «облако село», а лёгкий, осенний, московский, от реки, от Яузы, которая течёт тут же, внизу, за бульваром. Он лёг на лужайку, обнял фонари, и площадь на минуту стала похожа на ту, что на старых фотографиях: та же низина, те же переулки сбегают вниз, как ручьи, те же стены кругом.
На скамейке в углу сквера сидел человек. Немолодой, в куртке, в шапке. Рядом стоял пакет. Он сидел неподвижно и смотрел перед собой. Я подошёл. Он поднял голову.
— Огоньку не будет?
Я не курю. Он кивнул, будто так и думал.
— Я тут посижу, — сказал он. — Тут хорошо. Тихо. Полиция не гоняет. Студенты, бывает, сигарету дадут. А на вокзале не посидишь.
— А ночуете где?
— Где придётся. — Помолчал. — Я тут, знаете, раньше работал. Рядом, в институте одном. Завхозом. Двадцать лет. Потом институт закрыли, здание продали. Ну и всё как-то… пошло.
Он не стал рассказывать, как именно пошло, а я не стал спрашивать. Гиляровский, может, и спросил бы. Но я посидел рядом, сколько смог, отдал ему свой пакет с бутербродами, который так и не съел за день, и пошёл вверх по Подколокольному, к бульвару.
Оглянулся. Туман уже ушёл. Человек сидел на скамейке, освещённый жёлтым фонарём, на том самом месте, где когда-то стоял навес биржи труда и где хитровские торговки сидели «рядами на огромных чугунах с тушонкой».
Хитровка всегда была самым туманным местом в Москве. Дело было не в погоде.
Хитровская площадь: биржа труда и городская народная столовая. Начало XX в.
Обитатели ночлежного дома. Москва, около 1904 г.
СУХАРЕВКА
Сухаревка — дочь войны. Смоленский рынок — сын чумы.
В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»
Торговый комплекс «Садовод». Крытая линия вещевых рядов. 2023 г.
«Садовод» — внук Сухаревки. Черкизон — его покойный отец.
Сухаревку родил 1812-й год: генерал-губернатор Ростопчин объявил, что все вещи, «откуда бы они взяты ни были», принадлежат тому, кто ими владеет, и разрешил продавать их по воскресеньям на площади у Сухаревой башни. Хлынула Москва — искать своё, награбленное, и покупать чужое. Так началась вековая Сухаревка с её девизом «На грош пятаков!». Её закрыли в двадцатых годах, а саму башню снесли в 1934-м, и москвичи до сих пор жалеют, хотя мало кто из них её видел.
Черкизон родили девяностые. Огромный вещевой рынок у Измайлова, 49 гектаров контейнеров, поставленных в два, а то и в три яруса, — город в городе, со своими улицами, своими законами, своими языками. Покупали там всё и все: кожанки, пуховики, кроссовки «Абибас», детские колготки, свадебные платья. 29 июня 2009 года его закрыли — за санитарные нарушения, за контрабанду, за то, что он стал «серой зоной», которую город не контролировал. Контейнеры увезли, торговцы разбежались. А на месте Черкизона нынче строят дома по реновации. Где была барахолка, там будут жить новосёлы из снесённых пятиэтажек. Москва любит такие рифмы.
А «Садовод» стоял и стоит. На 14-м километре МКАДа, с внутренней стороны, у пересечения с улицей Верхние Поля, на границе Капотни и Люблина. Торгует с девяностых. Сам себя называет «крупнейшим оптово-розничным центром России». И, кажется, не врёт.
* * *
Я приехал на «Садовод» в половине шестого утра. Гиляровский советовал бы раньше: настоящая торговля на рынке всегда начинается затемно, когда розничный покупатель ещё спит, а оптовик уже грузит. Официально «Садовод» открывается в шесть. Но ворота открыты, свет горит, и по дорожкам уже катят тележки, гружённые тюками, перемотанными скотчем, как мумии.
Парковка огромная. Она начинается чуть не от самой кольцевой и тянется вдоль бесконечного бетонного забора с красными буквами «САДОВОД». На ней в этот час стоят машины с номерами половины России: тульские, рязанские, тамбовские, владимирские, белгородские, даже белорусские. Из одной «Газели» с калужскими номерами выходят три женщины в куртках, достают из кабины термос, пьют чай на капоте и сверяют списки в блокнотах. Это шоп-тур: из областных городов на «Садовод» ездят автобусами и микроавтобусами, по ночам, чтобы к открытию быть на месте, а к вечеру уже ехать обратно с полными багажниками. Как ездили когда-то на Сухаревку «и подмосковный крестьянин, и заезжий провинциал».
— Мы из Обнинска, — сказала мне одна из женщин, крупная, румяная, в розовой шапке. — У нас магазин детской одежды. Два раза в месяц ездим. Тут всё в три раза дешевле, чем через поставщиков. Мы берём, у себя вешаем — и продаём. Нормально получается.
— А на маркетплейсах не дешевле?
— На маркетплейсах, — она засмеялась, — половина отсюда же и лежит. Только с наценкой.
* * *
Устроен «Садовод» как огромный город. Есть у него проспекты — это 26 линий вещевых рядов, длинные крытые галереи под стеклянными крышами, похожие на вокзальные дебаркадеры. Над каждой линией — оранжевая вывеска с номером: «18 линия», «19 линия». Есть кварталы — корпус А, построенный в 2013 году, где торгуют домашним текстилем, бельём и шторами, и корпус Б, открытый в 2020-м, где больше тысячи павильонов с одеждой, обувью, свадебными платьями и мужскими костюмами. Есть отдельные слободы: «Ковры и текстиль», «Пальто, меха и кожа», Свадебная галерея, Дом бижутерии. И есть своя Птичья слобода — Птичий рынок, старейший в Москве, который переехал сюда с Таганки в 2001 году.
Сам рынок насчитывает у себя 9500 «магазинов» и сообщает, что принимает больше 90 миллионов посетителей в год. Проверить эту цифру невозможно, но, побродив по рынку час, в неё начинаешь верить. «Магазины», правда, — сказано сильно. Это павильоны и точки: два на три метра, три на шесть, железные стенки, железные ворота-жалюзи, внутри — от пола до потолка товар.
Товар висит, лежит, стоит, свисает. Куртки висят гроздьями, как виноград. Джинсы сложены стопками в человеческий рост. Кроссовки стоят на полках, как солдаты на параде, и у каждого солдата на боку знакомая галочка или три полоски, а иногда — четыре, потому что «это не подделка, это другой бренд». Бейсболки собраны в целые башни — разноцветные колонны в три метра высотой, и на каждой бейсболке своя надпись: «NY», «Boss», «Москва», «Дагестан», «Я не храплю, я рычу». Сумки с буквами «Шанель» и «Гуччи», а то и «Буччи» — тут не обидятся, если вы спросите, настоящая ли. Тут обидятся, если не купите.
Девиз Сухаревки был «На грош пятаков!». Девиз «Садовода» — «Оптом дешевле!». Его не пишут на вывесках, его просто знают все.
* * *
На 18-й линии торгует Гульнара. Она из Киргизии, из-под Оша, в Москве 12 лет. Маленькая, быстрая, в пуховой жилетке, в платке, завязанном на затылке. Точка у неё — детская одежда: комбинезоны, костюмчики, шапки с ушками.
— Это турецкое, это киргизское, это наше, это китайское, — показывает она, ни на секунду не останавливаясь, потому что одновременно отвечает кому-то по телефону, пересчитывает пачку комбинезонов и подаёт знак соседке. — Китайское дешевле, турецкое лучше, киргизское — среднее. Вам для кого?
— Для внука, — соврал я.
— Сколько ему?
— Три года.
— Вот, смотрите, — она уже держала в руках синий комбинезон с медведем. — 1800. Оптом от пяти штук — 1400. Вам одну? Ну, для вас — 1700.
Мы с ней пили чай. Чай на «Садоводе» пьют везде, в каждой точке есть чайник, кипятильник и пиала. Гульнара рассказала, как устроена её жизнь. Встаёт в четыре, к пяти — на рынке. До десяти — оптовики, «это главное». После десяти — розница, «это так, для себя». В шесть вечера рынок закрывается, она считает выручку, закрывает жалюзи, едет домой — в однокомнатную квартиру в Котельниках, которую снимает вместе с сестрой и её мужем. Выходных нет. Рынок работает без выходных. Отпуск — раз в два года, домой, на месяц.
— Тяжело?
— А кому легко? — она пожала плечами. — Зато дети в школе учатся. Старшая в Бишкеке, в университет поступила. На медика. Вот, смотри. — Она показала фотографию в телефоне: девушка в белом халате, серьёзная, красивая. — Врачом будет.
Сухаревский торговец, писал Гиляровский, «покупал там, где несчастье в доме, когда всё нипочём». Сухаревка жила «случаем», нередко несчастным. «Садовод» живёт не случаем, а потоком. Здесь не скупают краденое у пьяного вора — здесь из Китая, Турции, Киргизии, Вьетнама и подмосковных цехов течёт река ширпотреба, и рынок — лишь шлюз на этой реке. Журналисты одного делового издания назвали его «гигантским хабом по перевалке-развозу ширпотреба» по России и ближнему зарубежью. Один из торговцев назвал проще — «портал».
* * *
Порталом этим пользуется вся Россия, но мало кто в этом признаётся.
Я познакомился с Олегом — молодым человеком лет тридцати, в чёрном пуховике, с ноутбуком в рюкзаке и тремя телефонами в карманах. Олег торгует на маркетплейсах — у него своя «карточка» на двух больших площадках: толстовки, футболки, спортивные костюмы.
— Фабрики у меня нет, — объяснил он, ничуть не смущаясь. — Склада у меня нет. У меня «Садовод». Понимаешь, на маркетплейсе ты обязан держать наличие. Кончился товар — карточка проседает, тебя в выдаче опускают, всё, конец. А закупать большими партиями у фабрики — нужны деньги и склад. А тут — ты всегда докупишь, что надо. Нет в одной точке — есть в другой. Мне вот вчера нужно было 40 толстовок с единорогом, розовых, оверсайз. Я за час нашёл. Для меня «Садовод» — это как постоянно действующий склад.
— А как товар попадает на маркетплейс?
— Тут всё есть. — Он обвёл рукой ряды. — Логисты. Ты им список даёшь, они сами по точкам ходят, собирают, привозят к себе, упаковывают, маркируют, бирки клеят, везут на склад маркетплейса. Ты даже можешь здесь не появляться. Я появляюсь, потому что люблю. Ну и смотрю, что новое.
О маркировке тут надо сказать отдельно. С недавних пор многие товары в России обязаны иметь QR-код системы «Честный знак», чтобы любой покупатель мог проверить, откуда вещь. Хорошая система. Но на «Садоводе» и у неё нашлась своя Сухаревка: журналистам, писавшим о рынке в конце 2023 года, в одной из точек предложили оформить «производителем» любое ИП, какое назовут, и наклеить коды — от 100 до 3000 наклеек по 15 рублей за штуку, больше 3000 — по 10.
Платёжный терминал тут тоже можно взять в аренду. Один торговец рассказывал журналистам с откровенностью сухаревского барышника:
— За 23 тысячи рублей в месяц тебе здесь на рынке дадут платёжный терминал, записанный на их собственное ИП. И от него торгуешь. Проверок не помню. Но если кто-то очень хочет чек, выдаю с этого терминала.
Центральный банк, проверявший в 2018 году денежные потоки на счетах торговцев, пришёл к выводу, что почти весь оборот «Садовода» и соседнего комплекса «Москва» в Люблине — «чёрный». Иностранным поставщикам платят в криптовалюте, покупатели отдают наличные или переводят «по номеру телефона». К концу 2023 года, писал Forbes, мало что изменилось.
Гиляровский описывал Сухаревку как место, где «на глазах перепродадут втридорога» и где «в большинстве случаев надували». На «Садоводе» не надувают — здесь всё честно-нечестно, и все об этом знают. Покупатель знает, что «Найк» не «Найк». Продавец знает, что покупатель знает. И все довольны.
* * *
Торговаться на «Садоводе» не только можно — нужно. Не торгуется только тот, кто пришёл впервые, и его тут видно издалека, как видно было на Сухаревке «свежего» покупателя, который пришёл «с последним рублём».
Я видел, как торгуется настоящая москвичка — пенсионерка из Кузьминок, Валентина Петровна, которая ездит сюда, по её словам, «чуть не с самого открытия, когда тут ещё палатки на грязи стояли». Она выбирала пуховик для дочери.
— Сколько?
— 12 тысяч, мать.
— Какая я тебе мать? Двенадцать! Я его на Вайлдберриз видела за девять.
— На Вайлдберриз китайский. Это турецкий, смотри — пух натуральный, гусиный.
— Гусиный! — Валентина Петровна сунула руку в пуховик чуть не по локоть, вытащила пёрышко, понюхала. — Утиный. Восемь.
— Восемь! Мать, ты меня без хлеба оставишь. 10 500.
— Девять. И пакет.
— 9500, и пакет, и шапку тебе в подарок.
— Шапку не надо. Девять и пакет.
— Ай, забирай.
Валентина Петровна заплатила переводом по номеру телефона и отошла довольная.
— Восемь бы отдал, — сказала она мне по секрету. — Но я его жалею. Он тут каждый день, а я раз в месяц.
* * *
Отдельный мир — Птичий рынок.
Старая «Птичка» на Таганке была московской легендой. Туда ходили по воскресеньям с детьми, как в зоопарк, где всех зверей можно купить. Переехав на «Садовод», «Птичка» потеряла свой центр, но не потеряла своего лица.
Здесь продают котят и щенков, попугаев и канареек, черепах и хомяков, рыбок в целлофановых пакетах, кормов на тонны, клеток, аквариумов, ошейников, одежды для собак — от дождевиков до свитеров с оленями. Пахнет опилками, рыбьим кормом и мокрой шерстью. Кричат попугаи — один, ара, огромный, красно-синий, кричит человеческим голосом: «Привет! Привет! Дурак!» — и все смеются, хотя слышат это каждый день.
Бабушка с внуком стоят у аквариума с золотыми рыбками.
— Бабуль, купи.
— Она умрёт у тебя через неделю.
— Не умрёт. Я буду кормить.
— Ты хомяка кормил. Где хомяк?
Внук молчит. Хомяк, видимо, там, где все хомяки.
Есть на «Птичке» и свой тёмный угол, как была у Гиляровского своя «Шиповская крепость» на Лубянке, — котята «породистые, но без документов», щенки «мама чемпионка, папа из питомника», которые через месяц вырастают в дворняг. Но спросите любого продавца — у него всё с документами. Документы на «Садоводе» есть на всё, их тут тоже можно купить.
* * *
К полудню на «Садовод» приходит розница — и рынок меняется.
Утром тут работали, теперь тут гуляют. Семьи с колясками, девушки компаниями, пары, которые пришли «просто посмотреть». В центре рынка, у фонтана, на площади, выложенной узорной плиткой, дети бегают вокруг воды, а родители сидят на лавочках с пакетами. Над площадью — рекламные растяжки: «Денежные переводы на родину», «Ремонт телефонов», «Доставка в любой город России». Играет музыка, по громкоговорителю объявляют: «Уважаемые покупатели! Найден ребёнок, мальчик, четыре года, зовут Тимур, мама, подойдите к администрации».
Есть хочется всем, и рынок кормит всех. В рядах между линиями, в фудкортах корпуса Б, в бесконечных кафешках продают плов из огромных казанов, самсу из тандыра, лагман, манты, шаурму, чебуреки, хачапури, шашлык, пельмени, блины, суши — «и шаурма с сушами вместе», как сказал мне один удивлённый покупатель. Плов здесь — настоящий, узбекский, с жёлтой морковью, с нутом, с бараньим жиром, и стоит он дешевле, чем в любом кафе в центре. Над казаном стоит повар, огромный, бородатый, в белой куртке, и мешает плов шумовкой размером с весло.
— Ош! — говорит он. — Свежий! Только сделал!
Гиляровский писал о сухаревских трактирах, где «с утра воры и бродяги дуются на бильярде или в азартную биксу». Здесь никто не дуется в биксу. Здесь все смотрят в телефоны: торговцы — на заказы, покупатели — на цены на маркетплейсах, чтобы сравнить, и все вместе — на видео, где другой торговец показывает свой товар. Потому что торговля на «Садоводе» давно идёт не только в рядах. Половина точек имеет свои каналы и чаты, куда каждое утро выкладывают фото новинок: «Поступление! Куртки зима, размеры 42–52, опт от 5 шт., пишите в личку». Оптовик из Омска смотрит, выбирает, переводит деньги, а логист везёт ему мешок на вокзал или на склад транспортной компании. До такой торговли на Сухаревке не додумались бы и самые ловкие барышники.
* * *
Есть у «Садовода» и герб. Буквально.
Сам рынок с гордостью сообщает, что попал на флаг и герб Юго-Восточного округа Москвы — это три дерева в верхней части флага. А на флаге района Капотня — чёрная капля, и на ней жёлтая яблоня с семью яблоками. Капля чёрная — понятно какая: в Капотне стоит Московский нефтеперерабатывающий завод. А яблоня, если верить самому рынку, — это «Садовод». Так что жители Капотни ходят под знаменем рынка и нефти, как жители Сухаревки ходили когда-то под Сухаревой башней с её «колдуном Брюсом».
Гиляровский писал, что в старину москвичи шли на Сухаревку, «как на праздник». На «Садовод» тоже ходят, как на праздник: с утра, всей семьёй, с термосом. Праздник этот — обилие. Нигде в Москве нельзя увидеть столько вещей сразу, нигде так ясно не понимаешь, что весь мир шьёт, клеит, режет и везёт сюда, на 14-й километр МКАДа, всё, что может на себя надеть, постелить, повесить на стену или подарить на свадьбу человек.
* * *
А для тех, кто на «Садовод» не ездит, есть Сухаревка в кармане.
Она называется «Авито», и она у каждого в телефоне. Москва продаёт на ней всё, что не нужно, и покупает всё, что нужно не очень. «Срочно в связи с переездом». «Торг уместен». «Самовывоз с Бутова». «Детская коляска, одна зима, в отличном состоянии, не битая, не крашеная», — пишут о коляске, как о машине. И ниже — машину продают, как коляску: «Одна хозяйка, ездила в магазин».
Гиляровский писал, что на Сухаревку ходили «разыскивать украденные у них вещи, и не безуспешно». На «Авито» тоже иногда находят свои украденные велосипеды и звонят в полицию. Но чаще жалуются на другое: «Продавец попросил перейти в другой мессенджер, прислал ссылку на оплату — и пропал». Сухаревский барышник хватал за рукав и «чуть не силой вырывал» вещь. Нынешний — присылает ссылку. Силы не нужно, нужна доверчивость.
* * *
К шести вечера «Садовод» закрывается. Жалюзи опускаются с грохотом, как будто по всему рынку разом проходит гроза. Торговцы считают выручку, сворачивают товар, накрывают полиэтиленом. Последние покупатели тащат пакеты к автобусам. Гульнара, закрыв свою точку, поправляет платок и идёт к остановке, держа в руке пакет с едой из ближайшей кафешки — ужин для сестры и её мужа.
Огромная парковка пустеет. Газели с калужскими и тамбовскими номерами разъезжаются по трассам, увозя комбинезоны с медведями, пуховики «гусиные» и бейсболки «Я не храплю, я рычу» в Обнинск, в Тамбов, в Омск. Через неделю эти вещи будут висеть в магазинах по всей России, с другими ценниками, с другими бирками, а кое-где — на маркетплейсе с припиской «премиум-качество».
Я стоял у ворот и смотрел, как над МКАДом, над бесконечной рекой машин, догорают сумерки, а с другой стороны, над Капотней, горят огни нефтезавода. Где-то за забором кричал попугай: «Привет! Дурак!» — и не было понятно, к кому он обращается.
«Сухаревка — дочь войны». «Садовод» — сын мира, каким его сделали контейнеровозы, маркетплейсы и вечная человеческая страсть купить подешевле. Сухаревки больше нет, Черкизона нет, а «Садовод» стоит. И, пока в мире шьют куртки и в России их носят, будет стоять.
«Башня» из бейсболок. «Садовод», 2023 г.
ПОД КИТАЙСКОЙ СТЕНОЙ
Постройка Китайской стены, отделяющей Китай-город от Белого города, относится к половине XVI века. Мать Иоанна Грозного, Елена Глинская, назвала эту часть города Китай-городом…
В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»
Никольская улица под гирляндами. Январь 2021 г.
Китай-город назвали Китай-городом почти за 500 лет до того, как в него пришли китайцы. Москва умеет ждать.
Учёные до сих пор спорят, откуда взялось название. Гиляровский держался одной версии — что Елена Глинская назвала крепость в память о Китай-городке на Подолии. Другие производят «китай» от плетёных «кит», из которых делали первые укрепления. Третьи — ещё от чего-нибудь. Спор этот мне не решить. Но если бы кто-нибудь из спорщиков вышел в октябре 2026 года на Никольскую улицу, он бы, пожалуй, махнул рукой: какая разница, откуда название, если вот они, китайцы, идут.
Идут они группами, по 20, по 30 человек, за экскурсоводом, который держит над головой флажок или зонтик или просто палку с привязанной лентой. У всех одинаковые наушники-радиогиды, у многих одинаковые кепки от турфирмы. Идут быстро, фотографируют на ходу. Останавливаются там, где остановится флажок. С 1 декабря 2025 года граждане Китая въезжают в Россию без визы на срок до месяца, а весной 2026 безвизовый режим продлили до конца 2027 года. Пограничники насчитали за 2025 год 834 тысячи китайских туристов, а за первый квартал 2026 — на четверть больше, чем годом раньше. И каждый из них, кажется, проходит через Китай-город.
* * *
От самой Китайской стены почти ничего не осталось.
При Гиляровском она ещё стояла вся — от Театральной площади до Москворецкой набережной, с башнями, с воротами, с лавочками, «пристроенными к стене вплоть до Варварских ворот». С наружной её стороны, на Старой площади, между Ильинскими и Никольскими воротами, шумел Толкучий рынок — «в полном блеске своего безобразия», как писал Гиляровский. Этот рынок изобразил на картине художник Маковский, и Гиляровский видел её в Третьяковской галерее. Торговали там тряпьём, ношеной обувью, краденым, старым железом, гадали, обманывали, дрались.
В тридцатых годах стену разобрали — мешала движению. Остались два куска: один за гостиницей «Метрополь», у Театрального проезда, другой — у Китайгородского проезда, ближе к реке. Их реставрировали, подсветили, и они стоят, как два обломанных зуба в улыбке, напоминая, что рот когда-то был полон.
Я пришёл к тому, что за «Метрополем». Кирпичная стена, зубцы, бойницы, у подножия — газон. На газоне сидели два голубя и девушка с самокатом. Девушка ела мороженое и смотрела в телефон. Голуби смотрели на мороженое. Стена смотрела на всех на них свысока, как смотрит человек, переживший пять столетий, на тех, кто переживёт разве что подписку на стриминговый сервис.
А на Старой площади, где шумел Толкучий рынок, теперь стоят строгие серые здания, в которых работают люди, управляющие страной. У их подъездов не толкутся. Тряпьём не торгуют. Охрана стоит. Самое шумное место старой Москвы стало самым строгим в новой.
* * *
Никольская улица — главная улица нынешнего Китай-города.
Когда-то на ней стояли монастыри, типография, Славяно-греко-латинская академия, где учился Ломоносов, книжные лавки и ресторан «Славянский базар». Теперь она пешеходная, вымощенная гранитом, и над ней почти круглый год висит гирлянда — не гирлянда даже, а целый светящийся потолок из лампочек, натянутых между домами. Летом под этим потолком расстилают цветочные ковры — бархатцы, петунии, бегонии, тысячи цветов, — а зимой ставят деревянные ярмарочные домики с ёлками на крышах, где продают глинтвейн, пряники и магниты с видом Кремля. Улица работает как витрина: что бы ни случилось в мире, на Никольской всегда праздник. В будни здесь гуляют туристы, в выходные — вся Москва, а ночью — молодёжь.
Я шёл по Никольской вечером, в начале девятого, в самую толчею.
Китайская группа стояла у Казанского собора на углу Красной площади, и экскурсовод, молодой человек в очках и синей ветровке, что-то быстро говорил в микрофон. Группа слушала, задрав головы на золотые маковки. Потом все разом, как по команде, подняли телефоны и сфотографировали. Потом — ещё раз, с собой на переднем плане. Потом флажок двинулся, и группа потянулась за ним, как утята за уткой.
С экскурсоводом мне удалось поговорить через полчаса, когда группа ушла в ГУМ за покупками. Звали его Ван, по-русски он представлялся Ваней, — так, говорит, удобнее. Учился в Москве в университете на филолога, остался, работает гидом.
— Что они хотят увидеть?
— Красную площадь, — начал загибать пальцы Ваня. — Кремль. Мавзолей, конечно, — для старших людей это очень важно, у них в юности были русские песни, «Подмосковные вечера», «Катюша». Собор Василия Блаженного — он как из сказки. Метро — обязательно, очень любят, говорят, что как дворец. ГУМ. Большой театр — сфотографироваться у входа. Арбат.
— А покупают что?
— Матрёшки. Шоколад. Мёд. Янтарь. Шапки. — Он засмеялся. — Шоколад особенно, с девочкой на обёртке. Везут чемоданами. Дома дарят — из Москвы, значит, настоящий.
— А что им не нравится?
Ваня подумал.
— Интернет, — сказал он честно. — Приезжают, а интернет мобильный не работает. Они не понимают. У нас тоже много чего закрыто, но тут по-другому, тут как-то… внезапно. Мы им даём карточку с адресом гостиницы на русском. Если потеряется, пусть покажет таксисту.
Прошлое поколение русских ехало в Китай за пуховиками и кроссовками. Нынешнее поколение китайцев едет в Москву за шоколадом «с девочкой». Торговля между нашими странами шла через Китай-город и при Гиляровском: в Гостином дворе и на Ильинке торговали китайским чаем, и москвичи его пили вприкуску из самоваров, в трактирах, пудами. Чайный дом Перлова с китайскими драконами на фасаде и сейчас стоит на Мясницкой. Москва пила китайский чай, а теперь Китай ест московский шоколад.
* * *
Китай-город всегда был городом денег.
На Ильинке при Гиляровском стояла Биржа, а вокруг — банки, конторы, амбары богатейших купцов. Отсюда управляли торговлей половины империи. Рядом, на Никольской, был «Славянский базар», где, говорят, Станиславский с Немировичем-Данченко за 18 часов разговора придумали Художественный театр.
Ильинка и сейчас — улица денег. На ней Министерство финансов, в бывших банковских зданиях — банки, в купеческих амбарах — дорогие магазины. В здании Биржи — Торгово-промышленная палата. По тротуарам ходят люди в серых костюмах с бейджами на шее, и говорят они о том же, о чём говорили купцы 150 лет назад: почём, сколько, когда отгрузка. Только купцы говорили о пудах чая и аршинах сукна, а эти — о процентах и ключевой ставке.
Один такой, моложавый, с портфелем, разговаривал по телефону, остановившись прямо посреди тротуара:
— Слушай, ну 20 процентов годовых — это не кредит, это грабёж. Я так брать не буду. Подождём до весны. Да. Да. Ну, бывай.
Банкир говорил о проценте так же, как говорил о нём, наверное, какой-нибудь ростовщик старой Москвы, только без бороды и без кафтана.
* * *
Но главная перемена Китай-города — Зарядье.
Это та часть старого Китай-города, что лежит между Варваркой и Москвой-рекой. При Гиляровском здесь были узкие кривые переулки, лавки, склады, синагога, церкви, бани и, как водится, трактиры, куда ходили грузчики с реки. В тридцатых годах почти всё снесли. После войны начали строить здесь восьмую сталинскую высотку, но после смерти Сталина стройку остановили. На её фундаменте в 1967 году открылась гостиница «Россия» — одна из самых больших гостиниц в мире, огромная бетонная коробка на 3000 с лишним номеров, которую москвичи то любили, то ненавидели, но все знали. В середине двухтысячных её снесли. Долго стоял пустырь за забором, а в сентябре 2017 года, ко Дню города, на месте «России» открыли парк «Зарядье».
Парк этот — чудо и курьёз одновременно, как многое в нынешней Москве. В нём собрали четыре природные зоны России: тундру, степь, лес и болото. Есть здесь подземный ледяной грот, концертный зал под стеклянной «корой», медиацентр, рестораны и Парящий мост — бетонная «буква V», которая выходит из парка над Москворецкой набережной и повисает над рекой консолью метров в 70, без всякой опоры, на высоте 15 метров над водой. На краю этой консоли, когда стоишь там, ощущение такое, будто сейчас всё это рухнет вместе с тобой в реку. Не рушится. Держится. Москва умеет строить то, что держится вопреки.
Я дошёл до края моста в десятом часу. Вид отсюда — главный вид Москвы: справа — Кремль, освещённый, с красными звёздами на башнях и с золотыми куполами соборов; прямо — река, тёмная, с бегущими огнями прогулочных теплоходов; слева — сталинская высотка на Котельнической, похожая на ракету, которая никак не решится взлететь. А за спиной — Китай-город, Варварка с её древними церквами, вся в подсветке, как торт.
На краю моста стояли десятка два человек. Половина — китайцы. Они снимали Кремль. Потом снимали себя на фоне Кремля. Потом снимали друг друга на фоне Кремля. Одна девушка в белой куртке встала у стеклянного парапета, раскинула руки, и подруга снимала её на телефон, отходя всё дальше и командуя по-китайски. Наконец получилось. Девушка подошла, посмотрела, засмеялась.
Рядом со мной стоял пожилой мужчина, москвич, судя по всему, в старой кожаной куртке, с внуком лет десяти.
— Вот здесь, — сказал он внуку, показывая вниз, на парк, — была гостиница «Россия». Я в ней с бабушкой твоей на свидании был, в ресторане на последнем этаже. Восьмидесятый год, Олимпиада. Танцевали.
— А куда она делась?
— Снесли.
— Зачем?
Дед подумал.
— Старая стала, — сказал он. — Так всегда бывает.
Внук кивнул, как будто всё понял, и тоже достал телефон снимать Кремль.
* * *
Ночью Китай-город меняет лицо.
Туристов уводят по гостиницам. Чиновники на Старой площади гасят свет. Банкиры на Ильинке уезжают на машинах с водителями. А на Никольскую, на Маросейку, на Покровку выходит молодёжь — та самая, которая днём училась на Хитровке и работала в Сити.
На площади у метро «Китай-город», у памятника героям Плевны, в сквере, что спускается к Солянке, собираются компании. Сидят на ступеньках, на парапетах, пьют из жестяных банок что-то, что по закону пить на улице нельзя, поэтому банки прячут в бумажные пакеты, и все делают вид, что это лимонад. Полиция делает вид, что верит. Гиляровский, может быть, узнал бы в этом свою молодость: в его Москве тоже засиживались до утра — только в трактирах, а не на ступеньках. Спорят и здесь — о сериалах, о работе, о том, куда уехать и стоит ли вообще уезжать.
Бары на Маросейке и Покровке открыты до утра. В них громко играет музыка, на улице курят те, кому не хватило места внутри. Коктейли здесь дорогие, но пьют их не для того, чтобы напиться, а для того, чтобы постоять с бокалом у двери и сфотографироваться.
В три часа ночи я снова прошёл по Никольской. Гирлянда над улицей горела, но людей почти не было. Двое дворников в оранжевых жилетах мыли гранит машинкой, которая гудела и оставляла за собой мокрую чистую полосу. В одном из ярмарочных домиков спал сторож. Из темноты подворотни вышел кот, посмотрел на меня, как смотрят старожилы на туристов, и ушёл обратно.
У Казанского собора стояла одинокая фигура — китаец, турист, отбившийся, видимо, от группы. Он держал в руке телефон и растерянно оглядывался. Я подошёл. Он показал мне экран — карта не загружалась, интернета не было. Потом показал карточку, ту самую, с адресом гостиницы по-русски.
Гостиница была на Тверской. Я довёл его до неё пешком, через Манежную. Шли молча — он не говорил по-русски, а я по-китайски. У дверей гостиницы он долго кланялся, жал мне руку и что-то говорил. Потом полез в карман и протянул мне плитку шоколада. С девочкой на обёртке.
Я взял. Отказываться было неудобно. Шоколад был московский, купленный в ГУМе, и проделал он, получается, путь от фабрики до Китай-города, от Китай-города до кармана китайца и обратно ко мне, москвичу.
Вот тебе и Китайская стена.
Парящий мост в парке «Зарядье». 2018 г.
Pulsuz fraqment bitdi.
