Kitabı oxu: «Иго. Татарский роман. Книга 1»

Şrift:

Глава 1

1

Горловка образца 1958 года зовсiм не та Горлiвка, яку вы знаете, хлопцi.

Горловка образца 1958 года, щоб ви знали, утопала вся в черной грязи и угольной саже. Вся жизнь в сим сером, но веселом северо – восточном украинском городке была связана с добычей угольного камня. Помимо нескольких шахт горловчане имели шикарный кинотеатр «Шахтер», трамвайное депо «Шахтовое», газету «Кочегарка», и даже центральная городская помывочная, и то называлась «Шахтерская».

Главные коммуняки надрывно кричали из Московского Кремля «давай угля», хоть мелкого, но много.

Однако угольком в Горловке промышляли еще до Советов, при императоре, при царе – батюшке незабвенном Александре III и при Николае II, конечно, тожеж. Городок так наречен был в честь горного инженера Горлина, благодаря радению которого в густых придонских ковылях раскопали первое крупное угольное месторождение. Хотя по-мелкому горючий камешек из черноземной глинистой почвы украинско-половецкой степи начали выковыривать еще запорожские казаки, теснимые набиравшей силу агрессивной Московией с востока и теряющим былое могущество Крымским ханством с юга.

Но если быть справедливым и точным, то пальму первенства (в части строительства городка и шахт, а не в части угольных разработок), то ее, эту пальму, беспрекословно нужно водрузить на кипу еврея Полякова. И городок то, по чести, следовало назвать не Горловкой, а Поляковкой. Ежели бы не огромные капиталы железнодорожного магната и банкира Самуила Соломоновича, вложенные в угольное дело, никакой Горловки и в помине бы не было. Именно коммерции советник Поляков, имевший к тому же попутно чин советника тайного, заложил «Корсуньскую копи N1» и сам город, построив железнодорожный вокзал, питейные заведения, фотосалон Элинсона, Горное училище, клуб-театр, церковь Святого Макария Египетского и бог весть еще что. Даже про синагогу не забыл многомудрый сын богоизбранного народа.

А вот про мечеть забыл. Может, и не забыл, просто подумал – а на фига в Горловке мечеть! Татар и прочих басурман при царе по различным разнарядкам и комсомольским путевкам, как при коммунистах, на шахты ведь еще не загоняли. Мусульмане здесь, если и обитали, то в невеликом количестве, так что, извиняйте, братья-басурмане, мечеть в Горловке была как бы ни к чему. И потом, все равно бы ее позже большевики порушили, так же, как порушили церковь и синагогу.

Тем паче, что в Горловке в 1932 году побывал один из главных «большаков» – кремлевский долгожитель, пересидевшей всех остальных главных «большаков», включая самого усатого и наиглавнейшего. Как вы догадались, то был Лазарь Каганович, разумеется, это был он, собственной персоной.

Кому там быть во времена лютого голодомора, если не ему!

Какая нечистая сила забросила этого красноперого комиссара в этакую глухомань? А я доложу вам, что Горловка тогда никакая была не глухомань, а совсем даже наоборот. И Лазарь Моисеевич посетил сей богатый недрами населенный пункт на предмет рассмотрения его в качестве столицы всего Донбасского каменноугольного края. Но когда краснопузый комиссар утопил свой до блеска начищенный сапог в густой горловской жиже, он в сердцах чертыхнулся «В такой чертовской грязи столицы быть не дОлжно» – и был таков.

И столицу учредили в другом шахтерском городке, чуть севернее, а именно – в Юзовке, тогда уже переименованной в Сталино, а нынче достойно несущей имя Донецк.

Сколько уже было на Донбассе, как позже пел поэт, «взорвано, уложено, сколото» черного, надежного золота! Не счесть! Миллион вагонов и миллиард маленьких тележек! А объемы добычи, претворяя решения ВКП(б) и КПСС, от пятилетки к семилетке продолжали наращивать. Дошло до того, что начался сухостой. Запасы воды в местных водоемах иссякли, а вода – основной компонент технологического процесса добычи угля, без воды на шахте не туды и не сюды… Короче говоря, было решено прорыть рукотворный чудо-водоканал Северский Двинец – Донбасс…

Вот какие грандиозные исторические события переживала Горловка в том далеком 1958 году! А теперь, когда мы о них узнали, обратим свой пытливый взор на двух гарных хлопчиков, торжественно вступивших на деревянный тротуар с разрумяненными лицами из упоминаемой нами уже центральной помывочной «Шахтерская».

Сообщим сразу, хлопчики эти гарные к трудолюбивому племени шахтеров никакого отношения не имеют, и проживают они вовсе не в Горловке, а в Пантелеймоновке, что в 15 верстах отседова. Именно в этом ПГТ, то есть поселке городского типа, дислоцировалась их ПМК, то есть передвижная механизированная колонна. Как уже смекнул догадливый читатель, парни работали на легендарном канале Северский Двинец – Донбасс, и относились к другому трудолюбивому племени – водителям землеройно-транспортных машин, проще говоря, механизаторам.

А что они тогда делают в Горловке, возможно, спросит кто то. Что за вопрос? Как это что, как это что! А на людей посмотреть, а себя показать? А попариться в настоящей «Шахтерской» баньке, славящейся на всю округу своим знатным парком. Да с березовым веничком! Да с холодным пивком!

Благодище то какое, лепота… А вы спрашиваете, что делать в Горловке?

Давайте лучше навострим уши и послухаем наших славных землеройцев, взявших курс прямиком к ресторану… К какому? К какому, какому, ну, конечно же, к «Шахтеру», к какому же еще! О чем они гутарят? Если напряжем свой слух, то вот какой диалог можем услышать:

– Ну, как парок, Жека?

– Зашибись, Мишель.

Здесь автор вынужден остановить свое повествование, дабы сделать одно существенное пояснение.

Возможно, некоторые из читателей начнут возмущаться: «Фи-и! А зачем нам нужны ваши вступления, отступления и пояснения? Выпускайте поскорей на авансцену настоящих героев книги! Не успели они сказать пару слов, как им тут же заткнули рот. Мы ждем действий, развития сюжета».

Ну что автор может ответить на сию гневную тираду? При всем уважении к читателю – а кого уважать писателю, если не читателя, если читателей не уважать, то их, пожалуй, и вовсе не будет, зачем тогда вообще писать?.. Но при всем уважении к читателю, автор желает с ним все же не то чтобы поспорить, а просто просит набраться терпения…

Ведь романы, большие, настоящие, толстые романы так скоро не пишутся. Это ведь вам не рассказик какой нибудь, и даже не повестюшка, а – роман. Понимаете, роман! Причем, татарский. А значит, многослойный, как татарская губадья, глубокий, как татарская надежда и растянутый в пространстве и времени, как татарская тоска. Поэтому здесь надо все тщательно обдумать, осмыслить, обсосать. А что касается экшна, то есть движения и захватывающего сюжета, криминального, любовного да какого вам угодно – всё это непременно будет, автор обещает, только нужно набраться немножечко терпения.

Итак, продолжим.

Вы слышали, друзья мои, что наших героев зовут Жека и Мишель. Но я хочу доложить вам, что никакие они на самом деле не Жека и не Мишель. И даже не Женя и не Миша. И даже не Евгений и не Михаил. А кто же они? Жинтарас и Мардан – вот кто. Так их папа с мамой нарекли, на своей малой родине, одного – в Вильнюсе, другого – в Казани. Но здешнему уху, такие имена, как Жинтарас и Мардан, непривычны, хотя на канале народец собрался в основном пришлый.

Вот эта «нездешность», может быть, и сблизила ребят. Оба они были представителями, так сказать, пограничных культур, один – околоевропейцем, другой – околоазиатом, в том смысле, что их историческая Родина находилась где то рядышком с «настоящей» Европой и где то вблизи «настоящей» Азии.

Не знаю, как Жинтарас, но Мардан стеснялся своего имени, и сам спешил представиться «Я Миша», быстро протягивая незнакомцу свою жесткую, густо пропитанную соляркой ладонь. А его литовского дружка все сразу стали кликать «Жекой», да никто бы на стройке и не выговорил это мудреное имя «Жинтарас». А Жека – просто и понятно. Жека быстро привык, и не обижался.

С Марданом было сложнее. Попробовал бы он сказать «я Мардан», – его тут же бы окрестили «Мордой». А некоторые злобные элементы при этом непременно добавили бы «татарская». Как вам это нравится – «татарская морда»? Вот то то и оно…

Зная горячий характер Мардана, можно с уверенность утверждать, что услышав это обидное «погоняло», он тут же кинулся бы в драку. Завязалась бы потасовка, до поножовщины могло дойти, – на канале народ собрался дерзкий, кипячной. А Мардану по фиг, что ты кипячной – он сам такой кипячной, что кипячнее всех кипячных! И сколько вас там трое или дюжина, с фомкой вы али с кастетом – ему это тоже по барабану. Против лома нет приема – вот когда начнется настоящий сабантуй…

Потому мудрые хохлы вопрошают «А воно тоби треба?» В том то и дело, что не треба. А мудрые кацапы предупреждают «Не буди лихо, пока оно тихо». Посему, пораскинув своей татарской башкой, Мардан стал везде представляться «Мишой», это уже Жека на свой манер прозвал его «Мишелем», больше никто так Мардана на стройке не называл.

Впрочем, Мардан вполне сходил за Мишу, а после того, как отрастил висячие запорожские усы, – и за Михася. Больше даже на Михася, чем на Мишу, правда, лишь до той поры, пока не раскрывал рот – его неистребимый акцент «айдагез к девощкалар!» сразу выдавал его с головой. Несмотря на это, «бендеровцы», приехавшие на водоканал из Львивщины, предпочитали именно это имя Михась, на которое Мардан тоже охотно откликался. Его далекие булгаро-половецкие предки, между прочим, когда то в древности обитали и в этих придонских степях.

2

Наши герои, имеются в виду машиниcт скрепера 3 разряда Мардан Рыстов и его коллега, тракторист 3 разряда Жинтарас Чеснаускис, тщательно изучали ресторанное меню. Вернее, тщательно изучал меню только Жинтарас, а Мардан свой выбор уже сделал.

Выбор был не оригинален:

– В убщим так, бурщ украински, кутлет киевски, вутка стулищный… э-э, грамм..

– Двiстi, – подсказал долговязый официант с черной бабочкой на белой рубашке и со свежей салфеткой на изогнутой руке.

– Тущны, двисти, – подтвердил Рыстов.

Официант быстро записал заказ в блокнотик и повернулся к Чеснаускасу.

– А чшто такойе деруни? – с заметным прибалтийским акцентом поинтересовался Жинтарас.

– Що такэ деруни? – дружелюбно улыбнулся официант. – Це картопляни млинци.

– Чшто, чшто? – не понял литовец.

– Оладки картопляни. Це наша фирмова страва.

– Как… кая отрава? – испугался Жинтарас.

– И-и, ни отрава, инде, а блинщики из картушки, – догадался Мардан. – Шту син, малай, ни понил шту ли? Вруди наша кыстыбый, а бульбаши называют дранка.

Официант утвердительно кивнул и, продолжая улыбаться, уточнил:

– Деруни з грибною пидливою або з подчеревкою? Чого хочите?

Увидев вытянутые в недоумении лица «хлопцив з водоканалу», – официант наметанным глазом сразу определил социальный статус своих клиентов, – человек с черной бабочкой наконец сжалился над ними:

– Добре, хлопчики, шуткую я. Бачу ви не мисные, украинской мови не розумиетэ, ось и ришив трохи пошутковать. А ви, хлопци, на канале робитэ?

– Ни-и, мы тута… эта… пруездым, – соврал Мардан, хотя плохо очищенные от строительной грязи сапоги и висящие в гардеробе промасленные фуфайки прямо свидетельствовали об их причастности ко Всесоюзной комсомольской стройке Северский Двинец – Донбасс.

Жинтарас выбрал таки деруни с подчеревкою – картофельные оладьи с салом, прореженным мясными прослойками. Когда словоохотливый официант ушел выполнять заказ, Жинтарас набросился на друга с расспросами:

– Ми же на канале работаем. Патчему ти его обмануль?

– Птамушта. Посли узнаиш.

– А у тебя тотчна деиньги есть?

– Тущны, тущны, – заверил Мардан, обещавший другу взять все расходы на себя.

– Многа-а их?

– Хватит нам на дваи-их, – дурашливым голосам пропел Мардан и добавил: – Минем окщам хуть кут блян щайня!

– Чштот-та я не пониял, – беспокойно заерзал на витом стуле с высокой спинкой Жинтарас.

– Мин айтам – я говорю, динег мно-ога.

– А-а, – успокоился литовец. – Пуйку!

– Нарся, нарся – что, что? – не понял теперь татарин.

– Я гаварю, карашо!

Беспокойство Жинтараса имело законное основание. На канале перестали выплачивать зарплату. Нет, деньги, конечно, платили, но какие это были деньги? По сравнению с тем, что платили раньше – это были какие то жалкие гроши, просто курам на смех. Да и ждать их приходилось по два-три месяца. А Жинтарас завербовался на стройку с целью «зашибить большую деньгу», чтобы обустроить потом собственную ферму. Экономя на всем, он каждую свободную копейку откладывал и отправлял домой в Литву.

Жинтарас знал, что друг его Мардан тоже слал какие то денежные переводы своей матери – вдове фронтовика. И не только ей одной (в скобках заметим, осталась в Казани одна зазноба, о которой Мардан начал сильно тосковать). По началу на канале платили такие деньжища, что многие молодые хлопцы чесали репу, а что с ними робить? Солить что ли!

Мардан жил на широкую ногу. В то благословенное времечко, когда в карманах водились еще «"шалені гроші"», в выходные дни «хлопци з водоканалу» ездили в большие города малость прибарахлиться да чуток покуражиться (чего уж там греха таить, что было, то было). Причем, ездили не в Горловку и даже не в Сталино (даром, что оно прозывалось столицею всего Донбасса), а в «Харькив» – вот где был настоящий столичный град. О какие шикарные в Харькове были рестораны, какие дорогие модные универмаги! Отвалив едва ли не месячную зарплату, Мардан прикупил себе пару рубашек, носки-трусы, стильный свитерок с изображением оленей и великолепный костюм – тройку из плотного синего сукна. И тут же облачившись в него, отправился обмывать обнову в кабак.

А когда Мардан проснулся на следующее утро на жестком деревянном топчане рабочего общежития в Пантелеймоновке и разодрал с похмелья свои заплывшие зенки, то не увидел ни одной вновь приобретенной покупки. Забыл в вагоне электровоза. Экая досада… Впрочем, какие все это мелочи! Бывают в жизни огорчения, вместо хлеба ешь печенье. Главное, костюм, дорогущий синий костюм-тройка – «мечта дипломата» – никуда ведь не делся, пропасть костюм мог разве только вместе с Марданом, поскольку Мардан в нем, видите ли, как загулявший гусар, изволил почивать! Правда, на его левом борту красовалось большое жирное пятно – след ресторанного похода. Костюм был безнадежно испорчен – что его обратно в Харьков в химчистку теперь вести? Себе дороже.

Но Мардан горевал не долго. Точнее, не горевал вовсе, не в его вольной широкой натуре было убиваться по тряпкам. Что он, футсен какой али фармазон?

Нет и нет! Мардан Рыстов – скреперист 3 разряда комсомольской ударной стройки Северский Двинец – Донбасс! А это вам не халам-балам, скреперист 3 разряда – это звучит гордо.

Так, в новом костюме, не переодеваясь в грязную робу, Мардан отправился заводить пускач своего железного коня. Можете представить картинку: небритый механизатор в синей тройке с концертной бабочкой за рычагами грозно урчащего С-80? Весь канал укатывался со смеху.

… Мардан добивал остатки водки, закусывая киевской котлетой, а Жинтарас потягивал мадеру – водку он не пил. Друзья мирно беседовали.

Чтобы не засорять великий и могучий татаро-литовским акцентом, дальнейшие диалоги в ресторане «Шахтер» автор романа постарается передать в изложении. Хотя в виртуозных выражениях Рыстова и Чеснаускиса легко угадывался даже не акцент, а вполне самостоятельный диалект русского языка, такой же как, скажем, своеобразный говорок южноуральских казаков или местное наречие северных поморов (Прим. 1). И все же, чтобы не затруднять понимание, автор постарается адаптировать корявую речь персонажей романа к современным языковым нормам. И впредь к языку оригинала прибегать лишь в исключительных случаях.

3

Редкий литовец долетит до канала Северский Двинец – Донбасс. Жинтарас долетел, но сейчас, кажется, жалел об этом.

Литовец признался другу, что хочет уехать домой. Стройка подходит к концу, заработки упали, и лично ему, Чеснаускису, всё по чесноку, ловить здесь больше нечего. Кое-какой капитал он уже сколотил, пусть не такой, на какой рассчитывал, но на пару коров, пяток хрюшек, небольшую стаю уток хватит.

– Ты скотину купишь, а калхуз заберет, – мрачно предрек Мардан.

– Черта им! – разгорячился обычно спокойный и выдержанный Жинтарас. – Я на хутор отселюсь.

– У тебя же бронь, тебя не отпустят со струйка.

– Кто их будет спра-ашивать! Сказал уйду – значит, уйду, – литовец был настроен решительно.

Честно говоря, Мардан тоже уже давно подумывал о том, как ему слинять с водоканала. Не только подумывал, но и предпринимал конкретные шаги. Сдёрнуть со стройки он хотел с помощью… военкомата. Это сейчас всем фиолетово, служил ты в армии или нет, пожалуй, престижней даже откосить от армии, поскольку сегодня «священный долг» мачехе-Родине отдают лишь одни законченные лохи. А в те суровые и жестокие, но в чем то и чистые годы, получить «белый билет», если ты не футсен или фармазон какой, было большим несчастьем. Ни одна уважающая себя девка с тобой на одном гектаре и… кушать бы не села.

Мардан по-тихому прошел с осенним призывом медкомиссию. Его, как механизатора, приписали к танковым войскам, объявили номер команды, приехали уже и «покупатели»…

Но фокус не удался – в последний момент позвонили из Горловского управления водоканала и, козыряя бронью, отозвали своего работника обратно на стройку…

– А ты где живешь тама в своей Литве? – нарушил тягостное молчание Мардан.

– О, это есть отчень красивое место, – оживился Жинтарас, – хутор Данилюшко под Таркае. Когда то это была столица свободного государства Литва, – литовец сделал особое ударение на слове «свободный» и продолжил: – Слушай, друг, тебе это будет интериесно, у нас в Данилюшко есть гора, Татарский курган называется.

– Вай-хай! – удивился Мардан. – А здеся в Пантелеймоновке есть Байская гора, ее тоже называют Татарская. Эта что же и тама, и тута татары жили?

– Насчет тута не знаю, а в Таркае тотчна жили, и сейчас живут. Старики говорят, что раньше в Таркае и мечеть стояла, рядом с костёлом.

– И много у вас татар?

– Много, их у нас называют липки, у нас еще евреи и поляки живут.

– Как мои земляки татары-липкилар у вас поживают, никто не обижает?

– Нет, их уважают, – заверил коренной таркаец, – они отчень хорошо работают, у них большие красивые дома, скромные девушки. Липки – грамотный и образованный народ. Они даже имеют свой собственный нобелевский лауреат – писатель Генрих Сенкевич. Правда, он уже умер давно, и книжки писал, кажется, по-польски.

Мардан – казанский городской хулиган из ягодного оврага, – разумеется, ничего не слышал об Альфреде Нобеле, да и фамилия Сенкевич звучала как то не по-татарски. Но все равно паренек выпрямил спину и расправил плечи, переполняясь гордостью за своего знаменитого соплеменника.

Его гордость была бы еще полнее, если бы кругозор ФЗО-шника с семилетним образованием был чуточку шире. Тогда он мог бы знать о том, что таких знаменитостей, помнящих свои татарские корни, но забывших родной язык и культуру, пруд пруди в истории любого государства, тем более российского. Карамзин, Чаадаев, Аксаков – список можно плодить до бесконечности[1]

Мардан заказал еще «двисти» водки, а Жинтарас – еще одну бутылку Мадеры. Не многовато ли будет, друзья? Автор, конечно, мог бы воспользоваться своим писательским правом и отправить их первым проходящим поездом в Пантелеймоновку. Но тогда бы он нарушил законы постсоциалистического реализма. Посему автор делать этого не будет – увы, писатель не так уж и всесилен, порой он даже просто бессилен, и никак не может повлиять на поступки своих героев. Иногда писателю остается лишь внимательно за ними наблюдать, к чему и тебя призываем, дорогой читатель.

Знамо дело, что после таких возлияний наших друзей потянуло на подвиги. На подвиги, слава богу, пока вполне мирные, проявляемые сугубо, так сказать, на любовном фронте.

Мардан все чаще стал поглядывать на соседний столик, за которым одиноко сидели две гарные дивчины явно скучающего вида. Девушки были одеты по последнему писку моды. Чернявая демонстрировала прилегающий лиф, откровенно обнажающий большую мягкую грудь. А рыженькая невинно болтала ножкой в красной туфельке, соблазнительно выглядывавшей из под ее пышной черной юбки.

Красотки тоже стали постреливать намалеванными глазками в сторону парней. По-правде говоря, «стреляли» они больше в Жинтараса – голубоглазый блондин с простым открытым лицом показался им, видимо, легкой добычей. Мардан был пониже ростом, но более коренастый, его карие глаза блестели озорным огоньком, желваки нервно играли на скулах, выдавая серьезность его намерений.

Несмотря на свой еще довольно скромный любовный опыт, Мардан знал, что внешние данные – не главное в нелегком искусстве покорения капризного дамского сердца. Нет, мужская выправка и стать, безусловно, играют свою роль, но нужно и что то другое. Что именно? Напор и страсть. Щедрость и великодушие. Уверенность и сила. Однако это должна быть не тупая упертость разгоряченного быка, а мягко обволакивающая мощь благородного тигра. Хотя, если честно, на тигра Мардан похож был мало, скорее, на взъерошенного волчонка.

– Рыжая – моя, а ты займись черненькой, – предложил Мардан другу.

– Лиетувайтес – ура гражёс! – как то не к месту проявил свой местечковый патриотизм захмелевший Жинтарас.

– Переведи-и, – Мардан от нетерпения даже икнул.

– Литовские девушки – самые красивые!

– А-а, ну, наши казанские кызлар тоже нищаво, бик та матур, – Мардан не хотел уступать Жинтарасу в патриотизме, однако, бросив взгляд на красную туфельку и облизнув губы, не мог не заметить: – Хотя, знаешь, что я тебе скажу, дускаем, хохлушки тоже… эта…как его… дюже гарны! – с трудом подобрал он нужный эпитет.

– Да это просто кабацкие лярвы, – попытался сдержать любовный зуд друга Жинтарас.

– А нам татарам лишь бы даром! – весело воскликнул Мардан и хищно заиграл желваками.

– В том то и дело, что даром они не дадут.

– А это мы будем еще посмотреть, – Мардан подкрутил свои запорожские усы и принял боевую стойку.

Он готов уже был ринуться в бой, как его остановил подошедший к столику официант:

– Ну шо, хлопцы, скоро и нам – по коням. Платити будемо?

– А як же, – подтвердил Мардан и в широкой пьяной улыбке оскалил свою хищную волчью пасть. – Только, браток, принеси еще пачку «Беломор – канала»… Подожди, две пачки, для моего кореша тоже. И еще: бутылку шампанского вот этим девощкалар, от нашего стола, так сказать, вашему.

– Добре, – сказал официант и побежал за шампанским и папиросами.

4

Выскочив из ресторана, Мардан с Жинтарасом зашлепали сапогами по грязи, едва успев заскочить на подножку трамвая, уходящего по маршруту «Шахта № 5 – Ж/д вокзал».

Беглецы уселись на задних сиденьях полупустого вагона, и Жинтарас тут же принялся стыдить своего друга:

– Ти патчему меня обмануль, чшто у тебя деньги есть!

Мардан лишь криво усмехался.

– Как ти не боялся, нас же могли задерживать!

– Не боись, за все уплачено! – беспечно отмахнулся Мардан.

– Уплачено? А затчем ми тогда бежим? Патчему ти меня заранее не предупредил?

– А защим? Щтоб ты сидел и бздел? Нищава, ни обидниют, они, эти ушлые официанты, своё еще возьмут.

Немного поостыв и успокоившись, Жинтарас уже другим, дружелюбным тоном, в котором чувствовались даже нотки восхищения, обратился к другу:

– А ти, Мишель, молотчик! Принесит – тэ пачку папирос… ха-ха-ха, – не удержался он от смеха. – Нет, две… Для моего кореша тоже… ха– ха-ха… Я еще подумаль, я же не курю, затчем мне папироси… ха-ха-ха!!! ха-ха-ха!!! – увлек он своим нервным смехом и Мардана. – И еще шампанского для дефчонков… ха-ха-ха!!! – ой мамотчки! Я не могу!.. ха-ха-ха…

Друзья гоготали на весь вагон, и лишь завидев беспокойный взгляд то и дело оборачивающегося на них вагоновожатого, затихли.

– Ловко ти их надуль! Я бы так не смог, – отдышавшись, резюмировал Жинтарас.

… Электровоз «Сталино – Красный Лиман», на котором ребята собирались добраться до Пантелеймоновки, приходил только через час. Конечно, можно было пойти и пешком, – так даже, может быть, было и безопасней, но три часа ночью пёхать по грязи – удовольствие сомнительное. Поэтому решили дождаться поезда. Жинтарас задремал в зале ожидания на вокзальной скамейке, а Мардан от нечего делать пошел бродить по вокзалу в поисках приключений на свою неугомонную задницу.

Приключения не замедлили нарисоваться в виде милицейского патруля, состоявшего из двух сержантов в темно-синих шинелях с красными петлицами. Подозрительно принюхиваясь к Мардану, милиционэры вежливо, но твердо предложили пройтись «до дежурного виддилення».

Весь 1958 год в СССР прошел под знаком борьбы с пьянством и самогоноварением. В секретном докладе министра внутренних дел СССР Дудорова приводились вопиющие факты. Целые деревни превратились в предприятия по изготовлению самогона. Рабочий день в колхозах, заводах и даже в госучреждениях начинался и заканчивался одинаково: со стакана горилки. Особенно широкий размах самогоноварение приобрело на Украине, где горилка отгружалась целыми бидонами и флягами из под молока, бочками и цистернами из под солярки.

Каким же темным и глупым был советский народ – ему через 20 лет коммунизм обещали, а он таким безобразием занимался! Потому-то самый главный на то время коммунист Хрущев заявил на всю страну на слете передовиков сельского хозяйства в Минске: «Пришло время резко поставить вопрос о борьбе с пьянством, а также с теми, кто гонит самогон».

Вот милиция и усердствовала, устраивая повсеместно рейды и облавы.

– Значит, вы, гражданин, утверждаете, что не пили самогон? – пытал Мардана в дежурной комнате милиции железнодорожного вокзала усатый «литёха», пытаясь через него выйти на подпольных самогонщиков.

– Так тущны, товарищ старший лейтенант, нищаво не пил, – по-военному отрапортовал задержанный.

– А мы вот сейчас экспертизу проведем, – пугал милиционер.

– Айдагез, пажалуста, – Мардан не боялся, что его обвинят в том, что он в нетрезвом виде расхаживает в общественном месте, хмель уже почти выветрился, и он держал себя в руках.

Мардан опасался другого – не сдал ли их ментам человек с черной бабочкой – официант ресторана «Шахтер»? Правда, Мардан скрыл, что они с Жинтарасом работают на водоканале. Однако, учитывая их внешний вид и литовско-татарское произношение, не трудно было догадаться, что первое место, где их будут искать – это вокзал.

– А ты откуда сам то будешь, землячок? Не из Казани, часом? – заслышав татарский акцент, вдруг сменил тему разговора старший лейтенант.

– Казаннан мин, Казаннан, – быстро и радостно подтвердил Мардан.

– В самой Казани живешь? А где?

– Нахальный поселок.

– Что то я не слышал о таком.

– Как не слышал, нащальник! Джиляк бистасы – Ягодная Слобода.

– А-а, это от Декабристов по Тверской вниз?

– Тущны, вниз под горка.

– А у меня мама в Слободе Восстания живет, – в голосе лейтенанта послышались ностальгические нотки. – Давно был в Казани?

– Тульки приехал, сичас обратно еду, – соврал Мардан.

– Ждешь поезд на Сталино?

– Так тущны, – опять соврал землероец, на самом деле он ждал электровоз, идущий в обратном направлении из Сталино в Красный Лиман.

– А в Горловке что делал?

– Абый, дядя, у меня тута шахтером работает. Кустанащ, гостинцы из Казани привез – казылык, ичпычмак, чак-чак…

– О! От татарских треугольников я бы тоже сейчас не отказался…

В дежурке зазвонил телефон. Лейтенант взял трубку и тут же вскочил, как будто из седалища табуретки неожиданно вылез гвоздь:

– Слушаю, так точно!.. Есть, понял, от полковника Пономаренко, – и прикрывая трубку ладонью, приказал одному из сержантов: – Гаврилюк, быстро садись, пиши.

Старший лейтенант стал вслух повторять телефонограмму, передаваемую дежурным помощником начальника Горловской милиции, а сержант записывал:

– Ресторан «Шахтер»… Официант Кудло… Предполагаемое направление – Сталино… Особые приметы…

Мардан от страха чуть в штаны не наложил:

– Кардаш, – шепотом обратился он к милиционеру, – Товарищ лейтенант, ну я… эта… я пошел, да?

Тот лишь поспешно замахал рукой, дескать, давай, чеши отсюда, не мешай, видишь, срочное дело, не до тебя сейчас…

Мардан мухой вылетел из дежурки. На миг притормозил возле привокзальных дверей, которые располагались как раз напротив дежурки. Бежать дальше прямо к выходу или сначала разбудить Жинтараса? Каждая секунда была дорога! Менты через пару минут поймут, что отпустили «ресторанных кидал» и бросятся в погоню. Мардан все же взял вправо, в зал ожидания. Быстро подскочил к скамейке, на который мирно сопел Жинтарас, не подозревая, какая им грозит опасность, и стал его тормошить:

– Жека, вставай, быстро! Уходим, пока лягавые не замели!

Кем был доблестный старлей бдительной Горловской милиции: казанским татарином или русским казанцем? Это уже не важно. Кем бы он ни был, через 25 минут наши друзья уже были далеко и от Горловского вокзала, и от самого шахтерского городка. Они вышагивали в кромешной тьме вдоль железнодорожного полотна в направлении Пантелеймоновки и, утопая по уши в грязи, громко пели:

По тундре, по железной дороге,

Где мчится поезд

«Воркута – Ленинград».

Мы бежали, два друга,

Опасаясь тревоги,

Опасаясь погони

И нагана разряд.

Летопись Ханифа

Нукеры булгарского эмира гнали лошадей во весь опор, часто меняя их на почтовых станциях – ямах. От Нур-Сувара до столицы Булгарского юрта три дня пути. Но офицеры эмира Бараджа домчали меня до царской ставки за двое суток.

Что за спешка? Для чего я, 17–летний юнец, по имени Ханиф ибн Гази, скромный шакирд академии Дарь аль-улюм, мог понадобиться правителю страны?

Мятеж, в результате которого на царский престол пытались возвести престарелого сеида Кул Гали, был подавлен. В Нур-Суваре все было тихо и спокойно. Бунтовщики наказаны и брошены в зиндан «Шайтан бугаз», но главные организаторы неудавшегося переворота Боян и Исмаил помилованы. На этом настоял эмир Барадж, увидев, как те, обвязав себя веревками в знак подчинения, вышли из города. Субедей – главный бахадир Татар – удивился мягкости эмира. На что Барадж прилюдно ему ответил:

– Если я буду истреблять своих лучших беков и казаков, как я смогу управлять страной?

Думаю, что Субедей ничего не доложил об этом неприятном инциденте хану Батыю, занятому в то время западным походом, дабы не отвлекать его от столь важного военного мероприятия.

… Издали засверкал полумесяц главного минарета Великого Болгара, проявились башни новой еще недостроенной Соборной мечети, показались каменные палаты эмирского дворца и его беков, черепичные крыши купеческих и ремесленных кварталов…

А вот вдали засинели волны могучей Итили. На высоком берегу реки, к северу от главных ворот Болгара, располагалась большая царская юрта, куда, не заезжая в город, и свернул наш отряд. Над золоченной юртой развевались красные, желтые, черные, зеленые ленточки и гордо реял разноцветный Дракон, размахивая своими огромными перепончатыми крыльями. Летняя резиденция эмира, по давней хонской традиции, располагалась в степи, по вольным просторам которой тоскует душа каждого степняка.

Спешившись и передав лошадей подбежавшим джурам, мы направились к царской юрте. На значительном расстоянии от нее, сняв тюбятяи и засунув их себе подмышки, мы замерли в почтительном ожидании. Главный нукер, пошептавшись о чем то с охраной, подбежал к южному входу царской палаты докладывать эмиру о нашем прибытии.

Эмир Барадж не сразу принял доставленного к нему шакирда, сначала меня отвели в гостевую юрту, где уже был накрыт праздничный дастархан. Но ни фрукты, ни орехи не лезли мне в горло. Облокотившись на мягкие подушки, я предался тягостным раздумьям: зачем меня вызвал к себе эмир Барадж?

Шакирд то я был шакирд, да не такой уж и простой. Мой прадед Отяк, двоюродный дед Чельбир и мой отец тоже, как и Барадж, были в свое время эмирами Булгарского юрта. То есть я являлся наследным принцем, причем враждебного по отношению к Бараджу дома. Барадж принадлежал к царской династии Азановичей, а мы – к Ашрафидам. И между этими двумя домами всегда шла ожесточенная война. Особенно непримиримой она была во время правления Чельбира – Бараджу даже пришлось выехать за пределы страны, он тогда занял пост улугбека одного из зависимых от него урусских городов.

Когда Чельбир умер, и его место занял мой отец, Барадж вернулся на Родину, поскольку ему уже никто не угрожал.

Мой отец был мягким и гуманным правителем, сеидом-имамом он сделал своего друга Кул Гали – знаменитого сказителя и поэта, известного своей сильной привязанностью к Арабской вере. Кул Гали оказывал большое влияние на моего отца. Вдвоем они начали проводить реформы, чтобы облегчить жизнь простого народа: снижались налоги, облегчалась воинская повинность, большие льготы предоставлялись купцам и ремесленникам. «Черный люд» – чирмыши – переводился в привилегированный разряд. Но при условии, что все они откажутся от своей родной веры, веры в Тенгри и перейдут в Арабскую веру.

Эмир Гази правил недолго, я думаю, что моего отца отравили. Кто? Это большой вопрос, на него, похоже, уже никогда не получить ответа.

Когда эмир Гази умер, мне было года три-четыре, и я отца почти не помню. Кул Гали женился на овдовевшей Салие, в которую был давно, как выяснилось, тайно влюблен. Салия бикэ не была моей матерью, я родился от другой жены эмира Гази, не наложницы, а законной жены. Но она ушла в лучший мир еще раньше мужа, и в моей памяти не осталось даже смутного представления о моей матери, пусть Тенгри помилует ее душу в ссудный день.

В общем, я остался сиротой.

Мой прадед Отяк был женат на дочери бурджанско-кавказского вождя кыпчаков Башкорта. Моя рано умершая мать тоже была из этого рода. Бурджанские родственники забрали меня к себя. В Болгаре бывать с тех пор мне приходилось редко. Я вырос в степи и горах – и они прочно поселись в моем сердце. Можно сказать, меня воспитал мой дед Альмат по материнской линии, замечательный чичен – сказитель, когда то бывший великим воином. Представится случай, я обязательно еще расскажу об этом удивительном человеке, которому я многим обязан в своей жизни. Именно дед Альмат настоял на том, чтобы я поехал учиться в Нур-Сувар в Дом науки.

Я вел скромную жизнь шакирда, с увлечением познавал арабский и персидский языки, добросовестно извлекал алгебраические дроби, с восхищением наблюдал за жизнью небесных светил в астрономической обсерватории, и не лез ни в какие сомнительные дела. Вряд ли эмир опасается меня, как претендента на царский престол. Да, мой отец был эмиром, да, нур-суварцы после его смерти хотели видеть эмиром Кул Гали – автора популярной в народе поэмы «Сказания о Юсуфе», и затеяли бунт… Но причем тут какой то забытый всеми отпрыск, выросший в горах и степи, вдали от царского дворца и его интриг?

Я вяло поклевывал из китайской расписной вазы сладкий сушенный виноград, доставленный из благословенного Мавераннахра и мучительно размышлял.

Какую опасность или угрозу я мог представлять для дома Бараджа? За мной кроме моих далеких бурджанских родственников никто не стоял. И потом я был еще слишком юн. Есть более достойные и зрелые кандидатуры на трон эмира, в том числе из царского дома Ашрафидов. Многочисленная родня Алтынбека и Чалмати давно рвется к власти. Алтынбеку удалось даже в свое время ненадолго захватить власть в Булгарском юрте, но Бараджу с помощью хана Джучиевой юрты Батыя и Верховного кагана Татарской Державы Угедея – наследника Великого Чынгыза – удалось его сбросить. Кстати, Алтынбека так же, как и Чалмати, поддерживал «Эль-Хум», несмотря на то что первого из них подозревали в тайных симпатиях к Православной вере.

Может, эмир хочет через меня выведать о тайных планах этого общества, оно ведь как раз гнездится в Дарь аль-улюм.

Навряд ли. Тайное общество «Эль-Хум» теперь не такое уж тайное и грозное, каким было раньше. Активным участником и даже руководителем одного из его подразделений когда то был сын знаменитого арабского путешественника и миссионера ал-Гарнати. Сам миссионер уехал, а вот сына оставил. Для каких целей? Возможно, как раз для того, чтобы возглавить «Эль Хум» и, захватив власть в Булгарском юрте, полностью подчинить его арабскому халифу. Но это только мои досужие домыслы. Как было на самом деле, ведает лишь один Тенгри.

Еще полвека назад Чельбир разгромил «Эль-Хум», сын ал-Гарнати погиб. Правда, булгарскому эмиру не удалось тогда до конца расправиться с тайным обществом, его поддерживали не только арабы, но и бухарский Орден Нашкабандия. Когда Чельбир после 50–ти летнего бессменного правления умер, мой отец эмир Гази пришел к власти не без поддержки этих скрытых, но влиятельных сил.

Впрочем, это дела уже давно минувших лет. Нет, интерес эмира Бараджа к моей скромной персоне вызван чем то другим…

Мои размышления прервал посыльный:

– Тебя хочет видеть эмир!

Эмир Барадж принял меня не в юрте, а на берегу реки Итиль, на зеленой полянке, устланной роскошным персидским ковром, достойном быть украшением дворца сасанидских шахов. На нем располагались разнообразные яства и угощения. Красный огненный шар катился к закату, дневная жара начала спадать, с реки повеяло живительной прохладой. Там, внизу, за пристанью, у белокаменных стен Болгара затихал шумный многоголосый Ага-базар – торговцы грузили свои товары на вьючных верблюдов и отправлялись в местные караван-сараи и чайханы подсчитывать вырученные барыши.

Расспросив о моем здоровье и здоровье еще об одних моих балкаро-кумыкских родственников, которые жили в низовьях Итиля в предгорьях Кавказа, эмир стал интересоваться моими успехами в академии Дарь аль-улюм, куда был определен новый настоятель – сеид Кылыч. Я внутренне напрягся – неужели подтверждаются мои худшие опасения по поводу общества «Эль Хум»? Может, кто то донес правителю о моем мнимом участии в его делах – шпиков у эмира хватает.

– Когда я был таким же молодым, как и ты, я ведь тоже хотел учиться в Дарь аль-улюм, – вдруг неожиданно признался Барадж. – Но отец не разрешил, дескать, нахватаешься там всяких вольных идей, и потом, когда придет время, не сможешь управлять страной. Он считал, что дети эмиров не должны посещать Дарь аль-улюм.

Я напрягся еще больше – к чему это клонит Барадж? Но виду не подавал, даже осмелился возразить:

– А вот мой отец учился в Дарь аль-улюм, и был хорошим эмиром.

– Да нет, я ведь ничего против твоего отца не имею, я это так, к слову сказал, – как будто замялся мой сановитый собеседник и твердо добавил: – Эмир Гази был достойным правителем, пусть Аллах определит ему место в джаннат – раю.

Барадж пил араку – молочную водку, а я довольствовался кумысом. Кажется, эмир настроился на долгую беседу, причем без свидетелей – рядом даже прислуги не было, она держалась в отдалении. Что же все таки ему от меня нужно?

Разговор опять перешел к моей учебе. Я, вступив на дерзкую волну, не мог остановиться и заявил, что акаид – богословие и ал-джебр – алгебра мне не по душе.

– Почему? – учтиво спросил Барадж, не замечая моего нервного тона.

Я сказал, что разбирать тафсир и другие религиозные премудрости Арабской веры мне неинтересно. Что касается математики, то это, конечно, необходимая наука, но она больше полезна для купеческого и ремесленного сословия. Мне же нравятся астрономия, тарихи – история и маданият – литература.

– И какие исторические труды ты сейчас изучаешь, мой юный друг? – оживился эмир.

– «Таварихи Булгария» Якуб Нугмана.

– Похвально, Ханиф. Я тоже люблю историю. И, возможно, когда нибудь напишу свои воспоминания, – задумчиво произнес Барадж.

«Любопытно было бы почитать, – подумал я про себя, – что ты там напишешь, особенно про моего отца?»

– А как ты относишься к дастанам? – продолжил между тем разговор эмир. – Вот скажи ка мне, Ханифжан, кому принадлежат эти печальные строки:

Богатство, власть, жена и дети,

Нужны тебе на этом свете.

На тот – и бедный и богатый,

Уйдет один, без провожатых.

Барадж, как выяснилось, владел многими языками, кроме родного тюрки, арабского и фарси, он понимал еще и по-альмански (германски), поскольку мать его была мадьяркой и жила раньше в Алмании. Эмир читал стихи на фарси, я с трудом улавливал лишь отдельные слова «старость», «бедность», «богатство»… Я честно признался, что пока еще не так хорошо изучил персидский, как арабский.

– Стыдно, юноша, воспитаннику Дарь аль-улюма такого не знать! Это же гянджийский бек Низами, украсивший сад поэзии прекрасными цветами своих дастанов, – вдруг перешел на пышный витиеватый слог персидских стихотворцев эмир.

– Действительно, как же это я не почувствовал чарующее дыхание автора боговдохновенного дастана «Лейли и Межднун»! – в тон Бараджу, немного деланно и игриво, воскликнул я (впрочем эмир никакой иронии не уловил, или сделал вид, что не уловил).

Запинаясь и вспоминая на ходу персидские слова, я прочитал короткий отрывок из этой поэмы:

Поверь, что не виновен я нисколько

Ни в участи своей, ни в жизни горькой.

Не приведут усилья ни к чему.

Я сам себя швырнул навеки в тьму.

Барадж задумался, а потом продолжил декламацию:

Не плачь, когда быть одиноким больно.

А я – никто. Я близко – и довольно.

Не плачь, что в одиночестве убог.

Запомни: одиноким близок Бог.

Похоже, мой начитанный собеседник захмелел, – беседуя со мной, он не забывал время от времени прикладываться к большой, инкрустированной алмазами серебряной чаше, до краев наполненной молочной водкой. Признаюсь я тоже немного расслабился, словно разговаривал не с грозным эмиром, а со своим ровней, шакирдом из академии. То ли кумыс на меня так подействовал, то ли вкрадчиво-ласковые речи Бараджа. Держался он по-свойски, можно сказать, по-родственному. И как то запросто, доверительно, по-мужски поделился подробностями своего давнего посещения Гянджы – родины знаменитого азербайджанского поэта.

– Я тогда был чуть постарше тебя и напросился в эту поездку у отца. Дело в том, что гянджийскому беку Низами, дастанами которого я в ту пору зачитывался, подарили красавицу рабыню. Кстати, рабынями приторговывал отец Кул Гали – богатый булгарский купец. В Гянджу красавица попала не сразу, сначала она досталась одному вайнахскому беку, а он уже уступил ее Низами Гянджави…

Я не буду занимать внимание читателя юношескими воспоминания эмира Бараджа и опущу эту часть. По правде говоря, я хорошо их и не помню. Ведь сейчас, когда я пишу эти строки и нанизываю на четки своего повествования бусинки событий, извлекаемые из запыленных сундуков своей уставшей памяти, я давно уже разменял десятый десяток и приближаюсь к вековому рубежу. События, которые я здесь описываю, происходили более 70 лет назад, в 711 году по хиджре (1241 г. по милади), никого из поминаемых мною лиц уже нет в живых, и потому, возможно, я не всё смогу вспомнить с достоверной точностью. За что прошу, не судить меня слишком строго. Но за непредвзятость и искренность своего рассказу я ручаюсь.

…Вернемся к нашему разговору с эмиром Бараджем. Постепенно я стал понимать, для чего он его затеял. Через меня эмир добирался до друга моего отца – Кул Гали, жившего после падения Биляра и неудавшегося переворота уединенной жизнью в Алабуге.

Когда Кул Гали провозгласили правителем страны с сохранением титула сеида, он, не покидая Алабуги, объявил Татарам газават – священную войну и подготовил по этому поводу специальный фирман. И если бы не вмешательство эмира Бараджа, Татары непременно бы расправились с мятежным сеидом.

Барадж спасал Кул Гали дважды. Первый раз – во время осады Татарами Биляра, в обороне которого участвовал и сеид. Завидев в толпе пленных Кул Гали, эмир Барадж закричал: «Его нельзя казнить, он верховный сеид всех булгар. Если вы его убьете, то вас постигнет страшная кара!» И присутствовавшие при этом Батый хан, и багатуры Сабату и Менке, и внук великого кагана Угедея – Гаюк (ставший впоследствии сам правителем державы Татар) – все они в суеверном ужасе отшатнулись. Кул Гали спасся, но его внук и жена Салия бикэ (моя мачеха) погибли…

Похоже, зная о близких отношениях наших домов, Барадж хотел через меня установить контакт с опальным, но все еще влиятельным сеидом. Отсюда и его интерес к поэзии, – эмиру как то плавно и естественно нужно было перейти к интересующей его теме. Когда эмир спросил, нравится ли мне дастан Кул Гали «Кыссаи Йусуф», я сказал, что нет. Я объяснил свое неприятие тем, что в поэме много богословских сюжетов, в которых я плохо разбираюсь (тогда я действительно плохо в них разбирался), и они кажутся мне скучными. Зато я высоко отозвался о произведении «Шан кызы дастаны» Микаэля Башту, пусть несколько фантастическом, но подробно рассказывающем о древней истории тюркских и булгарских племен.

Эмир Барадж опять задумался, но от намеченного плана отходить не стал. Он моментально отрезвел, а может, и не пьянел вовсе, а только притворялся.

– Первое, сынок, о чем я тебе хочу сказать, – твердо и проникновенно произнес Барадж, – я не убивал твоего отца. Запомни это, я говорю сущую правду, клянусь Тенгри!

– А кто его убил? Он ведь умер не своей смертью. Его убили?

– Я не могу тебе сказать… Я сам еще до конца не уверен… Возможно, когда нибудь ты сам во всем разберешься (забегая вперед, должен сказать, что разобраться в этой темной истории с гибелью моего отца мне так и не удалось, хотя я и предпринимал для этого огромные усилия).

После этого Барадж горячо и быстро начал объяснять, зачем он позвал меня к себе. Эмир хотел поручить мне одну очень важную, государственного значения, как он выразился, миссию, от успеха которой зависит, возможно, будущее страны. Эмир говорил долго и страстно, словно выдавливая из себя накопившуюся боль, временами мне казалось, что он даже не замечает меня, ему просто нужно было выговориться. Я уже не помню в деталях – столько лет прошло! – все то, о чем говорил Барадж, но основные моменты его пламенной речи постараюсь воспроизвести.

Мне показалось, что эмира раздирали муки совести. Дело в том, что Барадж воцарился на булгарском троне с помощью безжалостных Татарских мечей и стрел. Все об этом знали, и многие считали его предателем. В Дарь аль-улюм я слышал рассказ о том, как Алтынчач – дочь свергнутого Алтынбека – нанесла визит в царскую ставку. Когда удивленный Барадж спросил, что ей угодно, гордая принцесса смело ответила:

– Ты – баба, а не мужчина! Поэтому мой отец послал меня, женщину, чтобы передать тебе Указ, в котором ты объявлен врагом ислама и изменником Отечества!

Говорят, Барадж в ответ лишь усмехнулся и спокойно ответил:

– Передай отцу, что спасутся только те города, которые мне беспрекословно подчинятся, остальные же подвергнутся нападению Татар и будут безжалостно уничтожены.

При штурме Биляра Алтынбек был изрублен на куски воинственными туркменами, входившими в состав Татарского войска. Судьба принцессы Алтынчач неизвестна. Одни утверждают, что своими глазами видели, как она сбросилась с минарета и разбилась насмерть. Другие клятвенно заверяют, что сардару Бачману удалось прорваться через вражеское кольцо и вывести Алтынчач из осажденной столицы. Бачман потом еще долго будет досаждать своими дерзкими вылазками, пока его не поймают на одном из островов Итиля, для чего Татарам придется построить целый флот. Но принцессу так и не найдут…

С высокого минарета Соборной мечети протяжно и певуче пропел азанчи, приглашая правоверных на ясту – ночной намаз. Его красивый сильный голос донесся и до царской ставки. За беседой мы и не заметили, как на землю спустилась ночная мгла и слуги зажгли факелы вокруг открытой беседки, в которую мы перебрались. Барадж не выказывал ни малейшего намерения совершить обязательный вечерний обряд, предписанный всем последователям Арабской веры. Он слишком был увлечен разговором.

Вернемся и мы к нему. Когда дошла весть о приближении Татар, урусские беки, по словам Бараджа, этому сильно обрадовались и организовали поход на Казань.

– Я был на вершине отчаяния, поскольку улугбеком Казани в ту пору был мой сын Хисам, – с горечью вспоминал эмир.

А сам Барадж тогда возглавлял один из урусских городов, ему удалось спасти сына, но пришлось бежать на Восток к Татарам. Батый, как утверждает эмир, был на грани отчаяния, был даже готов наложить на себя руки, потому что терпел одно поражение за другим и ждал подкрепления от верховного хана Угедея. Когда Барадж прибыл в ставку хана, то Батый, со слов эмира, «обезумел от радости» и принял его со всеми почестями, поселил в отдельную юрту, предназначенную для самых сановитых гостей из Дома Чынгыза.

– Что ты хочешь от меня? – спросил Батый.

– Разве ты уже стал Верховным каганом? – не отвечая, сам задал вопрос Барадж.

– Нет, каган – Угедей, а я только его ставленник в Кыпчакском юрте.

– Тогда на твой вопрос я отвечу Угедею.

…Угедей встретил гостей верхом на лошади возле своей «золотой юрты». Батый, со слов эмира, «упал ниц лицом к ногам его лошади», а сам Барадж лишь вежливо поклонился Верховному кагану.

Беседа двух правителей состоялась в красиво убранной летней беседке на живописном холме. Джуры Верховного кагана оцепили кольцом беседку. Как утверждает Барадж, беседа проходила без посредников. Сначала с ними был переводчик, но потом, когда выяснилось, что Угедей говорит на одном из тюркских наречий, талмач был удален.

Каган восхитился ответом Бараджа Батыю («Разве ты уже стал Верховным каганом?»), о чем ему, конечно, уже донесли:

– Ты великий каган, если так сказал!

– Я всего лишь эмир, – скромно заметил Барадж, отдавая себя отчет, что перед ним сидит сын самого Чынгыза – основателя одной из самых могущественных Держав, существовавших когда либо на Земле.

– Откуда идет твой род?

– От правителей хонов.

– Наш род тоже идет от правителей хонов. Ты должен занять в нашей Державе достойное место. Ты хочешь сесть на трон своего отца?

– Да, но тогда тебе придется заключить со мной союз.

– Считай, что такой союз уже заключен. Я признаю тебя эмиром Булгарского юрта, помимо этого ты будешь нашим послом с Западом.

Слушая рассказ Бараджа, я пребывал в сильном волнении. В моем возбужденном мозгу роились бесчисленные вопросы, я не удержался и спросил:

– А мои предки – отец, дед и прадед Отяк – тоже идут от правителей хонов?

– Да, – подтвердил Барадж. – И прежние великие цари – и Мете, и Атилла, и Кубрат – все они из рода хонов.

Мой юношеский патриотизм был уязвлен, я в сердцах воскликнул:

– Если мы происходим от одного и того же царского рода, почему правитель Булгара – только эмир, а правитель Татар – каган!

– Таковым было условие Угедея, – сухо произнес Барадж. – Но назначив меня послом с Западом, Верховный каган оказал мне большую честь, он принял меня в правящий Дом Мунгул. Я единственный нечингизид в этом Доме. И мой статус посла Верховного кагана выше ханского, ибо я не подвластен ни одному Татарскому хану из Дома Мунгул.

– И Батыю тоже?

– И ему тоже, я исполняю приказы только Верховного кагана.

И, не обращая внимания на мои дальнейшие расспросы, даже будто не замечая меня самого, эмир начал рассказывать о своем «вещем сне», который он видел, еще будучи урусским улугбеком.

– Мне приснилось, будто я стою на пепелище разрушенного Булгара, и сам Тенгри велит мне спасти страну от опустошительного набега Татар. Приехав в ставку Верховного кагана и увидев, какой реальной мощью обладают Татары, я еще больше убедился в правильности своего решения. Я пошел на сделку с Угедеем не для собственного возвышения и спасения, а для спасения Отчизны от бессмысленной гибели в столкновении с Татарами. Хотя многие думают по-другому.

Помолчав, Барадж повелел:

– Я хочу, чтобы ты поехал к Кул Гали и передал ему наш разговор. Он очень хорошо относится к вашей семье, возможно, он тебя выслушает. Скажи ему, что я хочу предложить ему снова стать главным сеидом всего Булгарского юрта, поскольку он пользуется в народе непререкаемым авторитетом. Если Кул Гали проявит мудрость и, отбросив свое предвзятое отношение ко мне, примет мое предложение, то это поможет укрепить единство народа и укрепит наш юрт.

– Когда выезжать?

– Немедленно.

Глава 2

1

А теперь, руководствуясь принятым планом, нужно отмотать ленту истории ровно на 44 года назад с того момента, когда Мардан Рыстов со своем литовским другом Жинтарасом убегали по железнодорожным шпалам от милицейского патруля в шахтерском городке Горловка…

Чем тогда, ранней осенью 1914 года были заняты представители двух славных родов Утэков и Рыстов? Находились ли они в полном здравии или мучили их какие хвори, чему они радовались и о чем печалились? Какие еще пакости немилосердная судьба уготовила многострадальному татарскому народу?..

В начале осени 1914 года в магометанском приходе аула Уразлы Царевококшайского уезда Казанской губернии происходило вот что.

В первой соборной мечети собралось почти все мужское население махалли, чтобы избрать нового хатыба. Несмотря на присутствие уважаемых абызов – ахуна Исмаила и ишана Ахмади – страсти кипели, как масло в раскаленном казане.

– Мелла Гази за последний год не исполнил ни один джума-намаз![2]

– Люди умирают, а мы не можем достойно их проводить в мир иной. Приходится приглашать хазрэта из второй махалли, чтобы прочесть погребальный джаназа!

– Когда у меня родился сын, я не мог провести бэби ашы [3]. Спасибо имаму Хабиру, он пришел и прошептал малышу на ухо богоугодное имя.

– Да, да, джамаат [4], это правда! Мелла Хабир никому не отказывает. Нужно избрать хатыбом Хабира!

– Хабира! Хабира! Хотим, чтобы хатыбом стал Хабир! – кричали в рядах прихожан.

Внесем ясность: мелла Гази – это никто иной, как дедушка Роберта Утэкова и отец Кубрата, которому той осенью едва исполнилось 11 лет.

А кто же такой Хабир? А Хабир, за которого так горячо ратовали односельчане, служил в первой соборной мечети имамом – помощником хатыба Гази.

Теперь понятно? Если понятно, послушаем, о чем муслимы будут судачить дальше.

Впрочем, слушать пока особенно нечего. Имам Хабир благоразумно молчал. И правильно делал, он понял, что общество за него, и ждал, когда выскажутся почтенные аксакалы. Но почтенные аксакалы тоже благоразумно молчали. Поспешность и нетерпение – друзья Иблиса.

Воспользовавшись паузой, заметим, что Хабир был не местным, в Уразлы у него даже дома своего не было. Он перебрался сюда из маленького аула Махмур в 12 дворов и 70 душ ясачных крестьян. В Уразлы же проживал люд служилый и вольный, приписанный в основном к военному сословию и вполне презирающий гражданское население вообще, а выплачивающих ясак крестьян – в частности. Пришлых в Уразлы, как и в любом другом селе, ясное дело, не любили. Однако Хабир за три года смог настолько расположить к себе жителей большого богатого аула, что они были готовы на серебряном подносе с зеленой каемочкой преподнести ему один из ключевых управляющих постов в своей общине.

Дом красен крышею, человек – одеждою. Оба старика были облачены в белоснежные чалмы и зеленые бухарские халаты, вышитые золотыми и серебряными нитками. Такой наряд не мог себе позволить не только простой муслим, но даже хатыб соборной мечети. И вовсе не по соображениям материального свойства. Право надеть зеленый бухарский халат нужно было еще заслужить своими обширными знаниями и благовидными деяниями. Носить такой халат, вообще то, никому не возбранялось. Но кто, если не полный дурак или сумасшедший, не боящийся ни собственной совести, ни общественной хулы, рискнул бы это сделать!

Круглое чуть красноватое лицо ахуна Исмаила, обернутое окладистой белой бородой, сохраняло неподвижность каменного изваяния. Сухощавая слегка вытянутая редкой козлиной бородкой физиономия ишана Ахмади выражала абсолютное бесстрастие.

Первым не выдержал напряжения имам Хабир – молодость склонна к горячности. В отсутствии заболевшего и отсутствовавшего на меджлисе хатыба Гази он исполнял обязанности руководителя прихода. Тихо кашлянув и обратив тем самым на себя внимание, Хабир быстрыми мелкими шагами засеменил к минбару. Вступив на возвышение, имам вознес руки, и обратив свое молодое гладкое лицо в сторону Каабы, громко нараспев стал читать дога – молитву в помощь ушедшим на войну воинам – гаскарам:

– Агузу билляхи мин-аш-шайтаани р-раджим, бисмилляхи р-рахмаани р-рахим… Йа, Раббым, помоги нашим гаскарам одержать победу над коварно напавшими на нашу Родину душманами!

При этом молодой имам к месту вспомнил историческую битву в долине Бадр, известную каждому ученику-шакирду мусульманского медрессе [5].

Это был дерзкий, но расчетливый ход. С одной стороны, имам Хабир, восходя на минбар раньше почтенных хазрэтов, нарушил принятый этикет. Но с другой стороны, он, как глава уммы, разрядил гнетущее молчание и обратился к душам односельчан с горячей молитвой, которая была безусловно всеми воспринята и поддержана. Российская империя уже полтора месяца вела войну с Алманией (Германией), на которую в полном боевом снаряжении из Уразлы ушло около 50 казаков – всадников. А куда деваться, если это было их прямым долгом и обязанностью. Не зря же село имело и другое название – Казаклар! Каждая семья так или иначе оказалась причастна к внезапно начавшейся войне.

Почувствовав психологическую поддержку односельчан, молодой священнослужитель рискнул вдогонку прочитать несколько аятов из суры «аль-Анфаль», которую, по преданию, Всевышний ниспослал для записи в священный Коран сразу после героических событий в Бадре. Мало кто из прихожан, а точнее сказать, вообще никто не понимал, о чем бормочет на непонятном им языке имам Хабир. А ему и не надо было, чтобы кто то чего то понимал, имам хотел показать свою образованность и ученость высоким покровителям хатыба Гази.

Да, дорогой читатель, пришло время раскрыть сундук с тайной и сообщить, что кульбашский ахун Исмаил и иябашский ишан Ахмади приходились родственниками хатыбу Гази. Исмаил – по мужской линии, а Ахмади – по женской [6].

Ахун Исмаил и ишан Ахмади принадлежали к двум знатным богословским династиям, прибывшим в Заказанье из древних булгарских земель – Акма Елга и Кырык Садак. Они относились как раз к тем династиям, которые нас интересуют, то есть к Утэгам и Рыстам. Потомки Рыстов заняли в Заказанье такие стратегические позиции, как Мемдель, Дубъяз, Айбаш, Баразлы, Иябаш. Отпрыски же Утэгов обосновались в аулах Йыртыш, Кудаш, Кавал, Алат, Кульбаш… Чаще всего выходцы именно этих двух именитых родов становились казыями и муфтиями Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС).

В Уразлы, после смерти знаменитого ученого ахуна Фаткуллы аль-Казаклары, тоже около века имамами и хатыбами служили Утэги. Сначала Наджми, потом сын его Маджи и наконец, внук Гази, чья судьба решалась на сегодняшнем меджлисе. Впрочем, решалась судьба не только конкретно меллы Гази, но решалось и то, будет ли династия Утэгов и в дальнейшем играть ведущую роль в Уразлы. Положение обострялось тем, что 32 года назад Утэги уже потеряли свое влияние во второй махалле, когда меджлис избрал там нового хатыба. Похоже, ситуация повторялась.

А между тем Хабир вошел в раж и украшал свою пламенную проповедь эффектной концовкой – 250 аятом суры «аль-Бакара», выражавшим мольбу к Аллаху и просьбу защитить муминов от неверующих воинов Джалута (чтобы возникла нужная ассоциация, поясним, в библейской традиции – Голиафа):

– Раббана афригъ алейна сабрау уа саббит акдамана уансурна аляль-кауль-кафирин…

– Ба мим гуй! – властно прервал проповедь зычный голос ахуна Исмаила.

Ишан Ахмади понимающие хмыкнул, а все остальные мумины, включая имама Хабира, застыли в недоумении.

– Ба мим гуй – говори с буквой «М», – повторил ахун. – Надо говорить «каумиль», а не «кауль». Ты пропустил букву «М».

До Хабира, а потом и до других муслимов стало доходить, что в слове «аляль-каумиль-кафирин» – «неверующие люди» – была допущена ошибка, что привело к искажению смысла проповеди. Сконфуженный имам молча сошел с кафедры. Для будущего руководителя мусульманского прихода это было непростительным промахом.

– Джамаат, бывают ошибки и пострашнее, да хранит нас от них Аллах, – успокоил растревоженную публику Исмаил хазрэт, водружая на минбар свое крепко сбитое, еще совсем не старое, несмотря на почтенные годы, тело. – Любопытный случай, например, произошел с нашим знаменитым земляком Абду ар-Рахимом Утыз-Имяни ал-Булгари!

Исмаил ал-Кульбаши побывал во многих мусульманских странах, неоднократно совершал хадж в Мекку, в совершенстве владея арабским и фарси, принимал участие в богословских диспутах в Бухаре, Багдаде и других исламских центрах. Он говорил простым и живым языком, часто отклонялся от темы, допускал различные вольности, чем неизменно вызывал интерес слушателей.

Однако мы не будем воспроизводить довольно пространную речь ученого абыза, а тех, кто ей заинтересовался, отошлем к примечаниям [7]. Здесь же ограничимся кратким пояснением. Наш знаменитый земляк Утыз Имяни, будучи в Бухаре, перестал ходить в мечеть. Причем, на том основании, что бухарские муэдзины неправильно выкрикивали азан – призывая к молитве, проглатывали эту злополучную букву «М».

– Надо заметить, что нравы в те годы в Бухаре были суровыми, – нагонял страху многоопытный ахун, – за пропуск пятничного намаза, например, вполне могли отрубить голову…

Хазрэт взял паузу и, лишь услышав встревоженный шепот «астагафирулла… астагафирулла… алла сакласын», продолжил рассказ: – Кто то донес эмиру Бухары Шахимураду, что мелла Утыз-Имяни не посещает джума-намаз – пятничную молитву. Правитель немедленно вызвал «вероотступника» к себе во дворец и строго спросил: «Почему не ходишь в мечеть?» – «Не слышу азана – призыва к молитве» – «Как не слышишь! Муэдзины достаточно громко объявляют о времени наступлении намаза» – «Эти звуки я слышу, но я принимаю их за крики ослов».

Бревна новой соборной мечети (кстати, построенной на деньги старшего брата Гази – казанского купца первой гильдии Нусруллы) заходили ходуном от громовых раскатов неудержимого хохота. Прихожане, забыв все хадисы и наставления о необходимости благопристойного поведения в стенах храма, забились в истеричном смехе и долго еще не могли остановиться…

Дальше все пошло, как по маслу. Когда муслимы немного успокоились, ахун Исмаил признал, что мелла Гази в виду затянувшейся болезни не справляется с обязанностями хатыба. Да, да, не справляется! Более того, самоустранение от пятничного намаза есть большой грех. Очень большой грех! Хотя… Хотя, если конечно, посмотреть на это с другой стороны… То тогда, возможно, это и не такой большой грех. Поскольку есть в мусульманском мире такие уммы, которым при определенных условиях разрешается не проводить джума-намаз и витр [8], что не противоречит шариату и ханафитскому мазхабу [9]. При этом хазрэт сослался на фетву ал-Баккали [10] и еще раз напомнил об Утыз-Имяни и о причинах, побудивших достопочтенного меллу пропускать пятничные намазы. Для предупреждения таких казусов ахун Исмаил рекомендовал более тщательно изучать таджвид – правила чтения Корана. Особенно тщательно изучать таджвид он посоветовал будущему главе прихода, уважаемому мелле Хабиру.

– Да, я не оговорился, джамаат, ни я, ни многоуважаемый ишан Ахмади, – при этих словах ишан Ахмади согласно, но как бы нехотя, кивнул сухощавой головой, – не против того, чтобы Хабир занял должность хатыба, иншалла, – подтвердил свои слова Исмаил, чем вызвал гул одобрения в мечете.

– Но мы считаем, – продолжил аксакал после некоторой паузы, – что меллу Гази тоже нужно оставить на службе, его знания и опыт будут полезны общине, пусть он помогает Хабиру в качестве второго имама.

Осмелился ли кто нибудь высказаться против этого мудрого решения? Разумеется, нет! Прихожане тут же составили Приговор, в котором указывалось, что первым меллой – хатыбом в махалле необходимо определить Хабира, а Гази в связи с его болезненным состоянием утвердить в качестве второго меллы в должности имама.

Исмаил хазрэт с чувством прочитал, как и положено после окончания столь важного меджлиса, суру «аль-Аср». А закончилось собрание муслимов трижды повторенным зикром – громким поминанием Всевышнего:

– Аллах акбар, аллаху акбар, ля иляха илляллах ва аллаху акбар, аллаху акбар, ва лилляхиль хамд!

Мумины вошли в такой экстаз, что их воинственные крики были слышны даже жителям второй махалли.

2

В доме меллы Гази царил большой переполох – здесь готовились к приему дорогих гостей. Вдова Альфира абыстай разделывала курицу. А ее килен (невестка) – вторая жена хазрэта Гайша-бикэ (первая жена Фассахат-бану неожиданно умерла около 7–8 лет назад) – раскатывала тесто и тонкими полосками нарезала лапшу для токмач-аш.

Но главным блюдом был плов. Причем, плов не казанский, смахивающий больше на кашу, потому что готовился обычно на топленом масле и на основе отварного риса, а настоящий бухарский плов. Таких высоких гостей, как ахун Исмаил, родной дядя Гази и ишан Ахмади, троюродный дед Гайши, объездивших пол-мира, трудно было чем то удивить. Но бухарский плов, настоящий бухарский плов, приготовленный не в печи, а на открытом огне в большом казане на редком, кунжутном масле, доставляемом специально для таких случаев из Мавераннахра, мог украсить любой стол, даже самого турецкого падишаха. Поскольку ни каенана – свекровь, ни килен – невестка готовить такой плов не умели, пригласили соседку Рушанью. Муж Рушаньи был родом из Самарканда, и она переняла от него искусство приготовления праздничных блюд на открытом очаге.

В углу большой просторной кухни колдовала над керосинкой еще одна старуха – Убырлы-карчык, знахарка и травница. К ней никогда не обращались по имени, возможно, никто его и не знал. Даже самые старые жители Уразлы помнили, что за глаза ее всегда называли Убырлы– карчык. Казалось, Убырлы-карчык была вечной, и жила тут со дня основания аула.

Старушка, как чернобурая лиса, вела тихую и уединенную жизнь в почерневшей от дряхлости избушке за оврагом, на окраине села, почти не ничем не выдавая своего существования. У нее были странные отношения не только с односельчанами, но и со всем окружающим миром. Она была уверена, что вокруг обитают живые духи – алпы: в доме – йорт ияси (хозяйка дома), в воде – су анасы (мать воды), в лесу – агач кеше (лесной человек). Старуха шагу не ступала, чтобы как то не задобрить и не умаслить невидимых, но всемогущих алпов. Набрав из колодца воду, она благодарила кое анасы – мать колодца. Выходя на дорогу, разговаривала с жил анасы – матерью ветра. Собирая на опушке леса лечебные травы, просила помочь басу анасы – мать поля.

Но к услугам Убырлы-карчык прибегали лишь в особых случаях. Например, последний такой случай возник около месяца назад. Лето 1914 года выдалось жарким и засушливым, за весь август не выпало ни капли дождя. Крестьяне собрались возле священной реликвии села – Акташа (Белого камня). Камень сей нельзя было сдвигать с места, у человека, который решится на такое святотатство, как говорили могли отсохнуть руки. Старики верили, что Акташ – это каким то чудом попавший в Уразлы обломок святого камня Каабы, хотя Кааба, как известно, черного цвета. Мелла Хабир не стал ни в чем разубеждать доверчивых односельчан, он просто прочитал соответствующую дога – молитву и удалился. Но дождь не пролился. То ли молитва не дошла, то ли Белый камень, служивший своеобразным оберегом аула Уразлы, со временем стал терять свои чудодейственные свойства.

Хотя известны и настоящие чудеса, связанные c Акташ. Уже в советское время, на окраине Уразлы, богатом природным камнем, решили разработать карьер. Но только ковш бульдозера коснулся Белого камня, как тут же заглох двигатель, а у трактора слетела гусеница. Каменный карьер позже все же открыли, но в 6 километрах от села…

В тот раз, после прочтения молитвы имамом Хабиром, Акташ, однако, как уже было замечено, не помог. Жители соседних аулов делегировали своих представителей к Убырлы-карчык, чтобы она помогла им сварить джангыр-буткасы – дождевую кашу. Крестьяне принесли с собой все необходимое: крупу, маcло, молоко. После того, как джангыр-буткасы под заклинания старушки, адресованной высшему богу Тенгри, была съедена, все отправились пешком к речке Ашит и в одних рубахах бросились в воду…

А на следующий день грянул гром и на высохшие поля обрушился долгожданный ливень. То ли действительно джангыр-буткасы помогла, то ли по расписанию Небесной канцелярии уже пора было начаться сезону дождей… И без того немалый авторитет Убырлы-карчык взмыл до небес.

Все были безмерно рады, кроме служителей окрестных мечетей. Мало того, что старуха дикими языческими обрядами вносила смятение в умы правоверных, она еще и отбирала «левый заработок» у мулл, поскольку те тоже пытались воздействовать на явления природы своими молитвами. А благодарные прихожане платили им за то добровольную мзду.

Альфира абыстай решила воспользоваться необыкновенными способностями Убырлы-карчык, попросив помочь исцелить ее младшего сына, ее любимчика Гази. Правда, абыстай не подумала, что знахарка может заявиться прямо сегодня, когда она принимала таких важных гостей. Но прогнать старуху тоже не могла. Во-первых, как и все сельчане, побаивалась ее, во-вторых, своенравная отшельница могла обидеться и впредь обходить их дом стороной.

Убырлы-карчык исполняла сложный обряд изгнания страхов – куркулык кую. Сначала она растопила в маленьком железном кумгане кургашин – кусочек свинца. Затем расплавленную жидкость вылила в миску с холодной водой. Кургашин мгновенно застыл и принял причудливую форму, похожую на голову сказочного дива.

Колдунья что то пробормотала себе под нос, ее морщинистое, усыпанное мелкими бородавками лицо приняло выражение удовлетворения. Оставив кургашин остывать в воде, Убырлы карчык принялась деревянной ложкой размешивать кипящий настой из можжевеловых ягод, готовящийся на другой керосинке.

– Аби, аби, – переборов страх и уступая своему природному любопытству, окликнула знахарку Гайша. – А правду говорят, что ты войну предсказала? Как ты это делаешь?

– И-и, кызым, да нет тут ничего сложного, – живо откликнулась старушка. – Ночью звезды стали падать, на небе кровавый след показался, вот я и подумала – быть войне.

– Альфира, у меня все готово, готовь серу! – уже другим резким, неприятно-визгливым голосом обратилась Убырлы-карчык к хозяйке дома.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась абыстай, прикрикивая на килен: – Иди, уйми, ребенка, бестолочь! Не слышишь, дуреха, он криком уже весь извелся. Йа, раббым! Не зря же говорят: добрая жена – казна, плохая – беда!

– Еще и так говорят: погоду портит ветер, человека – слово, – урезонила Альфиру Убырлы-карчык, вступаясь за Гайшу.

Гайша, обиженно поджав губы и поправляя на голове сбившийся калфак, молча удалилась на другую половину дома успокаивать расплакавшегося ребенка. А им был, давайте представим еще одного персонажа, Манап – самый младший братик 11–летнего Кубрата. Сунув тугой молочной сосок проголодавшемуся Манапу в слюнявый ротик, Гайша стала перебирать свои невеселые мысли.

Каенана ее почему то невзлюбила и придиралась к каждой мелочи. Хотя невестка попалась работящая, любое дело в ее молодых руках спорилось, по первому зову Гайша готова была броситься выполнять самую грязную и тяжелую работу. Ее муж Гази, всегда какой то вялый и равнодушный, или принимал сторону матери, или молча удалялся на свой деревянный топчан за занавеску. Гайша от этого безмерно страдала.

Она часто вспоминала отчий дом в ауле Шимбир. Ее отец, к сожалению рано умерший, тоже был шейхом, но шейхом просвещенным и весьма в определенных кругах известным. Шейх прославился тем, что основал в родном селе свою оригинальную суфийскую школу. В его доме часто собирались гости. Даже из Казани приезжали передовые богословы из медрессе Мухаммадия, где в то время начали преподавать светские науки: математику и физику, географию и астрономию, медицину и психологию, историю и право, а также изучали арабский, турецкий и русский языки. В доме шейха велись горячие споры о новом и старом методе обучения, джадидизме, давнем противостоянии Утыз Имяни и Курсави, об «инкыйраз» – предсказании Гаяза Исхаки о том, что татарскую нацию ждет гибель через 200 лет. Заглядывал в Шимбир и редактор газеты «Алтай» Гыйлажетдин ага, кстати, троюродный брат Гази, но в Уразлы он почему то никогда не показывался. Наезжали известные журналисты, писатели, артисты. Взахлеб читали свежие выпуски популярнейшей газеты «Тарджеман» ярого приверженца пантюркистских взглядов Исмаила Гаспринского. Говорили о книжных новинках. Примеряли многообещающее дарование Захира Бигиева, непонятого казанским читателем и уехавшего в свой Ростов, к детективам Конан Дойля. Литературное мастерство Гаяза Исхаки соизмеряли с писательским талантом Льва Толстого. Фатиха Амирхана сравнивали с Иваном Буниным, Габдуллу Тукая – с Александром Пушкиным. Не боялись даже обсуждать деятельность оппозиционера – реформатора Багаутдина Ваиси, кто то критиковал, а кто то поддерживал его политические взгляды: отказ от службы в армии и российских паспортных книжек, создание мусульманских полков, идею возрождения Булгар Йорты – древнего булгарского государства…

Образованная и начитанная Гайша задыхалась в пустом и мрачном доме своего мужа, чувствуя себя в нем, как птица в клетке, которой постоянно приходилось отбиваться от нападок сумасбродной свекрови. Она поневоле сравнивала мужа Гази с другими мужчинами, которых раньше часто видела в отцовском доме, и горько, когда никто не видел, плакала. Сравнение было явно не в пользу мужа. Гази немного прихрамывал на левую ногу – упал в детстве с печки. Но дело было не в этом. И не в том, что он был груб с женой. Нет, Гази не ругал ее, не бил, даже бранных слов не произносил. Иногда он казался ей таким слабым, беззащитным, растерянным, словно его сердце съедала какая то непонятная скорбь. Гайше хотелось подойти к мужу, обнять его, приласкать, расспросить о делах, как то расположить к себе, чтобы он раскрыл перед ней свою душу. Но наталкиваясь на его пустой холодный взгляд, отступала. Неласковый холодный муж – что может быть страшнее для молодой цветущей женщины! А ведь Гази был еще не стар, 44 года, всего на 12 лет старше Гайши – не такая уж и большая разница в возрасте.

Взять даже этих стариков – ахуна Исмаила и ишана Ахмади, которых они ждали сегодня в гости, – у них в глазах и то было больше огня и задора! А больше всех из ныне здравствующих родственников Гайше нравился ее двоюродный дядя Вафа абый – он жил в соседнем ауле Баразлы и занимался перепродажей лошадей. Правда, поговаривали, что лошадей он не покупал, а просто крал у башкир и казахов. А еще говорили, что у лихого и озорного Вафы где то то ли в оренбургских, то ли в башкирских степях была еще одна семья… Ну и что с того, думала про себя Гайша. Если Вафа абзый обеспечивает вторую семью и так же внимательно и заботливо относится ко второй жене, как и к первой, ну и что с того… Это все равно лучше ее незавидной доли, вот и молодость скоро промчится, без любви, без ласк…

А старухи между тем, захватив все необходимые для изгнания злых алпов атрибуты, направились на мужскую половину дома. Мелла Гази лежал на низком деревянном топчане в углу комнаты за цветным чаршау – занавеской. Его рассеянный взгляд бессмысленно блуждал в пространстве, неизменно возвращаясь к стрелке настенного компаса, прилипшего к латинской букве «N». Вещь в доме абсолютно бесполезная – стороны света с точностью едва ли не до сантиметра в Уразлы были определены еще во время закладки старой мечети. Но дом каждого образованного человека должен украшать какой нибудь предмет, свидетельствующий об учености его хозяина. Вот, уступая моде, Гази и приобрел компас на Булаке на весенней ярмарке Ташаяк во время одной из своих нечастых вылазок в Казань. Хазрэт, как и другие сельчане не любил посещать Казань еще и из за того, что на фасадах многих городских учреждений и объектах красовалась унижающая их человеческое достоинство вывеска «Вход собакам и татарам воспрещен!»

– Сынок, сынок, это я, – тихим, вкрадчиво-заискивающим голосом предупредила сына абыстай, отодвигая чаршау.

Гази резко повернулся и присел на постели. Бледно-желтоватое лицо хазрэта выражало мучительное страдание и неизбывную тоску.

– Ничего, ничего, улым, потерпи нас глупых старух немного, возьми, выпей это, – мать, приняв из рук знахарки чашу с можжевеловым настоем, протянула ее сыну.

Считалось, что алп Джин – злой дух, вселившийся в больного человека, терпеть не может можжевеловых ягод. Как только он почует их запах, тотчас сбежит без оглядки.

Ситуация, конечно, выглядела комично. Уважаемый хазрэт, указлы мелла – указной мулла, основной задачей которого как раз и являлась борьба против таких вот темных языческих представлений и обрядов, сам вдруг принимал в них добровольное участие. Но хитрая абыстай заранее предупредила сына о визите Убырлы-карчык, и он, не решившись отказать горячо любимой матушке, не смел теперь перечить двум властным старухам. Хотя, как знать, возможно, где то в уголке своей больной души хазрэт тайно надеялся, что странные манипуляции знаменитой знахарки принесут ему долгожданной покой.

Убырлы-карчык зажгла серу и, чтобы окончательно напугать злого джина, стала дмыхать дымом в лицо и нос Гази. Лечебная процедура подходила к кульминации – к снятию сглаза.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, – открыла знахарка счет и прикоснулась кургашином в виде головы сказочного дива к вспотевшему лбу испуганного хазрэта.

– От девяти да возвратится, в пыль и прах да отойдет! – при этих словах Убырлы-карчык сплюнула через левое плечо.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, – прикосновение кугаршином ко лбу. – От семи да возвратится, в ветер и вихрь да отойдет! – плевок через плечо.

– Раз, два, три, четыре, пять, – кугаршин ко лбу. – От пяти да возвратится, на распутье пяти путей да отойдет! – плевок.

– Раз, два, три, – кугаршин. – От трех да возвратится, на распутье трех путей да отойдет! – плевок.

– Раз, – кугаршин. – Заговор-наговор таков был, что только этим его можно было снять. Но не моею рукою, а рукою святой Батман!

Хазрэт в изнеможении рухнул на подушку, повернулся лицом к стене и впал тяжелое забытье.

3

Ахун Исмаил и ишан Ахмади, направляясь в гости к своим родственникам, обсуждали итоги меджлиса.

– Не учился, а сделался меллой, не каркает, а стал вороной, – сухо и холодно изрек ишан, давая свою оценку избранию Хабира хатыбом первого мусульманского прихода. – Не погорячились ли мы с тобой, Исмаил? Пока Приговор не ушел в губернское правление, может, жалобу туда направить?

– И как тебе это видится? Сами благословили – сами жалобу пишем. Что тебя смущает?

– Его имя.

– Хабир? И что тебе не нравится в этом имени?

– А ты подумай.

Ишан намекал на то, что слово «хабир» в переводе с арабского означало «осведомитель».

– Э-хе, вот ты о чем, – догадался наконец ахун. – Да ладно, Ахмади дус, везде тебе тайные агенты мерещатся. Все хорошо же кончилось, могло быть и хуже. Глупый скажет: победил, умный скажет: уступил.

– Еще не кончилось.

Ишан был прав. Решение прихожан Уразлинской мечети, чтобы вступить в законную силу, должно было пройти через несколько инстанций. В Казанском губернском правлении издавался Указ, в некоторых случаях он должен был потом подтверждаться в Оренбургском магометанском духовном собрании (ОМДС) в Уфе. На это уходило несколько месяцев.

Ахмади хазрэта, ратовавшего за возвращение обычаев времен Пророка, когда не существовало никаких ОМДС, это сильно злило и раздражало. Но поделать ничего было нельзя – такой порядок утвердил сам российский император.

Шел сентябрь 1914 года. В Фарангстане – в Западной Европе уже больше месяца гремела война, но в Уразлы было тихо и спокойно. Накануне прошел дождь, и главная аульная дорога, ведущая от мечети к дому Гази хазрэта, была разбита колесами телег, везущих поташу в Казань. Аксакалы, приподняв полы халатов, чтобы не запачкать их в черной густой грязи, прыгали, как кузнечики, с одной сухой кочки на другую. Перейдя таким образом дорогу, хазрэты старались ступать своими кавушами, обутыми в дорогие семирублевые ичиги, на твердую почву обочины, кое-где покрытую еще не успевшей пожухнуть мокрой изумрудной травой.

– Утвердят, иншалла, куда денутся, если понадобится, то и мы с тобой за своего родственничка слово замолвим, – сказал ахун и ловко перепрыгнул через небольшую лужицу.

– Мы то замолвим, но когда они там еще раскачаются. А Гази семью кормить нужно, – ишан недолюбливал ОМДС еще из за того, что его муфтий назначался императором по представлению министерства внутренних дел, и его деятельность находилась под плотным контролем царской власти.

– Официально Гази сана не лишен, поэтому будет получать прежнюю ставку хатыба.

– Но когда его переведут в имамы, ставка станет меньше, – без сожаления, а просто констатируя факт, заметил ишан.

– Да, будет получать 200 тэнкэ, на 50 меньше, – подтвердил ахун. – Ничего с голоду не умрет. На такие деньги 8 коров купить можно. А будет шевелиться, так еще и на мед с маслом, иншалла, заработает.

Ахун Исмаил намекал на добровольные подношения прихожан во время исполнения священнослужителями различных религиозных обрядов. Этот вид дохода считался не то чтобы нелегальным или предосудительным, но некоторые авторитетные богословы резко его осуждали. В том числе, ишан Ахмади.

Ишан был членом суфийского тариката Накшбандия и верным последователем упоминавшегося уже богослова Утыз-Имяни, известного аскета. «Мир – это мост, поэтому проходите по нему, а не поселяйтесь на нем», – любил повторять Утыз-Имяни высказывание пророка Исы, или, как называют его христиане, Иисуса!

Брать деньги за чтение дога – мусульманских молитв – ишан Ахмади считал бида – недозволенным новшеством, которого не было во времена пророка Мохаммада, мир ему и благословение Аллаха! Это квалифицировалось им, как обман простого народа.

Исмаил хазрэт придерживался несколько иных взглядов. Аскетическая узда Утыз-Имяни претила жизнелюбивой и широкой натуре ахуна, по духу ему были ближе реформаторы Курсави и Марджани.

«Мазхаб, это не фетва, а путь, ведущий к фетве… Дорога, ведущая в Куфу, это еще не Куфа, это дорога путника идущего туда», – писал Абу– н–Наср Курсави, и Исмаил хазрэт был готов подписаться под каждым его словом.

Между друзьями часто возникали религиозные споры, но никогда не доходило до серьезной ссоры. Гибкий и пытливый ум Исмаила позволял впитывать информацию из разных источников и примирять, казалось бы, непримиримые позиции. Так, хазрэт поддерживал предложение Утыз– Имяни отменить ночную молитву (ясту) в светлые летние ночи в Казанском иле. Коль летняя ночь здесь так коротка, и зарево совсем не исчезает, к чему приурочено время наступления ясту, не будет грехом и пропустить ночную молитву. Для наших муминов достаточно четырех ежедневных намазов, говорил мелла Утыз-Имяни. И ахун Исмаил охотно с ним соглашался, хотя по другим вопросам поддерживал взгляды Курсави и Марджани.

В общем, несмотря на идеологические разногласия, друзья ладили. Как говорится, два дервиша на одном ковре умещаются, а двум падишахам и на всей Земле тесно.

– Как дела у Нусруллы, удалось ли ему выкупить поташный завод? – прервал мысли друга ишан Ахмади и указал рукой в сторону оврага, где от больших поташных чанов отъезжала груженная арба.

– Пока еще не успел, кажется.

– И почем нынче поташа?

– А мы сейчас вон у мужика спросим, – ахун Исмаил, щурясь от солнечных лучей, указал рукой на приближающуюся арбу, которой управлял крестьянин в зеленой тюбетейке.

Хазрэты, выбрав место посуше, остановились возле поворота, ведущего к дому меллы Гази. Стариков пронзил тоскливый напев старинной песни о о древнем черном лесе, которую старательно выводил возчик:

Карурманны чыккан чакта

Кисеп алдым пар усак

Ай, аерылмас дус булсак…

– Асалляму галейка, – аксакалы издалека, опережая крестьянина, начали здороваться с ним. Благочестие на том, кто первым выскажет приветствие, учил Пророк.

– Валейка асаллям, – соскочив с телеги, поздоровался мужик и в почтительном полупоклоне подбежал к хазрэтам.

– Хорошо поешь, душевно, – похвалил крестьянина Исмаил хазрэт.

Мужик смущенно молчал.

– А скажи ка, агайни, куда вы возите поташу?

– Известно куда, в Казань, на мыловаренный завод, хазрэт.

– И почем сдаете?

– Три с половиной тэнкэ за пуд, хазрэт.

– А много добываете?

– Да пудов триста за сезон выходит.

– Э-хе, наш Галдыш – не промах, из всего деньги делает. Про таких говорят, у них и коты зайцев ловят, – то ли осуждающе, то ли ободряюще заметил ишан Исмаил.

– Йа рабби, триста пудов… Это сколько же леса нужно вырубить! Йоуму ддин – Судного дня не боятся, грешники, но он все равно наступит! – разгневался ишан Ахмади.

– А я что… я ничего… мне сказали – я и везу, – перепуганный крестьянин от греха подальше забрался поскорее на арбу, прихлестнул поводья и погнал лошадь в сторону большого Арского тракта, ведущего в Казань.

Несколько лет назад казанский купец Галдыш построил в Уразлы небольшой поташный заводик. Место, следует заметить, он выбрал удачное. Прямо за оврагом начинались бескрайние арско-марийские леса, которые безжалостно вырубались для производства поташи. Поташа добывалась из древесной золы и использовалась при выделки кожи, изготовлении стекла, красок и особенно мыла. Дело было прибыльное. Старший брат Гази хазрэта – казанский купец первой гильдии Насрулла – собирался выкупить у Галдыша поташный заводик, установить чаны побольше и, увеличив объемы производства, начать поставлять ценный полуфабрикат за рубеж – мыловаренные заводы Ыстамбула и Берлина.

– Нехорошо это, нехорошо, – продолжал возмущаться ишан. – Рубят ведь самые ценные породы – дубы да сосны. А сколько по всей стране таких поташных заводов! Живую природу ведь губим. Маазаллах! Да защитит нас Аллах!

Возмущение ишана было понятно. Согласно учению Утыз-Имяни, даже ветка дерева, сломанная без острой необходимости, есть отрицание даров Всевышнего. А тут целые леса по всей стране уничтожались.

– Ты же знаешь, дорогой Ахмади, что сам император велит повсеместно строить поташные заводы. Много заводов принадлежат ему лично и его свите.

– Вот и я говорю: река мутнеет с истока. Ссудный день наступит, и ни один правитель его не избежит! – глаза ишана недобро блеснули.

Разговор принимал опасный оборот. Ахун знал об отношении ишана к верховной власти, все последователи Утыз-Имяни относились к ней резко отрицательно. Рассказывали, что на меллу Имяни писали доносы, обвиняя его в том, что он обучал своих шакирдов штыковому бою. А тренировались шакирды на чучелах, облаченных в мундиры гвардейцев российского императора. Мелла сбежал от ярости самодержца в благословенную Бухару…

Недавно Ахмади хазрэт побывал в краях, где до побега в Бухару прятался от властей прославленный реформатор, которого он считал своим учителем. Хотя никогда с ним не встречался – Имяни умер за 6 лет до рождения Ахмади. Раз в два-три года ишан навещал в Куакбаше своего давнего друга, с которым в юности учился в Казанском медрессе. Мелла Гимадетдин – так звали товарища – приходился внуком Утыз-Имяни, и Ахмади любил вести с ним философские беседы.

Аул Куакбаш скрывался в лощине между холмами, с которых начинались Уральские горы. Холмы были густо усыпаны диким непроходимым лесом. Но алчные предприниматели добрались и до этих глухих мест, установили поташные чаны и запретили жителям села ходить в лес. Гордые и воинственные куакбащцы – было время, они занимались разбоем на большой уфимской дороге – взбунтовались, скатили поташные чаны в овраг и прогнали служилых людей. Однако те вернулись с военным отрядом. Бунт был жестоко подавлен. (Спустя полвека, когда все леса уже вырубят, на Куакбаш свалится новая напасть – в нескольких километрах от села геологи откроют знаменитое Ромашкинское нефтяное месторождение, и бездумный советский лозунг «Нефть любой ценой!» окончательно сгубит все живое в этом некогда чудном заповедном уголке).

Ахун Исмаил помнил об этой поездке ишана в Куакбаш, он сам о ней ему на днях рассказывал, и, понимая чувства друга, – которого раздражало все, что было связано с поташей, – старался успокоить:

– Да не переживай ты так, туганым! Наша поташа должна была пойти в Берлин. А сейчас у нас с алманцами война, какая теперь торговля! Может, и хорошо, что Нусрулла не успел купить завод. Аллах сберег от греха!

Исмаил хазрэт умело сменил тему разговора – начали говорить о войне.

– Как ты думаешь, поддержит Ыстамбул алманцев? – поинтересовался ахун.

– Думаю, что поддержит, османцы нынче не так сильны, как в былые времена. А объединившись с алманцами, иншалла, скинут и урысского царя.

– А нам что с того? – хитро прищурившись, спросил Исмаил хазрэт.

– Да ничего, красный снег все равно не выпадет, – уклончиво, но пребывая в полной уверенности, что его собеседник знает, о чем речь, сказал Ахмади.

– Красный снег, может, и выпал бы, но как бы эта война не стала последней не только для урысского императора, но и для турецкого паши, и для алманского кайзера тоже, – последовал пророческий ответ.

Сидя в глухом татарском ауле, вдали от центра принятия глобальных решений, кульбашский ахун, сам того не ведая, сделал абсолютно точный прогноз развития мировых событий на ближайшие 20 лет.

4

– Ассаламу галейкум ва рахматуллахи ва баракяту! – шумно, произнеся длинное мусульманское приветствие, вошли в дом ахун Исмаил и ишан Ахмади.

Мальчишки – 11–летний Кубрат, 9–летний Алан и 6–летний Урал – бросились к хазрэтам, чтобы, в знак особого уважения, поцеловать им руки. У аксакалов для каждого был припасен маленький сладкий гостинец.

После традиционной молитвы и расспросов о здоровье, Альфира абыстай нетерпеливо обратилась к ахуну Исмаилу:

– Ну как, хазрэт, что решил меджлис?

– А где он?

– Спит, – старушка перед самым приходом хазрэтов проводила Убырлы-карчык, щедро одарив дорогими подарками.

Хорошо, что знахарка не попалась на глаза хазрэтам, иначе не миновать бы скандала.

– Все хорошо, Альфира, твой сын останется служить имамом, – успокоил старушку ахун.

– Аллага шекер, Аллага шекер – Слава Богу, Слава Богу, – благодарно запричитала абыстай и тут же радостно закричала: – Гайша, Гайша, иди скорей, сейчас на стол накрывать будем.

– Не торопись, Альфира, я пойду на правнука посмотрю, – сказал ишан Ахмади.

Увидев улыбающегося ишана, Гайша расплылась в ответной улыбке – ей было приятно видеть в доме мужа своего родственника, троюродного дедушку.

– Йали, Гайша-бикэй, дай ка, дай ка, я на нашего батыра посмотрю. Сколько уже ему?

– Два с половиной, – сказала Гайша, передавая весело хлопающего глазками Манапа ишану.

– Во какой молодец! – приподнимая и подбрасывая обеими руками ребенка к потолку, восхитился дед. – Грудью еще кормишь?

– Кормлю.

– Можешь уже отнимать, аль-Куран после двух лет разрешает. Но лучше, если будешь кормить до трех.

– Хорошо, бабай.

– Ну ка, подожди, а это что тут такое! – ишан увидел, что на перекладине бишек – колыбели висит баранья косточка с дырочкой, в которую были заплетены косички из волчьей шерсти. – Что это такое, я тебя спрашиваю? – гневно повторил хазрэт, срывая амулет с перекладины.

– Это… это яман куздэн – от дурного глаза, – залепетала испуганная мамаша, укладывая раскапризничавшегося малыша в бишек.

– Гайша, – строго произнес дед, – ты ведь умная и образованная женщина, и отец твой, да будет доволен им Аллах, был уважаемый ученый абыз. Неужели ты веришь в эти языческие предрассудки?

– Это не я… это… – запнулась внучка.

– Альфира? – догадался дед.

Гайша промолчала. Ишан Исмаил резко развернулся, но внучка мягко удержала его за локоть:

– Не нужно, дедушка, мне же потом хуже будет.

– Хорошо, кызым, – посмотрев в растревоженные глаза внучки, из которых вот-вот готовы были брызнуть слезы, ишан понял, о чем она тревожилась. – Но смотри, чтобы я больше этого не видел.

… Плов удался, аксакалы были довольны. Более того, они просто блаженствовали. Распарившись после седьмой пиалки душистого горячего чая, ахун Исмаил размотал чалму и снял свой роскошный бухарский халат. Ишан Ахмади, помня о наставлениях Курсави, которые он дал в своем трактате «Порицание чайной церемонии», довольствовался только одной чашкой кислого катыка.

Исмаил бабай откровенно любовался сыновьями Гази, своими двоюродными внуками. Все мальчики были, как на подбор, статные, пригожие лицом. У старшего, Кубрата, уже угадывалась будущая мужская стать, – широкоплеч, коренаст. «Костью пошел в деда Сайфи», – удовлетворенно хмыкнул Исмаил. Он хорошо помнил Сайфи бабая, не говоря уж о Нажми и Маджи – деде и отце Гази.

«Подожди ка, подожди ка, – соображал про себя ахун, – а Сайфи бабай кем тогда Кубрату приходится? Так, если Сайфи бабай мелле Гази приходится прадедом, то Кубрату, выходит, – прапрадедом. Точно наш Кубраткай, Альхамдулиллях – слава Аллаху, в Сайфи бабая пошел, его кость».

Сайфи хазрэт обладал недюжинной физической силой. Рассказывают, что быка кулаком мог свалить. Это, может, и врут. А вот то, что в борьбе кураш ему равных не было – сущая правда. Исмаил, хоть совсем тогда маленьким был, сам, собственными глазами видел, как его дед Сайфи, несмотря на возраст и сан хатыба соборной мечети, легко, как мешок картошки, поднимал и бросал на борцовский ковер здоровенных молодых борцов. На это, конечно, смотрели косо – уважаемый хазрэт, а принимает участие в сабантуйских забавах. Но что поделать, если кровь кипит! И Утэковы и Рыстовы любили показать свою силушку. Сейчас вот у Рыстовых, этот конокрад, Йа рабби, как его, родственничек ишана Ахуна… да, Вафа, ни один сабантуй не пропускает, и никто одолеть его не может!

– И в какого только он такой пошел? – словно подслушав мысли друга, прервал их ишан Ахун.

– Ты это про кого?

– Да, про Гази нашего, про кого еще!

– Ты прямо мысли мои читаешь. Гази ведь уже не мальчик, хотя и не стар – 44 года. Четверо прекрасных сыновей, молодая жена, живи да радуйся. Э-хе, мне бы его годы… Душа чего не желает, да греха боится, – крякнул ахун Исмаил и допил еще одну чашку, кажется, уже 12–ю.

– Если помнишь, его отец Маджи тоже страдал этой «странной болезнью», – напомнил ишан Ахмади.

– Как не помнить! Я же тоже тогда вместе с Наджми хазрэтом его в Тюнтер возил.

Неподалеку от аула Уразлы находилось село Тюнтер, где жил известный лекарь шейх Гали.

– И я помню – не помогло. А может, нашего Гази тоже в Тюнтюр свозить? Вдруг ему шейх, иншалла, сможет помочь?

– Жив ли шейх Гали? – засомневался ахун.

– Не знаю, может, и жив, но, наверное, уже очень стар. А может, свозить нашего Гази в Куакбаш к мелле Гимадетдину? Он тоже больные души врачуют.

– А почему бы и нет! Хода кушса, и я с вами поеду, – оживился ахун Исмаил.

– Я только этому буду рад. А как мелла Гимадетдин обрадуется, ты даже не представляешь! Он давно мечтал с тобой познакомиться.

Увлекшись беседой, хазрэты не заметили, как к ним подошла Альфира абыстай, явно имея что то сообщить:

– Там, это, кажется, улым проснулся. Может, вы к нему сходите? Болеет он.

Ахун Исмаил засобирался, стал наматывать чалму, надевать халат. Ишан Ахмади его остановил:

– Я сам к нему схожу.

Гази хазрэт, присев на кушетке, уже ждал ишана. Поздоровались. Помолчали.

– Тебя оставили на службе, – прервал молчание ишан Ахмади.

– Я знаю, мне матушка уже сказала, спасибо.

Опять нависла пауза. Взгляд Гази рассеянно блуждал по занавеске, он словно боялся посмотреть в глаза своему собеседнику. Наконец, ишан поднес руки к лицу, Гази автоматически повторил это привычное для каждого правоверного муслима движение. Негромко, нараспев ишан прочитал суру «Кяфирун» – «Неверные».

– Читай эту суру каждый день перед сном, – ишану Ахмади было неудобно давать прописные наставления мелле, он наверняка и сам о них знал, и сам не раз давал такие же наставления другим.

– Хорошо, я знаю, – слабым, едва слышным голосом произнес Гази.

– Это сура непростая, – пересиливая некоторое внутреннее смущение, продолжил ишан. – Однажды к пророку, салляллаху аляйхи ва саллям, обратился некий раб Божий по имени Фаруа ибн Науфаль: «О посланник Аллаха! Научи меня тому, что мне говорить, когда я лягу в постель». Посланник Аллаха, мир ему, сказал: «Читай суру: «Скажи: «О вы неверные», – и эта сура защитит тебя…

– … от многобожия», – продолжил Гази. – Я знаю этот хадис. Его привели аль – Термизи, Абу Дауд и Ахмад. А вот еще один хадис от Ахмада, достоверность которого подтвердил шейх аль-Альбани: «Посланник Аллаха сказал: «Многобожие, скрывающееся в вас, незаметнее ползущего муравья, но я укажу тебе на то, благодаря чему, ты сможешь избавиться как от малых, так и больших проявлений многобожия. Говори: «О Аллах, поистине я прибегаю к Твоей защите от того, чтобы поклоняться кому нибудь ещё, кроме Тебя сознательно, и прошу у Тебя прощения за то, о чём я и сам не ведаю»».

На всегда непроницаемом лице ишана возникло искреннее изумление.

– Вы подозреваете меня в куфре – неверии? – неожиданно и резко спросил его Гази.

– Субханалла! Да что ты такое говоришь, сынок, Алла сакласын! Но как ты догадался, что я хотел прочесть тебе именно этот хадис?

– Я знаю его, я думал об этом, – тихим голосом произнес Гази.

– И суру…

– И суру «Кяфирун» я читаю не только перед сном, а… а… целый день, – жалобно, еле слышным голосом прошептал Гази и заплакал.

– И как, помогает? – запнулся ишан и замолчал, поняв неуместность своего вопроса.

Гази молча отвернулся к стенке. Ишан поднес руки к лицу, и прочитал то, что прочитать был должен:

– Аллахумма инни агузубика ан ушрика бика ва ана аглям, ва астагъфирука лима ля аглям. Амин.

Ишан провел сухими ладошками по лицу, отдернул занавеску и вышел в комнату.

– Ну как, поговорил, Гази согласился ехать к мелле Гимадетдину? – нетерпеливо бросился к нему ахун Исмаил.

– Ни к какому мелле Гимадетдину ему ездить не нужно, – грустно и задумчиво произнес ишан Ахмади.

Когда Гази остался один, он достал из под подушки книгу с диковинным названием «Верования древних японцев: синтоизм, буддизм, дзен». Книга была написана по-русски, хазрэт приобрел ее вместе с компасом в книжкой лавке на базаре Ташаяк – он самостоятельно изучал русский язык, поэтому при каждой вылазке в Казань пополнял свою библиотеку. В чтение текстов заметны были успехи, хотя разговорная речь ему давалась с трудом. Хазрэт прочитал уже почти всего Толстого, Тургенева, Достоевского, но книжки вот с таким замысловатым названием и сложным религиозно– философским текстом ему еще не попадались. И он решил проверить свои силы.

К своему удивлению, Гази достаточно быстро разобрался в мудреной буддистской терминологии и составил для себя определенное представление об этом древнем восточном учении. Нет, хазрэт не собирался становиться Буддой и переходить в новую веру, но многое ему показалось в ней интересным и поучительным.

Гази терзали и мучили его «греховные» размышления по поводу универсальности мусульманской религии. Не все обряды и обычаи ее, особенно те, что пришли в Идель и Урал от арабских кочевников-бедуинов душа и ум его принимали. Например, ношение женщинами паранджи – он с трудом представлял, как местные барышни в таком наряде смогут ходить по торговым лавкам или посещать татарский театр. А очищение песком – возможно, в другой географической зоне, где мало воды, это вынужденная необходимость, но нам то это зачем! Или, привычка есть руками – так, дескать, ел сам пророк Мохаммад, и нужно во всем ему подражать. Но когда жил пророк, и в какое время живем мы…

Где то в древних библейских книгах Гази вычитал, что правоверным яхудам (евреям), которые были от того же семитского племени, что и арабы, разрешалось вступить в интимную связь со своими супругами только через специальную дырочку на ночной рубахе женщины. Слава Аллаху, мусульмане до этого не дошли, но от многих арабских обычаев, которые ишаны и муллы старались привить на местной почве, разило такой же средневековой дикостью.

Большего всего хазрэта угнетало то, что ему не с кем было поделиться своими сомнениями. Кому он мог поверить свои тайные думы? Ну уж точно, не матушке, которая кроме того, как вкусно покормить и красиво одеть домочадцев – ни о чем другом и не помышляла. Может быть, Гайше? Гази ведь чувствовал, как она порывалась к нему всей своей пылкою душой. Он видел, что его жена умна, образованна, начитанна, но образованность ее была светская, а не религиозная. Хазрэт боялся, что жена не поймет всех тонкостей его духовных переживаний (заметим в скобках, что опасался зря, возможно, если бы он открылся перед Гайшой, в их семье было бы больше гармонии и лада). Да и не в традициях мусульманских мужчин было делиться такими вещами с женщиной. Ну а об ишане Ахмади и ахуне Исмаиле и вспоминать не стоит, они точно подняли бы его на смех или объявили бы сумасшедшим, и так они косо на него смотрят.

Но как бы Гази не сомневался, не в самой вере, а именно в ее обрядовой стороне, он абсолютно точно знал, что если бы не ислам, если бы не фанатичная религиозность его предков, то «инкыйраз» – гибель татарского народа – давно бы уже состоялся. И звали бы его сейчас не Гази, а Иван, Петр или Сидор, как называют своих детей древние исторические соседи татар – чуваши, мари, вотяки, мордва. Приняв православие, эти народы, к великому сожалению, практически утеряли свою национальную идентичность.

Предки Гази – и Утэк, и Алмэт, и Джафар, и Сайфи, и Наджми, и Мажди, да будет доволен всеми ими Аллах – в течение 300–х последних лет достойно несли свою высокую миссию. Они стойко проповедовали ислам и защищали его от всяческих нападок и миссионеров вроде Аксак Каратун (Лука Канашевич), не испугались угроз, не поддались на посулы и подкупы. А значит служили своему народу, не позволили окончательно распылить, раздробить и разобщить его. За что им пусть место будет в раю!

Все это прекрасно зная и понимая, Гази вместе с тем понимал и другое. Тот традиционный ислам, который исповедовали его предки, превратился в схоластическое учение. Необходимо было изменить и приспособить древнею Арабскую веру к местным условиям. Как, например, это сделали японцы с учением Будды, приспособив его под свои нужды и превратив буддизм в дзен. Но при этом сохранили и веру в своего древнего японского бога Синто, очень похожего на древнего тюркского бога Тенгри.

Татарам тоже нужна была своя Татарская вера! Уруссы, между прочим, так и говорили: «басурмане» очень стойки в своей «татарской вере», об исламе никто даже и не заикался. Об исламе простые уруссы и не знали, они думали, что у татар всегда была и есть своя «татарская вера».

Гази видел, на какой трудный и скользкий путь реформирования ислама вступили ученые богословы Утыз Имяни, Курсави, Марджани, Риза Фахрутдин. Лишь бы хватило силы, ума и мужества осилить этот путь…

Увы, татарам, в отличие от японцев, не хватило исторического времени! Революция 1917–го года трагически оборвала исламскую Реформацию.

Через 70 лет, правда, задул ветер перемен и ислам вновь был допущен в нашу жизнь. И новым реформаторам, которые пока, похоже, еще даже не родились, теперь предстоит весь путь пройти заново: от религиозной схоластики к живой Татарской вере.

Глава 3

1

Логика нашего романа заставляет нас перекочевать обратно в 50–е годы XX века. Ни ишана Исмаила, ни ахуна Ахмади, ни Гази хазрэта к этому времени давно уже не было на этом свете, они отправились в «лучший мир». Старший сын хазрэта Гази Кубрат живет теперь не в деревне, а в Казани, и он сам уже в почтенных годах, и у него есть «услада души» – пятилетний внук Магди…

Вся старая Казань была поделена на слободы: Суконная Слобода, Старо-Татарская Слобода, Архангельская Слобода, Адмиралтейская Слобода, Кизическая Слобода, Пороховая Слобода, Ягодная Слобода…

«Нахальный поселок», из которого вышли некоторые персонажи нашего романа (например, уже знакомый нам скреперист Мардан Рыстов), вырос в Ягодной Слободе в начале 30–х годов XX века. «Голодомор», как серпом по головам крестьян, прошелся не только в Украине, но и в другой хлебной житнице страны Советов – вечно голодающем Поволжье. Пухнущие с голоду сельчане самовольно захватывали земли в Ягодной слободе, причем, земли самые худшие, болота да овраги, и возводили там свои лачуги. Так вырос целый поселок, неофициальный и нигде не зарегистрированный, потому и прозванный в народе «нахальным».

Вообще то, татары, через почти 400 лет после изгнания их из Казани возвращались на свои исконные земли. Любопытно, что изгнал их, как поговаривают, свой же соплеменник – Иван Грозный, чья мать по крови была татаркой из рода ордынского военачальника Мамая. Только одни говорят, что происходила она от татаро-литовских князей Глинских, другие – приходилась родной внучкой Мансуру-Кияту, старшему сыну Мамая. Главные московские военачальники тоже были из числа татар: крымчак Токтамыш, астраханец Кайбулла, касимовец Шигалей… Так что, кто и почему на самом деле завоевал Казань, – остается загадкой. Возможно, Иван Грозный, считая себя чингизидом, претендовал на наследство Золотой Орды. Вот только кто его на то надоумил?…

Следуя подобной логике, сегодня на российский престол (а значит и на татарский) может претендовать и британский принц Гарри – потомок великой княгини Ольги Константиновны, внучки императора Николая I.

Любопытно, что среди доблестных защитников Казани наряду с коренными казанцами Кул Шарифом и Мухаммедьяром были и ногаи, и мари, и ары, и представители других местных финно-угорских народов.

Когда то в этих живописных местах, под Жилан тау – Змеиной горой (по-русски Зилантовой горой), шумели листвой вековые вязы и дубы. Жалкие остатки Джилякле урман (Ягодного леса) еще сохранялись в довоенные и послевоенные годы XIX столетия. Лес назывался Джилякле потому, что в нем кишмя кишело разной лесной ягоды: земляники, малины, черники. И древнее татарское село, уютно приютившееся на опушке леса, тоже называлось Джилякле – Ягодное.

Понятное дело, что после покорения Казани «татарскими войсками» московского хана Ивана IV – внука византийской царевны Софьи Палеолог и праправнука ордынского хана Мамая – местных татар из «ягодного местечка» погнали. Село же вместе с прилегающим к нему лесом Иван Грозный за ревностную службу передал в пользование казанскому воеводе Петру Булгакову. Воевода якобы был из ростовских князей, но если судить по фамилии Булгаков, то предки его вполне могли быть и казанскими булгарами.

Вот в таком историческом поселке родился и вырос один из героев нашего романа – Мардан Рыстов, который, как мы знаем, после окончания ФЗО (школы фабрично-заводского обучения) начал свою героическую трудовую биографию на ударной комсомольской стройке Северский Двинец – Донбасс.

Бревенчатый сруб отец Мардана – Габдулла и дед Вафа привезли на нескольких подводах из деревушки Баразлы, что в 40 верстах от Казани. Разбили огородик в две-три сотки, вырыли крошечный прудик, подняли домик, пристроили к нему лапас – навес и стали жить-поживать да добра наживать. Вафа бабай уехал обратно к себе в деревню, а Габдулла устроился на Казанский пороховой завод. Все было тихо-мирно и чинно– благородно пока не грянула война…

Еще до войны Габдулла с супругой Марьям успел обзавестись тремя детьми: две дочери Сагия и Сагира родились в Баразлы, а сын Мардан – уже в Казани. Мальчик появился на свет в самый канун грозной войны, и отличался боевым, да чего уж там, скажем открыто, – хулиганистым характером. Безотцовщина – что и говорить!

Мардан отца не помнил – он погиб в 1943 году в ходе наступательных операций советских войск под Смоленском. Марьям ездила потом туда в поисках останков мужа, нашла лишь общую могилу с памятным обелиском, на котором в списке погибших увидела имя и своего Габдуллы. Ей одной пришлось поднимать и воспитывать троих детей. Если бы не помощь Вафы бабая, который то мешок картошки, то мешок муки из деревни подбросит, неизвестно, как бы и пережили военное лихолетье…

На момент описываемых нами событий, то есть к осени 1958 года, Марьям аби жила в Нахальном поселке одна с внуком Магди. А куда же подевались остальные домочадцы?

Сейчас расскажем о них по-порядку.

Мардан, как нам уже известно, строил водоканал на Украине.

Его старшая сестра Сагия, которой в ту пору было 26 лет, уже давно переехала в дом мужа на другой конец Казани – в поселок Карабай, переиначенный на русский манер в Караваево. Карабай или Кара би тоже, кстати, находился на болотах и входил в Алатский улус Казанского ханства.

А 24–летняя Сагира якобы уехала в Севастополь (на родину изгнанных и оболганных татар крымских, братьев татар казанских) за своим мужем, военным летчиком-испытателем Робертом Утэковым, оставив сына Магди на временное попечение матери. Впрочем, версия о бесследно пропавшем летчике-испытателе весьма темная, и Магди, став взрослым, немало сил и времени потратит на ее исследование.

В общем, осталась Марьям аби одна с малолетним внуком. Как же такое могло произойти? О, это целая история, требующая отдельной главки, и, возможно, даже не одной. Придет время, и терпеливый читатель обо всем узнает.

Здесь же мы пока лишь отметим, что несмотря на младенческий, можно сказать, возраст, Магди Утэков успел пережить два переезда, которые, как известно, бывают пострашнее иных пожаров. Но поскольку в столь юные лета – два года и пять – мозг человеческого детеныша еще не способен фиксировать и запоминать негативные впечатления, два переезда эти прошли для него совершенно безболезненно.

Сначала двухлетнего Магди перекантовали из Нахального поселка на другой конец города – в поселок Северный, располагавшийся чуть восточнее поселка Карабай, о котором мы уже упоминали. А потом, через два-три года, вернули обратно…

Северная, покрытая оврагами окраина Казани тоже активно осваивалась жителями заказанских деревень – бывшей Алатской даруги (волости), куда их предки были оттеснены еще в конце XVI века. В 1954 году отец Магди – Роберт и дед Кубрат так же, как четверть века до того Габдулла и Вафа бабай, перевезли деревянный сруб в Казань. Только уже не из села Баразлы, а из другого, находящегося в 4–5 километрах от него татарского аула Уразлы. И начали возводить дом не в Ягодной Слободе, а в поселке Северный, где вместе со стариками проживали их младшая дочь Лина, старший сын Роберт, невестка Сагира и внук Магди.

Как мы уже упоминали, основные действующие персонажи нашего романа относятся к двум татарским династиям: Рыстовым и Утэковым.

Давайте, чтобы не было путаницы, еще раз назовем их всех поименно.

Первая династия – Рыстовы. Основные персонажи: ишан Ахмади – в конце XIX века проповедовал в ауле Иябаш, Мардан – работает на водоканале в Донбассе (с этого начался наш роман), его дед Вафа – живет в селе Баразлы, отец Габдулла – погиб на фронте в 1943 году, мать Марьям – живет в Нахальном поселке в Казани, старшая сестра Сагия – живет в поселке Карабай, младшая сестра Сагира – переехала с мужем и сыном в поселок Северный.

Вторая династия – Утэковы. Ахун Исмаил – проповедовал в ауле Кульбаш, Гази хазрет – был имам– хатибом в ауле Уразлы, Магди – в начале романа мальчику исполняется 5 лет, его дед Кубрат – перевозит свой старый дом из Уразлы в Казань, отец Роберт – работает в секретном отделе Казанского авиационного завода имени Горбунова, мать Сагира – домохозяйка.

Есть и другие персонажи из славного рода Утэковых, но мы с ними будем знакомиться по мере раскручивания сюжета нашего длинного романа. А пока вернемся в Казань, в поселок Северный и понаблюдаем за внуком Кубрата.

2

Маленький Магди с нетерпением ждал долгожданной минутки, когда за родителями захлопнется входная дверь, и они уйдут на работу.

Мать готовила сыну еду на весь день и перед уходом говорила:

– Не забудь поесть, еда на столе, а к дау ани не ходи..

– Не ходи на сторону деда с бабкой, – строго напоминал и отец.

Ага, счас, Магди не пойдет в гости к бабушке с дедушкой, когда у них так интересно! Ждите, что, он, дурак какой, целый день сиднем сидеть в тесной горнице? В сердце матери – сын, а в сердце сына – воля.

Выждав для верности еще несколько минут, чтобы родители скрылись за калиткой, Магди бежал на половину стариков – к Кубрату бабаю и Халиме аби.

Старый родовой дом Утэковых, в котором еще знахарка Убырлы-карчык лечила отца Кубрата, перевезли из аула Уразлы в Казань, в поселок Северный. Дом был еще достаточно крепок, его разделили бревенчатой перегородкой на две половины. В одной жил Магди со своими родителями, в другой – старики с младшей 16 летней дочерью Линой, тетей Магди.

Между молодой парой и стариками случилась ссора, и они не общались. Когда Магди подрос, и его родители пропали без вести, а старики умерли, Лина тютяй рассказала ему, из за чего возникла размолвка, которой ей довелось стать свидетелем.

Старушка Халима (хотя, какая она старушка, если на тот момент, в 1958 году, ей исполнилось лишь 54), попросила молодую килен принести из колодца ведро воды. Вообще то, невестка была тихой и спокойной, но если что втемяшится в голову, то она, как ее не проси и не уговаривай, все равно поступит по-своему. Говорят, в тихом омуте юха-кыз – змея-девица водится. Словом, Сагира отказала свекрови, сославшись на то, что ей нужно смотреть за ребенком, то есть за Магди.

– А что за ним смотреть, малыш уже вырос, его давно отняли от груди. А если так уж надо, то я сама могу посмотреть за своим внуком, – предложила Халима ханум.

– Это мой сын, а ты не лезь не в свое дело! – огрызнулась своенравная Сагира.

Когда Габдулла, второй дед Магди, в 1941-м ушел прямо с порохового завода на фронт, его младшей дочери Сагире не было и семи. А дочь без отца, что конь без узды.

Сагира росла малообщительной и скрытной, ни в детстве, ни в юности у нее не было ни одной закадычной подруги. О таких говорят: сама не знает и у людей не спросит. Когда у нее родился ребенок, молодая мамаша старалась и его отгородить от всего мира. Сагира не показала младенца даже своему деверю – Рудольфу Утэкову, который, на отлично закрыв зимнюю сессию в Нефтяном институте, специально приехал из Москвы, чтобы увидеть племянника. А когда в Казань, преодолев трудную дорогу, прибыл из Средней Азии младший брат Кубрата Манап Утэков с женой, то упертая Сагира и их не допустила к сыну – «А вдруг уроните!»

Короче говоря, Халиме аби надоело терпеть причуды своей нелюдимой келин, она рассказала обо всем мужу Кубрату.

– Чупрэк баш! Хан кызы кебек – как ханская дочка, в кого только такая уродилась! – в сердцах воскликнул свекр и сильно отругал невестку.

Невестка в свою очередь пожаловалась своему мужу Роберту, который полез было с претензиями к отцу. Но Кубрат бабай врезал по первое число и ему. Вот с тех пор и появилась бревенчатая перегородка, разделившая дом на две половинки с разными входами.

– Йали, йали, кер, улым, заходи скорей, я как раз оладушек напекла, – ласково встретила внука бабушка Халима, приговаривая: – На бочок – шлеп, на другой – шлеп, вилкой подцепили, салфеткой прикрыли.

Магди не заставил просить себя дважды, проворно уселся за большой дубовый стол, стоящий посередине комнаты. Следом за внуком вошел и Кубрат бабай, – с большими залысинами, коротко остриженной бородой, он чем то походил на геолога. В руках у него была деревянная рамка сотового меда, отложив ее, дед повесил на гвоздь широкополую фетровую шляпу с тонкой, местами разорванной маской – сеткой – защитой от пчел.

– Надо бы тебе сетку поменять, атасы, эта уже порвалась вся, – посоветовала Халима мужу.

– Пычакка да кирэкми! – беспечно отмахнулся тот.

«Пычакка да кирэкми» – одна из любимых фраз Кубрата ага, перевести ее на русский язык не представляется возможным. Если переводить буквально («на ножик даже не нужно») – белиберда какая то получается. Смысл этой фразы примерно таков: «чепуха, никому это не нужно, об этом и говорить не стоит».

Маленькому Магди нравилась в его дедушке этакая мужская беспечность и бравада, дед смотрел на мир спокойно-философским взглядом, не считая нужным расстраиваться по поводу всяких пустяков. Внук, подражая деду, старался перенять от него его качества, в том числе и такое, как умение подняться над мелкими превратностями судьбы.

К примеру, когда Магди неспешно вышагивал вместе с Кубратом бабаем к конечной остановке 9–го автобуса, он несколько свысока начинал поглядывать на обгоняющих их теток с авоськами и баулами. Магди твердо знал, что автобус без них не уедет, а если и уедет, то придет новый, подумаешь, беда! Но суетливый народец вечно торопился, вечно боялся куда то опоздать.

– Э-хе, куда спешить, на тот свет всегда успеем. Что будет – неизвестно, что было – то прошло, – любил приговаривать Кубрат бабай.

Смерть не раз наступала ему на пятки, но он прошел всю войну без единой царапины.

– Дау ати, а почему тебя на войне не убило? – задал Магди деду глупый детский вопрос, запихивая в рот добрую половинку пышного горячего оладушка.

– Ты кушай давай, не болтай за столом, и оладьи в мед макай, – урезонил дед внука.

Магди был совсем еще несмышлёнышем, но он уже откуда то знал, что несколько лет назад случилась Большая Страшная Война, унесшая жизни многих людей, в том числе и его второго деда Габдуллы.

– А вот Габдуллу бабая убило, а ты живой остался, – проигнорировав замечание деда, не унимался малыш. – Как же ты спасся?

– А я в сарае спрятался.

– Как в сарае-е, – обиженно и недоуменно протянул Магди.

Малыш был явно разочарован. Он ждал красочного рассказа о необычайных подвигах своего героического деда, как храбро тот сражался против хитрого и коварного врага, какую кучу перебил фашистов…

Однако Кубрат не любил вспоминать о войне, беспощадной и кровавой, неизвестно кем и в чьих интересах развязанной. Также не любил он говорить о том, что сидел в тюрьме…

Это случилось в приснопамятном 1937 году, когда жив еще был его отец – Гази хазрэт. В кабинет 34–х летнего завуча Уразлинской сельской школы, украшенный старым, потрескавшимся портретом усатого учителя всех племен и народов, ворвались люди в военной форме и увезли Кубрата Утэкова в Казань.

– Почему ты, татарская морда, стрелял в товарища Сталина? – пытал его пьяный следователь в полутемном кабинете.

– Я не стрелял.

– Хорошо, почему ты, ишанский выродок, стрелял в портрет товарища Сталина?

– Я не стрелял.

Как позже выяснилось, Кубрата Утэкова арестовали по ложному доносу. Кто то сообщил в НКВД, что завуч Уразлинской школы, сын потомственного муллы, недобитая контра, из охотничьего ружья расстрелял портрет нашего мудрого вождя и отца всех советских народов товарища Сталина.

«Недобитую контру» добивали, лишали сна, часами ставили на горох голыми коленями, но Утэков признательного показания не подписал. Как ни странно, через год его выпустили за недоказанностью вины. Гази бабай умер всего за месяц до возвращения старшего сына.

В тот страшный 1937–й год пострадал не только Кубрат Утэков, пропадали и другие учителя – немецкого языка, истории, литературы. Детишки приходили в школу, а им объявляли:

– Уроков истории у нас пока не будет. Литературы – тоже. Расходитесь по домам.

Куда подевались учителя, и когда возобновятся занятия – никто не объяснял. Боялись. Ждали, когда пришлют нового учителя. Но бывало так, что через несколько дней и новый учитель исчезал. Безвозвратно. Много народу сгнило в мордовских лагерях, куда обычно направлялись политзеки Поволжья…

Кубрату повезло – он вернулся. Но работать в школу больше не пошел. Владея многими деревенскими ремеслами, он знал, как ему прокормить свою семью.

Вот и здесь, в Казани, в Северном поселке, Кубрат ага без дела не сидел. Завел небольшую пасеку, а в огороде, прикупив необходимый инструмент, соорудил столярную мастерскую. Но в холодную погоду работал дома, где всегда пахло медом и свежими стружками. Кубрат ага приобрел славу классного краснодеревщика – он такие красивые и прочные мастерил буфеты и комоды, что отбоя не было от заказчиков! Внук любил «помогать» деду: то молоток подаст, то гвоздь…

– Йа, Ходаем! – вздохнула бабушка Халима, подумав о чем то своем и объявила: – Теперь чай пить будем, после еды нужно прополоскать рот чаем.

– Дау ани, а рот можно полоскать и языком, вот так – смотри, – облизнув губы, мальчик высунул кончик языка.

– Абау, улым! Языком, конечно, тоже можно, но чаем ведь лучше.

– Да, лучше, – был вынужден согласиться Магди.

– Чай не пьешь – какая сила, чай попил – совсем ослаб, – пошутил дед.

– Дау ати, а ты мне лыжи сделаешь?

Кубрат ага был мастером на все руки, и все предметы первой и не первой необходимости мастерил сам.

– Конечно, сделаю, улым, но до зимы еще далеко. Сначала мы тебе самокат смастерим, вот только подшипники достану.

– Са-мо– кат! Ура-а!!! – закричал счастливый малыш.

А почему бы ему не быть счастливым!

В доме уютно пахло свежей стружкой и медом, на стене мерно тикали часики, в животе было тепло и сытно, горячо любящие своего внука – первенца дедушка и бабушка сидели рядом…

Что еще нужно маленькому человечку в этой жизни?..

3

Бабушка вязала внуку шерстяные носки, дед тесал что то рубанком в своем углу, а Магди с интересом разглядывал толстую поваренную книгу «Блюда татарской кухни», богато иллюстрированную различными рисунками и фото.

На первый взгляд, ничего необычного в этой книге не было, обыкновенное пособие для домохозяек. Но книжка была довольно старая и потрепанная, и главное – написана она была на татарском языке латинским шрифтом.

В 1927–м году татарскую письменность перевели с арабской графики на латиницу, а потом, перед войной – на кириллицу. И Кубрат ага, и Халима ханум, конечно же, владели всеми тремя вариантами письма, поскольку были учителями, и новшества в первую очередь касались именно их.

А Магди не умел вообще еще читать, и ему поэтому было все равно, какими буквами и на каком языке была написана эта книга. Его интересовали только картинки, перелистывая страницы, он внимательно их изучал – от напряжения у него даже испарина выступила на лбу.

На одном листе он увидел скатанные из теста длинные колбаски, а рядом – пухлые кружочки с маленькими дырочками посередине. Толстенькие колбаски эти и пухленькие кружочки рождали в голове маленького Магди какие то непонятные ощущения и странные ассоциации.

У Магди был друг, мальчишка с соседней улицы, примерно его возраста, по имени Талгат. Персонаж сей еще раз предстанет перед нами в самом конце нашего романа в совершенно исключительном качестве при чрезвычайно важных обстоятельствах. А на данный момент это вполне обычный мальчик, такой же сопливый пацаненок, как и сам Магди.

Ребята были неразлучны, как Ишай с Кушаем. Летом они гоняли на смастеренном дедом Кубратом самокате, оглушая всю улицу грохотом подшипниковых колес. Зимой катались на самодельных лыжах, изготовленных тем же Кубрат бабаем. А еще ребята любили бежать за каким нибудь проезжавшим мимо трехколесным транспортным средством и кричать во все горло:

– Цикыл – цикыл матацикыл всю даругу абасыкыл!

Однажды, увидев двух подвыпивших алкашей, опохмелявшихся на конечной остановке автобуса N9, друзья придумали новую игру. Подозревая, что игра эта может оказаться не совсем приличной, Магди решил спросить сначала разрешения у отца:

– Ати, можно мы с Талгатом в пьяниц поиграем?

– Нет, нельзя, – сухо обрезал Роберт Утэков.

Ну на нет и суда нет. Магди пожалел, что обратился к отцу, нужно было идти к деду. Дед бы так резко не отказал. Сначала он бы разобрался, что это за игра, кто ее придумал, как в нее играют…. И лишь тогда – либо разрешил, либо запретил, доступно и понятно при этом объяснив, почему эта игра дурная и почему в нее играть не следует.

А так, без объяснений, кто же побоится дурацких запретов! Все равно будем играть, это же так интересно и увлекательно, решил маленький Магди.

Друзья раздобыли пустую бутылку из под лимонада, содрали с нее этикетку, налили воды и… пошла потеха. Мальчишки отхлебывали из горлышка, и, пошатываясь, шли в обнимку вдоль желтого соседского штакетника и громко распевали:

– Шумел камыш, деревья гнулись…

Соседская девчонка Рашида укатывалась со смеху, высунув свой любопытный носик из-за штакетника.

Кстати, о Рашиде. Магди, изучая картинки в поваренной книге, вспомнил почему то именно о ней. Ребята привлекали иногда Рашиду к своим забавам. Однажды они втроем спрятались в больших зеленых лопухах в огороде Утэковых. И тут Магди сделал два важных для себя открытия.

Первое – девочки, оказывается, устроены по-другому, чем мальчики.

Второе – чужую женщину трогать нельзя. Потому что каждая женщина, пусть даже такая маленькая, как Рашида, принадлежит другому мужчине, например, своему отцу, чья зловещая тень промелькнула за забором.

– Ты что там так внимательно рассматриваешь, улым? – спросил дед Кубрат, оставив рубанок и направившись к внуку.

Лицо Магди стало заливаться пунцовой краской, словно его застали за каким то неблаговидным занятием. Мальчик оцепенело молчал. А что он должен был делать? Рассказать про лопухи, про соседскую девочку Рашиду?

– А-а, баурсак, – сказал дед, забирая у внука книгу и рассматривая картинки. – Хорошее дело, вот мы дау ани попросим, и она испечет нам вкусный-превкусный баурсак, как раз к приходу Лины из школы.

Дав задание жене, Кубрат ага и сам, с не меньшим интересом чем внук, стал изучать поваренную книгу. А какие ассоциации она вызвала у него?

4

Кубрат листал страницы книги, и в отличие от внука, обращал внимание не на рисунки, а на текст. Нет, он его не читал, просто смотрел на латинские буквы и о чем то сосредоточенно думал…

Кубрат вспомнил, какие горячие дискуссии 20 лет назад разгорелись вокруг перехода с арабской графику на латинскую. Прошло несколько тюркологических конгрессов в Баку и Казани. Многим, в том числе Кубрату, казалось, что яналиф или, как писали в печати, яна татар алифбасы – новый тюркский алфавит (НТА) – это шаг в будущее, призванный объединить все тюркские народы. При этом ориентиром служила просвещенная Турция, на которую всегда были обращены взоры татарской интеллигенции и которая подобную «графическую революцию» уже пережила. Раздавались, правда, и резкие возражения, дескать, отказ от традиционного арабского письма может отсечь народ от своего культурно– литературного наследия. Но такие взгляды отметались с порога, а их приверженцы зачислялись в ретрограды…

Сегодня Кубрат так уже не думал, он вспомнил, как прятал, опасаясь обысков, на чердаке родового дома в Уразлы старые книги в дорогих кожаных переплетах, накопленные отцом его Гази, дедом Маджи, прадедом Нажми… Только сейчас Кубрат понял, какое это было богатство! Ведь в той роскошной библиотеке хранилась не только религиозная литература, были также собраны научные труды по истории, математике, астрономии, художественные произведения татарских, турецких, персидских авторов, какие то старые рукописи, попадались даже русские и европейские романы… Но всё, что написано затейливой арабской вязью было объявлено «средневековым мракобесием» и безжалостно уничтожалось.

Огромное наследие тюркской культуры было безвозвратно утеряно, однако тюркского единения на основе новой общей письменности тоже не произошло. Коммуняки, как всегда, надули. Не успели привыкнуть к латинской графике, как всем тюркским народам СССР – от Азербайджана до Узбекистана – навязали кириллицу, оградив их тех самым от «тлетворного влияния загнивающей буржуазной Турции». Связь поколений и континентов окончательно прервалась.

«Какие же мы глупые и доверчивые, – грустно размышлял Кубрат. – И еще трусливые, хозяин бросит кость, мы даже не огрызнемся! Живем по старой пословице: диким будешь – повесят, смирным будешь – сомнут. Э-хе, эта «мудрая середина» привела нас куда то не туда. Если так пойдет и дальше, «инкыйраз» случится не через 200 лет, а гораздо раньше».

Как же так получилось, сокрушался в душе Кубрат, как же мы дошли до такого унизительного состояния? Процветал же могучий Булгарский юрт, гремела же грозная Золотая Орда, куда подевались былые мощь и величие нашего народа? Словно из него вынули становой хребет, и он остался лежать на задворках истории беспомощной амебой…

Кубрат вспомнил еще одну горячую дискуссию, которая так же широко обсуждалась в тогдашних газетах. Как нам обустроить новую жизнь после Великой революции, поселившей в сердцах людей столько обманчивых надежд?

– Даешь, Республику Идель-Урал! – кричали оставшиеся в Казани соратники Гаяза Исхаки и Садри Максуди, которым пришлось скрыться от большевистского террора в Стамбуле.

– Возродим Булгар иле! – призывали ваисовцы, «божьи воины» Багаутдина Ваисова, которых неокрепшая еще Советская власть не успела распихать по тюрьмам и ссылкам.

А в итоге что получили? Куцую Татарскую республику, уводящую татар от своих кровных братьев башкир. Divide et impera – разделяй и властвуй – коммунисты хорошо выучили древнюю римскую формулу удержания имперского господства.

Кубрат хотел уже захлопнуть кулинарную книгу, неожиданно нагнавшую на него такую безысходную тоску, как на второй странице обложки промелькнул портрет усатого вождя всех советских народов – «главного кулинара и знатока татарской кухни».

«Кахар суккыры! Этот щербатый шайтан и сюда пролез!» – со злой неприязнью подумал Кубрат, и в голове вновь тяжелыми жерновами закрутились горькие думы.

Маленького щербатого человечка с партийной кличкой Коба он считал своим личным врагом. И чем, старше становился, тем больше его ненавидел. Со временем он стал яснее представлять, сколько тягот и лишений свалилось на его многострадальный народ с приходом к власти партии большевиков, словно они пришли именно для того, чтобы изничтожить татарскую нацию. И все несчастья эти Кубрат связывал с именем Сталина, возбуждавшим одну волну репрессий за другой.

Кубрат не мало бы удивился, если бы ему кто сказал, что «вожди мирового пролетариата», включая комиссара по делам национальностей Иосифа Джугашвили, а потом генсека ВКП (б), тоже не были вполне самостоятельны, их тоже вели свои поводыри. И слияние всех наций в единый советский народ, и замена всех религий одним научным атеизмом, и одна на всех кириллица, и один на всех колхоз – все это звенья одной генеральной цепи. И ковала эту цепь та мировая финансовая элита, которая правила на тот момент балом, и писала сценарии для России и Евразии, а также для всего мира. Как овладеть нефтью, золотом, газом и другими богатствами планеты? Вот главный мотив всех революций и войн.

Для Евразии сценариев было всегда два – центростремительный и центробежный. Сталина «подсадили» на первый. А после его смерти, когда расклад мировых финансовых сил несколько изменился, стали раскручивать второй. Конечно, для татарского мужика русско-американский хрен не слаще аглицкой редьки, но татарам не до жиру – быть бы живу. А чтобы выжить, как подсказывает татарский инстинкт самосохранения, пока лучше разбежаться по отдельным «зонам свободной торговли», чем собираться в одном «монолитном евразийском гипермаркете».

Тот красный террор, который был развязан в 30–е годы XX века, страшен был тем, что его острие направлялось лично против Кубрата Утэкова и членов его семьи, как представителей древнего богословского рода. Религию – опиум народа – выкорчевывали тогда, как сейчас сжигают маковые плантации, а попов и мулл гоняли так же, как сегодня преследуют наркодилеров. Чуждое классовое происхождение грозило многими неприятностями и бедами, вплоть до ареста и расстрела. Если до революции ишаны и имамы были самыми уважаемыми людьми, то после нее стали самыми злейшими врагами народа.

Попав под очередной рейд Союза воинствующих атеистов, Манап Утэков – младший брат Кубрата – едва сумел скрыться от их недремлющего ока в горах под Самаркандом, как некогда Утыз Имяни скрывался от царских властей в Бухаре. Средняя Азия и ее щедрый и гостеприимный народ, неиспорченный еще советскими феодалами, дали кров и приют многим татарским семьям.

Старшему брату повезло меньше – его посадили. Кубрат чудом вышел на свободу, отсидев год в холодных казематах НКВД по нелепому обвинению – «стрелял в портрет Сталина». Да если бы у него была такая возможность, то стрелял бы он не в загаженный мухами портрет, а в самого усатого «отца народов»! И будьте покойны – не промахнулся бы.

Опасаясь за судьбу детей, Кубрат назвал их не привычными арабо-татарскими именами вроде Мухамметкул или Мухамметнур, а нейтральными – Роберт, Рудольф, Лина. Став постарше, он задумался, а почему и его отец Гази (полное имя Мухамметгази) не подобрал приличествующие имена для своих сыновей. Почему его, например, он назвал Кубратом? Имя не семитское, не арабское, а потому не значащееся в мусульманских святках. Зато это имя было освящено древней тюркской историей – Кубратом звали легендарного основателя Великой Булгарии. Это был вызов! Кому бросал его Гази хазрэт, что он этим хотел сказать? Какой тайный знак подавал? Кубрат никогда не разговаривал с отцом на эту тему, так же, как и обходил стороной разговоры о религии.

Кубрат, несмотря на юный возраст, помнил, в какой обстановке осенью 1914 года проходили выборы хатыба в ауле Уразлы, как у них гостили ишан Ахмади и ахун Исмаил, как они о чем то подолгу шушукались за занавеской с болевшим тогда отцом. Гази хазрэт не то, чтобы отошел от веры, он перестал ходить в мечеть и читать проповеди. Какие мысли обуревали при этом его нездоровую голову и какие страсти кипели в его больной душе – никто теперь уже не узнает. Кроме Всевышнего, если, если, конечно, Он…

Кубрат не стал дальше развивать эту опасную мысль. В его памяти всплыла еще одна деталь, фрагмент случайно подслушанного разговора почти полувековой давности:

– Ыф, а помнишь, Ахмади дус, отец Гази, махрум Маджи, да простит Аллах его грехи, тоже страдал этой «странной болезнью», – говорил ахун Исмаил, шумно отдуваясь после седьмой пиалки чая.

– Как же не помнить! – откликался ишан Ахмади, аскетически довольствуясь чашкой катыка. – Вы его еще в Тюнтер к шейху Гали возили, да все без толку. Мажди не вернулся к службе, видно, это было не угодно Всевышнему.

Мажди – отец Гази, дед Кубрата – тоже был имам – хатыбом, и он тоже проявлял сомнения в вере? Или не в вере, а в ее обрядах?

«Душа чего то желает, да греха боится», – тяжело вздохнул Кубрат, повторяя чью то старую присказку, и наконец окончательно отвязался от своих тягостных раздумий.

Глава 4

1

Абрек Утэков попал в рабство. Его хозяин, Ташпулат, как и положено восточному сатрапу, возлежал на ватной курпаче под тенью ореховых деревьев, удобно облокотившись на луля-болиш – мягкий валик и лакомился сладким виноградом без косточек. А Абрек, как ниггер на плантации, трудился под палящим солнцем. То есть поливал огород, таская из горного ручья холодную прозрачную воду огромным ведром.

Ташпулат был старше Абрека на 6–7 лет, он ходил в 5–й класс советской школы, но по природе своей оставался настоящим баем и любил эксплуатировать зависимое от него население, в данном случае в лице пятилетнего Абрека Утэкова, ровесника Магди Утэкова.

Необходимо сообщить, что выше и ниже описываемые события происходили уже не в Казани и даже не в ТАССР, а в УзСССР, в километрах 70 от Самарканда в горном селении Зафбанд. Именно сюда, если помнит читатель, скрываясь от преследования атеистов, засевших в комбедах, сбежал младший брат Кубрата Утэкова. Следовательно, пятилетний «невольник» Абрек, угодивший к соседу в рабство, приходился сыном Манапу Утэкову, которого здесь уважительно называли домулло – учитель. И уважение это было историческим. Татары всегда играли цивилизаторскую роль в Средней Азии. Правда, во время войны с басмачеством, когда татарских кызыл-аскеров местные курбаши обвинили в предательстве веры и пособничестве кяфырам – большевикам, между братскими народами пробежала черная кошка.

Справедливости ради заметим, что Ташпулат был вполне цивилизованным эксплуататором. Он не мог, например, приказать: «Эй, ниггер, солнце еще высоко, почему ты бездельничаешь? Быстро возьми ведро и полей огород». Нет, он поступал куда изощренней и изобретательней, и ниггеры – их роль почему то частенько доставалась Абреку – работали у него на плантации только исключительно благодаря своей непомерной алчности и непроходимой глупости.

Абрек давно мечтал заиметь собственную лянгу. Лянга – это такой небольшой лоскуток бараньей кожи с необстриженной шерстью, к основанию которой через две дырочки проволокой крепится плоский кусочек свинца. В лянгу играют, подбивая ее ногами – похоже на то, как жонглируют мячом футболисты, только приемов здесь гораздо больше. Если футбол – национальная игра бразильцев, то лянга – узбеков и таджиков. Но в отличие от латиноамериканцев среднеазиаты, став взрослыми, о своих детских увлечениях забывают.

Абрек с нетерпением ждал, когда в их горный аул в очередной раз приедет старик-старьевщик на своей скрипучей арбе. Это был настоящий праздник для детворы – чего только не было в передвижной лавке старьевщика! Желтая жвачка сагыч, кисломолочные шарики курт, леденцы из сахара навват, мучная карамель парварда, сахарная вата пашмак. Отрезы великолепной ткани из хан-атласа. Различные девчачьи украшения и амулеты, особый спрос был на черно-белые кузмунчоки – браслеты из стеклянных бусин с «глазками».

Но Абрека интересовала только одна вещь – белая пушистая лянга! Ему уже снилось по ночам, как ловко он подбивал ее ногой высоко в небо – и 10, и 20, и 100 раз!

Умид бобо торговал не только за деньги, но и менял свой товар на старые вещи и стеклянную тару. Со стеклом в горах была напряженка. Мрамор – пожалуйста (рядом находился мраморный карьер), орехи – хоть целую арбу увози (почти у каждого зафбандца была своя ореховая плантация), а вот стеклянная тара… Откуда ж ей взяться в Зафбанде, где все живут практически своим натуральным хозяйством? В селение нет же своего стеклодувного завода, какой там завод! Здесь даже махонькой торговой лавчонки и то нет – соль, спички, нитки и прочую повседневную мелочь привозят вот такие старьевщики, как Умид бобо.

Абрек сумел таки запастись одной пустой бутылкой – выпросил у отца лимонад во время последнего похода на Лаишханский базар.

– Бобожон, мана бир бутилька бор – дедуля, вот одна бутылка есть, – протянул Абрек пустую бутылку.

Но старьевщик за лянгу просил две. И не думал уступать, не взирая на отчаянные мольбы и уговоры мальчишки.

– Угилча, менга хам лозим булмок фойда, Худо хохласа – сынок, мне тоже должна быть польза, если Бог даст, – серьезно, как взрослому, обращался он к Абреку, поправляя на голове выгоревшую на солнце хлопчатобумажную дуппи – тюбетейку.

Из расстроенных глаз малыша уже были готовы выступить слезы, как он почувствовал тычок в спину. Обернувшись, Абрек увидел веселое и круглое, как полосатый арбуз, лицо соседа Ташпулата с заветной второй бутылкой в руках.

– На, бери, только патом будишь отработать, – Ташпулат изучал в школе русский язык и, показывая свою образованность, любил щегольнуть своими лингвистическими способностями.

Надо ли говорить о том, с какой радостью ухватился Абрек за бутылку, совершенно не думая о том, к каким последствиям это может привести. Главное, сейчас заполучить это белое пушистое парящее чудо, а там хоть саксаул не расти! Отработать так отработать, от работы еще никто не умирал.

Так Абрек Утэков попал в рабство.

Саратон выпадает обычно на август – это самая жаркая пора. Печь начинает аж с утра. Отец Абрека вместе со старшим сыном и младшей сестренкой, как всегда, по выходным собирались на воскресный базар в райцентр Лаишхан – это в километрах 12–15 от Зафбанда. Абрек воскресенья ждал, как святой ишан пятничного намаза, а тут вдруг отказался. Домулло удивленно посмотрел на сына, что это с ним? и махнул рукой – ну не хочет, так не хочет, может, не выспался, пусть дома остается…

А подневольному Абреку просто нужно было отрабатывать долг. Хозяин назначил цену – 20 полновесных ведер воды за одну пустую бутылку из под лимонада. Воду для полива приходилось набирать в конце огорода за буйными зарослями из холодного ручья, журчащего у подножья горной гряды Актау.

Вообще то, огороды не играли такую уж большую роль в жизни зафбандцев. Зелень-пелень какая, райхан, лучок-пучок, другая майда-чуда, труп – зеленая редька, из которой получался отличный жиропоглощающий салат для плова – вот и весь ассортимент. Зафбандцев кормили ореховые деревья, которые неприхотливо росли здесь, на склонах Актау испокон века и не требовали ни обильного полива, ни особого ухода. А денежки приносили хорошие.

Говорят, первые ореховые плантации в Зафбанде появились более двух тысяч лет назад, когда тут осел один из легионов великого полководца Александра Македонского. И с той поры потомки греческих легионеров ничем другим, как выращиванием грецких орехов не занимались. Как то так получалось в истории, что все войны, революции и иные мировые катаклизмы затухали у подножья Актауского хребта. Ничто и никогда не нарушало мир и покой зафбандцев.

Уже в позднесоветское время, которое потом назовут застойным, в горный кишлак за грецкими орехами приезжали целыми Камазами. Причем приезжали со своими работниками, которые и урожай собирали, и очищали орехи от зеленой кожуры, и упаковывали их в фуры. Хозяевам ореховых плантаций – а все они находились в частном владении – оставалось лишь преспокойно лежать у хан-тахты да подсчитывать барыши. За сезон набегало на автомобиль «Жигули», а у некоторых – и на «Волгу».

Путь из ручья к огороду был хоть и не долог, но тернист. Особенно трудно было продираться с ведром, до краев наполненным холодной ключевой водой, через густые заросли, напоминавших Абреку непроходимые джунгли. Вся майка и трусы его были уже давно мокрыми, тяжеленное ведро оттягивало руки, последние метры он тащил его буквально волоком… «Ничего, ничего, – подбадривал он себя, – зато белая пушистая лянга у меня в кармане».

У любого даже самого жестокосердного тирана случаются минутки, когда в душе просыпаются золотые крупинки милосердия и сострадания. Похоже, такая минутка наступила и для сатрапа Ташпулата.

– Перекур! – закричал он и поманил рукой своего измученного работника к себе на тапчан.

Абрек, по-восточному согнув ноги, уселся возле хан-тахты – низкого деревянного столика и стал поклевывать черный сладкий виноград без косточек. Ташпулат смотрел на него с какой то хитрой ухмылкой.

– А кто тебе такой имя Абрек поставиль, укажон? – спросил он с характерным восточным акцентом.

Ташпулат, показывая свою образованность, специально говорил с Абреком по-русски, хотя мальчик понимал и по-узбекски. Правда, некоторые узбекские слова, поскольку они были похожими, путал иногда с татарскими – Манап ага считал, что дети должны знать родной язык и поэтому дома старался общаться с ними на языке Габдуллы Тукая и Фатиха Амирхана. Но также обучал их и русскому, понимая, что без знания имперского языка в Советской империи не прожить.

– Меня папа так назвал, – осторожно ответил Абрек на вопрос, откуда у него такое имя.

– А я би другой имя поставиль!

– Мне мое нравится, – с вызовом воскликнул малыш.

– Абрек тоже хороший имя, – успокоил его Ташпулат. – Как аскар, сальдат, воин. Но я би все равно другой имя поставиль.

– Какое?

– Чынгызхан!

– Зачем?

– Как зачем! Ти вить татар? Татар. А Чынгызхан биль полвон, главний полвон, понял, да?

Абрек согласно кивнул головой, хотя ничего не понял.

– Ми школа праходиль, что татар биль злой народ, всех убиваль, резаль…

– Я никого не убивал, – испуганно пролепетал Абрек.

– Иби – и, я вить не про тебя скажу, – рассердился Ташпулат. – Я скажу про татар воин. Татар много стран и народ победиль. И Бухара, и Самарканд. И урысов – тоже. Ми эта школа праходиль. А Чынгызхан главний биль. Теперь понял?

Абрек молчал, не зная, что ответить.

– Э-э, дивона, иди работай!

Ташпулат, подложив под голову дынеобразную зеленую подушку, удобно разлегся на топчане, а Абрек схватил ведро и помчался к ручью за водой. «Як… ду… сэт…» – на благозвучном фарси, как важный персидский шахиншах, начал отчитывать господин ходки своего работника. Но скоро ему это прискучило, и он начал напевать слова блатной песенки, перенятой у разбитной шоферни, которая часто наведывалась в Зафбанд за орехами:

Зовут меня Мирза, вай – вай,

Работать мне нельзя, да – да.

Пускай работает Иван, вай – вай,

Перевыполняет план, да – да.

Однако его репертуар на этом иссяк. Так и не вспомнив других песен, Ташпулат приказал:

– Как закончишь работа – буди меня, – и, перевернувшись на другой бок, захрапел.

Господин сладко дремал, а его раб, как и положено рабу, трудился в поте лица. Вообще то, Ташпулат был неплохим парнем: если кто нибудь из местных ребят задирал Абрека или его восьмилетнего брата Юлдаша, то он всегда за них заступался, не давая своих соседей в обиду. Не дом покупай, а соседа выбирай – Манап ага, перебираясь на постоянное житье в Зафбанд, поступил точно по этой старой узбекской пословице.

Ближе к концу второй десятки малыш окончательно выбился из сил. «Э-э, хватит, все равно Ташпулат-ака спит, скажу, что уже все 20 ходок сделал», – решил невольник и, вдохнув пьянящий воздух свободы, пошел докладывать об исполнении долга.

– Что уже все, так бистро? – удивился Ташпулат, протирая спросонья глаза. – Все 20?

– Все 20, – подтвердил Абрек.

– Хоп, майли, – принял работу господин. – Иди сюда, отдихай.

Мальчик снова взобрался на хозяйский топчан, предчувствуя, что дело этим не кончится, хозяин придумает еще какую нибудь пакость.

– У тебя любимий дэвичка есть? – огорошил Ташпулат очередным неожиданным вопросом.

Абрек вновь не знал, что ответить. Никогда не с кем на эту тему он еще не говорил. Заметив его замешательство, Ташпулат, как ни в чем не бывало, стал рассказывать о том, какая замечательная девочка учится у них в классе, какие у нее большие черные глаза, как красиво она заплетает в сорок косичек свои блестящие волосы. Ташпулат под страшным секретом признался, что влюблен в луноподобную Наргизу с первого класса.

– А твой дэвичка как зовут? – вызывал он смущенного мальчишку на ответную откровенность.

Причем хитрец произносил слова таким тоном, будто это само собой разумелось, что у каждого мальчика, тем более такого лихого джигита, как Абрек, которого Ташпулат несколько минутами ранее был готов произвести в самого Чынгызхана, обязательно должна быть какая то тайная дама сердца. Как сказал поэт, «тот, чье сердце к напитку любви не прильнуло, тот осел, хоть не носит ослиных ушей!»

Покоренный его доверием и приобщенный к какому то взрослому мужскому братству, Абрек размяк. На соседней улице жила девчонка по имени Ширин с пронзительно голубыми глазами – вообще, многие зафбандцы, несмотря на то, что говорили на чистейшем сартском наречии, были светловолосые и голубоглазые. В общем, Абрек раскололся и признался в своих симпатиях к голубоглазой девчонке.

– Маладэц! – одобрил Ташпулат вкус Абрека, когда тот, смущаясь и краснея, едва уловимым шепотом выдохнул… «Ширин». – Но если она Ширин, ти должен бить Фархад. А никакой Абрек или Чынгызхан.

– Почему? – не понял Абрек.

– Какой ти дивона – дурачок! Ти даже не заешь, поэма Алишер Навои «Фархад и Ширин». Вай, какой пазор! – Ташпулат укоризненно покачал головой.

Но увидев расстроенную физиономию Абрека, поспешил успокоить:

– Ничего, пайдешь школа, там научат. А Ширин – яхши. Очень яхши. – Ташпулат даже одобрительно прицыкнул языком – Тц, тц!

Довольный тем, что не дал маху, Абрек расслабленно откинулся на курпачу и потянулся к лягану за очередной кисточкой винограда.

– Ага, вот и попался! – вдруг закричал Ташпулат. – А если я всем буду рассказать? Такой маленький мальтчик и уже льюбоф крутит. Вай, как нехорошо!

– Никого я не кручу, – испугался Абрек и, запинаясь, перешел в атаку: – А я тоже… я тоже всем расскажу… Я про Наргизу твою расскажу, что ты с первого класса… Ты сам говорил. Вот!

– А я неправда говорил, – спокойно отвел Ташпулат слабенький удар Абрека. – Я нарочна говорил, чтобы узнать про твой льюбоф. Теперь я узнал, пускай все знают. Вай-вай, как нехорошо!

От мысли, что самые сокровенные чувства Абрека станут предметом всеобщих пересуд, его бросало то в холод, то в жар.

– Ладно, не бойся! – неожиданно смилостивился Ташпулат. – Я никому не буду сказать. Только ты за это опять польешь огород. Скоро отец придет – ругаться будет, – коварный интриган выкинул перед лицом свою грязную пятерню. – Еще 5 ведро. Хоп?

– Майли, – обреченно согласился Абрек.

– Маладэц! – похвалил Ташпулат и залился громким смехом: – Ха-ха-ха!!! Я тебя обмануль… Ха-ха-ха! 20 ведер принес – дивона… За пустой бутилька, которий я у вас на огород нашёль… Ха-ха-ха! И еще 5 ведро будет носить… Ха-ха-ха, – хитрован катался по топчану, держась обеими руками за живот, и никак не мог остановиться от смеха.

Обманули дурака (или, по-узбекски, дивону) на четыре кулака… Как же так Абрек обмишурился? Ташпулат и не собирался никому ни о чем рассказывать, да и о чем там было рассказывать! Он просто хотел подразнить глупого мальчишку. От обиды на глаза Абрека набежали слезы.

– А я не 20, я только 17 ведер принес! – со злостью выпалил он.

– Что? – Ташпулат прекратил свой дурацкий смех. – Значит, ты не только льюбоф крутишь, но ишо и врьешь! Вай-вай, какой нехороший мальтчик.

Не дожидаясь пока Ташпулат выкинет еще какую нибудь пакость, Абрек поспешил ретироваться к своему дому.

Так Абрек Утэков впервые на собственной шкуре познал, что такое азиатская хитрость и восточное коварство. Но попасться на них можно лишь в том случае, когда ты сам дашь для этого повод своим глупым поведением. Стоит человеку только один раз отступиться и проявить неискренность, как за этим может последовать целый клубок тяжеленных проблем, распутывать которые потом, возможно, придется всю оставшуюся жизнь.

2

В тот жаркий август 1958–го случилось событие, которое заложило фундаментальное свойство раджасической натуры Абрека Утэкова и, возможно, предопределило всю его дальнейшую судьбу.

Дело было так.

Абрек играл у проезжей части на берегу арыка возле своего неказистого домика, выкупленного несколько лет назад его отцом у соседа – деда Ташпулата. Это был второй маленький гостевой домик Клыч бобо, и был продан Утэковым за не особой надобностью – сыновья Клыч бобо давно выросли и разлетелись из Зафбанда кто куда.

Мальчик набирал в ладошку жирную глину и, выдавливая ее крупными зернышками, строил высоченный глиняный замок. Когда он вырастет, он обязательно такой построит настоящий и будет жить в нем со своими детьми и красавицей женой, пусть с той же голубоглазой Ширин. Арык был запружен: живительная влага направлялась на близлежащие огороды. Ташпулат просто чудил, когда заставлял Абрека таскать воду для полива из холодного горного ручья, для этих целей в кишлаке была вырыта специальная оросительная система.

Но тут пришел какой то зафбандец в старом залатанном чапане и кетменем раскидал запруду, навалив большие комья глины на противоположном берегу арыка. Мутный поток воды, журча и переваливаясь через камни, устремился в освобожденное русло. Абреку показалось, что свежая глина на том берегу, только что навороченная кетменем дехканина, больше подходит для осуществления его грандиозных строительных замыслов. Абрек разбежался и перепрыгнул через обмелевший арык, однако приземление было не совсем удачным. То есть оно было совсем неудачным. Мальчик упал, вытягивая руки вперед и вонзаясь головой в комья глины. Вдруг снизу, из бывшей глиняной запруды, ударил фонтан крови. Наверху глиняного кома блестящим треугольником торчал осколок стеклянной бутылки – зловещая ухмылка судьбы! – в нее то Абрек и вонзился со всего размаху. Правая щека была распорота от скулы до уха, из раны сочилась кровь, в которой он вымазался с головы до пят. Именно вид крови, а не боль, привел Абрека в неописуемый ужас, и он заорал во всю глотку, как кричит старый больной ишак, когда чует, что его ведут на бойню.

К счастью, и отец Манап, и мать Люция оказались дома, они тут же прибежали на сумасшедший крик сына. На шум сбежалась вся махалля. Среди соседей оказались знающие люди. В рану густо насыпали красного перца, отчего Абрек опять орал, как недорезанный ишак. Потом рану зажали смоченным водкой тампоном, туго перебинтовали всю голову, оставив лишь небольшие дырочки, чтобы раненный мог дышать и видеть. Кто то привел осла, запряженного в арбу, куда усадили Абрека и повезли в райцентр в больницу. «Терпи аскар, Искандером будешь», – подбадривали его потомки великого полководца Искандера Двурогого – Александра Македонского.

Первый испуг прошел, и боли Абрек уже не чувствовал. Он гордо восседал на арбе и свысока поглядывал на сочувствующие взгляды зафбандцев: дескать, чего вы переполошились, дорогие сограждане, подумаешь, щечку порезал, эка невидаль! Абрек, начисто лишенный музыкального слуха, даже что то небрежно стал насвистывать – он чувствовал себя настоящим героем, уезжающим с поля брани, пусть слегка раненным, но непобежденным. Это был первый подвиг, совершенный в жизни Абрека: он победил свой страх.

И вот это чувство подвига, убеждение, что никогда ни при каких обстоятельствах настоящий мужчина не должен терять присутствие духа, Абрек Утэков пронес через всю свою жизнь, и шрам на правой щеке стал постоянным напоминанием об этом, дающим опору в самых сложных ситуациях.

Сразу после этого случая – розоватый след на лице Абрека еще не успел толком зарубцеваться – к Утэковым в Зафбанд приехали дорогие гости аж из самой Казани. Старший брат домуллы Кубрат Утэков привез с собой кучу родни: мать невестки Марьям апай с ее старшей дочерью Сагирой и двумя маленькими внучками. Все они подхватили какую то странную чесотку, которую не могли вылечить казанские врачи. Сарафанное татарское радио сообщило, что где то в Средней Азии, в глубине Кызылкумов, бьют какие то горячие сероводородные чудо-источники, которые исцеляют от всех болезней. Кто то из Казани уже побывал там с похожим диагнозом и вернулся домой абсолютно здоровым. Вот сердобольный Кубрат ага и собрал всех больных и страждущих исцеления родственников в поход в Среднюю Азию. Помимо этой благородной цели у него, конечно, была и другая – горячее желание пообщаться со своим младшим братишкой Манапом. Последний раз они встречались ровно четыре года назад, в 1954 году, когда домулло с женой Люцией приезжал в Казань посмотреть на старшего внука Кубрата – маленького Магди. И теперь Кубрат специально завернул в Зафбанд, чтобы увидеть Манапа. Объезд в 300 километров – для любящего сердца не крюк.

Времени для общения у братьев было мало! Можно сказать, его совсем не было, пообщаться наедине им практически не удалось. Гостеприимные и хлебосольные зафбандцы, узнав, какие гости и из какой дали прибыли в их далекий горный кишлак, не преминули пригласить их к себе. Попробуй отказать – затаят кровную обиду! Какие дастарханы были накрыты, сколько молодых барашков пошло под нож, сколько было выпито масары – домашнего игристого вина из черного винограда! Мало того, о казанском десанте узнали и в других горных селениях, что располагались повыше Зафбанда, возле самого хребта Нуратау, или, как в царское время, говорили Тиссарской гряды. В общем, три дня Кубрат с Манапом пировали в различных аулах, пока еле живые от бесконечных застолий и изысканных угощений возвратились домой. И тут же вновь засобирались в дорогу – казанский десант ждали Кызылкумы.

Пока взрослые развлекались, разъезжая по пирам, маленький Абрек тоже времени зря не терял. Он быстро сошелся со своими троюродными сестренками. Хотя, если быть точным, они ему приходились племяшками. Но поскольку девчонки были одного с ним возраста: младшей Эльмире исполнилось 5, а старшей Эльвире – даже на год больше, он называл их сестричками. Мальчик путал их имена и лица, обе в нарядных платьицах с большими белыми бантами – поди разберись, где Эльмира, а где Эльвира? Чтобы перестать путаться, Абрек решил влюбиться в них обеих, окончательно и бесповоротно, навсегда вычеркнув из сердца голубоглазую Ширин. Поначалу он стеснялся своего свежего шрама на правой щеке, но потом, заметив уважительно-опасливое отношение к нему со стороны девчонок, даже стал бравировать этим. Шрам украшает настоящего мужчину, а в сочетании с брутальным именем «Абрек» придает ему особый шарм.

Гордый и важный, ловя завистливые взгляды кишлачных пацанов, в сопровождении двух городских наряженных девиц, Абрек заносчивым петушком расхаживал по Зафбанду. С жаром и чувством, путая татарские слова с русскими – его сестрички тоже говорили на этом смешанном диалекте, – рассказывал им о местных достопримечательностях.

Вот горы Актау, за ними еще более высокие тау – Нуратау.

А вот здесь зафбандские джунгли, а за ними – чиста горный ручей. Айе, чишма – да, источник. Су тамле – вода вкусная, но салкын – холодная. Аж зубы ломит.

А вот ореховые плантации, которые уся, растут тут со времен Искандера Зулькарнай.

Как, сез белмисез, кто такой Искандер Двурогий? Ну я вам сейчас расскажу, сестрички, – это был знаменитый батыр. Нишляп двурогий? Ну как почему! У него было два больших рога, чтоб протыкать душманов. Искандер жил в Зафбанде, – увлекшись, новоиспеченный гид, дал безграничный простор своей фантазии, – У него бар иде пять хатын, нет, десять жен! Искандер был очень высокий и матур. И все зафбандцы от него туды, родились. Нишляп у них светлые волосы и зангяр куз? Потому что у Искандера тоже были ак чач и голубые глаза. Как у курше девчонки Ширин, я вас потом анын белян познакомлю.

А еще по-другому Искандера Зулькарнай звали Александр Македонский. Ай-вай, вам не знаком и этот исем? Ну это такой же батыр, как и Чынгызхан, – Абрек решил блеснуть эрудицией, вспомнив урок Ташпулата. – Ну о нем то, надеюсь, вы слышали? Юк? И о Чынгызхане не слышали? Он Самарканд завоевал, и Бухару, а туган иде Казанда, да, Чынгызхан тоже родился в Казани. Ну вы, кызлар, даете! Живёте в Казани и не знаете своих батыров, – окончательно застыдил «зафбандский интеллектуал» девчонок.

Абрек еще бы долго втюлял по ушам доверчивым сестренкам, если бы не зовущий крик его матери, Люции ханум:

– Балалар, быстро домой! Сейчас поедем на базар!

Эти слова возымели магическое действие, Абрек тут же заткнул рот, подхватил сестренок под ручки и побежал к дому.

3

Бывали ли вы когда нибудь на базаре в Катта-Тау? Абрек сам был здесь впервые. Обычно он ездил с отцом в Лаишхан – и это уже был большой праздник. А тут, по случаю приезда гостей, Манап ага решил свозить их в близлежащий городок Катта-тау на настоящий восточный базар.

Такого буйства красок, разнообразия предлагаемых товаров, экзотических фруктов и овощей, невероятного коктейля из всевозможных дразнящих запахов, множества различных языковых выговоров и антропологических типов вы больше нигде не увидите!

А какие остроумные и соленые шутки отпускают базарные масхарабозы – клоуны, а какие отважные трюки выделывают на высоком канате дорбозы – канатоходцы, а какие громкие фанфары издают длинные карнаи – музыкальные трубы!

Свободолюбивая и веселая Мараканда всегда была центром мирового притяжения. Она покорялась лишь дважды. В первый раз Александру Македонскому, которого здесь помнят под именем Искандер Двурогий (двурогий – из за шлема с двумя крыльями). Согда вошла тогда в Греко– Бактрийское, а затем – в Кушанское царство. А во второй раз – Чынгызхану, который прекратил здесь кровопролитные междоусобные распри, включив распадавшуюся Согду в состав хорошо организованной Татарской Державы. Наконец-то, древняя благословенная земля обрела долгожданный мир и покой.

И с тех пор Согдиана, и ее два древних очага земной цивилизации Бухара и Самарканд – превратились в мировой научно-культурный центр, настоящий Вавилон, взаимодействие различных рас и народов.

Кого только не увидишь на восточном базаре в Катта-Тау! Вот горец торгует орехами: прямой греческий нос, голубые глаза, светлые волосы, а говорит на чистейшем самаркандском наречии. А вот типичный сарт, предлагающий изделия своего гончарного ремесла – глиняные кумганы, касы, пиалы. Выглядит он уже совсем по-другому: желтоватая кожа, тонкие черты лица, в узкую полоску губы. Мальчик-чайханщик с огромными черными глазами – парс, а, может, армянин или грек. Часто, особенно среди женщин и уйгуров, можно встретить чисто монгольские лица: круглые, темные, скуластые. Среди сапожников полно ассирийцев, а парикмахеры, портные и менялы – сплошь бухарские евреи (они расселились здесь еще со времен предсказанного Библией падения Израиля, когда толпы евреев хлынули в Персию). Ювелирными изделиями торгуют либо турки-месхетинцы, либо горбоносые арабы – с вытеснением зороастризма исламом в Согдиане появились целые поселения бывших кочевников-бедуинов: Араб-сарай, Арабистан, Арабкурган… Говорят здесь на фарси или тюрки, арабский – язык богослужения – можно услышать лишь в мечетях и духовных семинариях. Арабский с приходом Советской власти стал вытесняться другим имперским языком – русским.

Но Восток не сдался, он ушел вглубь, он скрылся от новых советских веяний за высокими глиняными дувалами в толще своих тысячелетних традиций и только сделал вид, что покорился и принял чужие правила игры. На поверхностный взгляд, могло показаться, что Восток на каком то витке истории стал красным, но это была лишь видимость, мимикрия, возможно, мираж. Восток как был зеленым, впрочем, скорее не зеленым, а многоцветным, таким он и остался. Ничто не может поколебать его вековых устоев. Восток, затаившись, словно кобра перед прыжком, всегда ждет удобного момента, чтобы сбросить со своего тела наносную, чужеродную, искусственно навязанную ему идеологию. И стоит имперскому центру чуть зашататься, слегка выпустить бразды правления, немножко ослабить давление, как тут же в мгновение ока все чуждое, привитое извне смывается одной огромной волной, – и миру вновь является первобытный и загадочный лик Востока. Только вот беда – не везет ему в последнее время с правителями. А Татарская цивилизация, к своей величайшей трагедии, заложив основы, фундамент Востока, сегодня оболгана и забыта…

Однако вернемся на наш базар, куда домулло Манап отправился в тот воскресный день не один, а в сопровождение целой казанской делегации.

Надо ли описывать, какие чувства испытывали гости, и в особенности дети! Взрослые расщедрились и купили им не только газированную воду с абрикосовым сиропом, но и фруктовое мороженное. Абрек с видом знатока расхаживал между торговыми рядами и перечислял – для казанских гостей,главным образом для Эльмиры с Эльвирой – названия диковинных фруктов: айва, персик, гранаты, абрикос, алыча, хурма…

По базару плыли аппетитные запахи. В огромных 30–ведерных казанах томились плов и чучвара – пельмени из бараньего фарша с луком и приправой. В круглых глиняных печах тандырах румянились самса с калампир – горьким стручковым перцем и тяжелые самаркандские лепешки, пригодные к употреблению в течение трех лет. Тут же каталось тесто для настоящих узбекских манти, которые готовятся из рубленного мяса. Дымились мангалы с жигар кабоб – шашлыком из печени. Кипела и бурлила в котлах нохат-шурпа – похлебка из крупного азиатского гороха.

Мальчишки-чайханщики разносили отлично утоляющий жажду кок чой – зеленый чай, который с удовольствием, по-восточному скрестив ноги и лениво отгоняя мух, пили базарные завсегдатаи из маленьких пиал в большой и просторной чайхане. Поговаривали, что там, в дальних ее комнатах особо богатых и уважаемых клиентов услаждают райские гурии. Трудно сказать по поводу гурий – было ли это правдой, ну а то, что в середине минувшего века в любой чайхане почти открыто можно было покурить анашу – это факт. Не насвай – зеленый табак, который кладется под язык – этого добра и сейчас завались. А именно анашу – настоящий наркотик из конопли, который сегодня находится под страшным запретом, за его хранение и распространение в Узбекистане введена расстрельная статья. А тогда она считалась вроде национальной забавы – возможно, еще и поэтому восточные люди равнодушны к алкоголю.

Зафбандский сосед Утэковых, 80–летний Клыч бобо, частенько вечерами баловался травкой. Он долго разминал похожую на пластилин желтовато – коричневую массу, потом смешивал ее с табаком и с наслаждением затягивался, опустив ноги в прохладный ручей. Вроде бы так он поддерживал свою мужскую силу.

Впрочем, дорогой читатель, мы снова отвлеклись. А между тем базарный вояж наших уважаемых гостей уже заканчивался. Нагрузив свои сумки и авоськи большим арбузом, двумя продолговатыми дынями, гранатами, абрикосами, виноградом, парой новых сандалий и двумя сарафанами, они стали собираться домой.

Надо заметить, что цены на базаре в те годы были еще сказочно низки. Бесхитростные дехкане практически даром отдавали горожанам плоды своего труда. За все про всё были уплачены сущие копейки. Вместе с супругой Люцией – учительницей начальных классов завуч Зафбандской семилетней школы Манап Утэков имел совокупный семейный доход 800–900 рублей в месяц и мог себе позволить совершать подобные базарные проминады еженедельно.

Это уже много позже, когда плоды советского просвещения доберутся и до этих мест, и местные жители узнают, что плоды, выращенные в их садах, оказывают благотворное влияние на здоровье анемичных горожан (выяснилось, например, что гранаты освежают кровь, а персики укрепляют сердечную мышцу), цены резко подскочат. Совсем плохо станет, когда базарную торговлю приберут к своим алчным рукам жадные перекупщики, вытеснив с рынка простодушных дехкан и отобрав у них львиную долю прибыли…

В новых сарафанах сестренки Абрека выглядели еще привлекательнее. Они точно теперь были похожи на кукол, и казались не живыми, а игрушечными. Чтобы развеять свои сомнения, Абрек даже незаметно ущипнул одну из куколок, но та подняла такой визг, что он зарекся на будущее проводить с ними подобные эксперименты.

Большую часть года – лето в Узбекистане длится едва ли не 9 месяцев – Абрек бегал босиком, но он был уже взрослым парнем: 5 лет – это вам не шутка, и необходимо было привыкать носить летнюю обувь. Мальчик не любил ходить в сандалиях, хотя понимал, что это атрибут каждого культурного человека, и, считая себя таковым, как то мирился и даже радовался, когда, как, например, сегодня, ему покупали обновку. Но каково же было его разочарование, когда надев сандалии, он обнаружил, что они ему велики и спадают при ходьбе. Обувку дали примерить старшей из сестренок, шестилетней Эльвире – и надо же, ей они оказались впору! Почему то это обстоятельство Абрек воспринял, как личное оскорбление, его мужское достоинство было ущемлено в высшей мере: как это, ему, крутому джигиту – велики, а ей, сопливой девчонке – как раз? Мир перевернулся вверх тормашками. Однако взрослые не придали сему факту никого значения. «За лето нога подрастет, к осени будешь носить», – мудро рассудил Кубрат ага. Но его младший брат Манап решил проявить еще один жест восточного гостеприимства: сандалии подарили той куколке, под чью ножку они подошли, то есть Эльвире, что еще больше раздосадовало Абрека.

В сердце джигита затаилась смертельная обида. Ему хотелось рвать и метать, он жаждал отмщения! Кому хотел мстить Абрек: судьбе, за то, что она сыграла с ним такую злую шутку? О том ведает лишь один Аллах. Мало того, что у него оказались маленькие ноги (Абрек не думал о том, что это сандалии большие, ведь они подошли его сестре), так он еще и опозорился перед этими глупыми ряженными девчонками…

Всю ночь Абрек не мог уснуть, остро переживая свой позор. Наконец, он нашел решение. Тихонько, чтобы никого не разбудить, мальчик встал с постели, вытащил из нижнего ящика комода злополучные сандалии и осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, вышел во двор. Над ним низко нависли большие светящиеся звезды и огромная желтая луна. Полуночник нашарил на верстаке молоток и огромный ржавый гвоздь. Абрек и думать забыл о всяких ночных дивах и привидениях, которыми пугал его сосед Ташпулат, в эту ответственную минуту он никого не боялся. «Пусть только попробует сунуться какое нибудь чудище, вмиг проломлю башку молотком», накачивал себя смелостью Абрек. Мальчик перевернул сандалии и пробил на подошве несколько дырок: ни сам Абрек, никто другой эту обувь больше никогда носить не будет! Таким был его приговор. И лишь после свершения акта возмездия, тайно пробравшись обратно в дом, неугомонный малыш, наконец, успокоился и, удобно устроив остывшую голову на подушке, унесся в царство Морфея.

О, Аллах Всемогущий, сохрани нас от уязвленного мужского самолюбия! Если оскорбленный джигит начнет мстить, кара его будет неимоверно суровой, зато и успокоение будет великим. Не зря, наверное, такой кровавый сердцевед, как Сталин, говорил, что самое сладкое удовольствие, доступное сердцу мужчины, – это удачно исполненная месть. Неужели он говорил правду?

Глава 5

1

Необходимое примечание к данной главе: наряду с вымышленными персонажами, здесь представлены и реальные имена и фамилии работников "Татнефти"

Рудольф Утэков с детства знал, чего он хочет в этой жизни. Свои жизненные ориентиры он определил довольно рано.

Определиться ему помогли два случая: невольно подслушанный разговор и книга академика Губкина «Учение о нефти». «Какая связь может быть между этими двумя некореллируемыми событиями?», недоуменно спросит кто-то. «Учение Губкина… в глухом татарском ауле… да не смешите народ», воскликнет другой. А мы и не смешим, мы просто констатируем факты.

А факты следующие. Холодной осенью 1948 года, сразу после открытия знаменитого Ромашкинского нефтяного месторождения, у Кубрата Манапова, отца Рудольфа, состоялся памятный разговор с троюродным племянником Аглямом. Шустрый племяш устроился бурильщиком в Шугуровскую нефтеразведку, где жизнь показалась ему истинным раем. Манна небесная в виде высоких зарплат, денежных премий и различных пайков сама падала в руки. Вот он и агитировал своего упрямого дядю перейти на работу в «нефтянку», красочно описывая все прелести и преимущества своей райской жизни.

Взрослые сидели на саке – татарском топчане-лежаке за низким столиком табын под тусклым светом отчаянно вонявшей керосином лампы-коптилки и пили чай. Рудольф лежал на печи рядом с задремавшим старшим братом Робертом, досасывал гребешок презентованного дядей Аглямом леденца «Красный петушок» и держал ушки на макушке, боясь пропустить хоть слово из беседы, которая его чрезвычайно взволновала.

– Ну что ты за человек, Кубрат абы, своей выгоды не понимаешь! – наседал гость на хозяина, макая кусковой сахар в свежо заваренный плиточный чай, который сам и принес в качестве кустанач – гостинца.

Мать Рудольфа в голодные военные и послевоенные годы пекла темно-серый хлеб из муки, перемалываемой из дубовых желудей. Ребята с волчьим аппетитом наворачивали эти кислые лепешки с жидкой похлебкой из щавеля и крапивы – молотилки у детей военной поры работали будь здоров, они и камни с зеленым мхом перемолотили бы! А тут – ароматный плиточный чай, настоящий кусковой сахар! По тем временам это был царский подарок.

Вчерашний колхозник Аглям немножко кичился вновь приобретенным статусом хорошо обеспеченного человека. Истоптав своими пеньковыми лаптями все окрестные села, деревенский гармонист неожиданно подался в Стерлитамакский нефтяной техникум, после окончания которого вдруг выбился в люди и стал зашибать «большую деньгу». Российская деревня всегда была малость пришиблена, а татарская – так даже очень. А вот рабочий класс – «гегемон революции», понимаешь! тем более такой его передовой отряд, как нефтяники, – был приподнят и обласкан Советской властью. И морально, и материально. Эту простую истину и пытался донести до своего упертого дяди продвинутый племянник.

– Вот, скажи мне, абзый, сколько ты зарабатываешь в месяц? – хитро щурился Аглям.

– Какие деньги, энекэш! Ты что забыл, что в деревне вместо рублей рисуют палочки, то бишь трудодни.

– Во, во! – обрадовано захлопал по своим остро выступающим из под синего комбинезона коленкам гость. – А я о чем говорю! Денег ты не видишь, а молоко, масло, яйца государству отдай. Правильно я говорю? За огород – налог, за корову – налог, за барашка – тоже налог. Разве не так?

– Так то оно, конечно, так, – вынужден был согласиться Кубрат. – Одна корова приравнивается к четырем баранам. За курицу – и то нужно платить! Держать скотину, конечно, не выгодно, но и без нее не прожить.

– Ну вот! А я об чем толкую! Теперь смотри, как я живу. Ни огорода, ни скотины у меня нет. А зачем? Зачем они мне, если я получаю твердую зарплату и спецталоны. Слыхал о таких?

Кубрат замотал головой.

– Поясняю. Это продуктовые карточки. Но не обычные, а специальные – по ним все отпускается по повышенным нормам. Скажем, хлеб – один килограмм в день, сахар – полкило, мясо или рыба – три кило. А если, скажем, у меня на иждивении есть близкие люди, ну там мать – старушка или отец – инвалид – за них я тоже получаю талоны, но уже по обычным нормам. Понял?

– Понял, чего не понять. Коммунизм!

– Ну до коммунизма еще далеко, а вот бесплатно нам кое что уже выдают. Мыло там, соль, спички. Рабочее обмундирование – тоже бесплатно. Вот, например, этот костюм, что на мне – американский. Потрогай, потрогай, не стесняйся, – Аглям поднял рукав своей шикарной куртки, – чувствуешь, какая плотная ткань? Прорезиненная. Никакая грязь не пристает, протер пару раз мылом – и спецовка снова, как новенькая.

Кубрат подивился прочности «буржуйской» ткани и, склонив голову, то ли задремал, то ли о чем то задумался.

– Ну что голову повесил, абзый! – не отставал привязчивый племянник. – Давай к нам, в Тимяш, на скважину. Ты же образованный, до войны учителем был, к тому же фронтовик, да тебе цены там не будет! Сначала помоператора устроишься, я помогу, потом оператором станешь. А там, гляди, и мастером назначат.

– Извини, энекэш, спасибо, конечно, за предложение, но меня эти скважины-мажины не интересуют.

– Та-ак, – разочарованно протянул Аглям, – в учителя не хочешь, в нефтяники не хочешь. А куда тогда хочешь, абзый?

– Я, наверное, в Атню на работу устроюсь, – задумчиво произнес Кубрат. – Там мой знакомый столяр Габдрахман артель «Красный мебельщик» создает, вот к нему и пойду. Я дерево люблю, а железки мне не по нутру.

То что оказалось не по нутру отцу, по душе пришлось сыну. Рудольф крепко запомнил этот ночной разговор. А в старших классах прочитал случайно попавшуюся на глаза книжку «Учение о нефти». Специально заметим для особо недоверчивых: книжка попалась Рудольфу не совсем случайно. Кубрат, зная о том, что его младший сын бредит нефтеразведкой, привез ему подарок из Казани. Парнишка хоть и не во всех дерзких гипотезах ученого разобрался, но главную мысль уловил, и она легла на благодатную почву. Автор «Учения о нефти», академик Иван Михайлович Губкин, еще в тридцатые годы XX века заявил: Поволжье и Урал таят в себе несметные залежи нефти, и быть здесь «Второму Баку».

«Разведками последних лет, – говорил академик несколько позже в одном из интервью газете «Красная Татария», – на западных склонах Урала, в бассейнах Волги и Камы, а также на территории Татарии обнаружены богатые признаки нефтеносности».

Нефтяная романтика вскружила парню голову. Решение созрело само собой – Рудольф обязательно выучится на нефтеразведчика.

Однако до штурма «нефтяного Олимпа» еще ох как далече! Рудольф Утэков был в детстве отъявленным лодырем и разгильдяем. Учился он сначала, прямо скажем, не ахти. В годовом диктанте, например, в одном слове умудрился допустить 4 ошибки, написав «патынык» вместо «ботинок». Это ж каким охламоном надо быть, чтобы до такого дотумкаться! А ведь Рудольф в отличие от старшего брата Роберта, который первые четыре класса отучился по-татарски, сразу пошел в русскую школу.

Кубрат Утэков, сам в прошлом учитель, понимал, что детям нужно дать хорошее образование. Понимать то понимал – а что толку! Без знания русского языка ни о каком достойном образовании и речи быть не могло. В стране Советов, вопреки известной песенки-агитки «Эх, хорошо в стране Советской жить», на хорошую жизнь рассчитывать приходилось далеко не всем. Возможности обучать старшего сына на языке Толстого и Пушкина у бывшего учителя не было. Но вот когда он немного подрос, Кубрат ага определил его на постой к знакомому кузнецу Гавриле в соседнее село Русский Алат, где была хорошая школа. К старшему брату – разница семь лет – потом Кубрат подселил и младшенького, рассчитываясь с неприхотливым кузнецом мукой, картофелем, мясом и другими продуктами, какие Аллах пошлет. Так Рудольф с семи лет окунулся в русскую среду. Шесть дней в неделю братья жили и учились в Русском Алате, а на выходные и каникулы отмеривали пёхом вёрст 10 с гаком к родимому очагу.

Взаимоотношения жителей татарских и русских сел были вполне себе мирные и добрососедские. Выборочно, на уровне отдельных дворов и усадеб, как, к примеру, у Кубрата с Гаврилой, можно даже сказать, и дружеские. Однако раз-два в году между соседними селами не то, чтобы черная кошка пробегала, но была традиция такая – завязать кулачный бой. Все парни и взрослые мужики выходили на «Куликовскую битву» – начиналось страшное мочилово! Была раньше на Руси такая кровавая забава, о ней еще поэт писал:

Как сходилися, собиралися

Удалые бойцы московские

На Москву – реку, на кулачный бой,

Разгуляться для праздника, потешиться.

Рудольф обладал чувствительной натурой. Всякие там драки, потасовки и прочие разборки с применением грубой физической силы старался обходить стороной. Он всегда, и в детстве и, став уже взрослым, свои проблемы решал путем дипломатических переговоров, а не с помощью кулаков. Правда, Рудольф знал: если переговоры зайдут в тупик, то за его хрупкой спиной возникнет мощная грудь старшего брата. Нет, Рудольф не рос неженкой, просто характер такой был – сугубо мирный, склонный больше к интеллектуальным упражнениям, нежели физическим. Тут он пошел в деда Гази, в отличие от Роберта, который, как и его предок Сайфи бабай, любил богатырские утехи. При случае, приложится так, что мало не покажется. Однако отдадим должное «кулачным гладиаторам», детей они в свои взрослые игры не вовлекали, напротив, всячески огораживались от них.

После того провального, позорного диктанта сконфуженный Рудольф взялся за ум. Тем паче, было на кого равняться – его старший брат Роберт, несмотря на то, что учился сначала в татарской школе, русские диктанты писал без единой ошибки. Рудольф дал себе клятву – с отличием окончить 10 классов.

Когда то давно, за пол столетия до описываемых здесь событий, выдающийся политический деятель, выпускник Сорбонны Садри Максуди (кстати, родом тоже из Заказанья) бросил в лицо своим коллегам депутатам Российской Госдумы сакраментальную фразу: «Рано или поздно я буду иметь такие же права, как и вы!» Увы, Садри Максуди свое политическое заявление не реализовал – после революции 1917 года и ликвидации независимого штата Идель-Урал первому и единственному президенту задушенного большевиками государственного образования Татар пришлось спешно эмигрировать в Стамбул.

А вот Рудольф Утэков данное самому себе обещание выполнил и даже перевыполнил. Не только золотую медаль заполучил, но и сходу после окончания школы поступил в Московский нефтяной институт, носящий имя своего кумира – академика Ивана Михайловича Губкина, о чем грезил и мечтал с детства.

2

Учеба в нефтяном институте Рудольфу Утэкову давалась на редкость легко, он с первого курса, как отличник, стал получать повышенную стипендию.

Хотя, возможно, некоторые особо привередливые читатели могут излить по этому поводу свою желчь: «Что за ерунда! Мальчонка только приехал в Москву из захолустного татарского аула, и сразу без адаптации, без спецподготовки стал звезды хватать в престижном столичном вузе. Хватит нам сказки рассказывать! Деревенский человек, тем более из нацменов, может стать настоящим интеллигентом не раньше, чем через два-три поколения».

«Малмы что» из деревни, как говаривала Марьям аби, главное, чтобы мозги работали. А они у Рудольфа варили, как надо! Мы не знаем, какие там гены у нашего предполагаемого оппонента и какой он себя интеллектуал, но мы знаем, что предки Рудольфа на протяжение последних 500 лет были философами-богословами. Привычка к умственному труда у него была в крови!

А что касается адаптации – адаптация была! Ну, конечно же, была, а как же без нее? Это когда Рудольф из своих родных Казаклар попал в Русский Алат, и то полгода привыкал к новой обстановке и новым условиям – жизнь русского села заметно отличалась от жизни села татарского. Не будем углубляться в подробности и искать, как в той детской игре «10 отличий», отметим лишь некоторые из них: национальная кухня и праздники, требования к чистоте и личной гигиене, отношение к старшим и женщине…

А тут, вай-хай, сама Москва златоглавая – столица, и-и, нашей Родины СССР! Московский нефтяной институт имени академика Губкина, э-хе!

Было, конечно, отчего оробеть Рудольфу Утэкову, до сих пор и в Казани то бывавшему не более пару раз. Но робость быстро, опять примерно через полгода, улетучилась, испарилась «как с белых яблонь дым». Да и робость эта была связана больше не с учебой, а с привыканием к ритмам жизни огромного мегаполиса, каким уже в ту пору была Москва. Сельскому пареньку, проведшему практически всю свою жизнь в глухом татарском ауле, поначалу многое было в диковинку, начиная с московского метрополитена и кончая характерным «акающим» говором «москалей».

Но следует заметить, что коренных москвичей на курсе Утэкова, да и во всем нефтяном институте, было не так много. Сюда поступали учиться выходцы из Казани, Уфы, Грозного, Баку, Ашхабада, Сыктывкара и других нефтяных регионов Советского Союза. И Рудольф быстро освоился в этой интернациональной среде. Те, кто всерьез заболевали «нефтянкой», как бы теряли свою национальную идентификацию, и были уже ни татарами, ни русскими, ни туркменами, а, по афористическому определению известного геолога Минадоры Ивановой, все они становились лицами «одной нефтяной национальности!»

Мы не говорим хорошо это или плохо, чтобы не возбуждать лишний раз лжепатриотические настроения, а просто фиксируем данную особенность восприятия мира сквозь «нефтяные очки», как безусловную реальность советского бытия.

Самого академика Губкина в ту пору не было в живых, но заложенный им дух особого «губкинского братства» по-прежнему витал в стенах института. И когда в его день рожденья 17 апреля в «alma mater» попить водочки и вспомнить былые времена съезжались на традиционную встречу бывшие выпускники, все они вместе с действующими студентами составляли одну большую дружную семью. Рудольф, как бы это пафосно не звучало, с гордостью и честью нес по жизни высокое звание «губкинца». Есть в природе такие редчайшие образцы человеческой натуры, до конца жизни верно и свято несущие идеалы своей юности: «верные ленинцы», «верные сталинцы», «верные губкинцы»… Вот Рудольф Утэков был как раз из такой породы.

Полностью погруженный в сложный и мучительный, но вместе с тем сладостный процесс вгрызания в гранитные пласты нефтяной науки, Рудольф старался не отвлекаться на посторонние вещи. Образцовый студент абсолютно точно следовал завету «мудрого Ильича»: учиться, учиться и учиться! Он рано, с первого курса, определился с темой своей дипломной работы – «Метод внутриконтурного заводнения нефтяных месторождений». Этот метод нигде в мире больше не практиковался, только на Ромашкинском нефтепромысле, где летом 1954 года Утэкову посчастливилось проходить производственную практику.

Раз и навсегда Рудольф установил для себя правило: не ввязываться ни в какие студенческие затеи и споры, особенно политические, чему неукоснительно следовал на протяжение всей своей учебы в МНИ, да и после нее тоже. Однако после смерти Сталина, особенно после ХХ съезда КПСС, развенчавшего «культ личности вождя всех народов», повеяли новые ветры. В вольнолюбивой Москве, в том числе в студенческой тусовке, становились модными «разоблачительные разговоры на кухне», которые Рудольф называл про себя провокационными. Он как мог сторонился опасных тем, но совсем избегать их все же не получалось.

Один такой «провокационный разговор» состоялся на квартире сокурсника Утэкова Михаила Соломина, куда расчетливый Рудольф вдруг неосторожно приперся и о чем начал жалеть с первых же минут. Тон в беседе задавал соплеменник Рудольфа, желчный и дерзкий студент факультета геологии Тимур Вагапов, который выделялся не только возрастом (ему было уже где то 25–27), но и необыкновенной эрудицией, причем в областях, совершенно отдаленных от нефтяной науки.

Поначалу разговор шел в невинно-шутливом ключе.

– А ты знаешь, почему Иван Грозный завоевал Казань? – подначивал какой то вихрастый студентик Тимура Вагапова.

– Ну ка, просвети, – строго, не принимая игривого тона, произнес Вагапов.

– А Грозный уже тогда знал, что у вас нефти много, потому и пошел на Казань, – победно заявил шутник, ожидая в ответ смешливой реакции.

Однако никто не отреагировал на избитую шутку, а Вагапов серьезно и назидательно сказал:

– Как потомок ордынских ханов, Иван IV восстанавливал разрушенную империю – вот в чем истинный смысл его похода на Казань.

– Разрешите полюбопытствовать, о каких ханах, батенька, вы изволите говорить – булгарских или татарских? – иезуитски почтительным тоном вставил шпильку Михаил Соломин, почесывая свой крючковатый нос.

Хозяин дома был чрезвычайно вежлив и обходителен, и обращался к гостям исключительно на «вы». Он единственный из всех собравшихся мог соперничать эрудицией с Вагаповым. Своим вопросом он намекал на правительственную директиву 12–летней давности, которая обвиняла татарских историков в непомерном возвеличивании Золотой Орды и повелевала считать татар потомками булгар.

– В данном контексте этническую компоненту можно опустить, суть не в ней, а в том, что был сделан важный шаг к восстановлению разрушенной империи, – ловко вывернулся Вагапов.

Рудольф мало интересовался историей, но пытался добросовестно осмыслить и переварить услышанное.

Разговор переключился на литературу – еще одну сферу, далекую от интересов Утэкова. Можно сказать, кроме «нефтянки» его вообще ничего не волновало. Студенты начали спорить о том, кто внес больший вклад в золотой фонд русской классики: Толстой или Достоевский? Все уже высказались, даже Рудольф буркнул «Толстой», потому что ничего из школьного курса, кроме повести о Хаджи Мурате, не помнил. Ждали, что скажет Вагапов.

– Мне не нравится ни тот, ни другой, – наконец разомкнул уста Тимур. – Но если непременно нужно между ними выбирать, я бы выбрал Толстого. Потому что Достоевского я просто… ненавижу.

– Отчего же, сударь? – вновь оживился хозяин дома. – Это же признанный во всем мире гений. Никто глубже Достоевского не смог проникнуть в тайну загадочной русской души. Это не мое мнение, так считают литературные критики, в том числе зарубежные.

– Достоевский унизил татар, – сипло выдавил из себя Вагапов. – Посмотрите, как он их описывает! Каким извергом он представил, например, арестанта Гатина. Огромная, безобразная голова, ходит сутуловато, смотрит исподлобья, любит резать маленьких детей, в пьяном виде бросается на людей с ножом…

– Исчадие ада какое то! – не выдержал кто то из присутствующих.

– Вот именно. Или другой пример – вислоухий Маметка. Да у татар и имени такого нет! Сделали из него этакого безропотного полудурка, которому каждый и подсрачник может закатить, и шапку на глаза нахлобучить.

– Вы думаете, Достоевский фантазировал, описывая эти персонажи? – не преминул вставить свой вопросик Соломин.

– Я не говорю, что он фантазировал, я даже допускаю, что он срисовал эти образы с натуры. Но это не типичный случай, понимаете? Вот, посмотрите на меня или… – Вагапов нашел глазами Рудольфа и указал рукой: – или на него. Разве мы похожи на тех типов, над которыми насмехался писатель?

Все отрицательно замотали головами.

– Ну вот, а я о чем говорю! – обрадовался Вагапов и продолжил: – Да общался ли Достоевский когда либо с настоящим татарином? А вот Лев Толстой общался. Во-первых, он жил некоторое время в Казани, учился в Казанском императорском университете. Во-вторых, к нему в Ясную Поляну приезжали известные в ту пору татарские деятели, например, реформатор и революционер Гайнан Ваисов. Правда, он считал себя булгаром, но это сути дела не меняет. Так вот, «Великий старец» очень хорошо отзывался о Ваисове, о его нравственных и умственных качествах, и в письмах к нему неизменно обращался, как «любящий ваш брат».

– Насколько мне известно, – еще раз выказал свою осведомленность Соломин, – Ваисов и его движение признано враждебным и истреблено за исламский максимализм. И эта тема небезопасна.

– В этом еще нужно разобраться, – буркнул Вагапов. – Лев Толстой, к примеру, находясь, в том числе под влиянием Ваисова, считал, что «магометанство по своим внешним признакам стоит выше церковного православия».

– За что и был-таки отлучен от церкви.

– И вовсе не за это. Эти слова Толстой написал восемь лет спустя после отлучения в ответном письме некой православной женщине Векиловой, которая пожаловалась писателю на то, что ее сыновья хотят принять ислам.

– Да, Лева Толстой хорошо относился не только к магометанам, но и к евреям, считая их избранным народом, – подтвердил Михаил Соломин. – А вот Федя Достоевский – плохо, иначе, как жидами, он их и не называл.

– Не так уж и плохо Достоевский относился к евреем, – не согласился Тимур Вагапов. – Да, фигура Исая Фомича выведена Достоевским довольно комично, но совсем не унизительно. Напротив, даже с некоторым оттенком уважения. Конечно, это уважение никак нельзя сравнить с тем откровенным восхищением и трепетом, с каким Достоевский, да и другие писатели, тот же Толстой, Лермонтов, Пушкин, описывают представителей кавказских народов. Тут какой то парадокс: Кавказ, с которым вечно воюют, любят, а над татарами, которые оставили в наследство великую империю, насмехаются…

– Не только над татарами.

– Да, если вернутся к фигуре Бумштейна, – продолжил развивать свою мысль Вагапов, – нужно признать, что Достоевский тоже над ним подшучивает, но как то не злобливо, а местами выказывая даже искреннее уважение его предприимчивости и верности иудейским обрядам. Особенно характерна та сцена, если помните, когда арестанты празднуют православное Рождество. Все веселятся и пьют вино, а упрямый Исай Фомич, не замечая всеобщего ликования, демонстративно и упорно трудится, что-то там себе шьет…

– Вы, батенька, гляжу, судите об этой теме по одному произведению Достоевского – «Записках из мертвого дома». А вы потрудитесь, друг мой, почитать другие его вещи, например, дневники писателя. Тогда, уверяю, вы совершенно перемените свой взгляд на сей предмет, – оппонировал хозяин квартиры.

Настоящее имя хозяина квартиры было не Михаил Соломин, а Мойша Соломонов, то есть он был евреем. Мало того, что Мойша Соломонов был евреем, он был еще и сыном врача. И не просто врача, а фигуранта нашумевшего несколько лет назад судебного процесса, известного в истории, как «Дело врачей».

Правильно вы догадались, речь идет о пресловутых «Убийцах в белых халатах» – так называлась редакционная статья в главной пропагандистской газете большевиков «Правда» от 13 января 1953 года. Газета писала: «Большинство участников террористической группы (Вовси М. С., Коган Б. Б., Фельдман А. И., Гринштейн А. М., Этингер Я. Г. и другие) были связаны с международной еврейской буржуазно– националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах…»

Тут, можно предположить, что некоторые невоздержанные товарищи вскипят и начнут укорять автора в политической близорукости, дескать, фигня все это на постном масле, никакого «заговора врачей» не было, автор, мол, купился на дешевую большевистскую пропаганду. А автору по большему счету начихать: был мальчик, то бишь заговор, или не был мальчик, то есть заговор. Да вы все хоть друг друга перестреляйте, только татар в свои делишки не впутывайте! Потому что: паны дерутся, а у татар задницы горят…

Как так получилось – история умалчивает, но спустя всего месяц после смерти Сталина все арестованные по «Делу врачей» были выпущены на свободу и реабилитированы. Выпустить-то выпустили, а все равно хоть каким то боком быть причастным к этому скандалу – оставалось опасным. Изворотливому Мойше удалось поменять ФИО и пятую графу о национальности в паспорте, и по новым документам, по сути, нелегально – поступить в институт. Разумеется, никто об этом не знал. Хотя Вагапов, возможно, о чем то догадывался.

О Тимуре Вагапове много чего болтали в институте, говорили даже, что он тайный агент МГБ, и специально заводит провокационные разговоры, чтобы выведать крамольные мысли своих собеседников. Было ли это правдой? Навряд ли. Если бы хоть малейшие подозрения подтвердились, то сексоту таких звездюлей бы навешали – ни мама родная, ни гебисты не узнали бы! Горячие и непуганые горцы с Кавказа были мастера на подобные дела.

Как бы там ни было, Утэкова неоднократно предупреждали и советовали держаться подальше от своего подозрительного земляка. Хотя Рудольф и так держал всех сокурсников на почтительном расстоянии, не заводя ни с кем доверительных отношений и близкой дружбы. К полемике Утэков, как уже было сказано, относился равнодушно, в политические споры и научные диспуты не ввязывался.

Вот и сейчас ему стало скучно, аполитичный «пятерочник» Московского нефтяного института имени академика Губкина вышел на балкон, чтобы подышать свежим воздухом и полюбоваться видами ночной Москвы.

3

Ну, Рудольф попал, так попал! Как всё чудесным образом совпало в тот прекрасный август 1958-го!

Будучи обладателем красного диплома, Рудольф Утэков обладал определенным преимуществом при распределении на работу по завершению учебы в институте. И надо же – пришла разнарядка из Миннефтепрома СССР на Ромашкинский нефтепромысел! Ясное дело, что Рудольф не отказался. Мало того, что он там уже проходил производственную практику, его дипломная работа тоже была посвящена Ромашкинскому месторождению.

И еще одно символическое совпадение: именно сюда в Тимяш, или как чаще стали говорить, Ромашкино, 10 лет назад агитировали переехать на работу его отца Кубрата Утэкова. Кубрат ага отказался, а вот его младший сын согласился.

Сам Рудольф об этом, конечно же, не знал, но внимательный читатель помнит, как 44 года назад в аул Куакбаш, что располагался вблизи села Тимяш, хотели привезти на лечение его больного деда Гази хазрэта. Напомним: лечить его должен был мелла Гимадетдин – внук легендарного реформатора – просветителя Утыз-Имяни. Кстати, Утыз-Имяни, скрываясь от царских властей, жил не только в Куакбаше, но и в Тимяше.

В стихотворении «Каким должен быть настоящий джигит» Утыз Имяни писал:

Если обещал – исполни, верность уважай,

Никого вот и на столько ты не обижай.

Не злословь и сам ты лгущих лучше сторонись.

А в ответ на поношение только улыбнись.

Стихи поэта переписывались затейливой арабской вязью и передавались из поколения в поколение. Многие куакбашцы и тимяшевцы не просто выучивали их наизусть, но и руководствовались ими в своей жизни. В знак почтения и благодарности на излете XX столетия именем Габдерахима Утыз-Имяни аль-Булгари назовут одну из центральных улиц аула Тимяш, а с помощью НГДУ «Лениногорскнефть» возле могилы знаменитого философа и поэта будет построен небольшой мемориал.

Рудольф попал, что говорится, с корабля на бал – его приезд, после короткой передышки у родителей, в Тимяш, или по– русски, Тимяшево, совпал с празднованием 10–летия Ромашкинского месторождения. «Татнефть» лихорадочно готовилась к юбилею. Поскольку в 1954 году, 4 года назад, Рудольф проходил здесь практику, специфика производства, и многие люди ему были знакомы.

На работу практиканта определял тогда сам начальник нефтепромысла Рафхат Мингареев. Весьма колоритная фигура! Невысокий, худощавый, в профессорских очках и кожаном пальто – так стильно никто тут не одевался – довоенный выпускник механического факультета Московского нефтяного института, заставший живым академика Губкина, пользовался непререкаемым авторитетом. Спустя несколько месяцев после того, как Утэков после практики уедет на учебу обратно в Москву, министр нефтяной промышленности СССР Байбаков назначит Мингареева директором управления «Альметьевнефть». А позже Рафхат Шагимарданович возглавит объединение «Татнефть».

Это была такая традиция: если кого то прочили в «нефтяные генералы», то сначала «обкатывали» в Альметьевске, где дислоцировалось самое крупное и ключевое управление компании. Через подобную обкатку потом прошли практически все руководители «Татнефти: Валиханов, Галеев, Тахаутдинов…

Рудольф тесно общался и с другими «губкинцами» – молодыми инженерами Галимзяном Ахмадиевым и Ришадом Булгаковым. Ахмадиев был чуть постарше («1925 год» успел нюхнуть фронтового пороха), но был демократичен и доступен. Галимзян хорошо владел английским, читал газету Moscow news, его оставляли в аспирантуре и прочили блестящую научную карьеру. Но Ахмадиев предпочел практическое дело, он был прям и прост, как кукморский валенок, не любил хвастунов и интриганов, говорил: «Я – солдат, подчиняюсь приказу, но и чести не уроню».

Булгаков только-только окончил МНИ, и в отличие от своего старшего друга Ахмадиева, несколько суховатого в общении, был, как говорят, душа нараспашку, парень в доску свой, очень разговорчивый и открытый. Еще в институте, учась на горно-нефтяном факультете, Ришад серьезно увлекся математикой, и привык полагаться на точность инженерно-математических расчетов. Уже много позже, в начале 1980–х, когда от Татарской республики Москва требовала 500–миллионов тонн нефти в год – «кремлевские мечтатели» любили круглые цифры – Ришад Ахмадиев на основе математической модели доказывал, что реально можно дать лишь 411 миллионов.

Забегая вперед, отметим также, что оба талантливых инженера совершили головокружительную карьеру в «Татнефти»: Ахмадиев стал главным инженером, а Булгаков генеральным директором объединения.

Но больше всего Рудольфу Утэкову пришлось общаться еще с одной ученицей Губкина – старшим геологом Ромашкинского нефтепромысла Минидорой Ивановой, поскольку именно она руководила его практикой. Минидора Макаровна была из брянских евреек. Как она сама рассказывала, в школе, где она училась в Брянске, половина детей были евреями – именно там до революции 1917 года проходила черта оседлости.

– Но мы совершенно не задумывались, кто какой национальности, – вспоминала Иванова. – Все мы были совершенно одинаковые, выступали в художественной самодеятельности, пели русские частушки, декламировали Маяковского и Блока.

– А как у вас здесь складываются отношения с местным населением? – поинтересовался Рудольф.

– А так же! Тимяшевцы ко мне хорошо относятся, а я хорошо отношусь к ним. Я, например, очень сдружилась, несмотря на разность в возрасте, с семьей бывшего учителя Аклима Мухаметзянова.

– Этот тот самый чудак, который всем говорит, что нефть нашли у него на огороде?

– Он самый.

– Правда что ли нашли?

– Да нет, он так шутит, намекая на то, что нефть – это его судьба, и ему от нее никуда не уйти. Еще татарскую пословицу какую то всегда приводит: язмаш… язмиштан… Не могу выговорить…

– Язмыштан узмыш йук – от судьбы не уйти, – подсказал Утэков.

– Да, так кажется. И как в воду ведь глядел. Сейчас Мухаметзянов работает начальником перекачки Карабашского товарного парка, а раньше был школьным учителем.

– И давно вы с ним дружите?

– Давненько, с тех пор, как я сюда приехала. Мухаметзяновы – коренные тимяшевцы, у них большой, гостеприимный дом, в нем много народу квартировало. Начальник нефтеразведки Лукин, главный инженер Левицкий… Это еще до меня было, во время войны, я тогда еще в Москве училась. У Аклима отец на фронте погиб, он за хозяина остался. Мы с ним давно дружим, и все праздники проводим вместе с его семьей. Когда мы с дочерью приходим к ним в гости, они угощают нас татарской лапшой и треугольниками, когда они к нам – мы готовим фаршированную рыбу.

– Здорово! – восхитился практикант.

– Да, конечно, это очень хорошо. Причем, я так и не научилась секретам татарской кухни, а они – еврейской. Но все равно мы чувствуем, что мы как бы одной национальности. И название этой национальности – нефтяники!

Минидора Иванова, как и ее молодой друг Аклим Мухаметзянов, который потом в 1980 году возглавит «Татнефть», достигнет вершин «нефтяного Олимпа» и станет главным геологом всего нефтяного объединения.

Да, Рудольфу Утэкову было что вспомнить! Он прошелся по центральной улице села, свернул налево, взобрался на Вишневую горку. Весь склон был усыпан желто-белыми ромашками (отсюда и название – Ромашкинское месторождение), а над ними – синее безбрежное небо. Красота! Все так же, как и четыре года назад.

Так да не так! Будку, где грелись рабочие и сидел мастер, снесли, на ее месте теперь настоящая операторная и лаборатория. Рядом появились магазинчик и хозбаза. На самой вершине горы раньше находился финский барак, там размещалась контора нефтепромысла. Сейчас барака нет, контора переведена в Новую Письмянку, переименованную в Лениногорск…

Рудольф удивлялся, как все изменилось на промысле за последние годы!

Танковые двигатели В2–300 на насосных установках, помнящие еще запах минувшей войны, были заменены на современные дизели. Появилась телефонная связь. Цивилизация – что и говорить! Раньше ведь как было? На Вишневой горе беспрерывно горели яркие факелы – благо нефтяной газ был бесплатным. Как только резервуары наполнялись, огонь тушили – это был сигнал операторам прекратить закачку нефти. Когда факелы загорались, насосы включались снова.

Рассказывают, что один приезжий американец, увидевший такую расточительность, воскликнул: «С одним вашим нефтяным факелом я бы стал миллионером!»

Плохо было и со связью. В шутку ее называли «бываловской». Уж очень было похоже на то, как в популярной тогда кинокартине «Волга – Волга» один из ее персонажей, некто Бывалый пытался разговаривать со своим конюхом. Телефоны тоже поначалу были допотопными. По телефонной трубке, которая называлась «вертушкой» (потому что беспрестанно приходилось крутить ручку аппарата), сначала нужно было дозвониться до коммутаторной. А там уж дежурная телефонистка втыкала штекер в гнездо нужного абонента.

К приезду Рудольфа в Ромашкино нефтяники построили собственную телефонную подстанцию, что заметно облегчило жизнь. Да что там облегчило, скажем прямо, телефон спасал от многих бед и неприятностей. Как спас, например, от больших неприятностей, новоиспеченного поммастера Рудольфа Утэкова.

В одно из своих первых дежурств Рудольф сразу попал в эпицентр чрезвычайных событий. И если бы не телефон, Рудольф даже и не знал бы, что предпринять.

Хотя в начале смены вроде ничего не предвещало опасности. Приборы работали исправно, насосы качали, скребки равномерно поднимались и отпускались. Рудольф с интересом изучал доклад бывшего «нефтяного генерала», а ныне председателя Татсовнархоза Алексея Шмарева, подготовленный к 10–летию Ромашкинского месторождения.

«Сегодня на каждого рабочего нефтепромыслов Татарии добывается около пяти тысяч тонн нефти, – резюмировал председатель. – Наша задача – увеличить добычу за счет роста производительности труда на 60 процентов и в 1965 году получить на каждого рабочего около восьми тысяч тонн нефти».

Показатели были отличные – больше всех «черного золота» в СССР выдавала Татарская республика! И во многом благодаря Ромашкинскому нефтепромыслу, отчего грудь Рудольфа Утэкова, понятное дело, распирала законная гордость. Без году неделя на промысле, но он уже чувствовал свою причастность к масштабным свершениям «Татнефти». В унисон его настроению в памяти всплыли чеканные строки пролетарского поэта:

Я планов наших люблю громадье,

Размаха шаги саженья.

Я радуюсь маршу, которым идем в работу и в сраженья.

…Слышим, слышим, как опять доносится скрипучий голосок одного из наших неприветливых читателей: «Нефть они, видите ли больше всех добывают… Показателями хвастают. А за счет чего и какой ценой эти показатели достигались! Об этом вы подумали? Опять по человеческим костям и трупам мостите дорогу себе в ад…»

Здесь, конечно снова можно мудро промолчать, а то еще такие помои накатят – век не отмоешься. Хотя… Хотя, если опустить пещерный национализм, нужно признать, что критика иногда бывает полезной, даже такая агрессивная и злобная. Давайте взглянем правде в глаза. Ведь на самом деле, никто тогда и думать не думал о том, какие ужасные воздействия на окружающую природу и здоровье людей оказывает безумный лозунг «Нефть любой ценой!» Ясное дело, рулила всем Москва, но расплачиваться приходилось жителям нефтяных районов. Трудно поверить, девять из десяти обитателей упоминаемого нами уже селения Куакбаша страдают тем или иным хроническим заболеванием. Так расположена здесь роза ветров и водные стоки, что вся нефтяная нечисть, отравляя воду и воздух, собирается в котловане, в котором и прячется это многострадальное татарское село.

Однако вернемся в дежурку к Рудольфу Утэкову. Туда как раз, нарушив его честолюбивые грезы, ворвался оператор и завопил истошным голосом:

– 105–ю пробило, нефть фонтанирует!

105 скважина перестала функционировать еще в начале года, с какого перепуга она теперь вдруг взбрыкнулась? Как выяснилось из сбивчивого и путанного рассказа оператора, во время работ по глушению скважины, прорвало сальник и нефть попёрла наружу…

Мастера, как назло, на участке в тот момент не было. Утэкову пришлось самому принимать решение. Первое – позвонить в контору нефтепромысла и доложить о случившемся. Второе – осмотреть скважину, выявить причину прорыва и наметить меры по устранению неполадок.

– Але, Лениногорск? – контора нефтепромысла находилась в Лениногорске – так теперь назывался рабочий поселок Новая Письмянка. – Докладывает поммастера Рудольф Утэков.

– Дежурный слушает, – раздался в трубке голос, по которому Рудольф в сменном помощнике директора Лениногорского нефтепромысла распознал Аклима Мухаметзхянова.

– Аклим Касимович, у нас ЧП на 105–й.

– Что еще у вас там случилось? – занервничала трубка. – 105 скважина уже ведь не работает.

– Случилось… это… ЧП.

– Я это уже слышал. Не мямли. Доложи обстановку, коротко и ясно, самую суть, – властно приказал Мухаметзянов.

– При глушении скважины изменилось давление… Пробило сальник… Открылся фонтан, – справился наконец с охватившем его волнением Рудольф.

– Твою мать! – Аклим взял себе в правило не ругаться, но в критических ситуациях трудно было сдержаться. – Это же настоящая авария! Только ее нам не хватало накануне юбилея! Куда же вы смотрели, черти!

Рудольф знал, ему рассказывали, что Аклим Мухаметзянов однажды уже переживал подобное ЧП. В январе 1954 года на Карабашском товарном парке из за 40–градусного мороза разорвало пятитысячный резервуар, и нефть разлилась по всей округе, достигнув аж самой развилки на Письмянку. Это была первая крупная авария в «Татнефти», занесенная в реестр мировых катастроф. Поскольку Мухаметзянов заведовал перекачкой нефти, его едва не сделали козлом отпущения и «врагом народа», что в принципе было одно и тоже. Аклим чудом выкрутился. Как заметил тогдашний «нефтяной генерал» Алексей Шмарев, в рубашке родился.

«Что же будет сейчас?» – переживал Рудольф.

Да, если быстро не ликвидировать аварию, много голов полетит. И в первую очередь – Утэкова, не посмотрят, что молодой специалист и только вчера пришел на промысел.

… Через 20 минут возле «взбунтовавшейся скважины» было полно народу. С воем примчались машины «скорой помощи» и пожарные. На место происшествия прибыло почти все руководство нефтепромысла: старший экономист Зубков, главный инженер Ахмадиев, директор Колесников, который держал постоянную связь с начальником «Татнефти» Шашиным. Поммастера Рудольф Утэков, успевший к этому времени проанализировать причины аварии, высказал свое предположение:

– Крышку сальника на скважине могло сорвать из-за высокого давления нефтяного пласта.

– Я тоже так думаю, – поддержал версию молодого специалиста главный инженер Ахмадиев, моментально разобравшийся в ситуации.

– Но как образовалось давление, ведь скважина перестала работать как раз из-за того, что давление упало до 150 атмосфер?

– Рядом со скважиной начали строить водовод, а после монтажа запустили насосные агрегаты, которые стали закачивать воду в пласт. Вот давление и подскочило – 200 атмосфер хватило, чтобы разорвать сальник.

Вокруг скважины образовалось облако из нефтяного газа, готовое взорваться в любой миг. Легкая нефть совсем не содержала воды и воспламенялась, как порох. Мог вспыхнуть такой пожар – мама не горюй! Поэтому 10 пожарных машин держали над скважиной постоянную водяную завесу.

Техническая задача, на первый взгляд, казалась банально простой: отпилить кабель, просунуть его конец в отверстие скважины, закрепить крышку сальника. И все дела! Любой оператор, не дожидаясь механика, мог с ней справиться. Но легко сказать – трудно сделать.

Попробуй пробиться через удушающий газ, нефтяной фонтан и ледяной душ из брандспойта пожарных машин! Вблизи скважины дольше нескольких минут находиться было нельзя. К тому же реальной оставалась возможность взрыва: одна искорка – и все взлетело бы к чертовой матери! Требовались не просто умельцы, но еще и отчаянные храбрецы.

Когда Рудольф Утэков, чувствуя ответственность за вверенный ему участок, предложил свои услуги, на него зашикали со всех сторон. Куда, дескать, прешь, салага, тут без тебя спецов хватает! В результате тщательного отбора – смельчаков нашлось больше дюжины – выбор пал на две пары: Габдулхака Каюмова с Нуриахметовым и Гаврила Менжаева с Махмутом Мухаметзяновым. Последний приходился двоюродным братом Аклиму, который остался на дежурстве в конторе нефтепромысла.

На объекте творилось нечто невероятное: начальник нефтепромысла Колесников самолично разливал по стаканам водку, которую Рудольф подносил сменившейся паре. Другого способа согреть закоченевшие под струями холодной воды тела рабочих не существовало. Ну и стресс нужно было как то снимать. Ведь распиливать толстенный кабель приходилось под страхом смертельной опасности. Напряжение было неимоверным! Утэков вглядывался в суровые лица своих коллег – каждый переживал так, как будто ему самому предстояло через минуту другую нырнуть в водно-нефтяной поток.

Толстый с металлическими жилами кабель с трудом поддавался ручной ножовке, которую вести нужно было как можно аккуратней и осторожней. Это замедляло ход операции. Пары поменялись раз пять, выдули не менее литра водки, извергли, не стесняясь начальства, тонну матерных слов, пока не отрезали этот злополучный кабель.

Наконец, все кончено! Кабель направлен в скважину, сальник завернут – нефтяной фонтан укрощен. С вихрем и шумом, как джин из кувшина, вырвавшийся из недр земли поток стал стихать, пока совсем не сошел на нет. Пожарные выключили свои брандспойты. Воцарилась непривычная тишина. И вдруг ее прорвал громогласный крик:

– Ура! Ура!! Ура!!! – это рабочие подхватили и стали подбрасывать в воздух местных «камикадзе».

А те, размазывая по грязным щекам счастливые пьяные слезы вперемежку с черной нефтью, глупо улыбались. Рискуя собственными жизнями, они отвели неминуемую беду.

Рудольф Утэков прошел свое первое боевое крещение, и даже в штаны не наложил. Все участники ликвидации аварии получили денежную премию в размере 1500 рублей. Деньги сумасшедшие – столько бывший студент Московского нефтяного института не мог получить и за год, несмотря на свою повышенную стипендию.

А через три дня, забыв обо всех неприятностях, татарские нефтяники торжественно и помпезно отметили 10–летие Ромашкинского месторождения.

Конец первой книги

2013

Примечания

[1] – Век 21–й, похоже, начисто забыл о своих исконно «русских писателях-почвенниках»: Шукшине, Астафьеве, Белове… Их сочный деревенский язык режет сегодня ухо, словно писали они не по-русски, а, скажем, по-татарски, как Тукай, Амирхан или Магдеев. Перечитайте, к примеру, «Записки из мертвого дома» Федора Достоевского и «Привычное дело» Василия Белова, и вы сразу поймете об чем речь. Вы с удивлением обнаружите, что сибирские каторжане Федора Достоевского, жившие полтора века назад изъясняются более понятным образом, нежели практически наши современники – персонажи таежного вологодского поселка из книжки Василия Белова.

Вот пару примерчиков:

«– А что, думаешь, сгузаю? – сказал Мишка.

– Всурьез тебе говорю.

– И я всурьез!»

Или вот еще:

«– Чего мне тут делать? А ты дак сиди! – обернулась она к мужу. – Непошто и пришел. Дом оставил, ребята одне со старухой.

– Катерина, ты это… все ладно то?

– Когда с дому то пришёл, севодни? – не отвечая, сурово спросила Катерина».

Вологодские на своем диалекте трекают, а герои моего романа на своем: татары, украинцы, литовцы, евреи, чечены, узбеки, немцы, кубинцы, представители прочих больших этносов и малых субэтносов. И все друг друга прекрасно понимают. Просто каждый произносит и извлекает звуки русской речи в соответствии с физио-лингвистическими особенностями своего речевого аппарата.

[2] – обязательная пятничная молитва.

[3] – обряд имянаречения.

[4] – общество, граждане.

[5] – Как гласит священный Коран, Всевышний помог Пророку Мохаммеду и его сподвижникам, мир им и благословение, в битве при Бадре победить курейшитов, наслав на них невидимое и неисчислимое Божье войско.

[6] – Ишан был троюродным дедом его второй жены Гайшабики (первая жена умерла, успев родить двух сыновей – Кубрата и Алана). У Гайши тоже родились мальчики – Урал и Манап. О ветви Манапа, перекочевавшего в Среднею Азию, мы уже упоминали. Древние роды Утигов и Рыстов давно переплелись династическими браками и в трудные минуты оказывали друг другу всемерную поддержку, хотя в «мирное время» потихоньку грызлись между собой.

[7] – «Эта история случилась давно, лет 100 назад, и не здесь, а в достопочтенной Бухаре, – рассказывал ахун, ссылаясь на авторитет меллы Марджани, – но она настолько поучительна, что я хотел бы вам о ней вам поведать. Наш многоуважаемый мелла Утыз-Имяни, да будет доволен им Аллах, пополнял свой и без того не скудный багаж знаний на благословенном Востоке.

В Казани и ее окрестностях были, разумеется, достойные мусульманские учебные заведения, но престижнее всего в те далекие годы, да и сегодня, пожалуй, тоже, было получить богословское образование в медресе Мир – Араб в Бухаре.

– Надо заметить, что нравы в те годы в Бухаре были суровыми, – нагонял страху многоопытный ахун, – за пропуск пятничного намаза, например, вполне могли отрубить голову. Кто то донес эмиру Бухары Шахимураду, что мелла Утыз-Имяни не посещает джума-намаз. Правитель немедленно вызвал «вероотступника» к себе во дворец и строго спросил: «Почему не ходишь в мечеть?» – «Не слышу азана – призыва к молитве» – «Как не слышишь! Муэдзины достаточно громко объявляют о времени наступлении намаза» – «Эти звуки я слышу, но я принимаю их за крики ослов».

На этом месте хазрэт сделал паузу и победным взглядом обвел правоверных. И лишь услышав встревоженный шепот «астагафирулла… астагафирулла… а что дальше? ему отрубили голову?», продолжил рассказ:

– А дальше, джамаат, вот что. Альхамдулиллях, голову нашему ученому земляку никто не отрубил, а вот бухарским наданам – муэдзинам досталось. Выяснилось, что во время азана они кричали: «Ас – салавате хайре мин ан – нау»… Кто может сказать, где здесь допущена ошибка? – старик пытливым взором стал оглядывать муслимов, стыдливо, как ученики, не выучившие урок, опустивших глаза к полу.

– Хабир, может быть, ты подскажешь? – обратился мулла к молодому имаму. – Ну, что же ты молчишь?

– Правильно будет не «ас – салавате хайре мин ан – нау», а – «ас – салавате хайре мин ан – нау ми», – сообразил наконец Хабир.

– Машалла! – на каменном лице хазрэта изобразилось восторженное удивление, и прихожане облегченно вздохнули вслед за своим имамом.

Но экзамен на этом не закончился.

– А что же означают сие слова? – продолжал пытать муслимов въедливый ахун.

– Молитва слаще сна! Молитва лучше сна! – раздались выкрики из зала.

– Афарин, знаете! – опять похвалил хазрэт. – Но это когда с буквой «м», а если без нее, если, как бухарские муэдзины, кричать: «ас– салавате хайре мин ан-нау», что тогда это будет означать?

В мечети опять стало тихо.

– «Ас-салавате хайре мин ан-нау» означает «Намаз лучше стенаний», – авторитетно разъяснил ученый муджтахид. – Вот потому то мелла Утыз-Имяни, да будет доволен им Аллах, и говорил эмиру Шахимураду, что он не слышит азана, а только стенания ишаков.

Лица прихожан расплылись в улыбках, кое-где даже послышался нервный смех – так снималось возникшее напряжение. Хотя Бухара в мусульманской умме Российской империи и считалась духовной столицей, но в Казани и ее окрестностях недолюбливали тамошних улемов, своим высокомерием и мнимой ученостью унижающих простых муминов. Как заметил один из казанских богословов, опасайтесь «тех, кто, облачаясь в одежду ученых, настойчиво продолжает держаться невежества и ереси». Тукай тоже прошелся по этому поводу: «Ужель питомцы Бухары и там главенствовать начнут? Ужели их и там сочтут примером истых мусульман?» И потому щелчок по их длинному всезнающему носу не мог вызвать никаких других чувств, кроме законного одобрения.

– Бисмилляхи р-рахмаани р-рахим, – вступил в разговор молчавший до сих пор ишан Ахмади. – А знаете ли вы, уважаемые прихожане, что произошло, когда мелла Утыз-Имяни сделал замечание бухарскому муэдзину: «Ба мим гуй» – говори с буквой «м»?

Лица прихожан повернулись в сторону его белоснежной чалмы. Ахмади с первого слова понял, какую игру затеял его друг Исмаил (в богословской схоластике им не было равных), и взял заключительный аккорд:

– Бухарский муэдзин стал выкрикивать азан с этой поправкой: «Ас-салавате хайре мин ан-нау ба мим». То есть получилось буквально следующее: «Намаз с буквой «м» лучше», – сухо и бесстрастно констатировал ишан».

[8] – витр – желательная заключительная молитва, совершаемая после ночной молитвы ясту

[9] – шариат – система мусульманского права; ханафитский мазхаб – одна из четырех школ шариатского права, которой традиционно придерживаются мусульмане – татары.

[10] – Ханафитский законовед ал-Баккали (ум. 562/1167) издал для булгар (предков татар) фетву о том, что ночная молитва для них в самые короткие летние ночи не обязательна. Время ночной молитвы в Волжско-Камском регионе летом не наступает, так как не завершается вечернее зарево. И поскольку условие молитвы не исполняется, она не является обязательной. Как ни странно, аскет и законник Утыз-Имяни аль-Булгари поддерживал эту фетву, а реформаторы Курсави и Марджани отвергали.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
15 noyabr 2018
Yazılma tarixi:
2013
Həcm:
140 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
978-5-532-11093-9
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: