Kitabı oxu: «Фениксы мировой экономики: Экономическое возрождение Германии и Японии после 1945 года»

Name: Фениксы мировой экономики: Экономическое возрождение Германии и Японии после 1945 года
Author: Рэймонд Стоукс
ISBN: 9785006318434

Рэймонд Стоукс

Şrift:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Михаил Оверченко

Научный редактор: Сергей Горячий

Главный редактор: Сергей Турко

Руководители проекта: Лидия Мондонен, Кристина Ятковская

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Подгорная, Ольга Улантикова

Верстка: Кирилл Свищёв

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Анне —
с любовью, признательностью и
благодарностью

БЛАГОДАРНОСТИ

Эту книгу я хотел написать давно. Идея начала формироваться во время сдачи экзаменов на докторскую степень в Университете штата Огайо, где профессора Алан Бейерчен, Джеймс Бартоломью, Мэнсел Блэкфорд и Джун Фуллмер курировали изучение истории Германии, истории Японии, истории бизнеса и истории науки и техники соответственно. Я благодарен им за руководство и поддержку на экзамене, а также за постоянный интерес, который Алан Бейерчен с тех пор проявлял к моей карьере. Материалы, использованные для подготовки к экзаменам, легли в основу моих исследований и, более того, преподавательской практики: за последние десятилетия я читал варианты сравнительного курса о развитии в XX веке национальных систем инноваций в Германии, Японии и США сотням студентов в Соединенных Штатах и Великобритании. И все это время думал о написании этой книги.

Я рад, что благодаря обращению агентства Peters Fraser + Dunlop (PFD) у меня наконец появилась возможность это сделать. Тесса Дэвид и другие сотрудники PFD (в последнее время это была Лори Робертсон, которая сменила Тессу в середине 2020 года) тесно сотрудничали со мной в разработке и доработке подробного предложения по книге, за что я им очень благодарен.

Наши усилия окупились, когда предложение было принято Издательством Кембриджского университета после положительных, а также чрезвычайно полезных отзывов двух анонимных рецензентов. Майкл Уотсон, глава отдела коммерческих публикаций издательства, руководил этим процессом, давал прекрасные советы и отзывы о рукописи по мере ее подготовки. Я хотел бы поблагодарить его и его команду, а также рецензента предпоследнего варианта рукописи, который я представил в декабре 2022 года; его бесценные комментарии и небольшие исправления я постарался включить в окончательную версию книги, затем тщательно отредактированную Стивеном Холтом, которому я очень благодарен.

Для работы над книгой я воспользовался годичным творческим отпуском, сделав перерыв в преподавании экономической и социальной истории в Университете Глазго, что позволило мне завершить ее в срок. Кристин Лесли, администратор Центра истории бизнеса в Шотландии, на протяжении этого времени оказывала неоценимую долгосрочную поддержку в управлении центром и его финансами. Выражаю ей глубокую благодарность. Ряд коллег и друзей также предоставили важнейшие отзывы по плану книги, черновикам рукописи и/или идеям по поводу этого проекта. В частности, спасибо Филлипсу О’Брайену, Нилу Роллингсу, Крису Миллеру, Джеффу Фэру, Нилу Маккензи, Хью Мерфи, Брайану Линну, Ральфу Бэнкену, Валерио Черретано, Шону Ванатте, Джонатану Стоуксу, Николасу Стоуксу, Дональду Макиннону, Луису Джойнеру, Фреду Хэю и Дэвиду Ганну, а также моему покойному коллеге Стивену Сэмбруку, помогавшему в написании книги.

Однако самую глубокую благодарность я хочу выразить своей жене Анне, которая с начала проекта и до подготовки окончательного варианта рукописи не только давала полезные комментарии и высказывала критические суждения, но и редактировала многочисленные черновики для придания им стиля и ясности. Я посвящаю эту книгу ей – с любовью, признательностью и благодарностью.

ВВЕДЕНИЕ

Самые обычные места могут стать свидетелями революционных перемен.

14 апреля 1978 года на холмах округа Уэстморленд, штат Пенсильвания, недалеко от Питтсбурга, первый Volkswagen Rabbit сошел с недавно построенного конвейера немецкого производителя. Автомобиль простого белого цвета, разработанный в соответствии с экологическими нормами и требованиями безопасности для американского рынка, был представлен толпе из примерно 1000 высокопоставленных персон и рабочих, включая губернатора штата Милтона Шаппа. К нему на трибуне присоединился Тони Шмюкер, генеральный директор Volkswagen AG, прилетевший из штаб-квартиры компании в немецком Вольфсбурге. Первый Rabbit американского завода остановился на золотом ковре, где сотрудник защелкнул последнюю деталь – пластиковую решетку радиатора. Вскоре автомобиль был отправлен в музей VW в Германии. Шмюкер же с гордостью объявил: «Сегодня Volkswagen становится пятым американским автопроизводителем».

Четыре с небольшим года спустя, в ноябре 1982 года, первая Honda североамериканского производства, скромная на вид Accord грифельно-серого цвета, появилась на новом заводе японского автопроизводителя, построенном на кукурузных полях под Мэрисвиллом, недалеко от Колумбуса, столицы штата Огайо. Церемония, на которой был представлен первый японский автомобиль, выпущенный в Соединенных Штатах, была скромной. В ней участвовали лишь несколько высокопоставленных гостей компании, а также местные менеджеры и работники завода. В соответствии с традициями Среднего Запада музыкальное сопровождение обеспечил маршевый оркестр местной школы. И, в отличие от первого Rabbit, отправленного в штаб-квартиру VW в Германии, первый Accord из Мэрисвилла остался в США и впоследствии был передан в музей Генри Форда в Детройте.

Заводы VW и Honda стали, соответственно, первым и вторым предприятиями зарубежных автопроизводителей, открывшимися в США после 1931 года, когда Rolls-Royce закрыл свой завод в Спрингфилде, штат Массачусетс. Они положили начало длившемуся не одно десятилетие завоеванию американского рынка иностранными автокомпаниями, прежде всего немецкими и японскими, в условиях нефтяного кризиса 1970-х годов, глобализации торговли и технологий и постоянной конкуренции за иностранные инвестиции между штатами США.

Однако два самых поразительных аспекта заключались в том, откуда пришли эти компании и что это означало. Ведь чуть более чем за поколение до того, как VW и Honda начали выпускать автомобили в Соединенных Штатах, Германия и Япония лежали поверженные и опустошенные, их население сильно сократилось, а экономика была уничтожена в результате мировой войны, которую они безрассудно развязали и вчистую проиграли.

Будущее Volkswagen в 1945 году казалось неопределенным; его ставший впоследствии культовым «Жук» (модель Beetle) еще не производился, хотя довоенная разработка этого автомобиля стала одним из символов безграничных амбиций Третьего рейха, якобы свидетельствовавших о превосходстве «арийской» расы над всеми остальными. До и во время войны компания почти не выпускала автомобили, но заводские здания и оборудование были практически новыми. Поэтому VW мог стать потенциальной целью для репрессивной политики союзников в период оккупации. Японской же Honda, напротив, в 1945 году до производства автомобилей было еще далеко: первый появился лишь в 1963 году, спустя почти два десятилетия после окончания Второй мировой войны. Во время конфликта основатель Honda пытался выпускать поршневые кольца, но потерпел неудачу; а сразу после окончания войны он был занят разработкой прототипа скромного мотоцикла, который ему затем удалось запустить в производство.

Удручающее будущее после 1945 года ждало, казалось, не только автомобильную промышленность двух побежденных стран. Действительно, до конца 1940-х годов мало было промышленных секторов, где можно было рассчитывать на серьезное восстановление; оно могло начаться только после того, как будут решены проблемы с инфраструктурой, жильем и обеспечением населения предметами первой необходимости. Тем не менее уже к 1960 году Федеративная Республика (Западная) Германия, образованная в 1949 году, занимала второе место в капиталистическом мире по размеру экономики, а Япония – пятое. Более того, обе страны прошли путь от изгоев до верных союзников мирового политического, экономического и технологического лидера – Соединенных Штатов. Отношения с США оставались основополагающим фактором и в последующие десятилетия, когда обе страны сохранили, а в случае Японии – существенно улучшили свои позиции среди ведущих экономик мира. В 2020 году Япония и Германия занимали, соответственно, третье и четвертое места в мире по размеру валового внутреннего продукта (ВВП), уступая Соединенным Штатам и Китаю и опережая Индию и Великобританию. А ВВП на душу населения у них был еще более впечатляющим в сравнении с большинством других крупных экономик.

Чем же объясняются эти масштабные, быстрые и последовательные преобразования и почему среди всех стран именно Германия и Япония смогли столь эффективно их осуществить? На эти вопросы и отвечает книга «Фениксы мировой экономики». Во-первых, в ней анализируются шаги основных действующих лиц из государственного и частного секторов, которые занимались реализацией западногерманского и японского экономического чуда в 1950-е годы и развитием этих стран в последующие десятилетия; во-вторых, эти национальные события рассматриваются в международном политическом и экономическом контексте. Такой подход позволяет описать, как эффективная комбинация из искусно применявшихся государственных мер, действенной промышленной политики, недискриминационных трудовых отношений, ключевых компаний и фундаментальных технологий способствовала экономическому подъему этих двух стран на фоне послевоенного роста международной торговли и глобализации. Все вместе эти факторы легли в основу впечатляющего перехода Deutschland AG и Japan Incorporated к мировому экономическому лидерству в послевоенный период.

* * *

Германия и Япония расположены практически на противоположных сторонах земного шара, их языки и история кардинально различаются. Германия имеет небольшую морскую границу и практически не имеет естественных. Этим во многом объясняются радикальные изменения ее политических границ с момента объединения Германии в 1871 году и вплоть до 1990 года. Особенно заметно отсутствие естественных рубежей в равнинной, в основном песчаной Пруссии – королевстве, вокруг которого образовалась Германская империя. Этим также в значительной степени объясняется и стремление Германии укрепить в последующие десятилетия свою военную мощь, и вытекающую из такой политики постоянную угрозу войны, поскольку опоздавшая к разделу мира империя пыталась найти свое «место под солнцем» через завоевание заморских колоний.

Что касается Японии, то это островное государство, которое пыталось изолироваться от любого внешнего влияния более двух с половиной столетий, с начала XVII века. Эпоха изоляции внезапно закончилась в 1850-х годах, когда Япония сдалась под напором западных стран, угрожавших ей вторжением. Избежать его удалось, подписав явно под принуждением унизительные «неравноправные договоры». После этого главной целью стала отмена этих договоров за счет воплощения в жизнь лозунга новой японской правящей элиты: «Богатая нация, сильная армия». Новые правители пришли к власти в результате революции, замаскированной под «Реставрацию Мэйдзи», которая изменила политику, экономику, бизнес и технологии островного государства. Однако политические границы Японских островов не претерпели существенных изменений ни в этот период потрясений, ни в дальнейшем.

Несмотря на явные различия между Германией и Японией, военная элита в обеих странах оказывала нездоровое влияние на политику, как внутреннюю, так и внешнюю. Они переживали серьезную социальную напряженность, связанную с быстрой индустриализацией. По этим и другим причинам лидеры обеих стран были готовы вступить в войну, чтобы реализовать свои амбиции.

В 1914 году, пребывая в плену ужасной иллюзии, что Германия быстро одержит победу, рейх втянул союзные ему Центральные державы в войну, что привело к их поражению в 1918 году. Третий рейх Адольфа Гитлера попытался повторить столь же идиотский поступок в 1939 году – с еще более катастрофическими последствиями. Большинство людей рассматривают эти войны как два совершенно разных конфликта. Некоторые, однако, включая Уинстона Черчилля, характеризовали их как два события одного явления – Второй тридцатилетней войны (хотя это, конечно, европоцентристская концепция). По их мнению, как и первая Тридцатилетняя война, длившаяся с 1618 по 1648 год, это была единая эпоха борьбы, перемежавшейся мирными периодами и сопровождавшейся сменой союзов. Она привела к опустошению Центральной Европы и появлению на ее окраинах двух мощных держав: в 1648 году триумфаторами оказались Франция и Россия, а в 1945 году – Соединенные Штаты и Советский Союз.

В свою очередь, Японская империя в 1937 году вступила в войну с Китаем, а затем – с большинством других своих ближайших соседей (в основном бывших колониями западных держав), что привело к дерзкому нападению на американский флот в Пёрл-Харборе 7 декабря 1941 года. Неудивительно, что в ответ Соединенные Штаты объявили Японии войну. Таким образом, напав на Пёрл-Харбор, Япония пошла ва-банк в конфликте, победить в котором должна была более крупная, богатая и лучше вооруженная страна. Это относится и к Германии, которая объявила войну Соединенным Штатам вскоре после Пёрл-Харбора, в результате чего конфликт превратился в поистине глобальный.

Итак, Германия и Япония спровоцировали Вторую мировую войну и потерпели в ней поражение. После же окончания войны экономики обеих стран показали впечатляющие результаты. Но роднит их не только это. Например, если говорить об экономическом развитии, в них достаточно поздно началась индустриализация (в Японии еще позже, чем в Германии). Это означает, что они могли перенять опыт государств, ставших лидерами этого процесса, – прежде всего Великобритании, а также стран Бенилюкса, части Франции и, в случае Японии, – Германии и США. Вместе с тем им пришлось следовать путем догоняющего развития, особенно в таких сферах, как технологии, финансы и организация производства.

Еще одна особенность, характерная как для Германии, так и для Японии, – ограниченный доступ к природным ресурсам, за исключением обильных запасов воды. Конечно, в Германии также имелся высококачественный уголь, особенно в Рурском районе. Но ни немцы, ни японцы не обладали достаточным количеством железной руды, хлопка и многих других сырьевых товаров, имевших важное значение во время первой промышленной революции. А когда в начале ХХ века наступила эпоха нефти, необходимой как для оборонной промышленности, так и для массовой автомобилизации, быстро стало очевидно, что у обеих стран практически нет собственных запасов. Это, к их большому разочарованию, было окончательно подтверждено в ходе интенсивных (и очень дорогих) геологоразведочных работ в 1930-е годы.

Конечно, нехватку некоторых важнейших природных ресурсов на внутреннем рынке испытывали не только Германия и Япония, но и другие проводившие индустриализацию страны. Фактически только Соединенные Штаты могли похвастаться обширными, даже грандиозными запасами большинства видов сырья, критически необходимого для промышленного производства. Однако британцы, французы, бельгийцы и голландцы уже в XVII веке смогли расширить свою «внутреннюю» сырьевую базу за счет имперских завоеваний. К концу XIX века каждая из этих стран владела множеством колоний, которые они выгодно использовали и для вывоза важнейшего сырья, и для сбыта произведенных в метрополии товаров. Однако Германия и Япония, поздно начав индустриализацию, с опозданием включились и в эту становившуюся все более яростной борьбу за раздел большей части мира за пределами Европы и Северной Америки. В результате они смогли обзавестись лишь ограниченным числом колоний (хотя некоторые из них, такие как захваченная Германией в конце XIX века китайская провинция Шаньдун и включенные в состав Японской империи в первые десятилетия XX века Тайвань, Корейский полуостров и в итоге – Маньчжурия, оказались весьма важны с экономической точки зрения). Более того, в ходе этой поздней экспансии немцы и японцы вступили в конфликт с уже сформировавшимися имперскими державами, хотя это и не заставило их отступить.

Вместе с тем для преодоления проблем, связанных с ограниченностью запасов сырья, ни Германия, ни Япония не полагались исключительно на имперскую экспансию. Они активно и успешно развивали внешнюю торговлю в период «первой глобализации» с конца XIX века до начала Первой мировой войны. Однако впоследствии экономические потрясения и деглобализация породили значительные препятствия для внешней торговли, кульминацией которых стало резкое усиление протекционизма во всем мире с конца 1920-х годов. Но все это не отменяет того факта, что сильная зависимость Германии и Японии от зарубежных рынков с самого начала находилась в явном противоречии с их агрессивной воинственностью.

Второй важной альтернативой имперской экспансии стала изобретательность. Она помогала преодолеть сильную зависимость от других стран в поставках не только природных ресурсов, но и, что не менее важно, ресурсов нематериальных, основанных на знаниях, необходимых для промышленного производства. Германия особенно преуспела в этой области благодаря развитию начиная с 1860-х годов первоклассной химической промышленности, выпускавшей заменители импортных красителей, а затем удобрения и другие материалы. Не менее важно и то, что новая промышленность производила совершенно новую продукцию, порождавшую неутолимый спрос, включая красители поразительных новых цветов, никогда ранее не встречавшихся в природе, а также чудодейственные лекарства, такие как аспирин. В более широком смысле Германия стала пионером в институционализации изобретательности – первой страной, организовавшей взаимодействие государственных учреждений, университетов и промышленности в том, что сегодня известно как «тройная спираль» национальной инновационной системы. Япония в первой половине XX века отставала от Германии в создании собственной инновационной системы, но стремительно развивалась в этом направлении. Более того, японцы доказали, что могут добиваться поразительных результатов в развитии таких разных отраслей, как черная металлургия, судостроение, производство и транспортировка электроэнергии.

После поражения стран Оси в 1945 году Германия и Япония пережили военную оккупацию, в которой особенно важную роль сыграли США и их представители. Одним из наиболее значимых последствий стала фундаментальная переориентация экономической доктрины каждой из побежденных держав, проведенная под опекой и бдительным оком американцев. К 1950-м годам по настоянию оккупантов и при в целом добровольном сотрудничестве лидеров общественного мнения и политиков оккупированных стран Япония и вновь созданная Западная Германия пережили фундаментальную трансформацию, превратившись из государств, ставящих во главу угла обеспечение национальной безопасности, в торговые страны. Закончилась эпоха превалирующего влияния военных с ориентацией на соответствующие передовые технологии, для которой также были характерны высокая социальная напряженность и конфронтационные отношения в промышленности. На смену им пришли приверженность делу мира, низкий уровень социальной напряженности и построенные на консенсусе производственные отношения. При этом основное внимание уделялось торговле, гражданским технологиям и (в целом и до недавнего времени) поступательным инновациям.

После Второй мировой войны и Германия, и Япония добились беспрецедентных успехов в четырех главных областях: реализация потенциала эффективных инновационных систем, где упор делается на прикладные технологии; производство; развитие человеческого капитала через высокоэффективные системы образования и подготовки кадров; координация всего этого через конструктивное (хотя иногда и проблематичное) сотрудничество общественных групп из политики, промышленности, профсоюзов, сферы образования, науки и техники. Неудивительно, что Германия и Япония являются образцами того, что социологи, специализирующиеся на анализе «разновидностей капитализма», назвали координируемыми рыночными экономиками (КРЭ).

* * *

Вскоре после того, как Томас Паркер Хьюз опубликовал в 1983 году «Сети власти» (Networks of Power), свое блестящее исследование об электрификации Германии, США и Великобритании в 1880‒1930 годах, я как-то спросил его в неформальной обстановке о сложностях сравнительного исторического исследования. Он ответил, что находит его проведение чрезвычайно трудным, не в последнюю очередь потому, что приходится иметь дело с «вещами зачастую почти одинаковыми, но в то же время очень разными». Так и здесь – и не в последнюю очередь потому, что Германия и Япония, будучи похожими и в то же время разными, имеют прочные двусторонние связи с Соединенными Штатами, служащие каналом для взаимодействия. Таким образом, Германия и Япония во многих отношениях похожи. Но они ни в коем случае не идентичны. Поэтому в моем дальнейшем повествовании возникает напряжение из-за удивительного сходства, но также и поразительных различий, которые характеризуют развитие этих двух стран во второй половине ХХ – начале XXI века. Одна из задач, которые я пытаюсь решить в последующих главах, – тщательно разобраться в некоторых «тонких разновидностях развитого капитализма», по крайней мере в том виде, в каком они проявились в этих двух ведущих примерах КРЭ. Другая задача – продемонстрировать эволюционную природу капитализма, характеристики которого стали меняться и в той, и в другой стране сразу же, как только они начали движение к новым горизонтам после поражения в 1945 году.

Другими словами, на протяжении всей книги – и в этом она сильно расходится с работами сторонников идеи о существовании разных видов капитализма – акцент будет делаться на том, как эти две страны стали такими, какими они стали, на непредвиденных обстоятельствах, а не неизбежных результатах, на последовательности, а также на изменениях. В конце концов, достижение экономического и технологического успеха и глобального влияния в послевоенный период не было предопределено ни для Германии, ни для Японии. Путь к такому успеху и влиянию также не был гладким. Бывало, их экономическая динамика разочаровывала: например, ВВП Японии медленно растет в последние десятилетия. Кроме того, усиливающаяся глобализация породила дополнительные вызовы для этих стран, учитывая их огромную зависимость от внешней торговли и импорта сырья, особенно энергоресурсов, – зависимость, которая возникла еще до 1945 года и сохраняется до сих пор. В довоенной эпохе берут начало и другие проблемы, которые, в отличие от нехватки природных ресурсов, были порождены политикой самих этих стран. Так, например, весьма неоднозначное прошлое видных деятелей Германии и Японии провоцировало частые скандалы вплоть до 1970-х годов. А те самые общественно-политические и экономические структуры, что были источником экономических и технологических успехов этих стран как до войны, так и во время последовавшего затем экономического чуда, порой были связаны с теневой и незаконной практикой. Экологические проблемы, которые вышли на первый план во время чрезвычайно быстрого роста Германии и Японии в послевоенный период, также зачастую коренились в довоенной политике.

Книга начинается с того, что кажется мне бесспорным постулатом: несмотря на впечатляющие экономические и технологические успехи первых четырех десятилетий ХХ века, к 1945 году стало совершенно ясно, что немецкий и японский варианты капитализма оказались несостоятельными. Обе страны действительно провели более или менее эффективную индустриализацию, но при этом оставались относительно бедными по сравнению с Великобританией и США. Кроме того, крайне высок был уровень социальной напряженности. Эти факторы были как причиной, так и следствием того, что страны ввязались в войну, которую не могли выиграть и которая сделала их социальное и экономическое положение поистине ужасным, по крайней мере на начальном послевоенном этапе. Последующая же история представляет собой разительный контраст с предыдущей: с начала 1950-х годов немецкая и японская формы капитализма развивались на удивление успешно, благосостояние росло и распределялось более справедливо, социальная напряженность заметно ослабла – и все это без какого-либо милитаризма. Более того, столь впечатляющих результатов удавалось добиваться на протяжении необычайно долгого времени.

Таким образом, главный вопрос, который здесь задается: «Почему во второй раз все получилось гораздо лучше?». Ответ на этот простой вопрос призваны дать следующие главы, сгруппированные в четыре части, которые в целом расположены в хронологическом порядке. В части I объясняется быстрое восстановление экономик Германии и Японии сразу после окончания в 1945 году Второй мировой войны и (вос)создание к началу 1950-х годов политических, социальных и экономических структур, которые это восстановление обеспечили. В части II рассматривается следующий этап этого процесса, в период между 1950 и 1973 годами: как Западная Германия и Япония к началу 1970-х годов вошли в число самых богатых стран мира. Затем в части III дается обзор периода с 1973 по 1989 год, когда отчетливо проявились некоторые последствия столь быстрого роста благосостояния и Германии с Японией пришлось преодолевать политические, экономические и экологические кризисы. А в части IV анализируется, как эти две страны продолжали следовать путем экономических достижений на фоне новых волн глобализации и других актуальных международных проблем в период с 1990 по 2022 год.

В подзаголовке книги упоминается «экономическое возрождение» двух стран после 1945 года, что перекликается с часто используемым термином «экономическое чудо», которым описывается их развитие в послевоенный период. Во введении я тоже использую это понятие, а во многих последующих частях и названиях глав часто встречаются отсылки к чудесам, магии и сверхъестественному. Это может показаться странным, поскольку книга целиком и полностью посвящена объяснению и истолкованию произошедшего. Но будьте спокойны: в моем повествовании не будет никаких трактовок, связанных с чародейством или оккультизмом. Формулировки и образы выбирались обдуманно. Мне хочется породить у читателя чувство удивления впечатляющими достижениями этих двух стран в мировой экономике, бизнесе и технологиях – достижениями, которым многие завидуют, а некоторые пытаются подражать. В то же время необходимо признать (и это будет должным образом сделано) многочисленные скандалы и нарушения, сопровождавшие эти успехи, продемонстрировав некоторые недостатки и слабости обществ, которые их породили.

Часть I
НИКАКОЙ МАГИИ
Возрождение из пепла поражения,
1945 – начало 1950-х

1
ИЗ ВРАГОВ В ДРУЗЬЯ
Оккупация Германии и Японии союзными войсками

Послевоенный хаос

Американский писатель Томас Пинчон назвал это «Зона».

Когда весной 1945 года союзные войска заняли Германию, Тысячелетний рейх обратился в хаос после всего лишь 12 лет существования. Нацистская партия и контролируемое ею правительство испарились практически в одночасье. Бизнес и экономика остановились. Когда 8 мая¹ Германия капитулировала, давно сложившиеся властные отношения уже были основательно разрушены. И ни у кого не было четкого представления о том, что может возникнуть на их месте.

Официально побежденная страна, чьи довоенные восточные границы по требованию СССР были сдвинуты на запад, оказалась разделена на четыре оккупационных зоны. Ими руководили Великобритания, США, Франция и Советский Союз – державы-победительницы. На практике же такое руководство поначалу было номинальным: в конце весны – летом 1945 года на немецкой территории царили кошмар и беззаконие. Передвижение по ней представляло собой одиссею на фоне разбомбленных городов, дефицита электроэнергии, нехватки продовольствия и других предметов первой необходимости. Из пробиравшихся по опустошенному ландшафту около 6 миллионов были оголодавшими, истощенными иностранцами – подневольными работниками и, по сути, рабами. Они стремились вернуться домой во Францию, Бельгию, Италию, Польшу и другие разоренные войной страны Центральной и Восточной Европы.

В другом направлении толпами текли миллионы этнических немецких беженцев. Считавшиеся потенциальными пешками в возможном развязывании еще одной войны, они были лишены имущества и изгнаны из таких мест, как Судетская область в Чехословакии, Силезия в Польше и Поволжье в Советском Союзе. В период с 1945 по 1950 год около 12 миллионов из них оказались в четырех зонах оккупации, которые к 1949 году превратились в два поствоенных немецких государства.

К миллионам невольных кочевников, бредущих по послевоенной немецкой земле, присоединились сотни добровольных странников, находившихся в гораздо лучшей физической форме. У них также была четкая миссия. Сразу после поражения Германии в Зону устремились группы ученых, инженеров и бизнесменов из стран-союзниц, чтобы оценить ситуацию – и использовать ее в своих целях.

Британские солдаты осматривают разрушения от бомбардировок в Берлине, 1945 год

United Archives/Getty Images

Американец голландского происхождения Сэмюэл Гаудсмит, один из немногих физиков-ядерщиков, не задействованных в Манхэттенском проекте, возглавлял группу экспертов в важнейшей миссии «Алсос». Он и его команда прибыли в Германию еще до окончания боевых действий, чтобы выяснить, насколько далеко нацисты продвинулись в создании атомной бомбы, и заполучить в распоряжение американцев ведущих немецких физиков, таких как Вернер Гейзенберг и Отто Хан, оставив при этом с носом бывших союзников – французов. Затем в рамках операции «Эпсилон» американские и британские специалисты в июле 1945 года вывезли Гейзенберга, Хана и еще восемь ведущих немецких физиков в английское графство Кембриджшир. Там ученых держали в Фарм-холле, большом загородном доме, оборудованном электронными жучками, чтобы эксперты стран-союзниц могли подслушивать их разговоры.

Союзники должным образом записали возгласы недоверия немецких ученых, когда им сообщили, что первая атомная бомба была сброшена на Хиросиму 6 августа 1945 года. Затем, когда Гейзенберг и остальные осознали, что это правда, подслушивающие устройства зафиксировали, как физики взволнованно пытаются понять принцип действия бомбы. Их разговоры подтвердили то, что уже установила миссия «Алсос»: немцы не продвинулись далеко со своим проектом создания ядерного оружия, несмотря на то что у них была львиная доля лучших физиков в мире.

Тем временем в рамках операции «Скрепка» собирали ученых-ракетчиков и инженеров-авиаконструкторов, включая печально известного руководителя программы создания баллистических ракет «Фау-2» Вернера фон Брауна, чьи творения наводили ужас на Антверпен и Лондон на последнем этапе войны. Многих из этих ученых и инженеров перевезли в Соединенные Штаты – нелегально и вопреки их активному участию в деятельности нацистской партии. Этому не помешало даже использование ими рабского труда в подземном концентрационном лагере Дора, где создавались «Фау-2». Вместо этого уже через несколько дней после ареста в Германии фон Браун и другие ученые-ракетчики, которые впоследствии сыграют важнейшую роль в разработке баллистических ракет и подготовке инженеров-авиаконструкторов в США, были тайно переправлены в Америку. Там им выдали американские паспорта и в итоге предоставили допуск к секретным работам.

Фон Браун сыграл ключевую роль в реализации космической программы США и способствовал тому, что в 1969 году американцы первыми высадились на Луну. Он работал вместе с другими учеными из нацистской Германии, перевезенными в Соединенные Штаты с той же целью. Среди них был Артур Рудольф, разработчик ракеты Saturn V, которая вывела в космос астронавтов «Аполлона». Когда в начале 1980-х годов его роль в эксплуатации тысяч заключенных концлагерей в рамках программы «Фау-2» наконец-то стала достоянием общественности, Рудольф бежал из США в родную Германию. Примечательно, что ни это разоблачение, ни бегство Рудольфа от правосудия не вызвали у правительства США никакого раскаяния в том, что оно вообще его завербовало. Губертус Штругхольд, «отец космической медицины», также входил в команду NASA – Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства. Некоторые свои идеи Штругхольд почерпнул из данных, собранных в ходе экспериментов над заключенными концлагерей и военнопленными Третьего рейха. По иронии судьбы многие ученые из нацистской Германии начинали работать в Хантсвилле, штат Алабама, на Глубоком Юге, где набирало силу движение за гражданские права в США.

В то же время в поверженную страну прибыло огромное количество промышленных экспертов, которых прикомандировывали к военным частям союзников. В их задачу входил сбор подробной информации о состоянии немецких технологий и бизнеса. Поначалу это оправдывалось необходимостью срочно помочь в продолжающейся войне с Японией, но еще одним мотивом, безусловно, была коммерческая выгода. Например, такие компании, как Imperial Chemical Industries (ICI), DuPont и Union Carbide, были заинтересованы в получении информации о разработках в военные годы новых пластиков и других заменителей материалов в немецкой химической фирме IG Farbenindustrie AG. Тем временем инженеры компании Ampex, основанной только в 1944 году, стремились узнать все возможное о технологии записи на магнитную ленту, впервые разработанной в IG Farben в 1930-х годах. Отчасти благодаря информации, полученной в Германии, американская компания затем в сотрудничестве с Бингом Кросби и другими известными музыкантами создала сложное оборудование для записи на катушечную ленту.

Экспертам сразу было ясно, что многие идеи, разработанные в нацистской Германии, имеют большую коммерческую ценность. Поэтому между союзниками, стремившимися прибрать к рукам наиболее привлекательные технологии, вскоре возникла напряженность. Еще более острая конкуренция наблюдалась в сфере национальной безопасности, поскольку бывшие союзники старались заполучить инженеров и ученых, составлявших сливки немецкой научной мысли. «Погоня за мозгами», как назвала ее одна французская исследовательница, была делом не для слабонервных. Чтобы получить желаемое, ее участники не гнушались похищениями, запугиванием, подкупом. Такая военная добыча, как Вернер фон Браун, ценилась высоко – и вполне заслуженно. Без него американцы могли бы и не выиграть космическую гонку. Если бы первым до фон Брауна добрался Советский Союз, возможно, именно космонавты из этой страны водрузили бы свой флаг среди лунных кратеров в 1969 году. Уже хотя бы по этой причине никакие моральные угрызения не могли помешать заполучить – или удержать – столь ценных людей, даже если их репутация была сильно запятнана преступлениями, совершенными при нацистском режиме. Это на своей шкуре пришлось испытать группам немецких инженеров и ученых, находившихся в советской зоне оккупации: в ходе последней крупной операции такого рода их разбудили рано утром в октябре 1946 года и вывезли в СССР. На протяжении всего раннего периода оккупации Советский Союз и США вели наиболее острую борьбу за немецких ученых. Холодная война в области науки и техники началась еще до завершения Второй мировой – в конце весны 1945 года.

* * *

Было вполне естественно ожидать, что в конце долгой и жестокой войны в побежденной Германии будут царить хаос и раздробленность. Избежать этих проблем союзники собирались, разработав планы по обеспечению упорядоченного перехода к миру, – планы, которые согласовывались на самом высоком уровне и увязывались с победой в собственно военном конфликте. Последняя крупная конференция союзников в ходе войны в Европе прошла на курорте Ялта в Крыму в феврале 1945 года, за три месяца до официальной капитуляции Германии. Лидеры «большой тройки» прибыли в великолепный Ливадийский дворец, 116-комнатную летнюю резиденцию последнего русского царя Николая II. Уверенные в грядущей победе над нацистской Германией Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль встретились за круглым столом в самом большом и роскошном зале виллы, построенной в стиле итальянского Ренессанса.

Черчилль попыхивал своей фирменной сигарой, Рузвельт и Сталин курили одну сигарету за другой… На фоне портретов членов российской императорской семьи три самых могущественных человека в мире приступили к перекройке карты Центральной и Восточной Европы – тщательно, радикально и фундаментально. Во-первых, они сместили границы Германии на запад, отдав Польше бóльшую часть Восточной Пруссии. Вновь созданная Польша, таким образом, сдвинулась на запад, на территорию, которая раньше была частью Германии, тогда как ее восточная часть осталась у Советского Союза. В результате договоренности союзников в Центральной и Восточной Европе сформировалась советская сфера влияния, просуществовавшая до 1990-х годов.

Также в Ялте было оговорено, что «большая тройка» разделит между собой побежденную Германию на отдельно управляемые оккупационные зоны. Осуществлять административную, экономическую и политическую координацию между зонами предполагалось через Союзнический контрольный совет, который стал органом верховной власти в оккупированной Германии. При этом столица страны, Берлин, расположенный в глубине советской оккупационной зоны, сам был разделен на отдельные секторы. Доступ западных союзников в Берлин из их оккупационных зон обеспечивался по автомобильным, железнодорожным и воздушным маршрутам, проложенным через специальные коридоры в советской зоне. Вот и все. Казалось бы, что может пойти не так?

* * *

Но не прошло много времени, и эти тщательно разработанные планы были нарушены ходом военных действий и быстро меняющимися политическими обстоятельствами. Во время последнего наступления американские войска продвинулись за согласованные границы и к моменту капитуляции Германии в мае 1945 года находились глубоко внутри советской зоны. Когда же месяц спустя американцы ее покинули, первоначальное приятное удивление быстро сменилось в советских войсках крайней озабоченностью. Они обнаружили, что американцы вывезли с собой десятки экспертов и менеджеров компании Zeiss, специализировавшейся на оптических технологиях. Это стало еще одним подтверждением начала холодной войны в области науки и техники. Бывшие сотрудники Zeiss, эвакуированные из штаб-квартиры в Йене, в итоге создали западногерманскую компанию, которая конкурировала с восточногерманской Zeiss.

Тем временем британские дипломаты стали беспокоиться, что вскоре после окончания войны американцы могут покинуть Европу, как они это сделали после Первой мировой. Опасаясь советского господства, Черчилль выступил со смелым предложением. Убедив США и преодолев сопротивление СССР, он уговорил союзников создать для Франции четвертую зону оккупации. Черчилль был очень доволен результатом, но не позаботился о том, чтобы французы получили приглашение на заключительную конференцию союзников в Потсдаме, недалеко от Берлина. Там в июле и августе 1945 года произошел сюжетный поворот, когда в руководстве двух стран «большой тройки» случились судьбоносные перемены. Сталин оказался единственным на Потсдамской конференции, кто участвовал в предыдущих встречах лидеров. Рузвельта, который скончался в апреле, сменил Гарри Трумэн. Сам Черчилль уехал домой примерно в середине конференции и больше не вернулся. В результате победы лейбористов на выборах летом 1945 года к Сталину и Трумэну присоединился новый премьер-министр Великобритании Клемент Эттли. В Потсдамской декларации от 26 июля три лидера договорились рассматривать четыре зоны оккупированной Германии как единую экономическую единицу. Но французы, не участвовавшие в подписании декларации, не считали себя обязанными ее выполнять.

* * *

Потсдамская декларация также предусматривала объединение усилий стран «большой тройки» для победы над Японией. Соответственно, СССР 9 августа объявил войну Японии, расторгнув соглашение о прекращении огня, заключенное в апреле 1941 года. Американские атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 года заметно приблизили окончание конфликта. Капитуляция Японии 15 августа, вскоре после атаки на Нагасаки (и всего через шесть дней после вступления СССР в войну), означала, что ни у кого, кроме американцев, не было времени установить контроль над побежденной страной.

То, с чем американские оккупационные войска столкнулись в Японии сразу после окончания войны, во многих отношениях было не менее кошмарным, чем увиденное ими в Германии. Будучи относительно бедной страной с ограниченными природными ресурсами по сравнению с другими основными участниками войны, Япония выжимала из своего населения все соки, особенно на последнем этапе конфликта. По его окончании значительную часть населения составляли слабые, полуголодные люди, а нехватка продовольствия и электроэнергии ощущалась даже после прекращения боевых действий. Как и в Германии, значительная часть жилого фонда была уничтожена бомбардировками. И многие японцы, перемещенные ради нужд военного производства либо из-за разрушений в результате бомбардировок, закончившие службу в вооруженных силах в стране или за рубежом, бесцельно бродили по пустынным ландшафтам.

В послевоенной Японии было гораздо меньше иностранных рабочих. Японская военная экономика была не менее жестокой, чем немецкая, безжалостно эксплуатируя иностранцев, которые часто трудились в рабских условиях. Некоторые работали в Японии, особенно в угольной промышленности, где около трети рабочей силы составляли корейцы и еще 10% – китайские военнопленные. Но угледобыча была исключением. Если в Германии людей для работы на заводах рейха в основном привозили из других стран, Япония использовала иностранных рабочих (зачастую доводя их до истощения) прежде всего в их родных странах, чтобы они обеспечивали ее продовольствием, сырьем и некоторыми промышленными товарами, необходимыми для ведения войны. В отличие от Германии, где в конце войны по стране бродили беженцы из самых разных этнических групп, в Японии были лишь японские, корейские и тайваньские перемещенные лица.

Император Хирохито осматривает разрушения от бомбардировок в Токио, 1945 год

Universal Images Group/Getty Images

Но и там среди миллионов мирных граждан и бывших солдат, добиравшихся домой по опустошенной стране, появлялись сотни вполне сытых и целеустремленных иностранных специалистов. Они занимались тем же, что и в Германии, хотя японские инженеры и ученые, которых можно было бы вывезти в страны союзников, их не интересовали. Гораздо меньше внимания уделялось и поискам перспективных технологий. Но, как и в Германии, были предприняты серьезные усилия, чтобы выяснить, насколько Япония продвинулась в создании атомной бомбы (ответ был очевиден – не очень). Занимались этим и всеми другими расследованиями почти исключительно американцы. Официально оккупация Японии, как и в Германии, была совместной акцией союзников. Однако на практике все оказалось совершенно иначе: американцы практически ничем не были ограничены и могли делать все, что им заблагорассудится.

Взять под контроль и наказать за войну

Несмотря на различия в ситуации, в которой Германия и Япония оказались сразу по окончании войны, обстоятельства оккупации во многом были похожи. Варварская «война без пощады» велась как в Европе, так и на Тихом океане, а расизм и этнические чистки были ее важнейшей частью. Поэтому и закончиться она неизбежно должна была миром без пощады. Соответственно, по мере того как победа союзных войск над Тысячелетним рейхом и Японией становилась все более очевидной, страны коалиции готовились навязать проигравшим драконовские условия мира. Особенно усердно планированием занимались США – единственный участник войны, чья территория не была непосредственно затронута боевыми действиями. Хотя, конечно, в отдельных аспектах позиции союзников различались, все планы первоначальной оккупации Германии и Японии были связаны с наказанием развязавших войну стран.

Но как лучше всего было их наказать? У прибывших в побежденные страны официальных лиц был подготовлен список с отличными ответами на этот вопрос.

● Прежде всего, не повторить ошибок, допущенных после Первой мировой войны. Немцы и японцы должны были однозначно понять, что проиграли. И чтобы сомнений в этом не возникало, военная оккупация должна продлиться достаточно долго.

● Во-вторых, искоренить национал-социализм и нацистов, а также крайний японский национализм и ультранационалистов.

● В-третьих, лишить проигравших не только оружия и боеприпасов, но и возможности производить их в будущем.

● В-четвертых, избавиться от монополий и картелей, сосредоточивших в своих руках огромную экономическую власть. Особенно важное значение решению этой задачи придавали американцы, прежде всего те, кто набил на этом руку при реализации «Нового курса» президента Франклина Рузвельта.

Эти четыре принципа лежали в основе всех директив, направлявшихся в адрес главы администрации американской зоны оккупации в Германии; их реализацией занимался гений логистики генерал Люциус Клей, который поначалу был заместителем первого главы администрации, генерала Дуайта Эйзенхауэра, а затем и сам занял этот пост. Аналогичные директивы были даны британским, французским и советским оккупационным властям. А на Тихом океане очень похожий набор инструкций получил эксцентричный, высокомерный и безапелляционный генерал Дуглас Макартур, главнокомандующий оккупационными войсками союзников в Японии.

Дьявол, как обычно, скрывался в деталях. Например, все соглашались, что стоило бы избавить Германию от нацистов, а Японию – от ультранационалистов. Но как именно? У Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП), по крайней мере, была центральная картотека, и могло показаться, что выявить членов партии будет легко. Но для многих советских и французских чиновников все немцы были нацистами если не по формальной принадлежности, то по духу. Поэтому они не видели никакой необходимости в том, чтобы определять их принадлежность к партии, копаясь в досье. И единственным разумным способом оградить немцев от дальнейших преследований представлялся строгий надзор.

Американцы, однако, понимали, что партийные списки – это лишь первый шаг на пути выявления нацистов. Само по себе членство в партии мало о чем говорило. Действительно ли человек верил в нацистскую идеологию, или он вступил в партию просто потому, что так поступали многие другие, или, возможно, этого требовал его бизнес? Чтобы ответить на эти вопросы, немцы в американской зоне оккупации должны были заполнить анкету (Fragebogen), которая передавалась в комиссию по проверке. Комиссия проводила слушания, чтобы определить, действительно ли человек был членом партии и если да, то насколько искренним (предан делу фюрера, попутчик и т.д.). В случае положительного решения выдавался так называемый Persilschein – сертификат идеологической чистоты (а порой, возможно, и обеляющий документ), названный в честь известного стирального порошка. Нет нужды говорить, что дело это было очень непростое и небыстрое. Вскоре денацификация была прекращена даже в американской зоне. В Японии все было еще сложнее, и не в последнюю очередь потому, что там не было даже общего реестра ультранационалистов, к которому можно было обратиться.

Что касается экономики, то здесь с наказанием было проще. Директивы Объединенного комитета начальников штабов 1067 (JCS 1067) для Германии (наряду с аналогичными директивами, выпущенными другими оккупационными державами) и JCS 1380 для Японии содержали конкретные указания о том, чего делать не следует. Например, главам администрации оккупационных зон было однозначно запрещено принимать меры по реанимации экономики побежденных стран. Также были отданы прямые приказы уничтожить военные отрасли промышленности, запретить любые виды производства, исследований и разработок, связанные с атомной энергетикой или авиастроением.

Но уничтожение связанных с войной секторов оказалось делом исключительно сложным – не в последнюю очередь потому, что описать их, не говоря уже о том, чтобы четко выявить на практике, было очень трудно. Производство танков? Безусловно, оно должно быть ликвидировано. Однако танки выпускались на тех же заводах, теми же людьми, с использованием тех же станков, материалов и навыков, что и любые другие транспортные средства. А производство этих любых других транспортных средств было крайне необходимо для целей оккупации. Динамит? Здесь необходимость запрета казалась бы несомненной, если бы не тот факт, что взрывчатые вещества на самом деле были необходимы для разбора завалов, гражданского строительства (например, мостов и туннелей), возобновления работы угольных шахт. А как насчет синтетических нефтепродуктов из угля, которыми заправлялись немецкие ВВС и, в меньшей степени, военные самолеты Японии? Запрет на их производство выглядел еще более обоснованным. Однако заводы синтетического топлива можно было легко переоборудовать для переработки тяжелых сортов нефти в моторное топливо для использования в гражданской экономике, что позволило бы сэкономить иностранную валюту, которую в противном случае пришлось бы тратить на импорт готовых нефтепродуктов, и снизить расходы на оккупацию. Наказать проигравших должным, суровым и единым образом оказалось гораздо сложнее, чем планировали союзники, хотя это и не помешало им реализовать широкий набор программ, разработанных в первую очередь для данной цели.

Однако реализация этих программ наказания замедлилась и в конце концов прекратилась, когда стала очевидна фундаментальная хрупкость экономик побежденных стран. Но еще более примечательными оказались их неожиданные – и совершенно непреднамеренные – результаты. Ведь последствия этих инициатив для экономики и общества обеих стран, да и всего мира, проявились сильно позже окончания оккупационного периода.

Разделяй и процветай

Подзаголовок вышедшей в 1943 году и ставшей бестселлером книги Джозефа Боркина и Чарльза Уолша «Генеральный план Германии» (Germany’s Master Plan) говорит сам за себя: «История промышленного наступления». Авторы, видные сторонники антимонопольной политики в проводившей «Новый курс» администрации Франклина Рузвельта, в своем анализе настаивали на том, что причиной конфликта стали глобальные амбиции крупных немецких компаний. Они сосредоточили в своих руках чрезмерную экономическую мощь, достигшую опасного уровня. Эту точку зрения в предисловии к книге поддержал не кто иной, как Турман Арнолд, возглавлявший в то время антимонопольный департамент Министерства юстиции США.

Главным персонажем драмы Боркина и Уолша являлась компания IG Farbenindustrie AG, которая на тот момент по большинству показателей была крупнейшим химическим концерном мира. Боркин был одержим IG Farben и рассказывал ее историю на протяжении десятилетий (позднее он даже назвал компанию своим «Моби Диком»): благодаря новаторской работе в сфере новых и сложных технологий, проделанной ее химиками и инженерами в 1920-е и 1930-е годы, IG поставляла нацистской военной машине жизненно важные стратегические товары. Это позволило руководству Третьего рейха рассчитывать на самообеспечение материалами, которые ранее импортировались. Среди наиболее стратегически важной продукции IG – синтетические виды топлива и каучук, произведенные из отечественного немецкого угля.

Борцам с монополиями Боркину и Уолшу казалось неслучайным, что до конца 1930-х годов немецкий гигант также тесно сотрудничал с DuPont и Standard Oil of New Jersey (Esso), крупными американскими компаниями, жаждавшими получить немецкие технологии и готовыми платить деньгами или товарами за доступ к ним. И действительно, начавшееся в 1920-е годы сотрудничество между IG Farben и Esso обеспечило немецкую компанию значительными средствами на разработку технологии синтетического топлива, которым заправлялись самолеты люфтваффе. Такие же связи с Esso впоследствии позволили импортировать тетраэтилсвинец, противодетонационную присадку, необходимую для обогащения авиационного топлива люфтваффе. Так благодаря своим международным связям IG Farben внесла последние штрихи в подготовку нацистской военной машины.

Во время конфликта IG и ее руководители активно занимались эксплуатацией химической промышленности в оккупированной Европе. Что еще хуже, они были причастны к некоторым из самых отвратительных преступлений нацистской эпохи. Среди них – использование рабского и принудительного труда на большинстве заводов IG и, что самое ужасное, – создание крупного завода IG Farben вблизи лагеря смерти Освенцим. Рабочих, которые построили завод и трудились на нем, держали на положении рабов, недокармливали и жестоко издевались над ними. Размещали их в специально построенном концентрационном лагере, который принадлежал компании, но управлялся печально известной СС.

Из-за своей неформальной роли в самом что ни на есть буквальном разжигании войны, а также очевидного участия в зверствах нацистского режима крупнейшая химическая компания Германии оказалась под прицелом оккупационных властей. В частности, американцы вскоре сформулировали две основных цели: разделить химического гиганта на более мелкие и менее влиятельные компании и привлечь руководителей IG к ответственности за преступления, совершенные в годы нацизма.

* * *

Изначально США подготовили радикальный план разделения IG Farben. Прежде всего, они настаивали на увольнении всех руководителей, управлявших компанией в нацистский период. Кроме того, они намеревались превратить в отдельные компании не только каждый завод, но и каждый цех внутри каждого завода. Однако столь радикальные реформы можно было осуществить только в тесном сотрудничестве с другими оккупационными державами, поскольку бóльшая часть активов дискредитировавшей себя компании находилась под их контролем. Так, штаб-квартира и основные заводы BASF, еще одной химической компании мирового уровня, входившей в IG, находились во французской зоне оккупации, а заводы другого мирового лидера, Bayer, – в британской, тогда как многие из самых новых, крупных и интегрированных друг с другом заводов IG Farben оказались в советской зоне или в недавно воссозданной Польше. Таким образом, политика в отношении IG и ее сотрудников в других зонах радикально расходилась с пожеланиями США – и не в последнюю очередь потому, что каждый из бывших союзников видел коммерческие преимущества в налаживании прочных технологических и деловых связей со «своей» частью IG.

Порой диаметрально противоположные интересы союзников и сложная структура самой компании привели к тому, что процесс разделения IG Farben завершился только в начале 1950-х годов. Вклад в итоговый результат внесли начавшаяся к тому времени холодная война и разделение Германии на Западную и Восточную. Советский Союз национализировал заводы в своей зоне. В Западной же Германии к жарким спорам трех оставшихся держав о судьбе IG Farben добавились интересы восстанавливавшейся немецкой промышленности. Это привело к появлению небольшого числа крупных компаний, а не, как первоначально хотели радикальные борцы с монополиями из США, большого числа мелких. Более того, основными преемниками концерна на западе фактически стали компании, из которых при нацистах и сложилась IG. Среди них были Hoechst, BASF, Bayer и другие, а также корпорация-осколок, IG Farbenindustrie AG in Liquidation. В нее, по сути, сгрузили проблемные активы. Она безнадежно пыталась добиться выплат за конфискацию имущества в Восточной Германии и других новых советских странах Центральной и Восточной Европы. Что еще важнее, она служила своеобразным громоотводом, защищая выделенные из IG химические компании, которые становились все более крупными и могущественными производителями, от требований компенсации со стороны евреев и других людей, чей принудительный труд использовался на заводах IG Farben при нацистах.

По иронии судьбы разделение химического гиганта, мотивированное желанием союзников наказать его и лишить власти, дало прямо противоположный эффект. Преемники IG в Западной Германии, которые в большинстве своем стали реинкарнацией сильных компаний, действовавших до их объединения в гигантскую корпорацию, вернулись к давним и выдающимся традициям в области технологий и международной торговли. В этом им очень помогла рационализация операционной деятельности в результате разделения громоздкого концерна. К 1960-м годам все три основных преемника входили в пятерку крупнейших химических компаний мира по объему продаж. Более того, благодаря деятельности IG Farben in Liquidation они были фактически освобождены от любой ответственности за преступную деятельность корпорации в нацистский период.

* * *

Второй ключевой целью американцев было привлечение руководителей IG к ответственности. Эта цель казалась вполне достижимой, по крайней мере до 1948 года. В 1947 году прокуроры США добились того, что все члены правления IG предстали перед американским судом в Нюрнберге. Их усилия принесли несомненный успех: в следующем году более половины из 23 обвиняемых были признаны виновными. Например, топ-менеджер концерна Отто Амброс, руководивший заводом IG Farben в Освенциме, был приговорен к восьми годам тюрьмы по обвинению в массовых убийствах и использовании рабского труда. Это, конечно, было гораздо более суровым наказанием, чем традиционно легкие приговоры за должностные преступления экономической направленности.

Несмотря на этот очевидный успех, усилия стремившихся добиться справедливости американских чиновников стали пробуксовывать. Приговоры, вынесенные большинству из признанных виновными, были «достаточно легкими и подошли бы мелкому воришке», признавал позднее Джосайя Дюбуа, выступавший на процессе прокурором. Даже Амброс, который начал отбывать свой относительно долгий срок в 1948 году, в 1951 году был помилован Верховным комиссаром США в Германии Джоном Макклоем наряду с другими промышленниками, осужденными за военные преступления. В тюрьме Амброс отсидел чуть более двух лет. Помилование стало частью общей реабилитации немецкой бизнес-элиты в условиях начавшейся холодной войны.

Хуже того, хотя Амброс впоследствии так и не занял никаких должностей в крупных компаниях – преемниках IG, он продолжал активно работать в немецкой и международной химической промышленности вплоть до своей смерти в 1990 году. Он был членом совета директоров нескольких немецких компаний и консультантом таких фирм, как W. R. Grace в Америке и The Distillers Company в Великобритании. Более того, он и другие члены правления IG поддерживали тесные контакты друг с другом и с руководителями ключевых компаний-преемников. По крайней мере до конца 1950-х годов они регулярно встречались на различных мероприятиях. Один такой обед для членов правления бывшей IG Farbenindustrie дал 6 февраля 1959 года председатель наблюдательного совета BASF Карл Вурстер. На нем вместе со своими женами присутствовали практически все побывавшие на скамье подсудимых в Нюрнберге. А Амброс и его супруга сидели рядом с доктором Ульрихом Хаберландом, генеральным директором Bayer AG.

* * *

Процесс разделения IG Farben шел долго и с перебоями. Помимо прочего, он стал одним из немногих примеров демонополизации в Германии, не в последнюю очередь из-за разобщенности союзников. Иное дело в Японии, где всем руководили американцы. Там разрушение картелей и монополий велось основательно и повсеместно, были уничтожены все дзайбацу – крупнейшие финансово-промышленные конгломераты, обеспечивавшие производство военной продукции. Но результат этого процесса, главным мотивом которого тоже было наказание, оказался противоположен задуманному – как и в Германии.

Это хорошо видно на примере RIKEN – Института физико-химических исследований. Будучи специфически японским учреждением, RIKEN одновременно и символизировал относительную отсталость Японии по сравнению с Великобританией, США и Германией на протяжении большей части ХХ века, и был ярким примером японских институциональных инноваций.

Быстрая индустриализация в Японии началась в последней трети XIX века, причем рост в основном происходил за счет постепенного совершенствования традиционных отраслей обрабатывающей промышленности и текстильного производства. Но большие успехи были достигнуты и в технологически сложных отраслях, таких как электроэнергетика и, что особенно важно, военная промышленность. Темпы и масштабы этих достижений, однако, во многом зависели от внедрения идей и средств производства, которые заимствовались за рубежом, особенно в Германии и США. Эти две страны поставляли в Японию различные товары, в том числе, что особенно важно, высокоточные инструменты, критически важные для индустриализации и технического развития во всех отраслях. Более того, многие новые технологии были результатом научных изысканий. Поэтому Германия, как ведущая мировая научная держава в области физики, химии и других теоретических наук, была для японцев особенно ценным партнером.

Затем началась Первая мировая война. Находясь вдали от европейского театра боевых действий, Япония рассматривала этот конфликт как возможность реализовать свою давнюю цель – захватить провинцию Шаньдун, немецкую колонию в Китае. Поэтому она вступила в войну на стороне Антанты. В результате Япония оказалась отрезана от немецкой науки (хотя организованная союзниками блокада Германии в любом случае давала такой же эффект), и ведущие деятели в правительстве, промышленности и университетской среде стали искать способы решить проблему нехватки научных знаний.

Главным ответом на нее и стал RIKEN. Новая организация, появившаяся в 1917 году, создавалась по образцу немецкого Общества кайзера Вильгельма, объединявшего престижные научно-исследовательские институты. Среди них был, например, основанный в 1914 году Физический институт кайзера Вильгельма, который три года спустя возглавил не кто иной, как Альберт Эйнштейн. Но Япония не была настолько богата, чтобы позволить себе целый набор институтов, и ее научная база была гораздо скромнее, чем у Германии. Поэтому японцы импровизировали с институтами, создавая при этом нечто совершенно новое.

Будучи организован как некоммерческий фонд, RIKEN поначалу финансировался за счет правительственного гранта. Он объединил под своей крышей физические и химические науки. Чтобы продолжить работу и обеспечить постоянное финансирование, RIKEN быстро установил гораздо более тесные отношения с промышленниками, чем это было характерно для институтов Общества кайзера Вильгельма. Поначалу RIKEN продавал патенты. Но эта деятельность оказалось недостаточно прибыльной, чтобы финансировать амбициозные научные изыскания, и институт стал налаживать собственное производство.

Благодаря этому он сыграл ключевую роль в продвижении идеи «научной промышленности». Ее сформулировал интеллектуал и аристократ Масатоси Окоти (1878‒1952), возглавлявший RIKEN с 1921 по 1946 год. Окоти отстаивал эту, по сути, технократическую концепцию в своих трудах, хотя в реальной промышленной деятельности института она реализовывалась в несколько меньшей степени. Тем не менее активно продвигавшиеся Окоти концепции гибких систем массового производства, непрерывного совершенствования и внимания к качеству предвосхитили более поздний подход Toyota Motor. Во время руководства Окоти институтом, к концу 1930-х годов, штат RIKEN насчитывал около 1800 человек. Кроме того, институт владел (а зачастую и управлял) примерно 60 высокотехнологичными дочерними компаниями, в которых работало около 40 000 человек. К тому времени RIKEN был одной из самых влиятельных сил в экономике Японии и, соответственно, играл решающую роль в ее военной политике. Неудивительно, что американцы сочли RIKEN дзайбацу и решили его разделить.

Но, как и в случае с IG Farben, это был долгий и сложный процесс. Дело, правда, упрощалось благодаря тому, что американцы фактически единолично правили в оккупированной Японии. Результат, однако, был схожим. То, что началось в качестве наказания со стороны оккупационных сил, в итоге привело к разделению громоздкого конгломерата на более эффективные и конкурентоспособные компании. RIKEN сохранился как институт, хотя и ценой потери своего директора Окоти и всех производственных операций. После разделения он сосредоточился на своей первоначальной миссии – проведении фундаментальных (и некоторых прикладных) исследований в области физики и химии. Производственные филиалы RIKEN стали независимыми компаниями, некоторые из которых были очень успешными. Самой известной стала Ricoh, которая со временем превратилась в мирового лидера в области электронной печати и копирования.

Массовое производство, высококачественное производство и связь самолета-камикадзе с поездом-пулей

Самолеты люфтваффе Ju 88 производства компании Junkers служили рабочими лошадками в воздушной войне, которую Германия вела с 1939 по 1945 год. Они сеяли ужас и разрушение во время битвы за Британию, когда Третий рейх находился на вершине могущества. Их пилоты делали все возможное, чтобы защитить страну от безостановочных налетов союзников, когда нацистская Германия переживала глубокий упадок. Mitsubishi A6M Zero японских ВВС сыграл столь же легендарную роль в войне на Тихом океане.

Эти и другие самолеты, использовавшиеся двумя главными державами Оси во Второй мировой войне, были продуктом дальновидного проектирования и дизайна, основанных на передовых достижениях авиационной науки и техники. Для массового производства самолетов требовались чрезвычайно высокий уровень точности, специализированная металлообработка и строгий контроль качества, которые были под силу лишь немногим странам. Также были необходимы существенные инновации в том, что мы сегодня называем аутсорсингом и управлением цепочками поставок. Ведь успех массового производства зависел от множества поставщиков, которых нужно было обучать, координировать и тщательно контролировать. Самолеты были высококачественным продуктом хорошо отлаженной промышленной системы. Они также во многом объясняют, почему вооруженные силы стран Оси настолько доминировали на первом этапе войны и почему позднее Германия и Япония смогли на некоторое время отсрочить неизбежное поражение.

Союзники познали это на собственной шкуре. Именно поэтому после окончания войны они немедленно ввели в Германии и Японии полный запрет на производство самолетов, а также на исследования и разработки в области авиации. Ключевая отрасль промышленности и обслуживавшие ее научные учреждения, где работали тысячи людей, включая множество высококвалифицированных инженеров и ученых, внезапно и полностью прекратили свое существование.

Это незамедлительно подняло один важный вопрос. Что делать с техническим персоналом этой ключевой отрасли, если он больше не мог заниматься своим делом? Персонал этот состоял из двух неравных групп. Одна включала относительно небольшое число ведущих конструкторов и инженеров. Другая – довольно большое количество фирм, составлявших сеть поставщиков авиационной промышленности, наряду с достаточно большим количеством их сотрудников. Судьба этих двух групп в послевоенных Германии и Японии сложилась по-разному.

* * *

Как мы уже видели, еще до полного прекращения боевых действий Эйнштейны авиационной отрасли Третьего рейха попали на видное место в списках союзников на получение так называемых интеллектуальных репараций. Соединенным Штатам удалось в рамках проекта «Скрепка» и другими способами захватить либо заманить к себе некоторых наиболее выдающихся членов этой небольшой группы. Советский Союз после некоторой задержки тоже смог набрать (иногда с помощью очень сладких пряников, а чаще – исключительно суровых кнутов) команды инженеров-авиаконструкторов второго и третьего эшелонов, чтобы после 1945 года перестроить свои авиационные и космические программы и придать им новый импульс.

Трудно переоценить влияние ученых и инженеров, переехавших после поражения Германии в США и СССР, на военно-авиационный потенциал бывших союзников, ставших противниками в холодной войне. По словам британского писателя и журналиста Тома Бауэра, первое прямое столкновение между США и СССР в Корейской войне 1950–1951 годов

с технической точки зрения может считаться соревнованием двух команд немцев – нанятых Америкой и нанятых Советским Союзом. Воздушные бои между советскими МиГ-15 и американскими F-86 Sabres – оба самолета были разработаны немецкими инженерами – развеяли сомнения многих в целесообразности использования научных знаний Германии.

Ведущие немецкие конструкторы и инженеры оказали заметное влияние на военную авиацию США и СССР во многом потому, что их включили в уже существовавшие в этих странах либо заново созданные поставочно-производственные цепочки. В отличие от них, оставшиеся в Германии поставщики и производители потеряли своих заказчиков, поскольку авиационная промышленность была ликвидирована. После непродолжительного перерыва они возобновили работу в Западной Германии, но уже в партнерстве с автопроизводителями, которые к началу 1950-х годов стали налаживать массовое производство качественных автомобилей.

Например, сеть поставщиков Ju 88, состоявшая из множества мелких и средних производителей специализированных деталей, практически в полном составе вскоре после окончания войны начала сотрудничать с Daimler Benz, помогая компании разработать систему массового производства. Вместе они выпустили в 1950-х и 1960-х годах большое количество высококачественных автомобилей Mercedes. В результате Mercedes-Benz, BMW и Audi вместе с Volkswagen (который с первоначальной помощью британских оккупационных властей начал реализовывать свой потенциал в качестве массового производителя благодаря культовому Beetle) создали автомобильную промышленность, которая была и остается предметом зависти во всем мире.

* * *

Запрет на производство самолетов в Японии привел к тому же результату, что и в Германии, хотя события развивались несколько иначе. В основном это было связано с тем, что японская авиационная промышленность была менее развита, чем немецкая, а в разработке ракетных технологий японцы не достигли заметного прогресса. Свою роль, несомненно, сыграл и расизм. Как бы то ни было, японскими авиационными инженерами и конструкторами американцы особо не интересовались. Поэтому члены этой элитной группы остались на родине, а не уехали (или не были насильно перевезены) в Соединенные Штаты.

Поскольку работать в той отрасли, в которой они отточили свои навыки, им теперь было запрещено, они тоже переключились на автомобильную промышленность и принесли с собой опыт и идеи в области высокоточного оборудования, передовых материалов и контроля качества. Вместе со сторонниками научно обоснованного подхода к промышленному производству, такими как Окоти из RIKEN, они мечтали о еще более сложных разработках, организации выпуска, обеспечении качества, чем можно было достичь во время войны. Поэтому еще даже до ее окончания и сразу после него эти люди стали разрабатывать многие из элементов системы инвентаризации и контроля качества, что были применены в Toyota. По этой же причине они оказались весьма восприимчивы к инновациям в американском военном производстве, включая методы статистического контроля качества Уильяма Эдвардса Деминга, которые после войны игнорировались американскими компаниями, но активно внедрялись в Японии, куда Деминг приезжал с лекциями с 1946 года.

Более того, как и в Германии, крупные производители самолетов в Японии во время войны обучили многочисленных поставщиков высокоточному производству компонентов, направляли и контролировали их деятельность. Эти подрядчики, обеспечившие в свое время качественное массовое производство самолетов, теперь могли обслуживать новых производителей автомобилей, включая Nissan, Mitsui, Toyota и, в конечном счете, Honda. Как и в Германии, непреднамеренным следствием карательных мер союзников в отношении авиационной отрасли стало развитие еще одного лидера мирового машиностроения – японской автомобильной промышленности.

При этом не все ведущие авиационные конструкторы и инженеры могли найти себе место в японском автомобильном секторе, который в конце 1940-х – начале 1950-х годов делал еще только первые шаги. Поэтому запрет на производство самолетов оказал неожиданное, но весьма значительное влияние еще на одну отрасль – железнодорожную. Японские железные дороги, локомотивы и подвижной состав были важными целями для бомбардировщиков союзников. Необходимо было восстановить их как можно быстрее. Кроме того, чиновники были встревожены высоким уровнем безработицы среди инженеров в послевоенный период. Поэтому многие инженеры и конструкторы, ранее обслуживавшие авиационную промышленность, были направлены на работу на государственную Японскую национальную железную дорогу (JNR) и в связанный с ней Железнодорожный технический исследовательский институт (RTRI).

Деятельность этих двух организаций становилась все более амбициозной. От простой реконструкции они перешли к радикально новым технологическим решениям, в частности к скоростным поездам. Инженеры-авиаконструкторы вскоре оказались не просто удобными помощниками, а совершенно необходимыми специалистами.

По меньшей мере четыре руководителя лабораторий, которые имели опыт работы в аэронавтике в военное время, внесли заметный вклад в разработку сверхскоростных поездов. Например, Тацуо Ямамура, во время войны работавший техником на аэродинамической трубе в Центральном научно-исследовательском институте аэронавтики, возглавил лабораторию, в которой разрабатывались электродвигатели для высокоскоростного поезда. Руководитель лаборатории и армейский инженер Икуро Кумедзава разработал механизм, питающий электроэнергией сверхскоростной поезд. В RTRI доктор Таданао Мики использовал свой военный опыт конструктора пикирующих бомбардировщиков, применив теоретические принципы аэродинамики для проектирования обтекаемого головного вагона сверхскоростного поезда, который установил мировой рекорд скорости в 1963 году.

Четвертым был доктор Тадаси Мацудайра, который во время Второй мировой войны нашел решение проблем, связанных с сильной вибрацией, поражающей высокоскоростные маневренные самолеты. Он руководил группой, которая разработала систему пневматической подвески, необходимую для обеспечения устойчивости вагонов сверхскоростных поездов.

В то время как лучшие и талантливейшие немецкие инженеры-авиаконструкторы проектировали и строили реактивные самолеты, баллистические ракеты и космические корабли в своих новообретенных американских домах, сливки японского авиастроения создавали одно из чудес мировой послевоенной транспортной инфраструктуры – сверхскоростной поезд, или поезд-пулю (синкансэн). Это стало важным шагом на пути создания послевоенного японского экономического чуда.

Враг моего врага

22 июня 1948 года, после многомесячного секретного планирования, в Германии с военной дисциплиной и точностью была проведена операция, ознаменовавшаяся как практически мгновенным, так и долговременным успехом. Она заключалась в замене дискредитировавшей себя нацистской рейхсмарки (RM) на новую валюту – дойчмарку (DM). Каждый житель западных оккупационных зон получил 40 дойчмарок в отпечатанных в США новеньких хрустящих банкнотах в обмен на 40 рейхсмарок; затем было обменяно еще 20 дойчмарок на человека. Это обеспечило, пусть и на короткое время, повсеместное экономическое равенство. По всем остальным денежным инструментам (например, на банковских счетах) обмен осуществлялся по гораздо менее выгодному курсу, в среднем DM6,5 за RM100. Почти сразу же в магазинах началась бойкая торговля товарами, которые после войны зачастую можно было приобрести только на черном рынке, да и то в обмен на предметы, служившие альтернативными валютами, например сигареты. После денежной реформы в июне 1948 года эта «сигаретная» экономика исчезла. На смену ей пришли первые зачатки того, что впоследствии стали называть западногерманским Wirtschaftswunder, или экономическим чудом.

Примерно тогда же, в середине 1948 года, в рамках плана Маршалла в Европу начала поступать помощь из Соединенных Штатов. Официально известный как Программа восстановления Европы, план Маршалла был обнародован государственным секретарем США Джорджем Маршаллом на церемонии вручения дипломов в Гарвардском университете 5 июня 1947 года. Он предусматривал выделение средств на такие насущные потребности, как закупка продовольствия, топлива, оборудования. Кроме того, благодаря условиям предоставления помощи западноевропейские страны аккумулировали в банках значительные средства на восстановление промышленности, что обеспечило столь необходимые инвестиции в инфраструктуру, технологии и производственные предприятия. После некоторых раздумий американцы включили в программу финансирования и западные зоны Германии. Они сделали это главным образом потому, что изначальная политика, предусматривавшая наказание побежденной Германии, уступила место стимулированию восстановления.

Денежная реформа в Западной Германии и план Маршалла стали закономерным итогом роста напряженности в отношениях между западными союзниками и СССР. Холодная война, начавшаяся в научно-технической сфере еще весной 1945 года, постепенно распространилась на все области взаимодействия между двумя блоками, которые оформлялись все отчетливее и противостояли друг другу все сильнее.

Начавшаяся холодная война заставила французов, британцев и американцев в Германии сплотиться. Первый шаг в этом направлении был сделан под руководством богатых и влиятельных американцев уже в 1947 году, когда оккупационные зоны Великобритании и США были объединены в «Бизонию»². Присоединение к ней в 1948 году французской зоны привело к появлению того, что было названо – возможно, с отсылкой к братьям Маркс – «Тризонией»³.

Проведенная в Тризонии в июне 1948 года денежная реформа ошеломила Советский Союз: он отреагировал резко, немедленно закрыв для западных союзников все железнодорожные и автомобильные маршруты в Берлин. Через несколько недель, когда приостановка сухопутного сообщения с бывшей столицей Германии переросла в полномасштабный кризис, получивший название Берлинского, США начали снабжать западные районы города продовольствием и топливом по воздуху. До конца этого года и практически весь следующий самолеты с грузами каждые 45 секунд приземлялись на Темпельхофе – построенном нацистами аэродроме с массивными, монументальными строениями, который был расположен в американском секторе города. Вплоть до окончания Берлинского кризиса 12 мая 1949 года Советский Союз не желал нарушать букву подписанных в Ялте и Потсдаме соглашений о воздушном сообщении с Берлином. И, как ни удивительно, советские авиадиспетчеры работали вместе со своими американскими, британскими и французскими коллегами, направляя бесконечную череду самолетов в Темпельхоф.

В ответ на денежную реформу в Тризонии советская военная администрация срочно провела собственную, заменив рейхсмарки на наскоро подготовленные остмарки. Таким образом Германия оказалась разделена на две части экономически. Политически это разделение было зафиксировано осенью 1949 года путем официального создания Федеративной Республики (Западная) Германия – либеральной демократии и капиталистической экономики, где, восстановив позиции, которые они занимали до 1945 года, доминировали представители правящей, деловой и банковской элит, и (Восточной) Германской Демократической Республики, плановой экономики советского образца.

Создание двух государств – преемников Германии, за которыми стояли главные противники в холодной войне, в значительной мере стабилизировало политическую ситуацию в Европе. Об этом свидетельствует и окончание первого Берлинского кризиса в мае 1949 года. Тем временем основное поле битвы холодной войны переместилось в Восточную Азию, где поддерживаемые СССР китайские коммунисты сумели установить контроль над материковым Китаем, создав 1 октября 1949 года Китайскую Народную Республику (КНР). Уже в следующем году только что образовавшееся государство при поддержке Советского Союза вторглось в бывшую японскую колонию – на Корейский полуостров. Генерал Дуглас Макартур, верховный главнокомандующий союзными войсками в Японии, возглавил силы ООН, которые под предводительством США выступили против китайской армии.

В результате Япония оказалась в стратегически важном положении, превратившись в своего рода гигантский авианосец для американских истребителей и бомбардировщиков. Кроме того, продажи продовольствия и других товаров, а также некоторой промышленной продукции для обеспечения американских войск стимулировали японскую экономику, обеспечивая страну столь необходимой ей иностранной валютой. Японцы, бывшие заклятые враги Соединенных Штатов в Тихом океане, теперь стали надежными друзьями и союзниками американцев, которые поддерживали Японию через программы помощи – как и Западную Германию в рамках плана Маршалла. Как и элиты, вернувшиеся к власти в Западной Германии, они были партнерами, чья оппозиция коммунизму не вызывала сомнений. И не случайно японцы, как и немцы, уже шли по пути восстановления и закладывали основы собственного экономического чуда, которое вознесет страну на вершину успеха и продлится не одно десятилетие.

2
СОЗДАТЕЛИ ЧУДА
(Вос)создание коллективного капитализма

Почти за столетие до окончания Второй мировой войны один из пионеров политической экономии Джон Стюарт Милль дал убедительное «объяснение факту, столь часто возбуждающему удивление, факту чрезвычайной быстроты, с которою страны поправляются от опустошений». Эту мысль Милль развил в часто цитируемом отрывке из его «Оснований политической экономии» 1848 года:

Неприятель опустошает страну огнем и мечом, разрушает или увозит почти все существующее в ней движимое богатство; все жители разорены; но через несколько лет все почти в таком же виде, как было до войны. Эта… сила… часто бывала предметом бесплодного изумления… Но тут нет ровно ничего удивительного. То, что уничтожено неприятелем, в недолгое время было бы уничтожено и самими жителями; богатство, столь быстро воспроизводимое ими, они должны были бы воспроизводить и воспроизвели бы во всяком случае, и, вероятно, в столь же недолгое время. Разницы тут никакой нет, кроме той, что во время воспроизведения они не имели наслаждения потреблять сами то, что было произведено ими прежде.

Сформулированный Миллем довод предвосхитил то, что впоследствии стало известно как «тезис о реконструкции», который экономисты и историки экономики использовали для объяснения быстрого восстановления Германии и Японии после 1945 года, а в недавнее время – для прогнозирования быстрого выхода из экономического кризиса, вызванного пандемией COVID-19. Долгосрочные последствия начавшейся в 2020 году пандемии пока не ясны, но, по крайней мере на первый взгляд, Милль и сторонники тезиса о реконструкции не ошиблись, предвидя, что произойдет после 1945 года. Территория Соединенных Штатов, конечно, не подверглась разрушениям во время Второй мировой войны, и после нее Америка сделалась мировым лидером по уровню жизни, технологического и экономического развития. Однако уже к 1950 году Западная Германия и Япония твердо встали на путь догоняющего развития. Скорость, с которой это произошло, поражает воображение: в 1950-е годы обе страны демонстрировали средние темпы роста ВВП почти на 9% в год, в то время как экономика США росла примерно в три раза медленнее. И хотя в 1960-е годы рост в Западной Германии существенно замедлился, Япония, которая все еще была несколько более бедной страной, продолжала нестись вперед. В 1960-е годы среднегодовые темпы роста ВВП Японии достигали почти 10%.

Эти цифры вызывают удивление, или, как выразился Милль, «бесплодное изумление». И, наверное, есть некоторые основания называть произошедшее экономическим чудом. Но послевоенный экономический подъем Германии и Японии, безусловно, не был предопределен, как предполагали бы сторонники тезиса о реконструкции. Также не был он и бесплотным естественным экономическим явлением. Ведь экономика – это не резинка, которая, будучи растянутой, возвращается к своей первоначальной форме. Нельзя объяснить экономическое чудо ни в Германии, ни в Японии, не вспомнив о воплощавших его людях, их упорном труде, навыках немцев и японцев из всех слоев общества, – как и описывал Милль в отрывке, который цитируется гораздо реже:

Возможность быстрого возвращения погубленных бедствием богатств зависит главным образом от того, сохранилось ли население страны. Если ее трудящееся население не истреблено во время бедствия и не вымерло потом от голода, то, сохранив прежнее искусство и знание, оно имеет оставшеюся без повреждений свою землю с ее прочными улучшениями; вероятно, имеет прочные здания, также сохранившимися без повреждений или почти без повреждений, или с не очень важными и многочисленными повреждениями; и таким образом у него остались почти все элементы, нужные для ведения производства в прежнем размере. Если у жителей осталось столько пищи, или столько ценностей, чтобы купить пищи на то, чтобы с какими бы то ни было лишениями просуществовать и быть в состоянии работать, они скоро произведут такое же количество продуктов, в общей своей сложности приобретут прежнее количество богатства и капитала и достигнут этого простым продолжением труда, какой прежде употребляли на свои занятия.

Другими словами, чтобы объяснить экономическое чудо, случившееся в Германии и Японии после Второй мировой войны, нам нужно обратить пристальное внимание на его творцов, опиравшихся на «искусство⁴ и знание». Нам также необходимо изучить системы, существовавшие до и во время войны. Ведь речь идет о фундаментальной перестройке ранее существовавшего в Германии и Японии коллективного капитализма в нечто более подходящее как для формирующегося после войны капиталистического экономического порядка, так и, что совсем не случайно, для мирного существования внутри него.

Строительство добросовестного капитализма в Западной Германии, 1945–1966

Попыхивающий сигарой, приветливый и полный, – в газетной статье 1963 года он был назван «пончиком» – первый министр экономики Западной Германии Людвиг Эрхард, казалось, был идеальным символом возвращения страны к процветанию благодаря экономическому чуду. Эрхард родился в 1897 году в баварском городке Фюрт. После стажировки в текстильной компании был в 1917 году призван в армию, где получил тяжелое ранение. По окончании войны и выздоровлении поступил в 1922 году во Франкфуртский университет, где три года спустя получил докторскую степень. Впоследствии он работал преподавателем в коммерческом колледже и исследователем потребительского маркетинга в Институте экономических исследований немецкой готовой продукции.

Министр экономики Западной Германии Людвиг Эрхард курит сигару и читает книгу «Процветание для всех», 1957 год

Keystone/Hulton Archive/Getty Images

Эрхард продолжал изучать потребительский рынок в годы Веймарской республики и затем – Третьего рейха. Для большинства людей это были тяжелые времена как экономически, так и политически. Но для экономиста в них было много интересного: инфляция; депрессия; крах международной торговли; ужесточение контроля за валютообменными операциями, ценами, занятостью; планирование; война и разрушения. Все эти чудовищные явления Германия пережила не только в теории, но и на собственном опыте. В период нацизма и во время войны Эрхард по большей части старался не высовываться. Но он все больше разочаровывался в авторитарных попытках контролировать и направлять экономику в угоду политической идеологии. Отталкиваясь от этих оценок, он с 1942 года занимался разработкой принципов послевоенного восстановления немецкой экономики, будучи основателем и директором Института промышленных исследований в Нюрнберге, который финансировался промышленниками и стал предшественником влиятельного аналитического центра Ifo Institute. Свои мысли Эрхард изложил в работе 1944 года «Финансирование войны и консолидация долга», которая основывалась на опасном с политической точки зрения предположении, что Германия вскоре войну проиграет. Работа эта привлекла внимание оппозиционного политика Карла Гёрделера, который успел передать информацию о ней членам немецкого сопротивления до того, как его казнили за участие в заговоре с целью убить Адольфа Гитлера в 1944 году.

Министр экономики Западной Германии Людвиг Эрхард осматривает модель атомной электростанции на Ганноверской промышленной ярмарке, 1957 год

Keystone/Hulton Archive/Getty Images

Работа 1944 года и дальнейшие исследования, проведенные Эрхардом и другими сотрудниками института на последнем этапе войны, представляли собой готовый кладезь данных и рекомендаций, которые Эрхард мог передать офицерам американской армии, взявшим Баварию под контроль в середине апреля 1945 года. Он не постеснялся к ним обратиться, и в оккупационной администрации с большим интересом отнеслись к явно хорошо информированному специалисту, который, что не менее важно, никак не был связан с нацистской партией. Его быстро назначили на ряд видных постов. Сначала он был советником по экономике военного правительства Средней и Верхней Франконии, а затем, с 22 октября 1945 года, – министром торговли и коммерции (министром экономики) правительства Баварии. Последнее назначение произвел глава военной администрации США в Германии генерал Люциус Клей, но коллеги Эрхарда по правительству не разделяли его идеи, и он покинул свой пост в декабре 1946 года после первых демократических выборов в Баварии.

Еще до своего ухода из баварского кабинета Эрхард искал другие способы повлиять на ход событий в послевоенной Германии. В середине июля 1946 года он основал в Мюнхене Институт экономических наблюдений и политических консультаций, который стал преемником нюрнбергского Института промышленных исследований. Менее чем через год он был переименован в Южногерманский институт экономических исследований, сфера деятельности которого распространилась на всю американскую зону оккупации, да фактически и на другие западные зоны, а также на международные экономические отношения. Эрхард умело продвигал прикладные экономические исследования института, интенсивно налаживая контакты в академических кругах и развивая отношения с пришедшими во власть немецкими чиновниками, оккупационными властями и – совершенно сознательно – представителями прессы.

Налаживание прочных связей с оккупационными властями, и в первую очередь с американцами, безусловно, сыграло важную роль в том, что Эрхард приобрел влияние и в конечном счете занялся проведением экономической политики в Западной Германии. Благодаря своим лоббистским усилиям Эрхард добился назначения в 1948 году директором экономической администрации Бизонии (объединенной зоны Великобритании и США). Фактически он стал ее министром экономики и сохранил этот пост после создания Федеративной Республики Германия осенью 1949 года. Став, таким образом, первым министром экономики Западной Германии, Эрхард занимал эту должность почти 14 лет, пока в 1963 году не переместился в кресло канцлера ФРГ.

Хотя Эрхард поддерживал дружеские отношения с оккупационными властями, в решающие моменты он был готов даже вступить в конфликт с иностранными наместниками в Германии, отстаивая свое видение реформ. Одним из таких моментов был переход на дойчмарку в июне 1948 года. Эрхард поддержал денежную реформу, разработанную группой экономистов, включая двух немецких эмигрантов в США и банкира из Детройта Джозефа Доджа, и фактически разделившую Германию на две части в экономическом плане. Однако он в своих предложениях шел гораздо дальше, настаивая на одновременных радикальных изменениях в формирующейся западногерманской экономической системе. Не обращая внимания на настоятельные рекомендации высших оккупационных чиновников этого не делать, Эрхард добился отмены контроля над ценами и других ограничений, действовавших в нацистский период, чем усилил эффект денежной реформы. Это был рискованный шаг, но в сочетании с новой дойчмаркой дополнительные рыночные меры позволили стабилизировать западногерманскую экономику до тех пор, пока вызванный Корейской войной 1950 года бум не стимулировал то, что стало называться западногерманским экономическим чудом.

Для Эрхарда отказ от ограничительных мер в экономике и дерегулирование были центральными элементами его новой концепции «социально-ориентированной рыночной экономики». Он последовательно проводил этот курс в 1950-е годы, добившись, например, прекращения нормированных продаж моторного топлива и контроля цен на него, несмотря на сопротивление британской оккупационной администрации в 1951 году. До конца 1950-х годов в своем строительстве социально-ориентированной рыночной экономики Эрхард всегда делал акцент именно на рыночном элементе. Социальный аспект также был важной составляющей западногерманского «добросовестного капитализма», но в реализации этой части программы Эрхарда гораздо более важную роль сыграли другие люди.

* * *

Главной фигурой здесь был Конрад Аденауэр, на протяжении 14 лет, начиная с 1949 года, бывший боссом Эрхарда. Канцлера Западной Германии называли Стариком – не столько из симпатии, сколько просто констатируя факт: свой первый важный политический пост он занял в качестве мэра Кёльна в 1913 году, еще до начала Первой мировой войны. Опытный политик, отодвинутый национал-социалистами на задний план в годы Третьего рейха, Аденауэр не имел конкурентов при своем повторном назначении мэром Кёльна американскими властями после окончания боевых действий. Но вскоре он был отстранен от должности британскими оккупационными властями, под чей контроль перешел город, так как последовательно выступал против их политики. Таким образом, отношения у него не сложились не только с нацистами, но и с оккупантами. В ситуации, когда немцы постепенно восстанавливали контроль над внутренними делами, это сделало Аденауэра очень популярным среди избирателей.

Расходившийся во взглядах как с нацистскими, так и с оккупационными властями Аденауэр был на самом деле мощной силой, которая объединяла носителей различных взглядов, заинтересованных в восстановлении Западной Германии. Он решил переосмыслить роль Римско-католической центристской партии времен Веймарской республики и за счет включения протестантов создать более массовое политическое движение, которое рассматривает христианскую этику как основу общественного устройства. Так появились Христианско-демократический союз (ХДС) и в Баварии – Христианско-социалистический союз (ХСС). При Аденауэре блок ХДС/ХСС также планомерно занимался интеграцией немецких беженцев с востока, например из Силезии, которая после 1945 года отошла к Польше. Но еще важнее то, что после вступления в должность канцлера Старик начал умело налаживать связи с извечными врагами Германии – французами. Тем самым он помог сформировать двусторонние отношения, которые с тех пор лежат в основе европейской интеграции и обеспечивают важнейший принцип существования Германии, при котором она может быть сильной в экономическом отношении, не становясь при этом опасной в политическом и военном.

Столь же необычными (и столь же важными) были отношения Аденауэра с главой Конгресса немецких профсоюзов, высоким, широкоплечим Гансом Бёклером. Заключенное ими соглашение позволило реализовать в тяжелой промышленности Западной Германии новый подход, который со временем распространился на все крупные промышленные компании страны. В этой системе рабочим через профсоюзы гарантируется представительство в советах директоров корпораций в обмен на ограничение требований по заработной плате и забастовок. Некоторые считают представительство работников в руководящем органе одним из краеугольных камней коллективного капитализма в Германии после 1945 года. Помимо прочего, оно позволило увязать рост заработной платы с ростом производительности труда (тем самым обеспечив низкий уровень инфляции), что порождало личную заинтересованность работников в успешной деятельности своих компаний и способствовало необычайно долгим периодам бесконфликтного промышленного развития. Сложно найти более яркое различие с конфронтационными и зачастую враждебными производственными отношениями, существовавшими в Германии до 1945 года.

* * *

Хотя в послевоенной Германии не было проблем с поиском профсоюзных деятелей, не обремененных связями с нацистской партией, найти не замаранных таким сотрудничеством бизнесменов и банкиров было гораздо сложнее.

Фундаментальная проблема заключалась в следующем: «к моменту окончания войны в 1945 году компании всех размеров были неразрывно связаны с преступной деятельностью Третьего рейха». Действительно, каждая крупная компания, а также многие средние и мелкие участвовали в обеспечении военных действий Германии, поставляя оружие, оборудование и/или услуги. Для этого все они в той или иной степени полагались на принудительный, а порой и рабский труд. Некоторые доходили даже до того, что размещали свои заводы рядом с концентрационными лагерями, наиболее известным из которых был химический завод IG Farben около Освенцима. Члены наблюдательного совета IG Farben, а также топ-менеджеры некоторых предприятий тяжелой промышленности и банков предстали перед судом за эти и другие преступления, совершенные в период нацизма, и некоторые из них были признаны виновными.

Но многие промышленники и финансисты, заслужившие ту же участь, не предстали перед судом. А признанные виновными зачастую вскоре были помилованы. Это объяснялось главным образом тем, что американские политики считали восстановление промышленности и экономики Германии необходимым условием не только возрождения Западной Европы в целом, но и успешного противодействия влиянию коммунистического лагеря в условиях набиравшей обороты холодной войны. Промышленники же, как через свои компании, так и через профессиональные ассоциации, весьма эффективно вели подковерную борьбу за собственную реабилитацию. Они последовательно продвигали абсолютно порочный тезис о том, что были невольными жертвами нацистской политики, согласившимися следовать ей исключительно под страхом тюрьмы, а то и смерти.

Пока крупные промышленники рассказывали эти небылицы, пытаясь увязать их с интересами развития западного капитализма под руководством США, менеджеры и сотрудники сотен немецких компаний всех размеров и в самых разных отраслях возобновили производство, инновации и экспорт. При этом нельзя сказать, что каждая компания преследовала свои узкие интересы и это привело к всеобщему процветанию, даже если бы такая картина и соответствовала мировоззрению Людвига Эрхарда как сторонника свободного рынка. Нет, важнейшей составляющей западногерманского коллективного капитализма была координация. Представители отраслевых и промышленных объединений и крупных банков, высокопоставленные политики и правительственные чиновники во главе с Эрхардом и Аденауэром, а также профсоюзные деятели вроде Бёклера сотрудничали в создании первой послевоенной версии Deutschland AG. Таким образом руководители банков и отраслевых ассоциаций, как и сами возглавляемые ими организации выстраивали преемственность между Германией до 1945 года (а зачастую и до 1933-го) и новой Федеративной Республикой.

Немецкие промышленные ассоциации с XIX века служили центрами координации капиталовложений, сбора статистических данных, обмена технологической информацией и лоббистских усилий. Как правило, они состояли из сотрудников промышленных компаний и представляли собой готовую и эффективную бюрократическую структуру, которую государственный аппарат Третьего рейха использовал для промышленного планирования и проведения своей политики – сначала для выхода из экономической депрессии, а затем для подготовки и ведения войны. Они продолжили свою работу и после 1945 года, на этот раз на благо гражданской промышленности и ради построения мирной экономики.

Яркий пример – Александр Менне, который с конца 1940-х годов был президентом ассоциации химических компаний. Он родился в 1904 году, учился на банкира, а затем начал карьеру управленца в химической промышленности. С 1929 по 1939 год он работал в лондонском офисе одной из компаний, а перед началом войны вернулся в Германию. Будучи членом правления химической компании с заводами в Вестфалии и Гамбурге, Менне, как и многие другие промышленники Третьего рейха, был принят на службу в Рейхсминистерство вооружений и боеприпасов, где отвечал за производство камуфляжных красок и огнезащитных покрытий. Однако в 1943 году его арестовало гестапо, обвинив в измене и других преступлениях против государства. Бóльшую часть времени до окончания войны он провел в тюрьме.

Несмотря на перенесенные Менне страдания, эта история сослужила ему хорошую службу после мая 1945 года – как и его превосходное знание английского языка, приобретенное за то десятилетие, что он провел в Лондоне. В 1946 году Менне убедил британские оккупационные власти (а вскоре после этого и американские) разрешить ему создать в западных зонах ассоциацию профессиональных участников химической промышленности. Впоследствии она была преобразована в Западногерманскую ассоциацию химической промышленности (Verband der chemischen Industrie, VCI). Менне возглавлял VCI до 1956 года. Кроме того, он сыграл важную роль в качестве советника федерального правительства на заключительном этапе разделения IG Farben в 1949‒1951 годах. Это, в свою очередь, позволило ему занять место в правлении компании Hoechst AG, которая стала одним из главных преемников конгломерата. Эту должность Менне занимал до 1970 года. В 1961‒1969 годах он также был депутатом Бундестага, представляя либеральную Свободную демократическую партию. В 1965‒1969 годах он возглавлял комитет партии по экономике и делам семейных, средних и малых предприятий (так называемых Mittelstand).

Таким образом, в первые десятилетия существования Западной Германии Менне был центральной связующей фигурой между промышленностью, банковским сектором и политикой. Он также стал одним из основателей главной промышленной ассоциации страны – Федерального союза немецкой промышленности (Bundesverband der deutschen Industrie). Менне занимал пост вице-президента союза с момента его создания в 1949 году до 1968 года. Нередко он совмещал работу в VCI, Hoechst AG и федеральном парламенте.

* * *

Другими столпами немецкого коллективного капитализма, возникшего в Федеративной Республике после 1949 года, стали крупные универсальные D-банки: Deutsche Bank, Dresdner Bank, Darmstädter Bank и Deutsche Industrie- und Handelsbank. Они также являлись своего рода скрепляющими стержнями, пронизавшими более ранние версии немецкого капитализма – с середины XIX века через Третий рейх в послевоенный период. Центральной фигурой здесь стал очень коммуникабельный и учтивый Герман Йозеф Абс. С 1938 года он входил в наблюдательный совет крупнейшего из D-банков – Deutsche Bank. После короткого перерыва, когда он лишился всех должностей, попав в составленный союзниками список немцев, подлежащих автоматическому аресту, Абс возобновил свою работу в совете.

К моменту образования Федеративной Республики Германия Абс стал одной из самых влиятельных фигур в немецкой экономике. Федеральное правительство, например, назначило его уполномоченным по выделению химической компании BASF из конгломерата IG Farbenindustrie AG, что он и сделал к 1952 году, создав ее как отдельную компанию. После этого Абс, который в 1938‒1945 годах также был представителем Deutsche Bank в наблюдательном совете IG Farben, был выбран первым председателем наблюдательного совета BASF. В этом и других советах он лично обеспечивал координацию инвестиций и стратегий многих крупнейших западногерманских корпораций, которые после войны вновь выходили на мировые рынки и завоевывали их. К 1960-м годам он входил в состав наблюдательных советов более 24 компаний.

* * *

Таким образом, формировавшие коллективный капитализм Западной Германии мужчины – а это были практически одни лишь мужчины – вступили в период своей профессиональной зрелости до появления Третьего рейха и во время него. Многие компании и организации, которые они возглавляли или представляли, также существовали до 1945 года. Однако послевоенная ситуация отличалась от довоенной по ряду параметров. Мечты об экономической самодостаточности, или автаркии, остались в прошлом, как и промышленный патернализм. Отчасти это было вызвано сильным давлением со стороны оккупационных властей, особенно американцев. Но было и неоспоримое осознание необходимости фундаментальных реформ после катастрофы, вызванной поражением в войне, и искренняя готовность всех заинтересованных групп что-то предпринять, не в последнюю очередь путем вовлечения в процесс координации профсоюзных активистов. Развитие немецкой экономики теперь определялось интересами не только финансов, бизнеса и политической элиты; весомый голос приобрел и труд.

Реорганизация японского коллективного капитализма после войны

Кульминацией многомесячных бомбардировок союзниками Японских островов стали катастрофические по своим последствиям взрывы атомных бомб 6 и 9 августа 1945 года в Хиросиме и Нагасаки. Через несколько дней, в полдень 15 августа, ошеломленные и подавленные японцы приникли к своим радиоприемникам, зачастую собравшись группами вокруг одного аппарата. Ведь они впервые слышали своего императора, который к тому времени правил уже почти 20 лет. А его послание, произносимое высокопарным слогом и высоким голосом, пробивавшимся сквозь радиопомехи, ошеломило их еще больше. Император Хирохито ни разу не употребил в своей речи слов «поражение» или «капитуляция», но все, кто слушал эту передачу, понимали ее смысл. Япония потерпела поражение. Настало время капитулировать. Император поставил своих подданных в известность, что теперь им придется «терпеть нестерпимое и сносить невыносимое».

Хоть он и отказался произнести слово на букву «п», Хирохито, остававшийся главой японского государства, сыграл важнейшую, пусть и во многом символическую и церемониальную роль в процессе «принятия поражения» в последующие месяцы и годы. После безоговорочной капитуляции Японии американский военный губернатор генерал Дуглас Макартур сохранил Хирохито на Хризантемовом троне⁵, видя в нем силу, способную как обеспечить стабильность в стране, так и дать надежду на ее христианизацию, которой так желал генерал. Сдержанный, замкнутый, живущий в затворничестве Хирохито стремился найти общий язык с американскими оккупантами, которые в итоге стали защитниками его страны. И хотя император мало что сделал для осуществления мечты Макартура о повсеместной христианизации, он сыграл ключевую роль в том, чтобы убедить японских бюрократов и граждан: новая конституция, написанная оккупантами на английском языке и переведенная на японский, – это не унижение, а предмет гордости… несмотря даже на то – а возможно, как раз потому, – что она однозначно отвергала прежние милитаристские традиции.

* * *

В мрачный период между обращением императора к нации 15 августа 1945 года, официальной капитуляцией 2 сентября на борту американского линкора «Миссури» и последовавшим затем прибытием оккупационных войск США правительственный квартал в Токио оживленно гудел. Здания, построенные из кирпича и бетона, в основном уцелели после бомбардировок в конце войны. Они, по крайней мере, все еще стояли, в отличие от деревянных и бумажных домов в жилых и гостиничных кварталах японской столицы, которые были стерты с лица земли зажигательными бомбами союзников. Сразу после поражения и до прибытия оккупантов между неповрежденными министерскими зданиями бушевали десятки небольших пожаров. Они, впрочем, были не результатом бомбардировок, а делом рук сотен чиновников, спешивших сжечь документы, в которых описывались их планы и действия во время войны.

Один молодой человек, Сабуро Окита, изо всех сил старался помешать усилиям бюрократов и спасти как можно больше документов, вытаскивая их чуть ли не из огня. Инженер-электрик, ставший экономистом, Окита уже в конце 1942 года собрал данные, указывавшие на тревожное сокращение производства стали в Японии. С их помощью он старался убедить князя Фумимаро Коноэ, советника императора Хирохито и бывшего премьер-министра, что крах экономики – лишь вопрос времени. Тогда это была опасная линия аргументации, и она напоминала подход Людвига Эрхарда в нацистской Германии. Работая в 1944‒1945 годах в аналитическом отделе Министерства по делам Великой Восточной Азии, Окита выступал, среди прочего, за перераспределение ресурсов. Он настаивал на поддержке выпуска собственной продовольственной продукции взамен производства металлов, зависевшего от зарубежного сырья, поставки которого все активнее срывали подводные лодки союзников.

Одновременно он неофициально организовал группу примерно из 30 экономистов, инженеров и политологов для разработки секретных планов по смягчению последствий неминуемой экономической катастрофы в результате поражения Японии в войне. Первая формальная встреча участников группы состоялась 16 августа 1945 года в сохранившемся здании Министерства по делам Великой Восточной Азии в Токио. Как позже отметил Окита, для помощи в планировании ему и его соратникам были необходимы документы, которые сжигались во дворах и других местах и среди которых были документы о мобилизации, исследования по производственным мощностям и многие базовые экономические материалы… «А потому я пошел туда, где сжигали документы, и тайно принес кое-какие из них домой».

После расформирования Министерства по делам Великой Восточной Азии, переставшего быть актуальным в результате потери колоний, Окита перешел в Аналитическое бюро Министерства иностранных дел. Там он продолжил работу вместе со своим отрядом единомышленников, который официально превратился в Комитет специальных исследований по послевоенному экономическому восстановлению. Отчет комитета от марта 1946 года «Основные проблемы экономического восстановления Японии» и его дополненное сентябрьское издание сыграли важную роль в определении курса послевоенного восстановления экономики страны.

Детально проработанные выводы доклада базировались на мощном наборе первичных принципов и фундаментальных целей: японская экономика в будущем должна быть мирной. Это, в свою очередь, требовало ее демилитаризации, а также демократизации и интернационализации. Таким образом, основная идея Комитета специальных исследований подкрепляла и даже усиливала политику оккупационных властей США, которая предполагала «уничтожение японского капитализма в его прежнем виде». Конкретные пункты предложенной комитетом программы включали экономическое планирование, распространение современных технологий, отказ от военных расходов, меры по борьбе с неравенством в обществе, а также по обеспечению мирных отношений между работодателями и наемным персоналом. По сути, они представляли собой основные постулаты стратегии быстрого роста японской экономики в послевоенный период.

Во время войны Окита и его коллеги-экономисты работали хоть и внутри политической элиты, но, как во многом и Людвиг Эрхард в нацистской Германии, скорее на ее обочине. И хотя предложения, представленные Комитетом специальных исследований в 1946 году, во многом отличались от социальной рыночной экономики Эрхарда, ведущие экономисты обеих стран разделяли мнение, что к поражению и сопутствующим разрушениям в 1945 году привела в корне ошибочная политика. Поэтому требовались глубокие, даже радикальные экономические реформы. В японском случае, как и в немецком, потенциальные реформаторы должны были следовать в русле политических инициатив оккупантов. Одна из таких реформ в Японии, известная как «линия Доджа», была направлена на борьбу с инфляцией. Не случайно реализованный в 1949 году комплекс мер был назван по имени того же детройтского банкира Джозефа Доджа, что сыграл важную роль в проведении западногерманской денежной реформы в середине 1948 года.

Детройтский банкир Джозеф Додж и генерал Дуглас Макартур, верховный главнокомандующий союзными войсками, встречаются в аэропорту Токио для обсуждения бюджета Японии, ноябрь 1949 года

Bettmann/Getty Images

Кроме того, японским реформаторам нужно было не только привлечь на свою сторону различные группы общества, желавшие перемен, – от элиты до рабочих организаций и фермеров. Им также требовалась активная поддержка со стороны некоторых из тех самых людей, что формулировали и проводили ошибочную политику, закончившуюся столь плачевно. Это, в свою очередь, означало, что целей реформаторов не всегда удавалось достичь, а если и удавалось, то не всегда так, как было изначально задумано. Здесь мы снова обнаруживаем поразительные параллели с послевоенной Германией, хотя концепции реформ воплощались в жизнь по-разному ввиду существенных различий между крайне централизованной японской государственной системой и федеративными немецкими структурами.

* * *

Чалмерс Джонсон, выдающийся аналитик послевоенной японской экономической политики, точно подметил одну деталь – загадочное сохранение влияния общественной группы, которая играла одну из ведущих ролей до 1945 года: «По не слишком понятным причинам оккупационные власти [в Японии]… никогда не выделяли гражданскую бюрократию как нуждающуюся в основательной реформе». Поэтому, хотя некоторые министерства военного времени, такие как Министерство по делам Великой Восточной Азии, были упразднены, большинство их руководителей и сотрудников сохранили свои места. Фактически, по оценкам, после войны своих портфелей лишились лишь около 50 высокопоставленных министерских бюрократов. А многие министерства военного времени продолжали функционировать, даже если их порой и переименовывали.

В качестве примера можно привести Министерство торговли и промышленности. Созданный в 1925 году Минторгпром и его чиновники на протяжении большей части существования ведомства работали в тесном сотрудничестве с вооруженными силами и финансово-промышленными конгломератами дзайбацу, занимаясь планированием и ведением захватнической войны. Во время военных действий ведомство даже было переименовано в Министерство боеприпасов. Сообщники Минторгпрома/Минбоеприпасов в армии и – в меньшей степени и в течение ограниченного времени – в промышленности пали жертвами политики оккупационных властей по борьбе с военными преступниками. Это дало чиновникам вновь созданного в 1949 году (а по сути, просто переименованного) Министерства международной торговли и промышленности (ММТП) гораздо большую свободу маневра, чем ранее.

ММТП было небольшим министерством с ограниченным бюджетом, но оно сыграло огромную роль в разработке и реализации промышленной политики, особенно в отношении важнейших экспортных рынков. Укомплектованное относительно небольшим числом высококвалифицированных и уважаемых чиновников и имеющее в своем распоряжении очень мало денег, ММТП осуществляло свои полномочия, главным образом выявляя перспективные возможности для передачи технологий и ведения бизнеса, особенно за рубежом, и давало указания по координации производства и инвестиций в оборудование. Другими словами, имея минимум бюджетных и валютных средств, министерство давало множество советов.

Соитиро Хонда, 1963 год

The Asahi Shimbun/Getty Images

Нельзя отрицать, что ММТП не всегда действовало правильно. Например, его чиновники всеми силами пытались отговорить Соитиро Хонду от выхода на автомобильный рынок в конце 1950-х – начале 1960-х годов. Оно также пыталось подтолкнуть японскую автомобильную промышленность в целом к разработке специфической продукции («Концепция народного автомобиля» 1955 года) и выступало за высокий уровень концентрации в отрасли («Концепция трех производственных групп» 1961 года). В этих случаях планы ММТП провалились, прежде всего из-за упрямства Хонды и активного противодействия автопроизводителей этим двум концепциям реформ. Практически наверняка это было к лучшему. Но часто министерство все же действовало правильно. Ему было далеко до экономического планирования советского образца, но превосходно осуществляемое чиновниками административное руководство стало важным фактором впечатляющего и устойчивого развития японской промышленности.

* * *

В то время как бюрократия в значительной степени пережила послевоенный период в целости и сохранности, этого нельзя сказать о двух других столпах японского общества, существовавших до 1945 года. При попустительстве и даже содействии правительства оккупационные власти атаковали и разрушили крайне противоречивые системы землевладения и производственных отношений.

Бедность и нищета в японских деревнях, ставшие прямым следствием аренды и издольщины, уже давно были источником серьезной социальной напряженности, которая особенно обострилась в 1920–1930-е годы. Земельная реформа октября 1946 года предусматривала принудительный выкуп у помещиков всех сельскохозяйственных угодий. Полученная ими компенсация и без того была подорвана бушевавшей инфляцией, а впоследствии обесценилась еще больше, поскольку обуздать рост цен удалось только в 1949 году. Выкупленная же земля была продана фермерам-арендаторам по тем же низким ценам. Размер каждого земельного надела был четко определен, еще более жесткие ограничения были установлены на то, какие площади можно сдавать в аренду фермерам.

Таким образом, земля у помещиков была фактически экспроприирована. Это была радикальная и феноменальная реформа, которую мог осуществить, пожалуй, только генерал Дуглас Макартур, американский республиканец с безупречной репутацией антикоммуниста. Бывшие землевладельцы, естественно, были недовольны. Но у них было мало шансов добиться отмены закона даже после окончания оккупации, поскольку появилось множество мелких фермеров-землевладельцев, чьи избирательные предпочтения стали меняться: став собственниками, они начинали отдавать свои голоса на выборах не левым, а консервативным партиям. По сути, земельная проблема, которую японцы давно признавали, но не могли устранить из-за корыстных интересов, была решена одним махом. Одновременно появился широкий слой избирателей, глубоко заинтересованных в сохранении демократии и поддержке политики консервативных партий.

* * *

Как и в случае с фундаментальной земельной реформой, американские оккупационные власти способствовали коренной перестройке системы производственных отношений, которая в итоге была принята и даже одобрена японскими государственными органами и бизнесом. Чиновники из США поощряли создание профсоюзов по американскому образцу и их включение в трехсторонний процесс принятия решений (правительство, бизнес, профсоюзы). Однако такой подход имел четкие границы, что было продемонстрировано во время попытки коммунистических профсоюзов организовать всеобщую забастовку в начале 1947 года: генерал Макартур лично вмешался за две недели до запланированной акции, чтобы запретить ее.

Другими словами, поощряя вовлечение организованного труда в качестве партнера в процесс принятия решений и одновременно препятствуя прямому вмешательству рабочих в деятельность управляющих органов (не говоря уже об их захвате), западные союзники оказали схожее влияние на формирование производственных отношений в Германии и Японии по окончании войны. Но если немецкие профсоюзы организовывались на национальном уровне в отдельных отраслях промышленности и в итоге добились участия в стратегии крупных компаний, получив представительство в советах директоров, то в Японии отраслевые и национальные профсоюзы функционировали в основном как каналы для передачи информации и координации стратегии.

Основная профсоюзная деятельность в Японии, особенно в крупных компаниях, осуществлялась на предприятиях, чьи профсоюзы функционировали практически независимо. Более того, членами профсоюза предприятия, как правило, становились представители разных должностей, поэтому в него входили как синие, так и белые воротнички. Эти более-менее элитные профсоюзы, которые были гораздо меньше распространены и влиятельны на малых и средних предприятиях, служили функциональным эквивалентом немецкой системы рабочих представителей в советах директоров. Уже в 1950-е годы и вплоть до 1980-х и далее профсоюзы в крупных компаниях не только воспринимаются руководством как неизбежный факт, с которым оно вынуждено нехотя считаться, но и играют очень важную роль в укреплении трудовой морали и лояльности к компании, что, в свою очередь, позволяет ей за счет повышения производительности платить более высокую зарплату и предоставлять дополнительные льготы.

Трудно переоценить влияние радикальных реформ систем землевладения и производственных отношений. Кроме того, эти перемены сыграли важную роль в реализации идеи Окиты и других специалистов по экономической истории о мирной и процветающей экономике. Не в последнюю очередь это произошло благодаря резкому сокращению неравенства. Марк Метцлер, один из самых проницательных историков политической экономии ХХ века, особенно в Японии, отметил:

Война и оккупация… положили начало процессу общественного выравнивания, который впоследствии был реализован в полной мере благодаря высоким темпам экономического роста. В результате общество, для которого было характерно жесточайшее социальное и экономическое неравенство, превратилось в одно из самых социально и экономически равноправных в мире.

Как и в Германии, бизнесмены и банкиры в Японии представляли собой наиболее проблемные социальные группы в послевоенный период – не считая, конечно, высшего командного состава вооруженных сил и политиков, ответственных за развязывание и ведение захватнической и разрушительной войны. Представители промышленности и финансов, особенно крупных компаний и банков, были неотъемлемой частью военной машины Германии и Японии; их никак нельзя было назвать не обремененными связями с милитаристским режимом. Тем не менее они также были нужны для возрождения экономики: как задолго до этого признал Джон Стюарт Милль, присущие им «искусство и знание» были необходимым условием ее восстановления.

Как и в Германии, первоначально оккупационные власти в Японии делали упор на первом из этих двух противоречивых фактов, подчеркивая, что крупные корпорации и банки несут ответственность за катастрофу, которая закончилась поражением в 1945 году. Но время шло, холодная война обострялась, оккупированные страны приобретали все большее влияние на свою внутреннюю политику и экономику, и акцент сместился на второй факт. В результате как в Западной Германии, так и в Японии первоначальные планы по лишению крупных структур аккумулированной ими экономической власти были реализованы наполовину, а то и не реализованы вовсе. В Японии, например, из крупных финансовых институтов был ликвидирован только Имперский банк, а сама банковская система и ее отдельные компоненты в целом сохранили прежний вид. Конечно, многие бизнес-группы, сформировавшиеся вокруг этих банков, дзайбацу, были разделены, и в гораздо большей степени, чем в Западной Германии. Однако в Японии значительная часть из них в начале 1950-х годов реформировалась в новые промышленные группы на базе банков, известные как кэйрэцу.

Это не значит, что в Японии после 1945 года ничего не изменилось. В реальности, как и в случае с Германией, японский капитализм претерпел глубокие преобразования. Так, хотя некоторые дзайбацу позднее были переформированы в кэйрэцу, разделенные и/или коренным образом реорганизованные конгломераты до 1945 года представляли собой наиболее передовые и технологически эффективные части японской экономики. Среди них были, в частности, Mitsui, Mitsubishi, RIKEN и Shibusawa, которые в совокупности представляли собой промышленное и торговое ядро японского [довоенного и послевоенного] экономического порядка. Таким образом, политика оккупационных властей союзников – и особенно американцев – в отношении бизнеса и в Японии, и в Германии предусматривала как значительную преемственность в плане сохранения на своих местах организаций и конкретных людей, так и элемент «разделяй и процветай». Результатом стала фундаментально переработанная система коллективного капитализма. В обоих случаях в инвестиционных и иных стратегиях использовались координация с участием государства и банков, а также корпоративное сотрудничество, особенно среди крупных компаний, хотя в японском варианте более активную роль играли промышленные группы, тогда как в западногерманском – в большей степени торговые и промышленные ассоциации.

* * *

Большинство фундаментальных реформ немецкого и японского капитализма были проведены примерно к 1950 году, к этому же времени были сформированы политические, социальные и экономические структуры, которые оказались важны для создания экономического чуда. Однако следует учитывать, что обновленные и реорганизованные системы коллективного капитализма не сразу стали функционировать как нужно; фактически западногерманская и японская экономики в конце 1940-х годов переживали застой. Принципиально важными оказались две вещи: во-первых, масштабные реформы производства в компаниях всех размеров в обеих странах, позволившие повысить выпуск и качество продукции; и во-вторых, значительный рост внутреннего потребления, а затем – что особенно важно – и мирового спроса на различные виды товаров по мере того, как капиталистический мир под руководством США вступал в золотой век.

Часть II
СОТВОРЕНИЕ ЧУДА
1950‒1973

3
ЧУДЕСА ПРОИЗВОДСТВА I
Альтернативные системы Форда

Люди, занимающиеся более-менее эффективной деятельностью, создают важнейшие условия для совершенствования экономики и общества. Однако их абстрактные стремления, мечты, отношения и идеи останутся эфемерными, если не найдут конкретного воплощения в материальных объектах. Только один пример. Несмотря на активную политику глобализации в последние десятилетия, вывод предприятий в другие страны, развитие экономики услуг, особенно в США и Великобритании, пандемия COVID-19 ясно дала понять: практически полная зависимость от зарубежных источников товаров не отвечает ничьим интересам. Производство очень важно.

Это давно поняли немцы и японцы – политики, солдаты, инженеры, бизнесмены. Более того, с середины XIX века и до 1945 года они осознавали (возможно, даже слишком хорошо) тесную связь между передовым промышленным развитием, с одной стороны, и политической и военной мощью – с другой. В результате индустриализация в обеих странах до 1945 года была ориентирована на производство военных товаров и технологий, которое в значительной степени осуществлялось крупными компаниями. После 1945 года ситуация должна была измениться, и не в последнюю очередь потому, что экономические структуры двух стран были фундаментально испорчены: таково было общее мнение, а не только американских борцов с монополиями, действовавших в оккупированных Германии и Японии, и таких академических и прикладных экономистов, как Александр Гершенкрон, Йозеф Шумпетер и Хироми Арисава.

Тем не менее переход после 1945 года от прежде всего военного к преимущественно гражданскому производству оказался для крупных компаний Германии и Японии не таким сложным, как можно было ожидать. И это объяснялось одной главной причиной: к середине XX века стало практически невозможно четко разграничить промышленность, связанную с вооружениями и ориентированную на гражданские нужды. Химикаты, топливо, транспортные средства, всевозможные машины, электрооборудование – производство этих и многих других товаров было столь же необходимо для нормально функционирующей гражданской экономики, как и для экономики, ведущей войну. Соотношение конкретных товаров и рынков для их сбыта могло быть разным, но многие продукты и практически все производственные процессы были идентичны.

Другими словами, к началу 1950-х годов перед обрабатывающей промышленностью обеих стран открывались широкие возможности для восстановления и роста. При этом перед ней были результаты своеобразного стресс-теста, который в военное время прошла крупномасштабная высокотехнологичная индустрия и который в каждом случае выявил одну главную проблему. В Германии крупные компании, опираясь на давние традиции и опыт, производили высококачественную продукцию для военных нужд. Однако производство в больших количествах было связано со значительными трудностями, которые только возрастали при необходимости поддерживать надлежащий уровень качества в процессе выпуска. Большинство же японских компаний, напротив, столкнулись с проблемой качества вне зависимости от количества продукции.

Историю о том, как крупные корпорации двух стран сразу после окончания войны переходили из военного режима в гражданский, пытаясь обеспечить при этом высококачественное массовое производство, лучше всего проиллюстрировать на примере наиболее выдающейся индустрии середины ХХ века – автомобильной. Сделать автомобиль крайне непросто. Сделать его хорошо – еще сложнее. Сделать много очень хороших автомобилей – это невероятный подвиг. Качественное массовое производство автомобилей фактически проверяет занимающуюся им компанию на прочность и выявляет пределы ее возможностей – а также пределы возможностей экономики, в которой эта компания работает. Ведь автомобили – это не просто сложные и замысловатые объекты для проектирования и сборки. Их производство – это еще и место, где проявляются сильные и слабые стороны многих компаний, больших и малых, в первую очередь в машиностроительном секторе. Кроме того, в процесс выпуска автомобилей вовлечены также химическая, нефтяная, электротехническая и все чаще электронная отрасли.

Послевоенная Западная Германия: наращивание качественного производства

Во время войны нацистские стратеги и немецкие промышленники часто подчеркивали свою способность производить высококачественное оружие, утверждая, иногда прямо, но чаще косвенно, что это в определенном смысле важнее массового производства. Однако в войне на истощение в конечном счете почти всегда побеждает сторона, у которой больше ресурсов. Качество в лучшем случае имеет второстепенное значение, особенно если эти ресурсы будут попросту уничтожены. Хотя существуют и иные мнения, в целом считается, что огромное количественное превосходство союзников в вооружениях стало главным фактором их победы над Германией и Японией.

Несмотря на риторику о предпочтении качества количеству выпущенной во время войны продукции, Адольф Гитлер и нацисты явно восхищались американским массовым производством. Генри Форд, например, был одним из немногих иностранцев, награжденных Большим крестом Ордена заслуг германского орла. Таким образом был отмечен в основном его вклад в создание конвейера, крупномасштабного производства и массового потребления. Определенную роль в награждении сыграли и крайне реакционные и расистские взгляды Форда. В любом случае восхищение массовым производством американского образца вылилось в настойчивое стремление ему подражать. Гитлер и многие другие немцы того времени считали, что массовое производство обеспечит арийцев народного единства⁶ огромным количеством потребительских товаров и значительно повысит уровень их жизни.

С этой целью нацистский режим активно поддерживал и реализовывал ряд инициатив, направленных на производство потребительских товаров длительного пользования и обеспечение ими широких слоев населения. Сначала появилось «народное радио» (Volksempfänger), затем «народный холодильник» (Volkskühlschrank) и, в качестве pièce de résistance⁷, – «народный автомобиль», или Volkswagen.

Для реализации идеи массового распространения автомобилей среди приверженцев народного единства необходимо было наладить массовое производство. И где лучше всего узнать об этом, как не в Америке, где завод Ford в Ривер-Руж представил самую современную на тот момент модель? Фердинанд Порше и другие участники проекта посетили завод в 1936 году и затем еще раз – в 1937 году. Более того, во время второй поездки делегация наняла не менее дюжины квалифицированных рабочих и инженеров Ford America, чтобы они помогли с нуля реализовать проект в Вольфсбурге, где до сих пор находится штаб-квартира Volkswagen. Они также повторили раннюю стратегию Форда – выпускать только одну модель, которая, в свою очередь, была доступна для заказа «в единственном цвете – темно-синевато-сером».

Фраза «доступна для заказа» использована здесь неслучайно, потому что между представлением о массовом автомобиле, разработанном и выпущенном немецкой компанией, и его регулярным производством была глубокая пропасть. Правда, Volkswagen действительно построил огромный завод. Он был оснащен новейшим оборудованием, специальными станками и приспособлениями, необходимыми для масштабного производства заменяемых деталей на ненасытном сборочном конвейере.

Однако в «мирное время» при Третьем рейхе завод так и не был оборудован до конца, во многом из-за нехватки средств. Предполагалось, что еще до запуска сборочного конвейера гигантские вложения, которые от лица государства уже осуществил поддерживаемый НСДАП профсоюз DAF, должны были быть дополнены существенными доходами. Их рассчитывали получить за счет инверсии (кто-то бы сказал – извращения) схемы рассрочки – своего рода рассрочки наоборот. Вместо того чтобы приобретать автомобили и в течение нескольких лет погашать взятые на их покупку кредиты, участники программы «Вкладчики Volkswagen» заказывали машины, обязуясь в течение четырех лет выплачивать ежемесячно по 25 рейхсмарок до их получения. Но счастливыми обладателями народных автомобилей они так и не стали. Вольфсбургский завод, не только не достроенный, но и практически не приспособленный для военного производства, простоял почти весь 1939-й, а также 1940 год. После этого он выпустил в общей сложности около 64 000 похожих на джип автомобилей для военных, а также множество низкотехнологичных товаров, таких как походные печки. По сути, завод, задуманный нацистскими планировщиками как интегрированное предприятие, превратился в ряд расположенных рядом, но в основном не связанных друг с другом производств.

Назвать проект разочарованием и провалом было бы слишком мягко. Без сомнения, 336 000 недовольных «вкладчиков Volkswagen», ни один из которых не получил заказанный и оплаченный темно-синевато-серый автомобиль, с этим бы полностью согласились, если бы только материальные и гуманитарные последствия военного конфликта и Холокоста не продемонстрировали предельно четко разницу между несчастьем «вкладчиков» и настоящим несчастьем.

* * *

Чтобы хорошо понять историю Volkswagen в нацистский и послевоенный периоды, нам необходим более масштабный контекст. Несмотря на динамичное развитие многих отраслей немецкой промышленности в конце XIX – начале XX века, автомобилестроение сильно отставало. Первые инновационные импульсы, прежде всего в области двигателей внутреннего сгорания, обеспечили Карл Бенц, Готлиб Даймлер и Рудольф Дизель. Но первоначальные технологические достижения пали жертвой плохих дорог, низкой покупательной способности, высоких налогов на автомобили, а также плотной, эффективной и доступной железнодорожной сети. Поэтому Германия значительно отставала от других промышленно развитых стран по уровню автомобилизации. К концу 1920-х годов в Великобритании и Франции на душу населения приходилось в пять раз больше автомобилей, чем в Германии. Более того, в 1935 году даже в недавно созданном Ирландском Свободном государстве⁸ автомобилей на душу населения было больше, чем в Германии. Машины, как правило, принадлежали обеспеченным немцам, которые обычно сами их не водили. Этим объясняется тот занятный факт, что в нацистском прогнозе 1934 года об увеличении занятости в результате автомобилизации указывалось, что почти четверть из 1,1 миллиона новых рабочих мест займут «шоферы, водители и т.д.».

Поэтому, чтобы обеспечить жизнеспособность своего бизнеса, немецкие производители ориентировались почти исключительно на сегмент премиум-марок. Ситуация несколько изменилась в 1929 году, когда дочерние компании американских корпораций внедрили некоторые технологии массового производства. Например, весной того года General Motors (GM) приобрела завод Adam Opel в Руссельсхайме, а затем Ford в том же году основал свой первый полномасштабный немецкий автозавод в Кёльне (в предыдущие годы того десятилетия Ford открыл сборочный завод в Берлине). Тем не менее, хотя производство автомобилей в Германии несколько выросло за счет продукции дочерних предприятий американских автокомпаний, появились они в крайне неудачное время: началась Великая депрессия. Рынок несколько оживился в период так называемого национал-социалистического экономического восстановления после депрессии, не в последнюю очередь потому, что проведение автомобилизации стало одной из ключевых целей режима. Но наладить массовое производство никак не удавалось. Создание Volkswagen и было призвано изменить ситуацию в конце 1930-х годов. Но этого не произошло. Производство легендарного впоследствии народного автомобиля так и не было налажено до 1945 года.

* * *

Но оно наладилось после войны. Первые шаги, правда, предприняли не немецкие менеджеры, а британские оккупационные власти, в частности майор Айвен Хёрст. Офицер Корпуса королевских инженеров-электриков и механиков (REME), Хёрст стал руководителем завода в Вольфсбурге в августе 1945 года. Ему было всего 29 лет, когда он прибыл на предприятие, и он оставался на руководящей должности до осени 1949 года (с небольшим перерывом в начале 1947 года, после которого вернулся как гражданское лицо). Несмотря на молодость, Хёрст пришел на эту должность, имея значительный опыт в логистике, особенно в том, что касается поддержания работоспособности военной техники в боевых условиях, для чего ему приходилось импровизировать, а иногда просто проявлять силу воли.

Прибыв в Вольфсбург, куривший трубку решительный йоркширец обнаружил завод, который немного пострадал от бомбардировок, но в основном уцелел. Большинство зданий не было повреждено. И, что еще важнее, не пострадали сборочное оборудование, а также специализированные и сложные станки, поскольку на последних этапах войны их либо вывезли в безопасное место, либо спрятали в укрепленных подвалах. Очень важно было и то, что на заводе имелась собственная электрогенераторная установка, которая также была в рабочем состоянии.

Однако поначалу Хёрст и REME стали использовать завод не для производства, а для ремонта и обслуживания машин, поступивших из военных подразделений союзников. Долгосрочное же будущее предприятия какое-то время висело на волоске, поскольку оно было включено в список подлежащих демонтажу объектов. Но это был единственный автомобильный завод в Германии, где сохранились значительные производственные мощности, а потребность в автомобилях у оккупационных войск была велика. В результате завод вскоре получил заказ на 20 000 седанов VW Beetle и несколько сотен других автомобилей, которые нужно было поставить к июлю 1946 года. А уже в сентябре 1945-го военная администрация британской оккупационной зоны, отчаянно нуждаясь в машинах, удвоила заказ.

Произвести 40 000 автомобилей было, мягко говоря, весьма амбициозной задачей. Чтобы удовлетворить спрос, Хёрст привлек менеджеров и рабочих завода, работавших на нем при нацистах. Единственными другими потенциальными массовыми производителями были Ford и Opel (GM). Руководство Ford в США с большим сомнением относилось к будущему немецкого авторынка и сопротивлялось любым инвестициям. GM придерживалась той же точки зрения. Более того, списав в США во время войны стоимость потерянного дочернего предприятия Opel на крупную сумму, GM не хотела заниматься в Германии деятельностью, которая могла бы повлечь пересмотр этой бухгалтерской операции и появление значительных дополнительных налоговых обязательств. Американские гиганты сильно просчитались в своих оценках, завод же в Вольфсбурге и его основной продукт, «народный автомобиль», разработанный Фердинандом Порше при нацистах, стали единственными участниками немецкого проекта по массовому производству автомобилей.

* * *

В рамках такой решительной смены курса и ради сокращения расходов на оккупацию британские военные чиновники решили ближе к концу 1946 года, когда производство уже набрало ход, передать немцам оперативное управление заводом. В ходе первоначальной реорганизации Хёрст был откомандирован в другое место, но в марте 1947 года вновь занял свой пост, на этот раз уже как гражданское лицо.

Хёрст знал, что срок его полномочий ограничен, в то время как потребность в налаживании долгосрочного расширения производства становилась все более очевидной. Недовольный немецкими менеджерами, работавшими под его началом, он обратился к перспективному инженеру со значительным опытом работы в автомобильной промышленности. Генрих (Хайнц) Нордхофф, родившийся в 1899 году, после обучения в Берлинском техническом университете занимался разработкой авиационных двигателей для BMW, а затем был принят на работу в General Motors, когда она в 1929 году приобрела Adam Opel. Нордхофф стал менеджером по обслуживанию Opel, а в 1936 году – коммерческим техническим директором.

Война открыла для Нордхоффа, как и для многих мужчин его возраста и опыта, возможности для продвижения по службе. В 1942 году он был назначен руководителем по обеспечению нужд фронта (Wehrwirtschaftsführer) и получил в свое распоряжение главный завод Opel по производству грузовиков в Бранденбурге, к востоку от Берлина. В 1945 году он бежал на запад от наступающих советских войск, но его деятельность во время войны поначалу не позволяла ему получить работу в британской зоне. Однако тот факт, что он не вступил в НСДАП, сыграл в его пользу, и в 1947 году Нордхофф добился должности менеджера по работе с клиентами в дилерском центре Opel в Гамбурге. Правда, это был гораздо более низкий пост, чем те, что он занимал ранее.

В октябре 1947 года Хёрст пригласил Нордхоффа в Вольфсбург для собеседования на должность технического директора. Они отлично поладили: несомненно, помогло то, что работавший на американскую компанию Нордхофф говорил по-английски. Позднее Хёрст вспоминал: «Нордхофф был человеком, который прекрасно понимал, что происходит на заводе, и знал, где нам требуется помощь. “Жук” ему не нравился. Он понимал финансовую и, конечно, коммерческую сторону». Хёрст решил, что «Нордхофф должен занять высшую должность», а не ту, ради которой его пригласили на собеседование. Поздней осенью 1947 года немец стал генеральным директором. Однако взаимные добрые чувства, возникшие между Хёрстом и Нордхоффом после собеседования, вскоре испарились. Позднее британец описывал отношения с новым гендиректором в последние полтора года своего пребывания в Вольфсбурге как «близкие, но холодные». Нордхофф быстро утвердил на заводе свою власть, все меньше считаясь с чиновниками британской военной администрации.

* * *

Нордхоффу «не нравился “Жук”». Для человека, претендующего на должность технического директора завода, выпускающего этот и только этот автомобиль, это странные слова. И, возможно, они должны были натолкнуть Хёрста на мысль, что, каким бы талантливым Нордхофф ни был, он говорил то, что действительно думал, не боясь вышестоящего начальства. Но также вероятно, что Хёрст в целом был согласен с оценкой Нордхоффа. Первые «Жуки» страдали от проблем с качеством из-за плохих материалов (фары часто разбивались) и особенностей изготовления (двери и капоты часто не закрывались должным образом). Хёрст и сам начал бороться с этими проблемами. Завод, пытавшийся внедрить сложное и бесперебойное конвейерное производство, также преследовали организационные сложности. В целом даже самые качественные образцы ранних «Жуков» были шумными и неудобными. И хотя Нордхофф приступил к работе в Вольфсбурге со словами о том, что «в “Жуке” больше проблем, чем блох у собаки», он также с самого начала признал, что унаследовал «бриллиант, который стоит того, чтобы его отполировали».

И он полировал – с момента прихода в январе 1948 года до середины 1960-х годов. Стив Толлидей отмечал, что

одной из несомненных основ успеха VW в период с 1948 по 1965 год было целенаправленное следование Нордхоффа политике одной модели, в результате чего он стал чуть ли не бóльшим Фордом, чем сам Генри Форд.

Одновременно с постепенными улучшениями в вопросах качества и дизайна на заводе в Вольфсбурге внедрялось массовое конвейерное производство. С менее чем 20 000 Beetle в 1948 году объем производства вырос до более чем 200 000 в 1954 году. К 1961 году завод выпускал уже более миллиона автомобилей в год, причем около 80% из них составляли Beetle; остальное приходилось на небольшое количество других моделей, а также около 170 000 фургонов Transporter. Параллельно рос и экспорт – с 4500 автомобилей в 1948 году до почти 109 000 в 1954 году. К началу 1960-х годов VW экспортировал более половины своего теперь уже огромного объема выпуска.

Цех по производству Volkswagen Beetle, 1952 год

Mirrorprix/Getty Images

Впечатляющий рост продаж и экспорта в сочетании с твердым намерением Нордхоффа платить лишь ограниченные дивиденды федеральному правительству Германии как фактическому владельцу компании привели к тому, что денежные резервы компании росли в геометрической прогрессии. Поэтому финансирование инвестиций осуществлялось почти исключительно за счет нераспределенной прибыли, а не заемных средств.

Нордхофф не смог бы добиться всего этого, если бы не придерживался целенаправленной стратегии – и если бы у него не было выдающихся организаторских и управленческих способностей. Но он также обладал незаурядной способностью к импровизации и ярко выраженными политическими (хоть пусть и не совсем дипломатическими) навыками – что не удивительно для человека, который оттачивал свое мастерство в качестве Wehrwirtschaftsführer в критически важной отрасли, обеспечивая функционирование подведомственного завода на протяжении почти всей войны. Например, в начале 1950-х годов Нордхофф использовал свою обширную сеть контактов в правительстве и статус VW как государственного предприятия и крупного работодателя (где, не стоит забывать, трудилось множество важных избирателей), чтобы заполучить для завода крупные дополнительные поставки стали. Позднее вопреки попыткам правительства сдержать инфляцию Нордхофф втихую заключил со своими рабочими отдельное соглашение, по которому они получали более высокую зарплату и сокращенную рабочую неделю.

Эрхард негодовал по поводу несговорчивости Нордхоффа, написав в ноябре 1959 года своему союзнику, недавно назначенному министру государственного имущества Фрицу Линдрату: «Поведение руководства VW… таит в себе опасность оказать влияние на взгляды относительно нашего экономического порядка». Будучи ярым сторонником свободного рынка, Эрхард предсказуемо решил противодействовать этой угрозе с помощью приватизации. VW был достаточно большим и символическим экраном, на который можно было спроецировать одно из мечтаний Эрхарда – предложить миллионам простых немцев стать собственниками проекта народного автомобиля через продажу им «народных акций». Именно с этой целью Линдрат был назначен главой Министерства государственного имущества в 1957 году после сильных результатов ХДС/ХСС на федеральных выборах, укрепивших и без того непоколебимые позиции Эрхарда.

Федеральное правительство, составленное из министров ХДС/ХСС, и подконтрольное Социал-демократической партии Германии (СДПГ) правительство земли Нижняя Саксония, где находится Вольфсбург, много спорили о правах на собственность Volkswagen. Тем не менее в 1961 году было принято сбалансированное решение о приватизации: компания будет приватизирована частично, а не полностью (эту цель отложили на более поздний срок). Сорок процентов акций останутся в государственной собственности, из них половина перейдет федеральным властям, а половина – Нижней Саксонии. Шестьдесят процентов будут размещены среди населения, так чтобы граждане могли купить небольшие пакеты акций, при этом малообеспеченным предоставлялась существенная скидка на их приобретение. Также были введены ограничения: владеть акциями могли только граждане Германии, а дополнительные меры должны были обеспечить их нахождение в собственности в течение длительного времени. Более того, в 1961 году было заключено мировое соглашение, по которому «вкладчики Volkswagen» получили денежные выплаты либо ваучеры. Это сняло угрозу огромных денежных выплат пострадавшим заказчикам первых автомобилей и дало компании доступ к заблокированному после войны банковскому счету профсоюза DAF, через который при поддержке нацистской партии осуществлялись инвестиции в завод.

Частично приватизированный и разобравшийся с «вкладчиками» Volkswagen оставался под руководством Хайнца Нордхоффа до его внезапной смерти в апреле 1968 года незадолго до выхода на пенсию. Компания продолжала в течение 1960-х годов много зарабатывать, прежде всего за счет продаж, особенно экспортных, своего флагманского автомобиля Beetle. Но уже становились очевидны некоторые побочные эффекты многолетней и в целом успешной стратегии Нордхоффа. Его осторожные оценки перспектив рынка в 1950-е годы привели к ограничению инвестиций в обновление и расширение завода и оборудования, в итоге подорвав способность VW в полной мере удовлетворять растущий спрос. В то время как автомобильные рынки становились более зрелыми, увеличивая потребность в новых моделях, Нордхофф продолжал делать упор исключительно на Beetle, пренебрегая разработками новой продукции и дизайна. Доналоговая прибыль, достигавшая в середине 1950-х годов 15% и более, сократилась, в том числе в результате роста производственных затрат. Вызов VW на его родном рынке бросали и немецкие подразделения американских автопроизводителей Ford и GM, которые начали наверстывать упущенное в послевоенное десятилетие.

Таким образом, конец эпохи Нордхоффа весной 1968 года совпал с кризисом в компании, порожденным неспособностью ее менеджеров сформулировать и реализовать новую стратегию. Более того, кризис этот разворачивался на фоне первой послевоенной рецессии в Западной Германии и роста безработицы. Некоторые поспешили назвать происходящее концом экономического чуда. Однако мы знаем, что и компания, и немецкая экономика пережили не только кризис 1960–1970-х годов, но и несколько кризисов после него. И это в немалой степени объясняется успехом Volkswagen и других западногерманских компаний в первые 25 лет после окончания войны.

1.. Капитуляция вступила в силу 8 мая в 23:01 по центральноевропейскому времени, 9 мая в 01:01 по московскому времени. – Прим. ред.

2.. Bizone – от лат. bi – «два» и англ. zone – «зона». – Здесь и далее прим. пер.

3.. Trizonia – от лат. tri – «три» и англ. zone – «зона». Действие фильма Duck Soup (можно перевести как «Плевое дело»), снятого в 1933 году американскими комиками братьями Маркс, происходит в выдуманной стране Фридония, где царит диктатура (Freedonia: free – англ. «свободный»).

4.. Искусство – здесь: в значении «умение, мастерство, навыки» (англ. skills у Милля).

5.. Хризантемовый трон – западное название трона императора Японии, происходит от принятой в 1889 году печати, на которой изображена желтая хризантема с 16 лепестками, которая обычно обозначает императорский престол или институт японской монархии.

6.. Народное единство, расовое единство, или фольксгемайншафт (нем. Volksgemeinschaft), – культивировавшееся нацистской пропагандой идеологическое представление о расовом превосходстве немцев, их гармоничном единстве, которое символизирует сплочение нации во имя достижения общей цели.

7.. Pièce de résistance (франц.) – основное блюдо.

8.. Ирландское Свободное государство – доминион, созданный 6 декабря 1922 года по подписанному годом ранее Англо-ирландскому договору. На момент создания включало всю территорию острова Ирландия, но Северная Ирландия уже через день официально отделилась, оставшись в составе Великобритании. Ирландское Свободное государство просуществовало до конца 1937 года, когда новая конституция обеспечила преобразование доминиона в современную Ирландию.

Pulsuz fraqment bitdi.