Kitabı oxu: «Душа вмещает космоса просторы. Cтихотворения»

Переводчик Ирина Геворковна Назарова

© Райнер Мария Рильке, 2025

© Ирина Геворковна Назарова, перевод, 2025

ISBN 978-5-0067-5904-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СТИХОТВОРЕНИЯ

Ранние стихотворения

«Она еще историей не стала…»

 
Она еще историей не стала,
бессобытийно шли за днями дни,
и вдруг сплошным сияньем заблистала
любовь, или подобие любви.
 
 
Потом она растаяла внезапно,
пруд перед домом плещет по весне,
следы в судьбе оставив поэтапно,
а все ведь начиналось, как во сне.
 

«Как мелодичны песни ручейка…»

 
Как мелодичны песни ручейка
Вдали от пыли серых городов
Колышут кроны волны ветерка,
Меня сморило, я в объятьях снов.
 
 
Лес дик, дремуч, а мир вокруг велик,
И в сердце моем свет и благодать,
Я головой к безмолвию приник,
Оно меня не хочет отпускать.
 

«Средь белой зимы белый замок стоит…»

 
Средь белой зимы белый замок стоит.
По залам крадутся дрожащие тени,
Цепляется плющ помертвелый за стены,
Все снегом завалено. Выход закрыт.
 
 
Нависшее небо льет мертвенный свет.
Мерцает дворец и безумной рукою
Тоска ищет выход за белой стеною…
Но умерло время. Его больше нет.
 

«А ночь тайком сквозь складки на портьерах…»

 
А ночь тайком сквозь складки на портьерах
крадет из кос твоих забытый луч дневной,
а мне не надо ничего сверх меры:
взять за руку тебя, чтоб мир был и покой.
 

 
Душа растет, границ не ощущая,
пока обычный день не разобьется в кровь,
на родинках зари так умирает
волнообразность бесконечности миров.
 

 
Вчера я увидела ночью во сне
Застыла звезда высоко, в тишине.
И мне Богоматерь сказала: «Расти!
Под этой звездой ты должна расцвести.»
 

 
Все силы вложила я, тело росло
Из белой рубашки тянулось на свет.
Однако цветение мне принесло
Страданий и боли букет.
 

Девичьи образы

 
Когда ты повстречалась мне,
Я был ничтожно мал,
Побегом липы в тишине
В тебе я расцветал.
 
 
Без имени в тоске я цвел,
И ждал, что голос твой
Мне скажет: «Ты его обрел!
Ты стал совсем большой».
 
 
Единым целым стану я
c природой, но боюсь,
не вынесет душа твоя
такой тяжелый груз.
 

«Благоуханное дыханье…»

 
Благоуханное дыханье
роз, пробудившихся от сна,
сродни немому ликованью,
и лебединому касанью
крыла по имени весна.
 
 
Но на земле и в небесах
еще везде и всюду страх.
 
 
В нем робость первого мерцанья,
в нем звук созвучием не стал,
и ночь не стала осознаньем,
он стыд с красою повенчал.
 

«Всяк в одиночку страхом угнетаем…»

 
Всяк в одиночку страхом угнетаем,
друг в друге силу обрести дано,
Стоят слова, как темный лес стеной,
В котором все мы до поры блуждаем.
Ветрам сродни желанья и стремленья,
Они нам часто голову кружат,
По сути, мы – живое воплощенье
Страстей, похожих на цветущий сад
 

«Такое случается ночью глухой …»

 
Такое случается ночью глухой —
вдруг ветер ребенком проснется порой.
Вот он одиноко и тихо бредет
По тропке, что прямо в деревню ведет.
 
 
Потом, пробираясь наощупь к пруду,
Внимает он шорохам трав,
Дома, побледневшие, все на виду
Стоят меж безмолвных дубрав.
 

Песни девушек

 
Вы, девушки, словно сады,
Апрельскими вечерами,
Весна оставляет следы
Бесцельные, но цветами.
 

«Слова простые в буднях прозябают…»

 
Слова простые в буднях прозябают,
но, как же вас, невзрачных, я люблю,
вам краски праздников дарю и уповаю,
что этим с вами радость разделю.
 
 
И ваша суть, что робко подавлялась,
вмиг возродится, чтобы каждый внял,
раз в вашу честь поэма не слагалась,
я вам создам из песен мадригал.
 

«Я дома между явью и мечтами…»

 
Я дома между явью и мечтами.
Там дети, наигравшись, засыпают,
там старики под вечер отдыхают
у печки с раскаленными углями.
 
 
Я дома между явью и мечтами,
там отголоски звонов колокольных
охватывают трепетом невольным
сердца у дев с усталыми глазами.
 
 
Мне липа всех милей меж деревами,
в ее ветвях молчат былые лета,
но появляются опять, как по завету,
и бодрствуют меж явью и мечтами.
 

«Ты, зимний лес, не спишь в плену метелей…»

 
Ты, зимний лес, не спишь в плену метелей,
Сил придает тебе предчувствие весны,
Померкло серебро – остекленели ели,
Сквозь них видны зеленой страсти сны.
 
 
И как бы ни вели пути лесные,
Мне б разузнать откуда и куда,
Но входы вглубь – ворота расписные,
Исчезли навсегда.
 

«В долине гостя ожидали…»

 
В долине гостя ожидали,
но он с визитом не спешил,
сады в испуге замирали,
улыбку холод исказил.
 
 
А к ночи краски дня беднели,
болота погружались в сон,
плоды на яблонях мертвели
от ветра, сдерживая стон.
 

«Я Ангела долго не отпускал…»

 
Я Ангела долго не отпускал,
И он, ослабев, изменился:
Я стал большим, он маленьким стал,
Я быть милосердным учился,
И он как молитва затрепетал.
 
 
И я отпустил его ввысь на свободу,
Он оставил свой временный склеп
и небо вдохнул, а я – жизни природу,
наш союз постепенно окреп.
 

«В миг, когда Ангел покинул меня…»

 
В миг, когда Ангел покинул меня,
он крылья расправил на воле;
молчание звездного поля
он расколол. И ночей западня
не могла испугать меня боле…
В миг, когда Ангел покинул меня.
 

«Если в этой юдоли мирской…»

 
Если в этой юдоли мирской,
в этой жизни обетованной
я прельщусь суетой балаганной,
в бледном детстве такою желанной,
и забуду тебя, Ангел мой,
доброту, твой покров неземной,
и воздетую к небу десницу,
пусть она в моих снах сохранится
кипарисом, осыпанным манной,
в складке крыльев твоих за спиной.
 

«С тех пор как суровые будни мои…»

 
С тех пор как суровые будни мои
Мой Ангел не делит со мной,
Он ходит с опущенным взором все дни
И в небо не рвется душой.
 
 
Ему бы хотелось взлететь над лесами,
Их шелест и шум ощутить под крылами,
Молитвы мои седыми ветрами
В приют херувимов поднять.
 
 
Туда он унес мои детские слезы,
Мою благодарность и сердца занозы,
Из них вырастали то рощи, то розы,
Над ним продолжая шептать.
 

«Его руки, как слепые птицы…»

 
Его руки, как слепые птицы,
обманутые солнцем, обнимали
безлиственную липу, ибо знали,
ей зимний ветер выдержать едва ли;
другие за моря спешили скрыться,
где никогда весна не завершится.
 
 
Непорочен лик был и стыдлив,
как у невест, ведь им надлежало
алое раскинуть покрывало
жениху, ресницы опустив.
 
 
Во взоре лишь отблеск огня
того первозданного дня,
И распростерт в небесах-
крыльев могучих размах.
 

«Что Бог к тебе придет и скажет: вот и Я …»

 
Что Бог к тебе придет и скажет: вот и Я —
наивно полагать.
Нет смысла в Боге, если бытие Себя
он должен доказать.
бе же уяснить давно пора, что Бог
и жизнь в тебя вселил,
ведь, если ты пылать и мыслить мог,
Он это сотворил!
 

«В эти часы я себя обретаю…»

 
В эти часы я себя обретаю,
Темные травы волнами гуляют,
И береста на березах мерцает,
Все вечер окутал собой.
 
 
Я вырастаю в безмолвии этом,
Хочу на ветвях цвести буйным цветом,
Чтобы, сливаясь с природой планеты,
В гармонии жить мировой…
 

«Вечер – книга моя, отливает…»

 
Вечер – книга моя, отливает
переплет ее алой тафтой,
золотые застежки вскрываю,
не спеша, я прохладной рукой.
 
 
И читаю страницы сначала —
доверительный по сердцу тон,
на второй – сердце словно дремало,
моей третьей страницей стал сон.
 

«Ты не печалься, когда отцветут…»

 
Ты не печалься, когда отцветут
астры, и вихри с деревьев сметут
листья на лоно вод;
из тесного семени, зрея, взойдут,
бережно вскрыв постаревший сосуд,
образы новых красот.
 
 
Душою растений
краса осенит
тебя и меня,
ей летняя пышность претит.
От зрелых плодов она скрыться спешит
и прочь от дурных сновидений
в гущу обычного дня.
 

Из «Часослова»

«Безумие страж, потому что не спит…»

 
Безумие страж, потому что не спит,
Смеясь о себе говорит ежечасно,
И ночи дать имя всегда норовит:
Семь, двадцать восемь, десятка… не ясно…
 
 
Оно треугольник зажало в руке,
Тот бьется в рожок при любом ветерке,
Оно на рожке не умеет играть,
Зато может петь так, что всюду слыхать.
 
 
Детишкам спокойная ночь предстоит,
Безумье их даже во сне не страшит.
Но псы…! Те настойчиво рвутся с цепей,
Дрожат и снуют во дворах у домов,
Их нюх почувствительней, чем у людей —
Им страшно с безумием встретиться вновь.
 

«Как одинок последний дом в селе…»

 
Как одинок последний дом в селе,
Так, будто он один на целый свет,
 
 
Бежит дорога в ночь через рассвет,
Ничто ее не держит на земле.
 
 
Село лишь переход между миров-
земным и горним, полным жутких снов,
дорога вдоль домов вместо моста,
 
 
а те, кто покидают край отцов,
почти все сгинут, от пути устав.
 

«Склоняется час, ударяя меня…»

 
Склоняется час, ударяя меня
Металлическим звонким крылом,
Трепещет душа и почувствовал я,
Что смогу овладеть этим днем.
 
 
Ничто не свершалось, покуда во мне
Плод мудрости не вызревал,
Ко всякому, кто размышлял в тишине,
Придет все, о чем он мечтал.
 
 
Ничто – для меня – это крошечный храм,
Но он до небес дорастет:
я в золоте образ его воссоздам —
он чью-нибудь душу спасет.
 

«О Микеланджело читал я фолиант…»

 
О Микеланджело читал я фолиант,
о тех годах. Он человеком был,
который над эпохой воспарил,
он был гигант,
и он о необъятности забыл!
 
 
Он был титан, которого сам Бог,
векам свершений подводя итог,
в земном обличье снова возрождал,
чтоб он столетий мощь в себя вобрал
и этот груз в грядущее понес.
 
 
И до него любовь и горечь слез
знакомы были многим, только дело
в том, что он жизнь рассматривал всецело,
и Бога он любил, но оттого
и ненавидел свято, без предела
за всю недосягаемость Его.
 

«Уж барбарис краснеет, созревая…»

 
Уж барбарис краснеет, созревая,
Стареют астры, им трудней дышать,
Кто летом не сумел богатым стать,
Напрасно уповает, ожидая.
 
 
Кто глаз сомкнуть не может до утра
от образов, готовых проявиться
из памяти, из самого нутра,
они лишь ночи ждут, чтоб распрямиться,
сказав: «Ты стар, прошла твоя пора».
 
 
Жизнь кончена, ничто его не ждет.
Все, что вокруг – обманчиво, темно…
И даже ты, Господь, ты камень тот,
который в глубь влечет его, на дно.
 

«Ты тьма, и я из тебя родом…»

 
Ты тьма, и я из тебя родом
ты мне милее света небосвода,
мир крУгом ограничен в нем
сверкающим огнем,
но не мешает он мне просыпаться
вне круга, что пылал,
но вряд ли кто об этом мире знал.
 
 
А тьма в себя способна все вобрать:
все образы, и пламя, зверей и род людской,
меня и государства —
и может быть поблизости со мной
есть сила мощи неземной.
Я верую в ночное царство.