Kitabı oxu: «Зачем читать книги? 10 доводов в пользу чтения в цифровую эпоху»

Перевела со словенского Жанна Перковская по изданию:

Miha Kovač. Berem, da se poberem: 10 razlogov za branje knjig v digitalnih časih. – Mladinska knjiga, 2020.

Фото: Shutterstock, кроме страниц: 8, 24, 62 (Matej Perko, Knjižnica pod krošnjami); 76 (Gaja Naja Rojec, Knjižnica pod krošnjami); 19, 20, 25 (в центре), 68, 95 (вверху), 66, 100, 134 (личный архив Михи Ковача); 30, 110 (архив издательства Mladinska knjiga); 36, 140 (Marko Alpner); 89 (Adriaan van der Weel); 94 (Urška Kaloper); 95 (внизу; Petra Jerič Škrbec); 81 (Alenka Krek).

BEREM, DA SE POBEREM

Copyright © Mladinska knjiga Založba, d. d., Ljubljana, 2020

© Перевод, издание на русском языке. ООО «Попурри», 2024

Ирене, с которой мы вместе прошли столько путей и дорог, какими бы они ни были, – с благодарностью

Мир стоит на голове, а книги – в гараже

Всю жизнь меня окружают книги. Мои родители – неутомимые читатели, а мама к тому же книги пишет и переводит. Моя спутница жизни тоже читательница, автор и редактор. Книги читали и писали все женщины, которых я когда-либо любил. И что еще немаловажно: моя дочь тоже читает и пишет. Книги не только предопределили мою профессию, они являются неотъемлемой частью моей жизни: они оставались со мной, невзирая на карьерные перипетии, разводы и переезды. Признаюсь: я к ним пристрастен, я их просто люблю. Но, как и всякую любовь, мою преданность книгам можно было бы назвать слепой: подобно многим другим читателям, я не задавался вопросом, почему люблю читать и как это сказывается на мне и моих близких.

И вдруг, в один весенний день, я наконец был вынужден окончательно признать: наши практики – то, как мы читаем, слушаем, смотрим, общаемся и вообще имеем дело с медиа, – полностью изменились.

Тогда, гуляя по старинному центру Любляны, мы с дочкой зашли выпить кофе, и она, беседуя со мной, то и дело отправляла кому-то сообщения. При этом, не прерывая беседы со мной и держа телефон чуть ниже столешницы, набирала текст, почти не глядя на экран. Пожалуй, это у нас семейная черта – порой мы склонны отвлечься от разговора; это случается и со старшими членами семьи, причем даже в отсутствие технических средств. Новым явлением тут была способность моей дочери вводить текст, не глядя на экран. Ее пальцы выплясывали на клавиатуре, будто зная наверняка, где расположена какая буква; телефон словно стал частью ее организма, своего рода коммуникационным протезом, с помощью которого письменное общение давалось ей с той же легкостью, с какой я, чихнув, утираю нос.

Хотя я и сам регулярно прибегаю к электронной коммуникации, мне такой ловкости достичь не удалось – скорее всего, еще и потому, что моя медийная социализация была иной. В далеком 1984 году, заканчивая учебу на философском факультете, я отпечатал свой диплом на пишущей машинке, что в сравнении с набором текста на компьютере было тяжелым физическим трудом. Затем отправился на армейскую службу в Воеводину и оттуда поддерживал связь с домом так же, как и десятки поколений моих предшественников: простой ручкой писал своим близким письма, а по средам, во второй половине дня (отправляясь в увольнительную), отстаивал очередь на почте в городке Панчево, чтобы со старого доброго проводного телефона позвонить домой. Скверное послевкусие от псевдонародной музыки, лившейся из десятков магнитофонов и казарменных рупоров, я заглушал, слушая на своем портативном кассетнике группы Pankrti¹ и «Дэд Кэннэдиз» и сбегая иной раз в местную киношку, где порой показывали потрясающие фильмы. Я регулярно читал сербские газеты и журналы, потому и ныне кириллица² мне не чужда. Конечно же, читал я и книги, ведь без интернета, смартфонов и Netflix это была самая доступная форма проведения досуга. Мне их регулярно присылали из дома, временами я заходил в местный книжный магазин или в субботний денек ускользал в самоволку в Белград.

Классический телефон – один из многочисленных предшественников смартфона.

С продукцией сербских и хорватских издателей я ознакомился задолго до того, как попал в Югославскую Народную Армию – еще школьниками мы с друзьями предпринимали театральные (книжные, концертные, тусовочные) эскапады в Белград и Загреб. Там можно было купить книги, которых не было в Любляне – книжные магазины были обширнее и богаче, чем у нас. Деньги на поездки в Лондон, Париж и Берлин в ту пору наскребались с трудом – даже самые скромные вылазки на европейский запад были для югославов сущим разорением. Но всякий раз, вырываясь туда, я возвращался с рюкзаком, набитым книгами.

Той Югославии, воеводинские равнины которой я пропахал по-пластунски, давно уже нет. Почта, пишущая машинка, кассетник, фотоаппарат, телевизор, кино, книжные лавки, библиотеки, книги, газеты, навигаторы и доступ ко всем книжным и прочим магазинам мира – все это совместилось в одном устройстве, надежно покоящемся в моем кармане; его универсальность и почти колдовской функционал не дают ни малейшего повода удивляться тому, что более юные поколения, фигурально выражаясь, срослись со смартфонами физически.

Смартфон вместил в себя почти все средства связи ХХ века.

Жизнь моя протекала весьма счастливо – время от времени можно было посетить книжные магазины в Оксфорде, Лондоне, Амстердаме, Франкфурте и Вашингтоне, тем более что билеты на самолет разительно подешевели. Что же касается Загреба и Белграда, то они – о чем я порой сожалею – отошли на второй, дальний план. То, что все больше людей получает возможность перемещаться по всему миру, а источники информации, учреждения культуры, магазины, СМИ и телекоммуникации уместились в одном гаджете размером менее записной книжки, является, на мой взгляд, одним из самых революционных изменений в истории. Технический переворот и революция в области мобильности настолько изменили наш быт, что тот самый Миха, служивший в югославской армии в 1985 году, испытал бы глубокую растерянность, перенесясь на машине времени в Словению двадцатых годов нового тысячелетия. Именно благодаря своей универсальности смартфоны связаны с нами теснее, чем любое из известных нам средств коммуникации. Вот почему ни на одно из них мы никогда не тратили так много времени и не производили с ними такого множества манипуляций – а это, как мы увидим в следующих главах, оказывает влияние на наши чувства и мысли.

Есть у этакого прогресса и темные стороны. Потоков фейковых новостей и новоявленных суеверий, а также того, что некоторыми из крупнейших мировых держав будут править хамоватые чудаки, которые с помощью публичных СМИ расправятся со старой, приличной политической элитой, Миха, живший в 1985 году, не мог и вообразить. На Дональда Трампа или Бориса Джонсона он взирал бы с тем же недоверием, что и на смартфон. Неуютно ему было бы и в университете, где он некогда учился. Если в незапамятные времена учебники бытовали преимущественно в виде книг, которые, как ожидалось, студенты изучат от корки до корки, то теперь учебная литература состоит из статей и разделов, а задание прочесть книгу целиком воспринимается как некая экзотика. В прошлом веке преподаватели сплошь и рядом давали задание проштудировать тысячи страниц учебных пособий; ныне это требование, скорее всего, вызвало бы студенческий бунт: чтение в таких объемах намного превосходит число часов, которые позволительно уделить любому предмету программы. Обет выработки читательской усидчивости, данный тогда нами, студентами философского факультета, ныне канул в Лету. Точно так же, как, ввиду широкой доступности фильмов и сериалов на смартфонах, для какой-то части народа книги перестали быть – или так никогда и не были – одной из главных форм времяпрепровождения.

С учетом всего этого стоит ли удивляться росту числа тех, кто задается вопросом: а стоит ли вообще читать книги? И это не только у нас в стране – с такого рода сомнениями я сталкиваюсь, читая лекции студентам за рубежом, а уж о коллегах, работающих в наших и зарубежных вузах, и вовсе умолчу.

Сомнения насчет чтения книг, как правило, выливаются в четко поставленный вопрос: зачем в цифровую эпоху по-прежнему читать печатные книги, если знания доступны в онлайн-формате в виде кратких, а зачастую и простейших, развлекательных форм? Что нам от этого (при)будет? Что дает чтение книг в сравнении с обращением к экранным медиа?

В этой книге я дам десять ответов на эти вопросы. Сразу оговорюсь: я не технофоб; напротив, я люблю экранные источники не меньше, чем книги. На последующих страницах я буду утверждать лишь то, что чтение книг в эпоху мониторов обрело новые функции и преимущества, которые не были присущи этому занятию полсотни лет назад, – и эти преимущества таковы, что было бы жаль их утратить.

Конечно, это не означает, что вопрос о смысле чтения книг не должен стоять. Должен, а почему это так – мы узнаем из следующей главы.

Есть ли смысл читать книги в наши дни?

Полсотни лет назад такой вопрос показался бы смешным, ведь, наряду с радио, телевидением и кинематографом, печатная книга была одним из основных средств повествования и, следовательно, источников развлечения, а также первейшим средством хранения и передачи знаний.

До конца XX века считалось, что нация, не имеющая книжной культуры, на самом деле не обладает ни массовой, ни высокой культурой – и словенцы являют собой, так сказать, хрестоматийный пример этого. Ведь до обретения независимости мы выживали как национальное сообщество благодаря в том числе и развитой культуре печати.

Однако экраны начали вторгаться в нашу жизнь еще до изобретения смартфонов. Вспоминая детство, могу сказать, что у нас была возможность смотреть две-три телепрограммы по черно-белому телевидению (австрийскую – лишь в пасмурную погоду, когда лучи отражались от облаков над горной цепью Караванке). Передачи в большинстве своем были довольно скучными, и их просмотр не оправдывал себя, в отличие от чтения книг. Именно потому я не любил сериалы, ведь каждая серия завершалась в самый напряженный момент; к следующей неделе я забывал половину того, что там происходило, а кроме того, иногда по тем или иным причинам пропускал очередную серию. В этом смысле книги были добрее – их можно было читать когда угодно и где угодно, в то время, которым я располагал.

Экранный контент вытесняет книги.

Ныне, в эпоху экранных цифровых медиа, я могу смотреть сериалы, когда захочу и пока мне это не надоест. Любой эпизод доступен по первому запросу, и, как при чтении книги, просмотр можно прервать или продолжить хоть до рассвета. Кроме того, приложение Netflix и библиотека HBO дают мне доступ к сотням сериалов, которые можно смотреть не только на экране телевизора или компьютера, но и на смартфоне, а держать его в руке гораздо удобнее, чем книгу. Вот почему даже в домашних условиях – особенно если выдался нелегкий денек – сериалы составляют конкуренцию книге. Более того: поскольку в телебиблиотеках доступно все больше и больше документальных фильмов, их просмотр порой заменяет чтение научно-популярной, публицистической и культурологической литературы. Тем более что к ним, как и к телесериалам, доступ в электронном формате теперь проще, чем когда-либо прежде. И, к моему вящему удовольствию, я могу комментировать контент и делиться своими мыслями с другими читателями или зрителями, а в профессиональной сфере – зачастую непосредственно с авторами.

Иначе говоря:

там, где мои пальцы касаются экрана, вырастает целая куча контента – читай, играй, слушай! И все это съедает время, которое я когда-то посвящал чтению печатных книг, газет и журналов.

При этом значительная часть экранного контента создается под эгидой той или иной глобальной медиакорпорации, при этом все переведено, снабжено субтитрами или даже озвучено на словенском языке, поскольку словенский язык считается одним из официальных языков Евросоюза. С этой привилегированной позиции он радостно салютует транснациональным медиакорпорациям, которые выводят на единый европейский рынок свои продукты и услуги; оттуда он попадает и в переводческие приложения, которые на заре своего существования опирались прежде всего на широкий спектр документации на официальных языках ЕС. Вот почему словенский язык до сей поры никогда не чувствовал себя так вольготно, как сейчас: он и в самом деле был одним из государственных языков Югославии, но применялся в гораздо более узкой сфере, а потому был менее интегрирован в широкое международное пространство.

Короче говоря, может показаться, что выдвигавшиеся «будителями» национального сознания причины, по которым наши предки отдавали предпочтение печатным книгам на словенском языке, исчерпаны. Словенский язык, по крайней мере теперь, воспринимается Европой как нечто редкое, исчезающее, сродни бурому медведю Кочевья³, а печатные книги давно перестали быть единственным, а тем более – основным текстовым инструментом науки, культуры, образования и развлечений. Теперь это уединенный островок в океане экранного контента.

Так утрачу ли я что-либо в экранной среде, перестав читать печатные книги? И что я приобрету, если не отступлюсь? Коль скоро книги стали всего лишь маленьким медиаостровком – как нам верить в то, что они по-прежнему играют решающую роль в деле выживания словенского языка?

В этой книге вы найдете десять ответов на эти вопросы, а также десять доводов в пользу того, что читать книги необходимо даже в экранную эпоху, вне зависимости от того, к какой нации мы себя относим. В числе этих десяти доводов я выделю еще два, почему это так важно – сохранить словенский язык, объединяющий образованных людей небольшого словенского сообщества, и еще один довод в пользу чтения на двух или многих других языках. Будут тут и две врезки об истории чтения и медиатехнологиях, которые прольют свет на дилемму «читать или не читать книги».

Те, кто склонен просматривать книги по диагонали, могут ознакомиться с резюме под рубрикой «Узелок на память», венчающей каждую из глав.

Чтение – это удовольствие, особенно если создать для него приятную обстановку.

Узелок на память

В Словении в XIX—ХХ веках письменное слово считалось основой национальной идентичности. Теперь, поскольку желаемый контент более доступен на экранном носителе, чем в книге, вера в силу книг стала угасать, изменились и привычки чтения. Вопрос в том, зачем вообще надо читать книги и почему они ассоциируются с национальной идентичностью, каким образом заняли значительное место в медиасреде. Мы постараемся дать десять ответов на эти вопросы.

1. Хорошо владеешь навыком чтения – больше видишь и слышишь

Под крышей моего дома – помимо человеческих душ – живет еще и кошка по имени Резика. За время, проведенное бок о бок с нами, она обрела немало талантов. Например, умеет вовремя приластиться и подать голос, чтобы покормили. То, что ей это прекрасно удается, весьма очевидно: внешне она походит на скромных размеров бочонок. Она откликается на предложение переночевать в тепле, когда в студеные зимние вечера мы зовем ее домой, может сама поскрестись в стекло, если ей надоест гулять снаружи. Да, она понимает всего лишь три человеческих слова («Резика», «кушать» и «нельзя!»), а мяукает на все лады и тона, которые, вероятно, и составляют своеобразный кошачий язык. Но производимые ею звуки далеки от глубин и широт языка людей, а уж об умении читать или писать мы и не говорим. Поэтому кошки не способны отбирать, накапливать и передавать последующим поколениям свои знания о том, как приручить людей, с которыми они сосуществуют. Каждой кошке приходится разрабатывать приемы приручения и адаптации самостоятельно, с нуля, поэтому в кошачьем мире нет истории, а прогресс происходит невероятно медленно.

Человек как раз наоборот – начинает не с нуля, ведь благодаря множеству средств массовой информации и образовательных учреждений мы получаем доступ ко всем знаниям этого мира буквально с рождения. Эти знания нам доступны, потому что наши предки научились писать тысячелетия назад, а затем со временем разработали сложные способы накопления, сохранения и передачи знаний. Средний словенец умнее среднего древнего римлянина или грека не потому, что его мозг больше, а потому, что он живет в обществе, основанном на знаниях, которые накапливались и передавались на протяжении еще двух тысяч лет.

Поэтому чтение и письмо, с помощью которых мы передаем друг другу знания и информацию, лежат в основе фундамента человеческой цивилизации. Они настолько сильно пропитывают нашу жизнь, что для подавляющего большинства людей являются чем-то обыденным, все равно что сварить кофе или прокатиться на велосипеде. Однако труднее всего бывает объяснить самые обыденные вещи: большинство из нас умеет варить кофе или ездить на велосипеде, но если вдруг мы возьмемся объяснять биологические, социокультурные, экономические, химические и физические процессы, приводящие к тому, что автор этих строк каждое утро из черного порошка, воды и сахара создает для себя чашечку того самого напитка, которому словенское литературоведение со времен Цанкара⁴ приписывает травмирующее воздействие, то столкнемся с большими трудностями.

Так же и с велосипедом: когда-то наставники психологических отделений американских вузов развлекались, предлагая студентам картинку, изображавшую раму велосипеда, руль с вилкой, сиденье и два колеса, и просили дорисовать недостающее, чтобы на велосипеде можно было ездить. Мало кто из студентов справился с этой задачкой. Не верите – попробуйте решить ее сами; я тоже спасовал. Результаты были, разумеется, еще хуже, когда студентов спрашивали про физические закономерности велосипедной езды.

Короче говоря, о действиях, которые являются нашей повседневной рутиной, мы знаем мало; то же самое можно сказать и о чтении. Все мы понимаем, что первое условие чтения – это знание алфавита, и на первый взгляд в этом нет ничего страшного – в нашей азбуке всего 25 букв. Но, к сожалению, этого недостаточно:

важно уметь соотносить буквы со звуками,

а это уже посложнее. Разговаривая, мы обычно выдаем два-три слова на одном дыхании, да к тому же порой произносим их по-разному, на разных диалектах. Учась читать, мы, таким образом, учимся слышать и различать не только слова, но и звуки речи, и прежде всего соотносить звуки в словах – хотя в разных диалектах и языках они звучат по-разному – с соответствующими буквами. Буква «о» в слове «Ковач» произносится по-разному в Штирии, Приморском регионе и Прекмурье, но в Словении она всюду пишется одинаково, как предписывает литературный словенский язык. И поскольку почти все жители Словении прошли в начальной школе муштру по обучению грамоте, то практически нет человека, который не умел бы правильно написать это слово.

В том, что на самом деле научиться этому было непросто, мы убеждаемся, наблюдая, как первоклассники или малограмотные взрослые с трудом воспроизводят то или иное слово по буквам, в то время как люди грамотные заново испытывают такие ощущения, изучая иностранный язык. Словенец или словенка, если они не владеют английским, скорее всего, в названии штата Idaho или слове mother («мать») букву «о» не угадает, потому что в этом языке она соотносится с другими звуками иначе, чем в словенском.

Регулярное чтение развивает способность понимать и мыслить.

Это важно, потому что

отсутствие навыка беглого чтения влияет на понимание текста. Подобно тому как электрическая сеть падает, когда к ней подключается слишком много пользователей, человек, который плохо читает, не может понять смысла прочитанного, потому что его умственные способности перегружены спеллингом⁵.

Почему это так? Здесь нам придется совершить небольшой и несколько упрощенный экскурс в психологию.

АВТОМАТИЗАЦИЯ – МАТЬ МУДРОСТИ

Мыслительный процесс состоит из сенсорной, краткосрочной и долгосрочной памяти (термин «память» для этого не самый удачный, но мы пользуемся им в том виде, в каком он устоялся в психологической терминологии). Каждому из видов памяти в обработке информации – и, конечно же, в чтении – отводится своя роль. Сенсорная память позволяет нам воспринимать реальность с помощью органов чувств (глаз, носа, рта, ушей и кожи) для поглощения той или иной информации, которую мы затем обрабатываем в оперативной и сохраняем в долгосрочной памяти, откуда ее можно извлечь, когда она понадобится.

Чтобы понять, как много значит навык беглого чтения, достаточно вспомнить, что оперативная память имеет ограниченный объем, не позволяя нам выполнять несколько действий одновременно. Если не верите, попробуйте продекламировать стихи, хотя бы «Здравицу»⁶, продолжая читать эти строки, да так, чтобы при этом понимать их смысл. Если у вас это получится, то вы или сверхчеловек, или же каждый день совмещаете чтение с декламацией «Здравицы». А если сдадитесь – значит, побывали в роли того, кто, не научившись толком читать, воспроизводит слова по буквам и одновременно пытается понять их смысл.

Ограниченные возможности оперативной памяти можно перехитрить, настолько упрочив ментальные способности, навыки и знания, чтобы иметь возможность пользоваться ими автоматически.

Став продвинутым читателем, я уже не мучаюсь над сопоставлением букв и звуков, распознаю написанные слова автоматически, чаще всего по их очертаниям, не дочитывая до конца. Так, понять, что речь идет о милой моему сердцу Словении (Slovenija) и не перепутать ее с менее милой сердцу, но все же вполне симпатичной Словакией (Slovaška), мне помогут три первые буквы и свесившийся под строчку хвостик «j». Вот почему я мгновенно узнаю слово «Словения», даже не читая его. И чем больше слов я узнаю, тем более бегло и непринужденно читаю. Точно так же, если бы я достаточно практиковался (годами), я мог бы одновременно читать газету и декламировать «Здравицу» (разумеется, из-за дефицита времени я не собираюсь этим заниматься).

Вернемся к сравнению начинающего читателя с электрической сетью: если у нас в доме то и дело выбивает предохранители, мы вскрываем стены и меняем проводку; того же эффекта мы добиваемся и для оперативной памяти, автоматизируя навык чтения – посредством частой практики, то есть часто читая. Все это требует немало усилий и самодисциплины, и никуда от этого не деться. Но, как после модернизации электропроводки у нас снимаются проблемы перегрузки сети, точно так же радикально сокращаются усилия, направленные на чтение, по освоении этого навыка.

Поэтому те, кто хорошо владеет навыком чтения, видят, слышат и понимают больше, чем читатели неумелые.

На начальном этапе чтение книг требует усилий, и в этом, вероятно, заключается одна из причин того, что многие чтение не берут в привычку. Но в то же время это и первейшее соображение в пользу чтения: регулярно читая, мы как бы переводим свою оперативную память в автоматический режим, и чем большего автоматизма достигаем, тем легче нам читать и тем больше потенциала памяти используется для понимания того, что читаем.

Но почему для этого нужны именно книги? Разве не достаточно нам для такого обучения смартфонов, социальных сетей и сообщений, которые мы пишем друг другу? Ответ на этот вопрос звучит емко и кратко: нет, недостаточно. Чтобы бегло читать, нужна не только автоматизированная оперативная память, но и широкий, углубленный словарный запас, а его легче всего наработать при чтении книг. Подробнее об этом в следующей главе.

Узелок на память

У людей, которые не умеют бегло читать, спеллинг заполняет умственные «мощности», которые можно использовать для понимания читаемого. Мы, читающие много, делаем это автоматически, не уделяя внимания звуко-буквенным соответствиям, тем самым направляя умственные силы на понимание того, что читаем. Поэтому: чем больше мы читаем, тем легче понимаем прочитанное.

2. Читаешь – знаешь больше слов, а значит – мыслишь шире

Автоматизация чтения связана также с извлечением слов и их значений из долгосрочной памяти. Научившись в свое время находить соответствие между буквой и звуком, мы переносим этот опыт на изучение иностранного языка. При этом мы стараемся не только распознать буквы в произносимых словах, но и значения слов: не так много иностранных слов хранится в нашей долгосрочной памяти, и, прилагая больше усилий к тому, чтобы угадать их значение, или заглядывая в словарь, мы оставляем в оперативной памяти меньше места для понимания того, что мы читаем или слышим. И наоборот, чем больше слов мы знаем и чем больше автоматизируем чтение и грамотное письмо, тем больше места в нашей оперативной памяти остается для обработки прочитанного.

Некоторые исследователи полагают, что непонимание хотя бы трех процентов слов в тексте приводит к непониманию текста в целом.

Конечно, это не так, разве что речь идет о тексте на иностранном языке, которым мы еще не очень хорошо владеем. Или, когда малообразованный словенец, лексикон которого весьма небогат, а читательские навыки оставляют желать лучшего, читает текст на родном языке. Здесь важен не только набор слов, которые нам известны, но и способность понять, что одни и те же слова могут иметь разные значения в различных контекстах: профессионалы называют это широтой (= набор слов, которыми мы владеем) и глубиной словарного запаса (= понимание того, что одно и то же слово может иметь разные значения в различных контекстах). Чтобы понимать прочитанное, необходимо знать также формальные и логические правила, связывающие слова в предложения, а предложения в текст. Приведу несколько строк в качестве яркой иллюстрации:

 
…Я ж много чё скрываю,
но наплевать мне, хоть убей, на это:
рифмуя красный с белым цветом,
я их успешно примиряю.
 
 
Поскольку красный, полиняв,
и белый, покрасневшим став,
стать цветом розовым должны,
и вот уже мы все дружны.
 

Если первая строка наводит вас на мысль, будто бы стишок написан неучем, то лишь потому, что вы хорошо владеете литературным языком: слову «чё», конечно же, тут не место (и да, Word мне его тут же подчеркнул, а значит, это нарушение правил грамотного письма). Но если вы осознали это, то вы включились в игру слов, которая диктует вам подход к восприятию последующих строк. Опять же, вы сможете осознать это, только если вам известно, что розовый цвет – не только результат смешения белого и красного. Для понимания стихотворения стоило бы знать, что как белый, так и красный цвет являются символами, а именно – партизанского сопротивления времен Второй мировой войны и движения «домобранцев», пособников оккупантов. А это в дальнейшем контексте придает слову «примиряю» забавный «розоватый» смысл. А во второй строфе побледнение красных и покраснение белых, в результате чего все они становятся розовыми, вносит дополнительный нюанс, ведь автор стишка – Андрей Розман, а его псевдоним – Роза.

Короче говоря, эти строчки представляются прямо-таки бессмысленными, если мы не сознаем, что у слов может быть несколько разных значений, не усвоили канонов литературного творчества настолько, чтобы автоматически обнаруживать отклонения от них, и не набрали достаточного опыта чтения, чтобы не только ощущать в стихах рифму и ритм, но и чувствовать игру слов. В то же время, мы должны быть осведомлены о символах отечественной истории и знать имя автора.

При этом интерпретация значений открыта для каждого отдельного читателя: читатель моей закалки, например, может, обладая склонностью к игре, истолковать посыл стихотворения как идею того, что к политической идентичности не следует относиться чересчур серьезно, если ты стремишься к спокойной жизни. Стишок можно воспринять как апологетику центристской политики или почти как политическую программу (каждая из сторон должна пойти на некоторые уступки, и она это сделает). Или как обвинение «домобранцев» в том, что, в отличие от партизан, они не способны признать свои грехи. Бледность красных может означать, что им неловко за послевоенные расправы, а белые не краснеют, потому что они еще не покаялись в своих грехах периода войны – таких как сотрудничество с оккупантами и т. п. И, не в последнюю очередь: это стихотворение можно рассматривать просто как языковую «лудистскую» игру, без каких-либо политических подоплек, в том числе и в аспектах, выходящих за пределы понимания автора этих строк, либо столь личных, что я предпочел бы о них умолчать, по крайней мере сейчас.

Так, кстати, случается со всеми доброкачественными литературными произведениями: они создают вокруг себя все новые и новые мысленные контексты.

Независимо от того, как мы поняли текст, читая, мы сопоставляем свой словарный запас, свое понимание, эмоции и мироощущение с прочитанным, тем самым расширяя и углубляя свой лексикон, ставя под сомнение стереотипы и таким образом порождая новые или закрепляя старые мысли и эмоции.

И да, мы еще и генерируем новые мысли, а старые слова облекаются новыми значениями. Каждый из нас делает это по-своему, в зависимости от того, является ли он по своим политическим убеждениям скорее красным, чем белым, насколько ориентируется в орфографии и продвинут ли более-менее в восприятии стихов и каламбуров.

Такое чтение называется углубленным, это не только восприятие художественного текста: оно также открывает двери к пониманию природы.

ВНИМАНИЕ: ЕСЛИ ВАМ НЕ ПО НРАВУ ТОЧНЫЕ НАУКИ, ПОСЛЕДУЮЩИЙ ТЕКСТ ЛУЧШЕ ПРОПУСТИТЕ

Примером того, как мы создаем новый мир из старых слов, приобретающих новые значения, является формула Эйнштейна: E = mc². Гениально лаконичная и элегантная, она в то же время представляет собой результат сложных вычислительных операций; кроме того, за ней стоит обоснование, противоречащее интуитивному восприятию мира. Если попытаться хотя бы грубо передать эту формулу бытовым языком, то такие слова, как «пространство» и «время», должны приобрести новое, необычное значение, слившись в новое слово «пространство-время» и тем самым создав вокруг себя новый ментальный контекст – точно так же, как новые значения и ментальные контексты проявляются в игре Розы с канонами.

Зачастую проще всего совершить такого рода ментальный поворот или прорыв, смешав то, что в принципе несочетаемо, например естественные и гуманитарные науки. Такой подход к вершинам профессии практиковали выдающиеся современные физики и авторы мировых бестселлеров Влатко Ведрал и Карло Ровелли, обосновывая дилеммы, которые квантовая механика привносит в понимание мира, с помощью метафор и литературных сюжетов, классической философии и религии. Собственно говоря, они преуспели в этом потому, что – один в Белграде, другой в Вероне – посещали гимназии, где, помимо естественных наук, получали еще и классическое гуманитарное образование. Очевидно, это превосходный тренинг мышления даже для естественников. Поэтому мы сегодня оказываем себе медвежью услугу, изгоняя гуманитарные дисциплины из системы образования, убежден Ровелли, ведь без классической гуманитарной культуры не было бы современной физики и, как следствие, естествознания и технического прогресса.

По его словам, наиболее яркой иллюстрацией является древнее понимание природы, на которое повлияло изобретение алфавитного письма. Демокрит, впервые заявивший о том, что мир состоит из малых частиц, называемых атомами, смог сформулировать свой тезис, ибо мог объяснить его с помощью весьма кстати народившегося в то время алфавитного письма: атомы составляют мир точно так же, как буквы создают слова, слова складываются в предложения, а предложения – в трагедии и комедии. Поэтому без изобретения алфавита, добавляет Ровелли, в древности было бы невозможно охарактеризовать явления природы в том виде, который стал основой современной физики, и, не читая древних авторов, нельзя понять интеллектуального фундамента, на коем строилась современная наука.

Демокрит выдвинул теорию атомного устройства мира потому, что древние греки пользовались алфавитным письмом.

Итак, мы столкнулись с новым интеллектуальным вызовом: Ровелли устами Демокрита учит нас тому, что развитие человеческого социума и инструментов коммуникации позволяет создавать метафоры, с помощью которых мы способны совершать мыслительные прорывы в естествознании.

Развитие естественных наук легче понять, зная историю культуры человеческой цивилизации.

Путь к полезным знаниям и многим практическим изобретениям, являющимся результатом развития естествознания, очевидно, ведет многими окольными тропами и изобилует резкими противоречиями. К сожалению, чем дальше, тем меньше люди склонны это понимать. Тем не менее, вывод однозначен.

Чтение, расширяющее и углубляющее словарный запас, является одной из основ мышления.

Однако это не единственно возможный и даже не единственно правильный способ чтения. Люди читают по-разному, и у каждого способа есть свои недостатки и преимущества. Подробнее об этом – в кратком экскурсе в историю.

Узелок на память

Читая тексты, в которых нам встречаются новые слова, словосочетания и ментальные связи, мы углубляем и расширяем словарный запас. Такое чтение называется углубленным. Новые слова, старые слова с новыми значениями и иными ментальными связями – главное условие творческого мышления. Таким образом, углубленное чтение – это тренировка мышления.