Kitabı oxu: «1968 год. «Пражская весна»: 50 лет спустя. Очерки истории»

* * *

© Коллектив авторов, 2021

© Институт славяноведения РАН, 2021

© П. К. Донской, дизайн обложки, 2021

© Анна Ширльбауэр, Ян Гроссманн, фото на обложке, 2021

© Издательство «Нестор-История», 2021

К читателю

1968 год – одна из знаковых вех XX столетия. В истории случались и другие духоподъемные годы, но именно 1968-й, венчая бурные шестидесятые, определил жизнь и ценности нескольких последующих поколений. «Самовозгоранием мятежного духа по всему миру» назвал это время американский писатель-публицист Марк Курлански¹. Отмеченное глобальным протестом против войны во Вьетнаме и возникшими на антивоенной основе диссидентскими движениями, оно явилось пиком принявшей международный размах борьбы народов за национальный суверенитет, за демократизацию и гуманизацию в политике и социальных отношениях, за расовое и тендерное равноправие.

Повсеместно проявилось увлечение различными левыми, в том числе социалистическими, и левацкими идеями. Стремительно росли ряды сторонников установления насильственным путем «власти черных» в Соединенных Штатах Америки, что обозначило национальную специфику социального протеста, «породнив» его с Африкой, поднявшейся на борьбу за национальную независимость. В ряде крупных западноевропейских стран возникло массовое молодежное движение против капиталистической эксплуатации. Особым накалом протеста было отмечено «новое молодежное движение» во Франции, Италии, Германии. Сегодня многие сравнивают его с революцией, кульминацией которой считают Парижскую весну. Это движение охватило не только Западный мир, но и ряд стран, руководимых коммунистами (Польшу, Югославию). Дети послевоенного «бэби-бума», чувствуя себя отчужденными от участия в важнейших экономических и политических процессах, и здесь требовали перемен, реальной демократии, внимания властных структур к жизни и чаяниям людей. Небывалую популярность завоевал новый социально-политический лозунг общественного самоуправления, противостоявшего бюрократическому всевластию государства². Стремление к преобразованию «старого мира» усилило позиции интеллектуалов, осознавших свою особую новую социальную функцию в эпоху научно-технической революции. Появление новых технических средств коммуникаций, в том числе колоссальный скачок в развитии телевидения, разрушало информационные преграды, превращало земной шар во «всемирную глобальную деревню», любая новость в которой немедленно становилась известной далеко за пределами национальных «околиц», рождало тягу к диалогу, обмену мнениями, прямой дискуссии. Все это волновало и будоражило умы, создавало незнакомое прежде чувство сопричастности происходившим в мире событиям, разрывало замкнутый круг обособленности, но вместе с тем формировало и понимание хрупкости биполярной конструкции послевоенного мира.

Подобные ощущения и настроения получили распространение по обеим сторонам железного занавеса. Этому не мешали различия в идеологии, социально-политическом устройстве и экономических моделях. Но если в США или во Франции реакцию государства на общественные протесты хотя бы условно можно было назвать «разворотом к обществу», то ответом на самое известное движение за обновление социализма в Центральной и Юго-Восточной Европе – «Пражскую весну» в Чехословакии – стала интервенция армий пяти стран Организации Варшавского договора (ОВД). 21 августа в Советском Союзе, отмечали известные авторы культурологических эссе Петр Вайль и Александр Генис, «досрочно закончились шестидесятые и начались – никакие». Была прочерчена «судьбоносная календарная граница», за которой 60-е еще продолжались, но уже по инерции «разогнавшейся истории»³.

«Пражская весна» как событие-символ, отразившее попытку придать коммунистическому движению новый импульс, соединив социалистические ценности с рациональной рыночной экономикой и механизмами развитой демократии, не раз становилось предметом внимания как отдельных авторов, так и научных коллективов. Библиография Пражской весны насчитывает многие десятки исследований разного формата – монографий, статей, историографических обзоров, рецензий, журналистских эссе. Изданы важные документы, раскрывающие механизм принятия решений советским руководством, позиции лидеров стран «социалистического лагеря», отклики на чехословацкие события в широком диапазоне – от международного коммунистического движения до рядовых граждан. Опубликованы многочисленные воспоминания. Интерес к данной проблематике особенно возрастал в канун «круглых» дат – 40-летия и 50-летия «Пражской весны»⁴. Задача авторов настоящего коллективного труда, в написании которого приняли участие историки, архивисты, культурологи и литературоведы России, Чехии и Румынии, заключалась в том, чтобы познакомить читателя с новыми материалами и документами, переосмыслить на их основе события полувековой давности, попытаться найти оригинальный исследовательский ракурс. Различия в документальной оснастке представленных в книге сюжетов, что связано с объективным состоянием источниковой базы, и дробность рассматриваемых авторами проблем обусловили очерковый характер исследования.

Впервые в российском издании тщательно проанализировано «закулисье» «Пражской весны», представленное читателю через призму дискуссий о реформах и детальное рассмотрение позиции чешских интеллектуалов Зд. Млынаржа, Р. Рихты, И. Пеликана, О. Шика и некоторых других. Отражена история проекта федерализации и его реализации. Новая государственная модель – федерации чехов и словаков включала как позитивы, так и изначально заложенные слабости, проявившиеся уже в 1990-е гг.

Одна из центральных проблем, на которой сосредоточили внимание авторы, – выявление причин, по которым был принят силовой вариант разрешения чехословацкого кризиса. Главной, безусловно, явились опасения, что сфера социализма и советского контроля в Европе и в мире начнет сужаться и что из нее по принципу цепной реакции будут выпадать слабые звенья. В условиях, когда вопрос о западных границах ГДР, Чехословакии и Польши оставался открытым, определяющее значение приобретала геополитика, а именно вопрос о прочности Ялтинско-Потсдамской системы, сохранении стратегического баланса двух систем безопасности в Европе и мире и конфигурации оборонительных рубежей системы социализма. Такое развитие событий ни в Москве, ни в Берлине, ни в Варшаве тогда не могли допустить даже теоретически. Кроме того, внутриполитическая ситуация в Чехословакии расценивалась крайне негативно и лишь убеждала в отсутствии альтернативы военному вмешательству. Предпринятые попытки задействовать экономический фактор в советской политике на чехословацком направлении не дали желаемого эффекта.

Тем не менее решение о военном вмешательстве далось советскому руководству и лично Л. И. Брежневу непросто, и причиной тому было не только отсутствие реальных вариантов действия, которые можно было бы предложить чехам в условиях, когда социалистическая модель все более зримо теряла свою экономическую целесообразность, а потому и привлекательность для населения, но и мучительные поиски надежной опоры в чехословацком обществе. «Здоровые силы» в национальном руководстве, как быстро выяснилось, в основном рассчитывали на советские штыки.

Несмотря на успешно проведенную военную операцию по вводу войск ОВД на территорию Чехословакии, политический сценарий смены власти в ЧССР реализовать не удалось. Попытка действовать по венгерскому образцу осени 1956 г. – создать альтернативное «революционное рабоче-крестьянское правительство», призвавшее в страну оккупационные войска, провалилась. В итоге организаторы интервенции были вынуждены ссылаться на позицию лишь небольшой группы из числа высших партийно-государственных функционеров, получивших в Чехословакии прозвище «приглашателей»⁵, а арестованных руководителей чехословацких партии и правительства пришлось спешно переправлять в Москву и сажать за стол переговоров для выработки компромиссного решения.

Подробно освещены в книге протестные настроения чехословацкой общественности, которые явно были недооценены в Москве во время подготовки вооруженной акции. Реформаторская деятельность идеологов «Пражской весны» получила большую народную поддержку. Это понимали, например, в Югославии, и в Румынии, но не хотели понимать в СССР, хотя негативы силового варианта наверняка осознавались в Москве. Ответом на введение в страну войск ОВД стало массовое гражданское неповиновение. Призыв XIV (Высочанского) съезда КПЧ к коммунистическим и рабочим партиям всего мира осудить интервенцию был услышан: военную акцию не поддержали некоторые социалистические страны, многие влиятельные коммунистические партии Западной Европы, часть государств третьего мира, близких к международному коммунистическому движению. Иными словами, попытка разрешить кризис путем реализации «классового подхода», воплощенного в доктрине «ограниченного суверенитета», серьезно скомпрометировала идею социализма, стимулировав в дальнейшем формирование доктрины еврокоммунизма. Действия советского политического руководства, взявшего на себя определение степени «опасности» чехословацкого эксперимента для геополитической стабильности в регионе и дела социализма (хотя решения принимались коллективно руководителями «социалистического лагеря»), также стали объектом серьезной и справедливой критики.

События в Чехословакии подвели итог демократизации отношений между СССР и его европейскими союзниками, начавшейся после того, как на XX съезде КПСС был провозглашен тезис о возможности строить социализм в разных странах по-своему, в зависимости от специфических условий, и началась критика культа личности Сталина. Как следствие, в странах «социалистического лагеря» были заложены две тенденции, определившие основные отклонения от задаваемой Москвой «нормы» политического развития: реформирование социализма, придание ему «человеческого лица», и национальное понимание марксизма-ленинизма, постулировавшее приоритет национально-государственных интересов над абстрактными классовыми, за которыми легко угадывались интересы Советского Союза. Периодически эти тенденции проявлялись в виде кризисов в «социалистическом лагере»: острых, как, например, «прерванная революция» 1956 г. в Венгрии, польский Октябрь 1956 г., поставивший страну на грань вооруженной интервенции со стороны СССР, и «Пражская весна», или вялотекущих, таких как регулярно возобновлявшаяся полемика со сторонниками «особого курса» в Румынии в 1960-1970-е гг. В Москве обе тенденции воспринимались как недопустимые, противоречившие интересам рабочего класса и шедшие вразрез с коммунистической идеологией.

Особенно отчетливо такой подход проявился в отношениях между СССР и Югославией. Белград, еще в конце 1940-х гг. заявивший о собственном, национальном понимании марксизма, рассматривался как закоренелый «еретик» в международном коммунистическом движении. После нормализации советско-югославских отношений в середине 1950-х гг. Югославия не вошла в ОВД и не считалась частью советского блока, хотя и признавалась социалистическим государством. Ее руководство пыталось лавировать между СССР и США, не только стремясь получать выгоды от сотрудничества, в частности кредиты от обеих сторон, но и периодически претендуя на роль посредника между Москвой и Вашингтоном. Подобные амбиции Югославии и те успехи, которых она добилась благодаря своей политике «равноудаленности» от сверхдержав, стали возможны отчасти потому, что в начале 1960-х гг. Йосип Броз Тито стал одним из основателей Движения неприсоединившихся государств – организации, в которой в Белграде видели третью точку опоры югославской внешней политики. Положение в треугольнике Москва – Белград – Прага, восприятие чехословацких реформ, дававшиеся советскими и югославскими руководителями оценки ситуации и их динамика в контексте событий 1968 г. в Чехословакии обстоятельно проанализированы в книге.

Авторы всесторонне осветили позицию Румынии, ее отличные от других стран Восточной Европы оценки многих вопросов развития «социалистического лагеря». «Особая» позиция Бухареста, яростно отстаивавшего свой суверенитет и требовавшего невмешательства во внутренние дела через ОВД и Совет экономической взаимопомощи (СЭВ), порождала даже больший негатив в Кремле, нежели заявления югославского руководства. Проигнорировав мнение Москвы, румынские руководители пошли на установление дипломатических отношений с ФРГ в 1967 г.; в том же году после начала Шестидневной войны на Ближнем Востоке Румыния стала единственной социалистической страной, сохранившей дипломатические отношения с Израилем; кроме того, в условиях нарастающего кризиса в советско-китайских отношениях она избегала публичного осуждения позиции компартии Китая, чем вызывала острое недовольство Москвы.

Значительное внимание в коллективном труде уделено неоднозначной позиции Запада. Если ведущие европейские державы активно поддерживали реформаторские процессы и демонстрировали готовность к развитию отношений с новым руководством в Праге, то вашингтонская администрация реагировала достаточно сдержанно. Американцы дали понять чешским дипломатическим представителям в США, что не будут пересматривать свою позицию признания интересов Советского Союза в Восточной Европе и тем более не намерены ссориться с Москвой из-за ЧССР. Во исполнение этой установки Госдепартамент оказывал прямое давление на американскую прессу, не только блокируя появление в ней материалов с выражением симпатий чехам, но и потребовав вообще сократить публикации о событиях в Чехословакии. Думается, что советское руководство усмотрело в позиции Вашингтона своего рода карт-бланш и учло его при принятии рокового решения в августе 1968 г.

Жесткие заявления Белграда и Бухареста, осудившие интервенцию и политику Москвы как «акт агрессии» и «оккупацию», отчасти были ориентированы на США, Англию и западное общественное мнение, чтобы подстраховаться в случае повторения подобной практики и получить некоторые гарантии Запада. В Белграде и Бухаресте особо подчеркивали, что опасности контрреволюции в Чехословакии не существовало, и, следовательно, для военного вторжения не было никаких оснований. Несомненно, действуя таким образом, Тито и Чаушеску пытались поддержать лестный для них имидж независимых политиков, сопротивлявшихся давлению советского руководства, и укрепить свои позиции в собственных странах.

Осторожно-уклончивая манера поведения дипломатов двух социалистических государств при контактах с американскими дипломатами непосредственно после военного вторжения свидетельствовала, что и румыны, и югославы не были готовы к разрыву отношений с СССР, с большим сомнением относились к возможности вынести вопрос об интервенции в ЧССР на обсуждение в ООН и не поддерживали идею создания чехословацкого правительства в эмиграции. Что касается эскалации военного вмешательства, то руководители Югославии и Румынии, несмотря на объявленную «военную тревогу», по всей вероятности, не особенно верили в возможность нападения на свои страны.

Важной составляющей коллективного труда является освещение кризиса 1968 г. в международном контексте, в частности в сравнении с феноменом европейского «шестидесятничества», и в «национальном» преломлении. Сравнение современного уровня общественного сознания чехов и россиян и художественное осмысление полувекового развития Чехословакии, предпринятые авторами, позволяют определить место «Пражской весны» в коллективной памяти современного общества обеих стран, выявить ее основные характеристики, особенности и тенденции развития. Очевидно, что полученные в результате анализа оценки отражают сложные процессы, развивающиеся в общественно-политической и культурной сферах, испытывают на себе определенный идеологический груз и конъюнктурные влияния.

В структуре коллективного труда нашлось место также разделу «Воспоминания. Документы», материалы которого призваны обогатить наши представления о чехословацких событиях и их отражении в памяти современников.

Объективно «Пражская весна» – уже прошлая эпоха. Однако ее уроки как знакового события полувековой давности не исчерпали себя, а многие поднятые ею проблемы сохраняют актуальность и сегодня. Авторы надеются, что смогут способствовать приращению знаний о теперь уже не близком 1968-м, помочь осмыслить опыт прошлого во имя будущего.

Редколлегия

I. Размышляя о «Пражской весне»…
Прошлое в оценках сегодняшнего дня

Эмил Ворачек
У истоков «Пражской весны» 1968 г.
Чешские интеллектуалы в дискуссии о реформах: Зденек Млынарж, Радован Рихта, Иржи Пеликан, Ота Шик и другие

Наэлектризованная атмосфера «Пражской весны», вызванная, помимо прочего, динамичными переменами в высшем руководстве КПЧ, стала импульсом для начала одного из самых революционных этапов новейшей чешской истории, да и всего социалистического и коммунистического движения. Один из ведущих чешских интеллектуалов «Пражской весны», литературовед-германист Эдуард Гольдштюкер так охарактеризовал тот период: «В историческом ракурсе он представляет собой положение, когда развитие общества подошло ближе всего к осуществлению демократического социализма». Масштабная попытка демократизации диктаторского режима «госпартии» нашла широкий отклик во всем обществе, что привело к росту потенциала демократизации, однако еще не демократии. Ее выражением стал сформулированный философом Радованом Рихтой лозунг «Социализм с человеческим лицом», который вошел не только в лексикон первого секретаря ЦК КПЧ Александра Дубчека, но и в Программу действий КПЧ от 5 апреля 1968 г.⁶

Рано было говорить о всеобщем согласии населения на основе критического осмысления предшествующего этапа исторического развития. Гражданское общество еще только пробуждалось. Соответствующие настроения наиболее активно аккумулировались вне коммунистической партии, в кругах интеллигенции, чье лицо безжалостно обезобразили репрессии начала 1950-х гг. Интеллигенция все более активно выступала не только за демократизацию действующей системы, но и за устранение от рычагов власти скомпрометировавших себя функционеров КПЧ и за реабилитацию жертв репрессий. Руководство партии, однако, отвергало попытки восстановить социал-демократическую партию и создать «Клуб ангажированных беспартийных» и «K-231» – объединение бывших политических заключенных. На переговорах представителей КПЧ с руководством КПСС в Москве 4 мая 1968 г. Дубчек был категоричен. «Мы никому не разрешим создавать в стране реальный противовес коммунистической партии, мы не допустим возвращения в период ни до 1945, ни до 1948 года», – заявил он⁷.

В реформаторских усилиях в Чехословакии второй половины 1960-х гг. принимали участие яркие, неординарные личности. На их жизнь радикальным образом повлияли события Второй мировой войны, освобождение страны в мае 1945 г. и февральский переворот 1948 г. Среди активных участников «Пражской весны», прежде всего коммунистов, имелись и такие, которых тяготила их прошлая деятельность в первой половине 1950-х гг., в кульминационный период первого фазиса холодной войны. Некоторые из них уже в 1950-е гг. пересмотрели свои прежние взгляды и под влиянием постепенного ослабления напряженности в обществе определили для себя причины пороков и преступлений системы, в создании которой принимали непосредственное участие. Таким образом, они не только помогали формировать среду для будущих перемен в обществе, но и переосмысливали свое собственное поведение в недавнем прошлом.

Одной из таких личностей был Иржи Пеликан. После февраля 1948 г., возглавляя так называемый Комитет действия, он участвовал в развернувшейся в вузах чистке, приложил руку к исключению многих сотен студентов. Антонин Я. Лим, впоследствии активный сотрудник выходившего в Риме под редакцией Пеликана журнала «Listy», отмечал: «В течение всех трех десятилетий, когда я знал его близко, он вел напряженную борьбу сам с собой и с тем периодом своей жизни, который ему не простили дома и который он сам себе не мог простить. Он постоянно ощущал собственное чувство вины за те годы, когда во имя идеологии и дисциплины подавил в себе критическое мышление». В 1963 г. Пеликана назначили главным директором Чехословацкого телевидения и кооптировали в идеологическую комиссию ЦК КПЧ. Как директор национального телевидения и депутат Национального собрания он в значительной степени способствовал процессу демократизации, который достиг апогея в период «Пражской весны». В ночь с 20 на 21 августа 1968 г. Пеликан оказался в эпицентре событий. В момент, когда руководители государства были насильственно увезены в Москву, он сумел возглавить политическое сопротивление. Будучи председателем парламентского комитета по внешней политике, Пеликан активно призывал международную общественность оказать поддержку Чехословакии. В критической ситуации он добился передачи по Чехословацкому телевидению воззвания с резким осуждением советской оккупации. Пеликан активно участвовал в подпольном заседании чрезвычайного XIV съезда КПЧ в Высочанах. Ему удалось организовать магнитофонную запись докладов и выступлений на съезде, которую он позже, в 1970 г., уже находясь в эмиграции, опубликовал⁸.

В начале 1960-х гг. руководство коммунистической партии оказалось перед трудной задачей: нужно было искать выход из кризиса, который переживало общество. Уповая на объективность научного познания, чешские партийные структуры большое внимание уделяли созданию специализированных междисциплинарных коллективов. Постепенно в середине 1960-х гг. в рамках Чехословацкой академии наук (ЧСАН) сформировались исследовательские группы, объединившие, прежде всего, сотрудников Академии и Карлова университета. Это были независимо мыслящие лица, в общей сложности несколько десятков ученых, которые стали интеллектуальной опорой для подготовки реформ. Задача исследовательских коллективов заключалась в выработке теоретического обоснования назревших перемен и конкретных шагов в политике и экономике, разумеется, в рамках действующей системы. Их влияние на общественно-политическую атмосферу и, в свою очередь, на государственную и политическую власть уже с момента создания было сильным. На работе новых структур отражалась атмосфера 1960-х гг., в частности, вера в быстрый и коренной поворот дел к лучшему. Удивительно, что до последнего времени работа указанных групп не привлекала внимания ученых: лишь совсем недавно к ней обратились сотрудники Института современной истории, которые почти одновременно с научным исследованием опубликовали также сборник документов⁹.

Для исследования социальных последствий научно-технической революции и ее влияния на развитие личности была создана междисциплинарная группа, которую возглавил Радован Рихта (Философский институт ЧСАН)¹⁰. Главным итогом работы авторского коллектива – философов, экономистов, социологов, – насчитывавшего в общей сложности более 60 человек, стал фундаментальный труд «Цивилизация на перепутье» (Civilizace na rozcesti), в котором рассматривались «общественные и человеческие взаимосвязи научно-технической революции»¹¹. Важным вкладом в изучение проблемы стали работы самого руководителя группы Рихты, издавшего к тому времени ряд статей. В 1964 г. он вернулся к активной научной работе после длительного лечения в санатории Добржиш¹².

На основе предложенной Рихтой методологии авторы труда подвергли критическому анализу взгляды Маркса на капитализм и индустриальную цивилизацию, изложенные им в 1858 г. в работе «Основные черты критики политической экономии» (Grundrisse der Kritik der politischen Oekonomie)¹³. Но ознакомление с работой показывает, что ее авторы опирались и на новейшие достижения мировой науки. Рихта был убежден, что современная индустриальная цивилизация находится в поворотной точке, для которой характерно не только изменение в производственных отношениях, но и структурные изменения в человеке как производительной силе, включая и негативы, которые эти изменения приносят. Собственно, авторы представили экономический, технологический и социологический прогноз дальнейшего развития мира, отразивший переход тогдашнего индустриального общества к новому типу общества, которое мы сейчас называем «информационным». Гуманистические идеалы, которые должны были стать основой означенного перехода, становились фундаментом идеи «социализма с человеческим лицом».

Рихта и его единомышленники полагали, что следовало воспользоваться тем позитивом, что несла в себе научно-техническая революция, и помочь Чехословакии, а может быть и всему миру социализма, перейти из «развитого» социализма в коммунизм. Идеализм? Трудно сейчас ответить определенно, но монография Рихты и его команды, безусловно, заслуживает внимательного изучения с позиций сегодняшнего дня. Тогда можно будет ответить на вопрос, выдержала ли она, и в какой мере, испытание временем.

Коллектив, изучавший проблемы демократии и политической системы нашего общества, возглавил Зденек Млынарж (Институт государства и права ЧСАН)¹⁴. В начале «Пражской весны» он был избран секретарем ЦК КПЧ и стал одним из лидеров реформаторов. В работе его исследовательского коллектива принимали участие, помимо прочих, юрист Петр Питгарт и социолог Любомир Брокл.

Коллектив по исследованию вертикальной социальной дифференциации возглавлял социолог Павел Махонин (Институт социально-политических наук Карлова университета в Праге)¹⁵. Он внес заметный вклад в возрождение в стране социологии спустя двадцать лет после ее «отмены» в феврале 1948 г. как «буржуазной лженауки».

Ота Шик, занимавший с 1961 г. пост директора Экономического института ЧСАН¹⁶, был по предложению Дубчека в апреле 1968 г. назначен вице-премьером и координатором экономических реформ. Сосредоточил вокруг себя коллектив экономистов – сторонников преобразований, который готовил экономическую реформу. Научная дискуссия о реформах, естественно, замыкалась определенными идеологическими границами. В рамках этого дискурса была создана исследовательская группа по теоретическим проблемам планового управления народным хозяйством, которую возглавил Карел Коуба (Экономический институт ЧСАН).

Межотраслевому коллективу во главе с Млынаржом, занимавшемуся проблемами развития политической системы, хотя и созданному в последнюю очередь, тем не менее предстояла первостепенной важности, весьма трудная и требовавшая большой осмотрительности задача – подготовить теоретические основы для комплексной реформы существующей модели социализма. Наибольшее внимание уделялось вопросу о взаимоотношениях власти и общества, применению постулата о ведущей роли компартии, т. е. модернизации системы социалистической диктатуры, основанной на монополии власти КПЧ. Размышления на этот счет представляли собой нечто абсолютно новое, что раздражало тогдашнее закоснелое руководство КПСС и «своих», национальных консерваторов. Исследователям предстояло смоделировать альтернативную модель будущего чехословацкого общества.

Работа коллектива явилась масштабной попыткой обосновать изменения системы и стимулировать решительные реформы, готовившие «Пражскую весну». Итоги труда, однако, не были подведены в обобщающем труде или материалах, как это произошло в команде Рихты.

Зримым стимулом для развития процесса демократизации стала Программа действий КПЧ, принятая на заседании ЦК КПЧ 5 апреля 1968 г.¹⁷ Отправной точкой для нее стал текст, над которым с 1967 г. работала партийная комиссия под руководством Млынаржа. Первоочередным в документе стало требование свободы печати. Ведущую роль партии программа трактовала как служение обществу, а не как власть над ним. Но при этом оговаривалось, что указанные перемены будут осуществляться под руководством КПЧ. Программу действий предполагалось включить в партийный устав. В то же время, однако, радикализировавшееся быстрыми темпами общество требовало ускоренного проведения реформ. Важным начинанием на пути к демократизации явились приостановка цензуры в феврале 1968 г. и ее полная отмена 4 марта, первая подобная мера в чешской и чехословацкой истории. 27 июня 1968 г., на следующий день после вступления в силу закона об отмене цензуры, в общенациональных еже дневных газетах был опубликован манифест «Две тысячи слов» (Dva tisice slov), автором которого являлся Людвик Вацулик¹⁸. Документ возник по инициативе сотрудников ЧСАН. Он представлял собой призыв к активизации чехословацкой общественности против нарастающего давления советского руководства, настроенного резко негативно по отношению к любым изменениям советской модели социализма.

Новый вектор более радикальных перемен, затрагивавших, в частности, и политическую власть, был отражен в манифесте «Накануне принятия решения. О новой чехословацкой модели социализма» (Pred rozhodnutim. O novy ceskoslovensky model socialismu), разработанном коллективом Радована Рихты (опубликован в «Rude pravo» 10–12 июля 1968 г.). Открыто и ясно в нем прозвучало требование, чтобы «каждый гражданин социалистической страны действительно обладал не меньшей и не одинаковой, а именно большей мерой свободы слова и выражения общественного мнения, собраний, союзов, передвижения и перемещения, нежели та, что предоставляло буржуазное общество»¹⁹. На этой основе должна была формироваться новая модель социализма, отражавшая рефлексию и эволюционные перемены с целью преодоления очевидных недостатков и ошибок прошлого, прежде всего преступных 1950-х гг., и переход от действующей модели социализма советского типа к новому, динамичному, демократическому социализму. Помимо демократизации он должен был еще выдержать конкуренцию с рыночной экономикой развитых промышленных стран Запада. Что касается вопросов осуществления власти, то в манифесте было много общего с «Двумя тысячами слов» Людвика Вацулика. Для советского лидера Л. И. Брежнева оба эти документа были, без преувеличения, бельмом на глазу. Не все активные участники «Пражской весны», включая даже радикальных реформаторов, группировавшихся вокруг пражского горкома КПЧ, оказались способными перешагнуть, хотя бы частично, через свои старые представления о монополии власти КПЧ. Они, однако, оказались в меньшинстве и поэтому возлагали свои надежды на форсированное проведение чрезвычайного XIV съезда партии.

Его подготовка проходила в атмосфере эйфории, вызванной «Пражской весной». Требование созыва партийного форума впервые, еще в начале процесса обновления, сформулировали радикальные реформаторы, которых объединил вокруг себя столичный городской комитет КПЧ. Секретари областных и районных комитетов партии сначала были по преимуществу против. Выборы делегатов чрезвычайного XIV съезда КПЧ проходили на партийных конференциях в течение весны 1968 г. Съезд был назначен на 9 сентября. 21 августа 1968 г., в день, когда Чехословакия была оккупирована армиями стран Варшавского договора, в Праге, в партийной гостинице собрались 50 делегатов съезда и приняли решение созвать 22 августа совещание всех делегатов. Съезд проходил нелегально, втайне от войск оккупантов, в столовой завода ЧКД в пражском районе Высочаны (на востоке столицы). Совещание было открыто в 11 часов 18 минут в присутствии примерно тысячи делегатов, что составляло? их общего числа. К началу работы смогли приехать только 5 делегатов от Словакии. Впоследствии совещание было превращено в чрезвычайный съезд КПЧ. Поскольку первый секретарь партии Александр Дубчек вместе с другими своими соратниками был вывезен в Советский Союз, руководил работой чрезвычайного съезда профессор-экономист Венек Шилган, на которого возложили обязанности первого секретаря ЦК КПЧ. Резолюция съезда категорически опровергла утверждение о существовании контрреволюции и угрозы социализму в Чехословакии. Основным требованием стал немедленный вывод иностранных войск. Съезд призвал коммунистические партии всего мира поддержать три требования – немедленное освобождение всех арестованных чехословацких представителей и обеспечение их беспрепятственной деятельности; немедленное восстановление всех гражданских прав и свобод; вывод с территории Чехословакии всех оккупационных армий. Был избран Центральный комитет (144 члена), причем предусматривалось его дополнение словацкими товарищами. В заключительной резолюции съезда его работа была провозглашена непрерывной. Первое заседание съезда было закончено в 21 час 15 минут, но политическая обстановка в стране не позволила съезду продолжить свою работу. В заседании и выборах не участвовали 1219 из 1543 избранных делегатов, притом из Словакии добраться в Прагу смогли в общей сложности 50 делегатов, т. е. меньше одной пятой части.

* * *

Надеждам интеллектуалов «Пражской весны» не суждено было сбыться.

«Весну» сменила долгая «зима», которая закончилась лишь через два десятка лет полным крахом реального социализма, но не крахом идей, протагонистами которых они являлись. Эхо «Пражской весны» звучит и в наши дни, и ныне, когда мы снова испытываем трудности, оказавшись перед глобальными проблемами цивилизации, думается, есть резон оглянуться назад, переосмыслить идейный и теоретический багаж «Пражской весны», чтобы двигаться вперед.

Тимур Агабаевич Джалилов
Бремя сверхдержавы, или фактор экономической помощи в советской политике на чехословацком направлении
1962–1969 гг.²⁰

Изучение различных аспектов советской экономической помощи ЧССР в 1960-е – первой половине 1970-х гг. в последние десятилетия практически выпало из поля зрения историков-богемистов. Тема казалась излишне политизированной и вызывала настороженность в профессиональном сообществе (подобная точка зрения до недавнего времени разделялась и автором данной статьи). Показательно, что, когда в 2010 г. вышел в свет подготовленный коллективом Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ) сборник документов «Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС», который в целом был оценен весьма положительно, некоторые чешские коллеги не преминули заметить «излишнее количество опубликованных материалов об экономической помощи СССР Чехословакии»²¹. Казалось, определение объема (сразу скажем, весьма значительного) советской экономической помощи, оказанной ЧССР в период нормализации, до некоторой степени служит оправданием акции августа 1968 г. (что, конечно, не так). Однако колоссальный пласт документов «о советской помощи» в рассматриваемый период (одних только постановлений Политбюро ЦК КПСС «за» насчитывается 180) говорит о том, что эта тема нуждается в научном осмыслении.

Как справедливо заметил активный участник событий 1968 г. З. Млынарж: «Политический успех „Пражской весны“ был обусловлен именно тем, что движение общества „снизу“ и движение в партии „сверху“ встретились и в значительной степени объединились. А это было бы невозможно без многолетнего воздействия реформаторского коммунизма внутри правящих диктаторских структур… Когда о временах Новотного говорят, как о сплошном царстве мрачного сталинизма, в которое в январе 1968 года ворвался светлый луч дубчековской реформаторской политики, то истинная картина 60-х годов в Чехословакии значительно искажается»²². Изменения в восприятии чехословацким обществом коммунистического режима начали происходить задолго до событий «Пражской весны». Для «Старой площади» процессы, происходившие в ЧССР, вовсе не были секретом, так же как не могла стать неожиданностью и сама «Пражская весна»²³. Начиная с 1965 г. словосочетание «кризисные явления» все чаще и чаще используется в материалах ЦК КПСС для характеристики ситуации в Чехословакии. К середине 1967 г. в ЦК КПСС складывается абсолютно четкое понимание того, что ЧССР стоит на пороге серьезного кризиса. В качестве подтверждения данного тезиса можно сослаться на важный, но далеко не единственный в этом роде документ – политическое письмо советского посольства в Праге за II квартал 1967 г. от 20 июля 1967 г. под названием «О некоторых проблемах проведения культурной политики Коммунистической партии Чехословакии». О позиции чехословацких интеллектуалов авторы политписьма говорят следующим образом: «Если прежде элементы, враждебные партии и социалистическому строю, позволяли себе выступать по отдельным вопросам… то теперь мы имеем дело с острым проявлением классовой борьбы против правящей Коммунистической партии. Есть основания полагать, что это не случайный выход отдельной группы… а продукт с большим расчетом подготовленной атаки»²⁴. «В сложной политической обстановке устранения последствий культа личности и преодоления экономических трудностей, – информировало посольство ЦК КПСС, – …партии не удалось успешно претворить в жизнь свои решения по идеологическим вопросам. У части партийных и государственных кадров стали наблюдаться проявления растерянности и либерализма… Руководство ЦК КПЧ видело, что аппарат Центрального Комитета не обеспечивает организационного проведения идеологической линии… процессы, вызывающие беспокойство партии, развивались в идеологической жизни страны уже многие годы, а нездоровые явления приобретали хронический характер…»²⁵ Виновный в сложившейся ситуации в ЧССР авторами документа прямо не назывался, однако вывод напрашивался сам собой: речь шла о первом лице в КПЧ – Антонине Новотном.

Посольство было отнюдь не единственным источником информации для советского партийного руководства. В аппарат ЦК КПСС (бывший на тот момент средоточием властных функций в СССР) стекались сведения, собираемые советскими людьми, занимавшими разные посты при представительствах советских учреждений, центральных газет и журналов, международных организаций и учреждений. Отчеты о пребывании за границей, о встречах с чехословацкими гражданами регулярно писали советские деятели науки и культуры; круг источников пополняла информация чехословацких общественных и политических деятелей, напрямую обращавшихся в ЦК КПСС, и дипломатов соцстран, информировавших сотрудников Отдела ЦК по тем или иным вопросам, и т. д. При этом речь идет не только о документах, направлявшихся в ЦК в силу служебных обязанностей (политических отчетах посольства, служебных записок дипломатов и чиновников различных ведомств, записей протокольных бесед и т. п.). Многие, как советские, так и чехословацкие, граждане считали своим долгом «в неофициальном порядке» проинформировать «Старую площадь» по тем или иным вопросам, поделиться своими соображениями. Важно отметить, что «визави ЦК КПСС» были люди, придерживавшиеся различных политических взглядов: от будущих реформаторов А. Дубчека, Ч. Цисаржа, О. Шика до их непримиримых противников – В. Биляка и Й. Ленарта. Точка зрения, согласно которой Москва слышала исключительно голос «консерваторов-сталинистов» и формировала свою позицию под воздействием их взглядов применительно к периоду, предшествующему «Пражской весне», в корне неверна. К тому же ставшие в будущем ключевыми фигурами «нормализации» В. Биляк, Г. Гусак до «Пражской весны» по многим вопросам выступали с позиций, близких к реформаторам²⁶.

Если информированность ЦК КПСС о событиях в Чехословакии на сегодняшний день не вызывает сомнений, то определить реакцию «инстанции» (как называли ЦК) на поступавшую информацию весьма непросто. На большинстве документов мы видим характерную резолюцию: «Материал информационный. Использован в работе отдела…» Никаких постановлений Политбюро или секретариата ЦК КПСС, принятых на основании материалов о кризисной ситуации в ЧССР, обнаружить не удалось. Словно некая непроницаемая стена отделяла различные «этажи» ЦК КПСС – аппарат от высшего политического руководства.

И все же, как нам представляется, считать, что Политбюро никак не реагировало на поступающую информацию о нарастающем кризисе в ЧССР, неверно. Однако, судя по всему, реакцию высшего советского политического органа на происходившее в Праге надо искать в иной плоскости. Прибегнув к количественному анализу, мы увидим, что из общего числа постановлений Политбюро за 1964–1967 гг., в той или иной степени касающихся Чехословакии, более двух третей посвящено оказанию экономической помощи (причем из года в год число подобных решений возрастало). В некоторых случаях взаимосвязь политики и экономики поражает. Так было, например, в 1964 г., когда Новотный проявил колебания в оценке итогов октябрьского пленума ЦК КПСС. 16 октября 1964 г. советский посол в Праге проинформировал первого секретаря ЦК КПЧ об отставке Н. С. Хрущёва, а спустя несколько дней, 21 октября, Новотный получил письмо от Л. И. Брежнева и А. Н. Косыгина: Президиум ЦК КПСС и правительство СССР удовлетворяли просьбу чехословацких друзей, согласившись увеличить поставку зерна в ЧССР в 1965 г. на 350 тыс. тонн²⁷. Очевидно, щедрость новых советских лидеров должна была помочь чехословацким товарищам «правильно» воспринять произошедшие перемены в руководстве СССР. По нашему мнению, практически за каждым постановлением Политбюро об оказании экономической помощи Чехословакии, принятом в рассматриваемый период, можно увидеть «политическую мотивацию», что не удивительно: вопросы дальнейшего экономического развития становились важнейшим фактором, определявшим динамику политического процесса в ЧССР.

В сравнении с соседними странами Чехословакия в результате Второй мировой войны понесла значительно меньший урон, а ее ориентированная на экспорт экономика компенсировала потерю западноевропейских рынков сбыта открывшимися рынками Советского Союза и стран «социалистического лагеря», нуждавшихся в поставках промышленных товаров из ЧССР в ходе послевоенного восстановления экономики. В результате 1950-е гг. стали «золотым веком» чехословацкого социализма. Неуклонный рост экономических показателей обеспечивал подъем жизненного уровня населения²⁸. По данным советского посольства в Праге (а эти данные подтверждаются и выводами современных чешских ученых), личное потребление населения увеличилось в 1953–1957 гг. на 40 %, а фонд заработной платы в 1956–1957 гг. – на 12 млрд крон. Экономические успехи дали возможность чехословацкому партийному руководству купировать воздействие на общество разоблачения культа личности Сталина на XX съезде КПСС и фактически снять с повестки дня процесс реабилитации. В беседах с советскими ответственными работниками чехословацкие товарищи кичились своими успехами и посмеивались над польскими и венгерскими коммунистами, испытывавшими серьезные проблемы.

Однако с началом 1960-х гг. ситуация резко изменилась. На внешних рынках чехословацкая промышленность столкнулась с нарастающей конкуренцией со стороны преодолевших трудный послевоенный период стран. Опережающий рост жизненного уровня населения создал дисбаланс в финансовом секторе, а экстенсивные методы плановой экономики больше не давали результата: все новые и новые вложения в основные фонды не приносили должной отдачи²⁹. Третья чехословацкая пятилетка (1961–1965 гг.) оказалась, по сути, провальной – ЦК КПЧ пришлось пойти на пересмотр принятого плана развития экономики.

Советское руководство все чаще и чаще получало сигналы из Праги о нарастающих трудностях в народном хозяйстве ЧССР, преодолеть которые, по словам «чехословацких друзей», без помощи Советского Союза было невозможно. 13 января 1964 г. первый секретарь посольства СССР в ЧССР Ф. М. Метельский сообщал о состоявшейся у него беседе с заместителем председателя Госплана ЧССР В. Винклареком. «В ходе беседы, – докладывал Метельский, – тов. Винкларек заявил, что положение в экономике ЧССР остается очень сложным. Поверьте мне, – заявил он, – я уже около 15 лет работаю в Гос плане и хорошо разбираюсь в этих вопросах, и я пока не вижу возможности оздоровления экономики… Единственная возможность нормализации в развитии чехословацкой экономики – это помощь СССР… В период заключительных бесед по плану и содержанию памятной записки по результатам переговоров Госпланов ЧССР и СССР 15 января советский представитель тов. Бачурин попросил, чтобы работники Госплана ЧССР более реально проанализировали свои потребности и, может быть, снизили некоторые свои просьбы к СССР, так как в ходе переговоров выяснилось, что их удовлетворение в первоначальном объеме или очень трудно или невозможно для советской стороны. Иными словами, нужно сузить концы ножниц между вашими просьбами и нашими предложениями, – сказал он. На это Винкларек в шутку заметил: где сузить? Здесь? И показал на свое горло»³⁰.

Значительные надежды чехословацкие политики возлагали не только на поставки из СССР, но и на объявленную январским пленумом ЦК КПЧ (27–29 января 1965 г.) экономическую реформу. Суть ее состояла в предоставлении большей самостоятельности предприятиям, стимулировании экономической заинтересованности хозяйствующих субъектов, создании реалистичной системы ценообразования и т. п. Трудно не заметить определенного сходства чехословацкой экономической реформы со стартовавшими в сентябре – октябре 1965 г. в СССР «косыгинскими» реформами³¹. Возможно, именно в силу этого обстоятельства советское руководство на первом этапе встретило начинания чехословацких товарищей вполне благосклонно. Посольство СССР в Праге, хорошо умевшее улавливать настроение Москвы, в «Информации об итогах январского пленума ЦК КПЧ» от 16 февраля 1965 г. сообщало: «Решения январского пленума ЦК КПЧ кладут начало важным, принципиальным изменениям в системе руководства экономикой страны. Чехословацкие друзья рассматривают осуществление намеченных мероприятий как введение, в сущности, по определению тов. Новотного, новой системы управления экономикой. В решениях январского пленума ЦК КПЧ определены лишь главные направления этой перестройки. Она представляет значительный интерес. В связи с этим посольство полагает целесообразным… внимательно изучать его»³². Посольство предлагало направить в ЧССР специалистов, как по партийной, так и по хозяйственной линии, для изучения чехословацкого опыта.

Проблема заключалась в том, что в самом руководстве ЧССР вовсе не было единства в отношении дальнейших перспектив начатой реформы. Реформаторское крыло теоретиков-экономистов (его олицетворял в первую очередь О. Шик – на тот момент директор Института экономики ЧАН, член ЦК КПЧ с 1962 г.) в решениях январского пленума видело лишь первый шаг, за которым в ближайшее время должны были последовать новые меры, усиливающие рыночные механизмы, и в конечном счете всесторонняя либерализация не только народного хозяйства, но всей социально-политической системы. Политикам этого толка ЧССР виделась частью мировой глобальной экономики, СССР же отводилась «всего лишь» роль хотя и важного, но далеко не единственного партнера.

Иной точки зрения придерживались не только консерваторы (будущие «столпы нормализации», такие как В. Биляк, Й. Ленарт), но и центристы, а именно экономисты-практики, группировавшиеся в значительной мере вокруг Госплана ЧССР (председатель – О. Черник) и экономического отдела ЦК КПЧ³³. Позицию этой части политической элиты изложил 7 февраля 1966 г. в беседе с Метельским заведующий экономическим отделом ЦК КПЧ Б. Шимон: «При определении мер преодоления имеющихся трудностей ряд экономистов, – сообщал чехословацкий функционер, – предлагали более широкий выход на капиталистический рынок с целью включения в международное капиталистическое разделение труда и преодоление на этой основе автакратичности³⁴ производства и нехватки многих видов сырья и продовольствия. ЦК КПЧ не может согласиться с этими предложениями, прежде всего, по политическим соображениям… С другой стороны, мы имеем неограниченный мировой социалистический рынок. Здесь у нас общие цели и идеология и неисчерпаемые источники развития. Правда, в СЭВе не все идет гладко. Многие вопросы экономического сотрудничества не решаются. Мы еще далеки от свободного движения товаров и рабочей силы на социалистическом рынке, чего уже добились в европейском экономическом сообществе»³⁵. «Нас пугает и не удовлетворяет тот факт, – говорил Метельскому 27 апреля 1965 г. начальник отдела перспективной координации планов со странами СЭВ А. Сук, – что советские друзья не дают нам ответа о перспективах развития, и ваши пожелания мы улавливаем в общих чертах. Требования вашей стороны очень расплывчаты, непонятны, что затрудняет нашу работу»³⁶. Характерно, что запись беседы с Суком Метельский дополнил следующей справкой: «На основании беседы можно полагать, что т. Сук выражал в некоторых случаях свое личное мнение, а в других случаях – точку зрения определенной группы работников Госплана ЧССР. Однако неоднократное упоминание о том, что эти вопросы обсуждались на коллегии Госплана и изложены в записке ЦК КПЧ, свидетельствуют о том, что друзья придают большое значение поднятым в беседе вопросам»³⁷.

Судя по всему, члены этой политической группы опасались, что слишком быстрое продвижение по пути экономических реформ приведет к нежелательным политическим изменениям, с одной стороны, и лишь усилит диспропорции в народном хозяйстве ЧССР – с другой. Улучшение ситуации они видели в дальнейшем развитии кооперации и разделении труда в рамках СЭВ и, конечно, в поставках из СССР. При этом не стеснялись прибегать к завуалированной форме шантажа: ЦК КПСС оказывался перед дилеммой – либо советское руководство усилит помощь ЧССР, создаст в формате СЭВ полноценно функционирующую экономическую систему, либо Прага будет вынуждена искать способы решения своих проблем, «интегрируясь в международное капиталистическое разделение труда», тем самым выходя из сферы влияния Москвы…

Пожелания чехословацкой стороны о необходимости более тесной интеграции социалистических стран через СЭВ в значительной мере совпадали с планами советского политического руководства. 6 июня 1962 г., выступая на заседании первых секретарей ЦК коммунистических и рабочих партий и глав правительств стран-участниц СЭВ, Хрущёв говорил: «…Жизнь настоятельно требует от нас действенных и безотлагательных решений. Дело обстоит теперь так: либо мы смело пойдем по пути дальнейшего сотрудничества и тем самым сделаем новый важный шаг в объединении своих хозяйственных усилий, либо столкнемся с серьезными трудностями, которые могут отрицательно сказаться на развитии мирового социализма»³⁸. На указанном заседании и на состоявшейся год спустя, 25 июля 1963 г., аналогичной встрече Хрущёв предложил обширный комплекс мер по интеграции экономик социалистических стран. Основой хрущёвского замысла было создание единого наднационального планирующего органа (некоего Госплана СЭВ) и выработка общего плана экономического развития стран соцлагеря на длительный период.

Незадолго до своей отставки Хрущёв посетил с официальным визитом ЧССР. Возвращаясь из Праги, он 5 сентября 1964 г., на борту самолета Ил-18, обсудил (точнее, «поделился» своими мыслями) итоги визита с А. А. Громыко, Г. Т. Шуйским, Л. М. Замятиным, Ф. М. Бурлацким. В переработанном виде его рассуждения легли в основу записки в Политбюро ЦК КПСС «О некоторых вопросах экономического сотрудничества с Чехословакией». Документ свидетельствует, что, помимо множества частных вопросов (привлечение капиталовложений ЧССР в разработку советских месторождений цветных металлов, необходимых для чехословацкой промышленности; кооперация в развитии производства полуфабрикатов из химического сырья; привлечение капиталов ЧССР и ГДР для строительства в Советском Союзе электростанций с целью обеспечения энергией производства хлора как сырья для полихлорвинила и т. д.), поездка в ЧССР заставила Хрущёва снова обратиться к принципиально важной для него проблеме – интеграции экономик социалистических стран в рамках СЭВ. «Будучи в Чехословакии, – отмечал советский лидер, – мы имели ряд бесед с тов. Новотным и другими чехословацкими руководителями… Эти беседы укрепили меня во мнении, что в нашем сотрудничестве с Чехословакией и другими социалистическими странами нет достаточно четкой и целеустремленной политики. Вопросы экономических связей Советского Союза со странами народной демократии выступают сейчас как важный фактор в деле укрепления единства и сплоченности мировой системы социализма. Между тем в практике экономического сотрудничества сложилось такое положение, когда наши плановые и хозяйственные органы в этом вопросе поддаются самотеку. Они не проявляют собственной инициативы, не всегда критически относятся к предложениям тех или иных социалистических стран… Надо как следует заняться изучением этих вопросов с тем, чтобы разработать практические меры по осуществлению последовательного экономического сотрудничества с социалистическими странами»³⁹.

Насколько известно автору статьи, данная записка Хрущёва, вынесенная на заседание Президиума ЦК КПСС 10 сентября 1964 г., – хронологически первый документ, в котором, пусть и в несколько завуалированной форме, на столь высоком уровне говорится о том, что кооперацию стран «социалистического лагеря» в рамках СЭВ тормозят советские плановые и хозяйственные органы, а перед высшим политическим руководством СССР ставится задача преодолеть это сопротивление.

Октябрьский пленум ЦК КПСС 1964 г., определивший политическую судьбу Хрущёва, на некоторое время отложил принятие решений по дальнейшему развитию системы экономических отношений социалистических стран: новое советское руководство было вынуждено сосредоточить свое внимание на внутриполитической повестке. Однако, как показывают материалы состоявшейся 20 января 1966 г. в ЦК КПСС встречи нового первого секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева с А. Новотным по вопросу об интеграции экономик стран «социалистического лагеря», позиция советской стороны не претерпела изменений. Брежнев сразу дал понять своему собеседнику, что если за последнее время (т. е. после октябрьского пленума 1964 г. – Т.Д.) «мы стали меньше шуметь по вопросам внешней политики, то это отнюдь не означает какого-либо ослабления нашей активности в этом плане». По словам советского лидера, методы наши изменились, но существо политики сохранилось. Сославшись на когда-то слышанную им шутку Брежнева о том, что сейчас СЭВ является не столько организацией взаимной помощи, сколько организацией помощи (т. е. помощи со стороны СССР), Новотный вновь поставил перед советскими партнерами вопрос о необходимости активизации деятельности Совета. В ответ Брежнев заметил, что тоже видит недостатки в работе СЭВ и далек от того, чтобы испытывать полное удовлетворение его деятельностью. В критическом ключе советский лидер изложил обычную практику обращения представителей стран-членов с просьбой оказать помощь поставками тех или иных товаров, сырья или оборудования, чтобы ликвидировать прорыв на каком-то остром участке. «Одним мы успеваем дать, другим даже ничего не остается. Одни уезжают довольные, другие – обижаются. Это может быть и можно считать естественным ходом событий, но не по такой линии должна развиваться работа СЭВа», – заключил Брежнев. Он подчеркнул, что еще не успел по-настоящему разобраться в основных причинах существующих недостатков и в том, каковы должны быть пути их устранения. Первый секретарь Президиума ЦК КПСС признавался Новотному в том, что еще точно не знает, как поставить эту работу на правильные рельсы, однако, по его глубокому убеждению, для этого есть немалые возможности. Брежнев заверил своего чехословацкого коллегу, что в скором времени вынесет вопросы, связанные с работой СЭВ, на рассмотрение Президиума ЦК КПСС и предстоящего XXIII съезда КПСС⁴⁰.

Автор не располагает документальными подтверждениями, что именно в результате беседы Брежнева с Новотным в январе 1966 г. аппарату ЦК КПСС были даны поручения изучить существующие проблемы в работе СЭВ и представить свои предложения. Однако характерно, что уже 5 февраля 1966 г. на стол секретаря ЦК КПСС, курировавшего «социалистический лагерь», Ю. В. Андропова легла записка партийного комитета советской части секретариата СЭВ «О некоторых вопросах деятельности Совета Экономической Взаимопомощи». Авторы документа констатировали, что «в процессе сотрудничества выявились трудности, недостатки и нерешенные вопросы. В связи с этим представителями стран в СЭВ выражается неудовлетворенность результатами коллективного сотрудничества…»⁴¹. Изложив недостатки в работе СЭВ, авторы записки просили «рассмотреть в Центральном Комитете… меры по дальнейшему улучшению экономического и научно-технического сотрудничества наших дружественных стран…»⁴². На полях напротив этой фразы имеется помета Андропова: «И где эти меры? Кто нас представляет? Разве это не задача парткомитета?» Документ явно привел в негодование секретаря ЦК КПСС. Поля испещрены пометами: «Конкретно что нужно делать?! Эти общие посылки всем известны», «Липа!» и т. п. Однако, несмотря на то, что авторы записки, по распоряжению Андропова, были вызваны на беседу в ЦК, по результатом которой составили новую записку в ЦК КПСС, конкретных предложений Андропов так и не получил, и уж тем более не удалось ему вывести работу СЭВ на новый уровень. Ответ на вопрос, почему практически всесильный Андропов оказался в данном случае бессилен, коренится в разногласиях, возникших еще в хрущёвский период.

Одним из основных препятствий на пути интеграции стран – членов СЭВ Хрущёв считал сложность сглаживания противоречий между национальными интересами каждой из стран и особенно расхождение в понимании задач экономической кооперации. В июле 1963 г., в период сильного обострения отношений с румынами, он писал: «Несогласия по отдельным вопросам или расхождения могут быть, потому что внутри совнархоза одной страны такие расхождения бывают, а между нами в этой важнейшей части нашей политической деятельности – экономической – (а это основа нашей социалистической идеологии), тут много форм, много возможностей, и много может быть разного понимания, разного подхода, не всегда другой раз мы можем учесть национальные особенности той или иной страны, и поэтому нельзя проявлять сразу нетерпение и форсировать эти разногласия и вводить их в политическую степень»⁴³. Однако больше, чем «национальные особенности» социалистических стран, препятствующие экономической интеграции, Хрущёва беспокоила скрытая оппозиция советских отраслевых хозяйственных деятелей. Об этом он говорил в «узком кругу», пригласив 24 июля 1963 г., накануне совещания лидеров компартий, Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, Г. Т. Шуйского, А. С. Шевченко и О. А. Трояновского. Хрущёв делился своими опасениями: «В другой раз до нашего слуха доходит, что выражается даже недовольство такими отношениями. Если говорить о нашей стране, то чаще всего нам предлагают такие товары… которым мы сами ищем сбыт или в социалистических странах, или на капиталистическом рынке. Поэтому это тоже создает для нас трудности… Нам другой раз предлагают товары одноименные, в которых мы не нуждаемся, или от нас просят те товары, которые мы сами покупаем за границей. Это, конечно, создает нам трудности… Я это говорю, товарищи, не потому, что не сказать этого – значит, нет этого вопроса. Он есть… Я думаю, что со мной согласятся товарищи, что в кооперировании, в какой бы степени оно ни было, больше всего заинтересованы другие социалистические страны между собой и с Советским Союзом, чем Советский Союз с другой страной. Я думаю, что это всем понятно, потому что у нас необъятные просторы, возможности сырья, емкость нашего рынка, и уровень науки и техники»⁴⁴. Для Хрущёва, увлеченного в начале 1960-х гг. идеей кооперации в рамках СЭВ, задачи, стоявшие перед всем «социалистическим лагерем», во многом превалировали над внутриполитическими вопросами, он считал, «что только глубокое кооперирование может помочь другим социалистическим странам выровнять развитие своей экономики и идти в ногу к новым высотам в развитии экономики, техники и науки, как в целом всех социалистических стран, так и каждой отдельной страны, чтобы она была не ниже уровня других стран»⁴⁵.

Судя по всему, Хрущёв считал, что даже если на определенном временном отрезке СССР придется пожертвовать своими интересами, в дальнейшем кооперация в рамках СЭВ придаст столь мощный импульс развитию экономик всех соцстран, что это положительным образом скажется и на Советском Союзе. Однако не все члены советского политического руководства разделяли эту точку зрения. Голос противников хрущёвского подхода стал звучать в аппарате ЦК КПСС более громко после его отставки. Подтверждение этому можно найти в докладе Института экономики мировой социалистической системы АН СССР под названием «О развитии и укреплении экономического сотрудничества социалистических стран и совершенствовании форм этого сотрудничества». Как указывалось в сопроводительной записке, «при подготовке доклада были использованы материалы и консультации работников отдела ЦК КПСС»⁴⁶. Судя по многим косвенным признакам, документ отражал позицию советского «экономического блока». Пересказывать изложенный на 92 страницах материал нет возможности, однако применительно к нашей теме важно отметить: авторы документа достаточно откровенно дают понять – дальнейшая интеграция в рамках СЭВ может негативно сказаться на советской экономике. По мнению составителей доклада, открытие внутреннего рынка СССР для стран народной демократии может подорвать целый ряд секторов советского народного хозяйства и снизить темпы его развития. С этой точки зрения оказывалось «выгоднее» оказывать экономическую помощь нуждающимся в ней партнерам, нежели углублять разделение труда в рамках СЭВ.

Очевидно, руководствуясь именно этими соображениями, советское руководство не торопилось пойти навстречу чехословацким товарищам, призывавшим наладить работу СЭВ. Вплоть до августа 1968 г. вопрос оставался в подвешенном состоянии. Ввод войск в ЧССР и последовавшая за этим «нормализация», с одной стороны, сняли с повестки дня тему чехословацкой экономической реформы в трактовке Шика, а с другой – потребовали от Москвы решительных действий по оздоровлению экономики ЧССР. В мае 1969 г. в Праге побывал председатель Госплана СССР Н. К. Байбаков. 15 октября 1969 г. он внес в ЦК КПСС предложения по вопросам двустороннего экономического сотрудничества, которые были утверждены постановлением Политбюро ЦК КПСС. С подачи Байбакова советское руководство одобрило оказание помощи Чехословакии «в развертывании прогрессивных видов производства», развитии атомной энергетики и производства вычислительной техники, налаживании передач цветного телевидения; был положительно решен вопрос о поставках некоторых валютных товаров, зерновых, энергетического угля, чугуна, картофеля, мяса, о предоставлении ссуды в свободно конвертируемой валюте или золоте и т. д.⁴⁷ СССР вкладывал в чехословацкую экономику миллионы инвалютных рублей, однако ни единого слова о развитии интеграционных процессов в рамках СЭВ в записке Байбакова не содержится. Байбаков полностью игнорировал системные подходы в рамках концепции плановой социалистической экономики. Вместо этого предлагался набор командно-административных мер и «тушение пожара» в наиболее проблемных точках мощным потоком советских вложений. Имея в распоряжении колоссальные ресурсы советской экономики, «главный советский плановик», столкнувшись с кризисом, делает ставку не на настройку «планового инструментария» (в который, видимо, он уже не особенно верит), а на разовые вливания, на базе которых должно было начаться восстановление экономики.

Жизнь показала эффективность предложенных мер в краткосрочной перспективе: по данным чешских историков, пятилетка 1971–1975 гг. была одной из самых удачных за весь период строительства социализма в ЧССР, реальные доходы населения возросли на 28 %. Однако эти успехи достигались в значительной мере за счет потока советских инвестиций. Как только Советский Союз был вынужден сократить вложения в чехословацкую экономику, она начала испытывать серьезные затруднения.

Порочность подобного подхода была очевидна для советского политического руководства. Хрущёв высказался о таком методе «планирования» развития экономики социалистических стран в свойственной ему эмоциональной манере: «Другой раз то или иное социалистическое государство составляет план, а потом обращается к другому государству и просит: нельзя ли проконсультироваться у вас: мы план составили на 5-10 лет. И когда начинают консультироваться, то оказывается, что план составлен очень умный, хороший план и там большие возможности заложены, но для этого нужно процентов 20–40 добавить извне для реализации этого плана. Спрашивается, какой же это хороший план и что было заложено при составлении этого плана?..Все посмотрели бы и увидели, что тут не консультация нужна, а материальные средства? Куда это годится? Никуда не годится. Это такая игра, которая всем видна»⁴⁸. Судя по стенограммам переговоров с руководителями соцстран, Брежнев по данному вопросу был полностью солидарен с Хрущёвым. Парадокс заключался в том, что, несмотря на недвусмысленные высказывания первых лиц государства, советская бюрократическая машина, столкнувшись с необходимостью преодолеть последствия «Пражской весны», пошла проторенным путем «оказания братской помощи». Инерция советской бюрократии и многочисленные интересы советских хозяйственников оказывались весомее «благих пожеланий» политического руководства.

Ян Рыхлик
На пути к чехословацкой федерации

В конце 1967 г. чехословацкое общество ясно осознавало, что диктатура партийного лидера Антонина Новотного оказалась в глубоком кризисе. Однако если чешская сторона в первую очередь ощущала недемократический характер режима, то в Словакии болевой точкой являлся нерешенный словацкий вопрос. Осознание полной подчиненности Праге и, следовательно, неравноправного положения в государстве у большинства словаков было очень сильно. Не случайно именно словацкие члены ЦК КПЧ и его Президиума начали осенью 1967 г. под руководством первого секретаря ЦК КПС Александра Дубчека кампанию острой критики Новотного и, действуя вместе с чешскими коммунистами-реформаторами, в январе 1968 г. заставили его уйти с поста руководителя КПЧ. Новым партийным лидером стал Дубчек.

В проекте Программы действий КПЧ, датированном 26 февраля 1968 г., говорилось о двух этапах развития государства, причем на втором, в отдаленной перспективе, допускалось (как один из вариантов) создание чешско-словацкой федерации⁴⁹. До тех пор пока ЦК КПС оставался в почти неизменном составе, как в период правления Новотного и позднее, когда руководство перешло в руки консерватора Василя Биляка, основным борцом за федерацию стал поначалу Словацкий национальный совет (СНС) или же его Президиум (ПСНС). Именно на заседании ПСНС 29 февраля была отклонена концепция унитарного государства. Вопрос о федерации Президиум рассматривал также 6 и 11 марта. Согласно предложениям специальных комиссий, решение государственно-правовых вопросов предполагалось осуществить в два этапа. Первый этап начинался 1 января 1969 г. Помимо СНС как законодательного органа, в Словакии учреждался и коллективный исполнительный орган – Совет уполномоченных (министров). Разделение компетенций между центральными и словацкими органами должен был закрепить особый Конституционный закон о положении Словакии, причем компетенции общегосударственных органов предстояло сформулировать исчерпывающим образом. Второй этап начинался только после XIV съезда КПЧ, с образованием федерации. Материал после обсуждения на Президиуме был утвержден постановлением № 38/1968, с которым заместитель председателя СНС Франтишек Барбирек должен был ознакомить пленум СНС и партийные органы⁵⁰. Пленум Совета проходил в Братиславе 14–15 марта 1968 г. На нем был снят с должности председателя сторонник Новотного Милан Худик. Руководить Советом было поручено заместителю председателя Барбиреку. В результате обсуждения постановления ПСНС от 11 марта 1968 г. пленум признал единственной приемлемой для Словакии государственной формой федерацию, работать над подготовкой которой следовало начать безотлагательно. С этой целью были созданы соответствующие специальные комиссии⁵¹.

Форму новой государственной модели обсуждали на заседании Президиума СНС и Президиума ЦК КПЧ 19 марта. Участники решили, что следует использовать все возможности несимметричной модели и что переход к федерации будет постепенным. Особенно важно было правильно сориентировать чешское общество⁵². Требование федерации было включено в Программу действий КПЧ, одобренную Пленумом ЦК 5 апреля 1968 г.⁵³ Таким образом, определились ориентиры, необходимые для подготовки изменений в области государства и права. Одновременно начали подтверждаться опасения Праги, что в Словакии требование федерализации попадет «не в те руки» и будет использовано против демократизации. И действительно, докладывая 9 апреля в ЦК КПС об апрельском пленуме, Биляк полностью сосредоточился на проблеме федерализации и пренебрег вопросами демократизации. Проект Программы действий КПС должен был быть разработан самостоятельно. Во время обсуждения поэт Войтех Мигалик в числе первых поднял вопрос о конфедерации, потребовав ее одобрения к 50-летию образования Чехословакии (28 октября 1968 г.). Экономист Виктор Павленда настаивал на последовательной экономико-политической федерации. Он критиковал профессора Оту Шика за то, что тот настаивал на общегосударственной экономической интеграции. Против Павленды выступили другие члены ЦК КПС, знакомые с проблемами экономики: по их убеждению, предложение Павленды являлось нереальным с экономической точки зрения. В конце концов, ЦК КПС принял документ под названием «О взаимоотношениях чешского и словацкого народов в области организации государства и права», который требовал безотлагательно (до конца июня) разработать и принять Конституционный закон о симметричной организации государства, т. е. о федерации⁵⁴. Фактически в результате потеряли свое значение в этой части как постановление СНС, так и Программа действий КПЧ.

Конец марта 1968 г. ознаменовался мобилизацией гражданских сил в стране. Давление общественности и средств массовой информации постепенно принуждало к отстранению от власти скомпрометированных функционеров режима Новотного. Последнего 30 марта на посту президента сменил генерал Людвик Свобода. 8 апреля 1968 г. подало в отставку правительство Йозефа Ленарта, и в тот же день был сформирован кабинет Олдржиха Черника. В число вице-премьер-министров вошли Петер Цолотка и Густав Гусак – главные в Словакии протагонисты федерации. Новое правительство поддержало идею федерации в опубликованной 24 апреля программе. 3 мая 1968 г. Национальное собрание, руководимое реформатором Йозефом Смрковским, одобрило программное заявление, хотя незадолго до этого, 11 апреля, приняло решение отложить запланированные выборы и продолжало функционировать в старом составе.

Собственный проект федерации был разработан в Братиславе. Президиум СНС на своем заседании 10 апреля подготовил график работ «для обеспечения законодательных работ, вытекающих из Программы действий партии и постановления ПСНС № 38/1968». Окончательный проект должен был быть разработан до 5 мая⁵⁵. 16 апреля формально была создана новая специальная комиссия под руководством профессора Карола Лаца. Ее учредительное заседание прошло на следующий день, 17 апреля⁵⁶. Комиссия отказалась от двухэтапного плана и к концу апреля разработала единый план, который, независимо от позиции чешской стороны, предусматривал создание национальных органов – правительства и парламента – и в чешских землях. Над обоими правительствами и парламентами должны были стоять общие федеральные органы с ограниченными делегированными компетенциями.

6 мая состоялось заседание Комиссии ЦК КПС по подготовке федерации. Было предложено оперативно, до 20 июня, создать центральную комиссию на правительственном уровне для разработки проекта Конституционного закона о федерации. ЦК КПС исходил из того, что конкретный проект организации уже был подготовлен словацкой стороной в результате деятельности рабочей комиссии Президиума КПС, и поэтому целесообразно будет поставить чешских партнеров перед фактом⁵⁷. 15 мая Густав Гусак в качестве вице-премьер-министра представил правительству проект создания Комитета по подготовке федерации. Комитет насчитывал 78 человек⁵⁸. Документ был подготовлен им еще в апреле и теперь получил одобрение. Комитет состоял из Конституционно-юридической комиссии для разработки Конституционного закона по подготовке федерации и Экономической комиссии. Председателем комитета 21 мая формально был назначен глава кабинета Олдржих Черник. Однако решающее значение имела Конституционно-юридическая комиссия. В ее состав входили председатель и 32 члена, из которых 15 представляли чешские земли, 15 – Словакию и 2 – Моравский край. Председательствовал Густав Гусак. Эта Комиссия и стала ареной главных столкновений по вопросу о федерации.

27 июня 1968 г. на 17-м заседании Словацкого национального совета Комиссия СНС под председательством Ондрея Клокоча приступила к обсуждению отчета Франтишека Барбирека о подготовке федерации. Над соответствующим проектом работали три специальные комиссии СНС (по вопросам государства и права, экономическая и отраслевая) при сотрудничестве с Комиссией по вопросам подготовки федерации при ЦК КПС под руководством Виктора Павленды⁵⁹.

Чешская сторона предлагала два противоречивших друг другу проекта федерации. Первый, разработанный Зденеком Йичинским и Иржи Гроспичем, предполагал так называемую закрытую, или узкую, федерацию с относительно широкими компетенциями федеральных органов и весьма ограниченным запретом майоризации⁶⁰. Второй, автором которого был Иржи Богушак, – так называемую федерацию свободную⁶¹.

Словацкая сторона отклонила оба предложения. Первое посчитала недостаточным, поскольку оно давало возможность чешскому большинству «задавить» словацких депутатов. Второе – не подходило по экономическим причинам, т. к. не позволяло осуществить планировавшееся выравнивание уровней экономического развития Словакии и чешских земель.

Президиум ЦК КПЧ обсуждал проекты от 10 июля на своем 87-м заседании 16 июля 1968 г.⁶² Была учреждена дополнительно специальная комиссия (А. Дубчек, О. Черник, В. Биляк, Й. Смрковски, Ч. Цисарж, Г. Гусак, О. Клокоч), которая должна была обсудить проблемы с политической точки зрения и предложить Президиуму варианты решений. Экономическая и Конституционно-юридическая комиссии провели совместные заседания 16–19 июля⁶³. Новый документ, который 22 июля отправили правительству для информации, констатировал, что, по сравнению с предыдущими обсуждениями, было достигнуто согласие в вопросах об ограничении запрета майоризации, учреждении должностей государственных советников в федеральных отраслях с исключительной компетенцией и принципом национальной пропорциональности в отношении количества сотрудников. Другие вопросы (например, способ выборов президента) остались в нескольких вариантах⁶⁴.

В свою очередь, 26 июля Президиум правительства обсудил вариант, разработанный на основе материалов от 10 июля. Предполагалось создание двухпалатного Федерального собрания – Палаты народа (примерно из 200 депутатов, избираемых пропорционально по всей стране) и Палаты национальностей (около 100 делегатов, избираемых прямыми выборами поровну от каждой из республик, или делегируемых в таком же количестве обоими национальными советами). Обе палаты имели статус равноправных с прерогативой обсуждать все федеральные законы. Президиум правительства отказался от механического применения принципа количественного равенства министров, однако согласился задействовать его в отношении поста государственного секретаря. Количество федеральных министерств предстояло определить дополнительно. Правительственной комиссии поручалось разработать окончательный проект в соответствии с этими принципами⁶⁵.

Итоговый документ был готов 7 августа 1968 г. Он включал 22 параграфа. В большинстве случаев спорные пункты были вычеркнуты, причем, как следует из письма Йичинского и Богушака председателю правительства Чернику от 15 августа, такая участь постигла именно альтернативные предложения чешских юристов, в большинстве своем направленные на усиление правомочий федеральных органов⁶⁶. В части «С» чешской стороне была сделана значительная уступка в том, что в федеральном правительстве не должен был действовать принцип запрета майоризации (в предыдущем материале от 10 июля о нем также не упоминалось, но словаки первоначально требовали паритета министров, который впоследствии был заменен на «соразмерное представительство»). Основной принцип федерации формулировался в параграфе 5: «Чехословакия состоит из двух равноправных национальных государств – Чешской Социалистической Республики (ЧСР) и Словацкой Социалистической Республики (ССР). В общих интересах они доверяют часть своего суверенитета и вытекающие из него компетенции общему федеральному государству. Суверенитет национальных государств не прекращается и не погашается суверенитетом федерального государства. Суверенитет национальных государств и суверенитет федерального государства существуют и действуют параллельно друг другу»⁶⁷. Приведенный материал рассмотрел сначала Президиум ЦК КПС⁶⁸, а затем Президиум ЦК КПЧ. Это произошло на 92-м заседании 13 августа 1968 г. В постановлении говорилось: «Президиум ЦК КПЧ поручает доработать внесенный проект согласно замечаниям Комитета по подготовке федерации и вынести на обсуждение Правительству и Чешскому Национальному Совету. Одновременно оформить принципы как политическую директиву для заседания внеочередного XIV съезда, еще перед публикацией обсудить директиву в Президиуме ЦК КПЧ – ответственный товарищ Гусак»⁶⁹. 14 августа проектом занимались правительство, Президиум ЦК Национального фронта, Комиссия по вопросам государства и права Чешского национального совета и Комитет по подготовке федерации⁷⁰. За два дня до этого, 12 августа, материал обсуждал Президиум СНС⁷¹. Он одобрил его и для обсуждения всех вопросов созвал заседание Словацкого национального совета на 21 августа 1968 г.⁷²

Существование «симметричной модели», как первоначально называлась федерация, обязательно требовало создания аналогичного СНС органа – Чешского национального совета. 24 августа 1968 г. проект Конституционного закона о подготовке федерализации ЧССР был включен в программу 23-го заседания парламента и после кратких обсуждений, касающихся положения Моравии, был одобрен без изменений⁷³. Конституционный закон № 77/1968 СЗ о подготовке федерации в первую очередь обновлял запрет майоризации, отмененный 20 лет тому назад – 16 апреля 1948 г.⁷⁴ Это означало, что в будущем при принятии конституционных законов государственного и правового характера в сфере отношений между чехами и словаками делегаты от чешских земель должны были голосовать отдельно от посланцев Словакии и что для принятия закона требовалось квалифицированное большинство обеих частей палаты (§ 1). Выполнение задач, связанных с подготовкой федерации, возлагалось на национальные советы (§ 2). Количество членов ЧНС определялось Национальным собранием, которое избирало ЧНС из числа своих депутатов от чешских земель и выдающихся представителей чешского общества (§ 4). СНС также получил право пополнять свой состав выдающимися фигурами словацкой общественной жизни, которые не являлись депутатами СНС (§ 6). Выборы в ЧНС прошли 10 июля. Было избрано 150 депутатов, председателем ЧНС был на его первом заседании избран Честмир Цисарж⁷⁵.

Успех федерации был немыслим без федерализации КПЧ. Это означало, что, с одной стороны, было необходимо преобразовать КПС в относительно самостоятельную партию, а с другой – создать партнера – Коммунистическую партию чешских земель (КПЧЗ).

Вопрос о КПЧЗ обсуждался на заседании ЦК КПЧ 29 мая – 1 июня 1968 г. В принятом постановлении говорилось об учреждении чешских национальных органов (Чешского национального совета) и одобрялось «создание комиссии партийных органов в чешских землях для разработки принципов партийного строительства в условиях федеративного государства». Комиссия должна была включать представителей всех чешских краевых организаций, по три коммуниста от каждой. Председателем комиссии был назначен секретарь ЦК КПЧ, бескомпромиссный консерватор Алоис Индра⁷⁶. Практическими вопросами партийного строительства занимались коммунисты – реформаторы Йозеф Шпачек и Мартин Вацулик и политики, объединившиеся вокруг горкома КПЧ в Праге (Богумил Шимон и др.). План федерализации партии был опубликован 10 августа 1968 г. как часть предсъездовской дискуссии о новом уставе партии. Устав, действительно, в определенной мере устранял недемократическую систему так называемого демократического централизма, поскольку позволял меньшинству выносить на обозрение свои убеждения и в будущем допускал сосуществование разных платформ и политических фракций. Это позволяло относительно демократично решать проблему федерализации партии. КПС и КПЧЗ должны были стать автономными территориальными организациями КПЧ с собственными верховными органами. ЦК КПЧ (словацкая версия: ЦК КПЧС) наделялся полномочиями решать определенные вопросы, причем при обсуждении национально-политических вопросов обязательным объявлялся принцип запрета майоризации. Решения, касавшиеся положения дел в республиках, принимали ЦК КПС и ЦК КПЧЗ и их президиумы. Планировалось проведение совместных заседаний обоих президиумов или обоих (чешского и словацкого) ЦК⁷⁷.

Вопрос создания федерации приобрел совсем другое звучание во время оккупации Чехословакии 21 августа 1968 г. Часть чехословацкого руководства, включая Дубчека и Черника, противоправно вывезенная в СССР и находившаяся там на положении заключенных, была вынуждена фактически капитулировать перед советскими требованиями и подписать так называемый Московский протокол⁷⁸. Документ обязывал чехословацкую сторону аннулировать факт проведения XIV съезда КПЧ и его решения⁷⁹, узаконить советскую оккупацию и осуществить меры, направленные на постепенное ограничение или же ликвидацию процесса демократизации. Первым этот шаг сделал ранее занимавший реформаторские позиции «отец» федерации Густав Гусак: после возвращения из Москвы он выступил на внеочередном съезде КПС в Братиславе и добился того, что пражский XIV съезд был признан противозаконным⁸⁰. В этой обстановке подготовка федерации имела, помимо прочего, и замещающее значение. У словаков она должна была создать иллюзию, что хотя бы некоторые из реформаторских требований будут осуществлены, и отвлечь их внимание от политических проблем. После августовской оккупации первым шагом по подготовке федерации явилось прибытие 4 сентября в Братиславу делегации ЧНС во главе с его председателем Честмиром Цисаржем. Гостей встречал председатель Словацкого национального фронта Само Фалтян. Целью поездки было обсуждение состава общих комиссий для тщательного редактирования закона о федерации⁸¹. ЦК КПС одобрил проект принципов Конституционного закона о федерации от 5 сентября 1968 г. и потребовал, чтобы Специальная комиссия как можно быстрее подготовила вариант с параграфами и чтобы закон был принят до 28 октября⁸². Днем позже проект принципов обсуждал и Национальный фронт Словакии, который внес определенные дополнения⁸³. В тот же день, 6 сентября 1968 г., глава правительства Олдржих Черник сообщил в Президиум ЦК КПЧ, что в интересах внутренней консолидации государства «правительство приняло меры для обновления работы по урегулированию вопросов государства и права и устранения противоречий между чехами и словаками»⁸⁴. Президиум не возражал в принципе, но настаивал на решении определенных процессуальных вопросов. Чешские реформаторы-коммунисты хотели воспользоваться подготовкой федерации для созыва учредительного съезда КПЧЗ и нового XIV съезда КПЧ с обоснованием, что эти легитимные форумы правомочны одобрить федерацию. Однако посетившая 3–4 октября 1968 г. Москву чехословацкая делегация в составе Дубчека, Черника и Гусака выслушала от недовольного Л. И. Брежнева упреки относительно процесса «нормализации» и категорическое заявление, что о созыве XIV съезда не может быть и речи. Что касается КПЧЗ, то советская сторона также категорически высказалась против и согласилась лишь с созданием Бюро по руководству партийной работой в чешских землях⁸⁵. Чешский национальный совет выразил свое мнение 18 сентября. Согласившись с оформлением федерации и назначив специальную комиссию, которая должна была обсудить рабочие моменты с соответствующей Комиссией СНС, члены Совета, однако, к недовольству словацкой стороны, выступили за «функциональную» (закрытую или узкую) федерацию. Такой подход отражал настроения чешской общественности и предполагал широкие компетенции Палаты народа (ПНр) и Палаты национальностей (ПНц). В случае несогласия словацкой стороны должен был действовать однопалатный парламент, который при необходимости мог разделиться на чешскую и словацкую части.

Стороны договорились, что спорные пункты в проекте федерации должны быть рассмотрены на совместных заседаниях президиумов СНС и ЧНС в Праге 1 октября и в Брно 2 и 3 октября. Однако договориться по всем вопросам не удалось. Оба национальных совета 4 октября продолжили обсуждение проекта по отдельности. Словацкая сторона скрупулезно размышляла над гарантиями против майоризации (запрет майоризации, требование обсуждения всех законов обеими палатами, т. е. и Палатой национальностей с паритетным представительством). ЧНС, наконец, с этим в принципе согласился. Пойдя на создание двухпалатного парламента, чешская сторона рекомендовала куриальную систему выборов в ПНц (от национальных советов), тогда как словацкая сторона выступала с требованием прямых выборов. Кроме этого, ЧНС настаивал, чтобы будущий конституционный закон не включал перечень компетенций федеральных органов: таковые следовало прописать в дополнительно принятом соответствующем законе. СНС, напротив, считал необходимым представить исчерпывающий список непосредственно в конституционном законе. Поскольку обсуждения не дали результатов, оба национальных совета приняли решение отложить спорные вопросы, считать их возможными вариантами решения. «Наладка» должна была осуществиться по ходу конкретной работы парламентских комитетов. 7 октября 1968 г. Клокоч и Цисарж передали проекты председателю Национального собрания Смрковскому. Разумный компромисс оправдал себя: впоследствии комитеты смогли найти приемлемые варианты, и к инициативному проекту обоих национальных советов присоединилось и правительство⁸⁶.

Заседавшее в Испанском зале Пражского Града Национальное собрание 27 октября 1968 г. одобрило Закон о Чехословацкой Федерации, а 30 октября в Братиславском Граде Конституционный закон № 143/1968 СЗ подписали Свобода, Черник и Смрковский. 1 января 1969 г. на территории ЧССР возникли два государства – Чешская Социалистическая Республика (ЧСР) и Словацкая Социалистическая Республика (ССР), каждая со своими парламентом (Национальным советом) и правительством.

Обе республики делегировали часть свои полномочий общим федеральным органам – Правительству ЧССР и Федеральному собранию, состоящему из двух палат: Палаты народа из 200 депутатов и Палаты национальностей, в которую каждая республика избирала по 75 депутатов. Особенностью Чехословацкой Федерации был так называемый запрет майоризации, т. е. отдельного голосования в чешской и словацкой части Палаты национальностей при принятии всех конституционных законов и решении ограниченного круга других вопросов.

Конституционный закон о Чехословацкой Федерации был компромиссом, который хотя и не был в состоянии полностью и окончательно урегулировать чешско-словацкие противоречия, но мог стать хотя бы временным решением. Эффективность его реализации целиком зависела от возможности хотя бы частично отстоять демократические достижения «Пражской весны» 1968 г. Этого, однако, не случилось, поскольку с приходом Густава Гусака на пост первого секретаря ЦК КПЧ 17 апреля 1969 г. был взят жесткий курс против реформаторского движения. Кульминацией явились массовые чистки, развернувшиеся осенью 1969 и весной 1970 г. Были восстановлены система так называемого демократического централизма в партийно-государственной жизни и обязательный государственный план в экономике, что означало безусловное подчинение низших органов государственного аппарата высшим органам и неограниченную власть партийного аппарата над государственным. В декабре 1970 г. внесенным в законодательство дополнением была значительно усилена роль федеральных органов⁸⁷. Чехословацкая Федерация стала так называемой социалистической федерацией, т. е. федерацией советского типа. Влияние ее на чешско-словацкие отношения было скорее негативным, поскольку чешская сторона считала, что государством управляют словаки Гусак и Биляк (последний родился в бедной русинской семье). Они, однако, не проводили какую-то особую «словацкую» политику и в Словакии были не намного популярнее, чем в Чехии и Моравии. В глазах большинства словаков их деятельность, наоборот, дискредитировала федерацию, поскольку не принесла ожидавшейся децентрализации, и надежды на самостоятельную жизнь в своих национальных границах не сбылись.

Анатолий Семенович Аникеев
Советское восприятие и оценка югославской модели социализма в контексте событий 1968 г. в Чехословакии⁸⁸

Конфликт СССР с Югославией, возникший весной 1948 г. и вызванный отказом Москвы признать некоторую самостоятельность югославского руководства во внешнеполитической области, повлек за собой формирование в Кремле развернутой антиюгославской позиции с идеологическим уклоном. Она включала в себя обвинения КПЮ в ревизии теории и практики марксизма-ленинизма, национализме и троцкизме. Критика вскоре становится персонифицированной, адресованной руководителям КПЮ – самому Тито и его соратникам Александру Ранковичу, Миловану Джиласу и Эдварду Карделю. В Кремле считали их ответственными за негативные изменения в политике Югославии, приведшие к ухудшению отношений с СССР, отказу от следования общей внешнеполитической линии, в то время как основная часть партии продолжала считать ВКП(б) ведущей силой формирующегося «социалистического лагеря». Обострение отношений с СССР, отход от согласованной с ним политики были вызваны, как полагали в Москве, постепенной ревизией верхушкой КПЮ «истинного» марксизма, а также игнорированием принятой в коммунистическом сообществе иерархии отношений между компартиями по принципу «младшего» и «старшего». На июньском (1948 г.) заседании Информбюро все выдвинутые против югославского руководства обвинения были поддержаны другими компартиями-участницами. «Здоровым силам» внутри КПЮ было предложено сменить «ревизионистское руководство», которое, в свою очередь, на прошедшем спустя две недели V съезде КПЮ отвергло все предъявленные обвинения и призвало всех членов партии еще теснее сплотиться вокруг ее ядра.

Осень 1948 г., по мере нарастания советского пропагандистского давления, становится временем постепенной переоценки в Белграде сталинской внутренней и внешней политики. Процесс этот проходил в несколько этапов и был тесно связан с попытками Кремля подорвать единство правящей группы в КПЮ, изолировать Тито и найти альтернативную фигуру на роль лидера партии. На темпы переосмысления югославами сталинской теории и практики сильное влияние оказывало внутреннее состояние партии, а именно неподготовленность основной партийной массы к резкой смене курса в отношении ВКП(б) и отказу от привычных идеологических установок. Испытывая на этот счет серьезные опасения, югославские лидеры остерегались до поры до времени открыто критиковать советскую систему, считали необходимым разъяснять суть конфликта, блокируя, таким образом, настроения в пользу примирения с Москвой любыми средствами. По этой причине дискуссия о том, с чего, в какой форме и в каких масштабах следует начинать разработку собственного варианта социализма, отличного от сталинского, проходила поначалу в узком кругу югославского руководства. В то же время развертывание кампании против КПЮ в других странах «народной демократии», начало там разоблачительных акций, а затем и судебные приговоры против «титоистов», наряду с ужесточением политики Кремля, подстегивали процесс поиска югославским руководством альтернативы сталинизму. Во второй половине 1949 г. начинается теоретическая подготовка к введению новой системы управления госпредприятиями, а в конце года эта идея получает законодательное оформление. Главные теоретики реформы Борис Кидрич, Кардель, Джилас, Моше Пьяде, приступая к ее разработке, исходили из установок Маркса о передаче капиталистических фабрик и заводов в руки производителей при переходе к новой общественной формации. Прерогативой рабочих коллективов стало создание советов, которым государство предоставляло право самостоятельно управлять предприятиями⁸⁹. Это были первые шаги на пути формирования югославской модели само управления, превратившиеся в отличительную черту общественного устройства Югославии. Постепенно меняется и внешнеполитическая ориентация страны: начинается нормализация отношений с соседними Грецией и Италией и появляются первые признаки активизации связей с США и их союзниками, которые начинают осознавать политическую и стратегическую важность советско-югославского конфликта⁹⁰. Все эти моменты внимательно отслеживались советской стороной и интерпретировались как подтверждение ранее выдвинутых обвинений югославов в ревизионизме и предательстве социализма, готовности идти на союз с «империалистами». Аналитики в ЦК ВКП(б), используя подобные клише, постепенно формируют крайне негативный образ югославского руководства и проводимой им внутренней и внешней политики. Напомню, что еще до конфликта отдельные отрицательные характеристики содержались в записках по Югославии, подготовленных аппаратом ЦК. Так, в частности в записке Отдела внешней политики ЦК (август 1947 г.) политика Белграда в отношении Триеста⁹¹ оценивалась как игнорирующая «общие интересы демократических сил в борьбе с англо-американцами в этом вопросе». Критику ЦК вызывали и отношения с Албанией, попытки югославов заставить албанцев поддерживать контакты с СССР исключительно через Белград⁹². Естественно, что часть этих претензий, но уже в более резкой формулировке и с идеологическими ярлыками вошла в перечень развернутых антиюгославских обвинений, начиная с бухарестской резолюции Информбюро 1948 г. Интересно, что уже в этом документе советское руководство злорадно предрекало югославам скорую перспективу подчинения страны «англо-американским империалистам»⁹³.

Начало 1950-х гг. было отмечено дальнейшим ухудшением отношений между Югославией и СССР. Югославское руководство продолжило реорганизацию экономики и под давлением США приступило к частичной либерализации общественной жизни, но под строгим партийным контролем. Сталинская модель социализма, ее теоретические основы подвергались переосмыслению, переоценке и системной критике на всех уровнях⁹⁴. Советская система при этом именовалась бюрократической, что напоминало о ее критике в работах Троцкого, в частности в «Преданной революции», опубликованной во Франции еще в 1936 г. и переведенной на многие иностранные языки. Советское посольство в Белграде отмечало весной 1951 г. факт «массированных атак» на «Краткий курс истории ВКП(б)» и лично на Сталина. Атташе посольства А. А. Ханов, сообщая в своих донесениях о ситуации в Югославии, указывал на «наглое и циничное умаление заслуг товарища И. В. Сталина в области теории марксизма»⁹⁵. Комментируя решение правительства об отмене продовольственных карточек на некоторые виды товаров, называемой югославами «деэтатизацией» экономики, советский дипломат отмечал, что «титовцы не скрывают лозунги и принципы, характерные для буржуазных теоретиков (свободу частной собственности и т. д.)». Справку посольства о торговых отношениях Югославии с западными странами в 1950 г. ее автор начинал с того, что будапештская резолюция Информбюро 1949 г. правильно определяла положение Югославии: страна, «превращенная кликой Тито в фашистское полицейское государство, потеряла свою государственную независимость и стала добычей англо-американского империализма». Подобный клишированный образ Югославии, которая по воле «титоистов» якобы оказалась после разрыва с Москвой марионеткой в руках Запада, сохранялся долгие годы и стал пересматриваться частично только после смерти Сталина, когда в Кремле было принято решение о нормализации отношений с Белградом⁹⁶. Анализируя югославские реалии, советская сторона долго не признавала действовавшую в стране модель социалистической, считала, что Югославия за годы отчуждения от «социалистического лагеря» превратилась в капиталистическое государство. Так, в начале нормализации двусторонних отношений в адресованной В. М. Молотову записке заведующего IV Европейским отделом МИД М. В. Зимянина от 27 мая 1953 г. «О положении дел в Югославии и о ее внешней политике» внутренняя политика «клики Тито» после разрыва с СССР характеризовалась по-старому, как «реставрация капиталистических порядков в стране», «ликвидация всех демократических завоеваний югославского народа», «фашизация государственного аппарата и армии». Расширение экономических и политических связей с США и Англией, подчеркивал автор, привело страну «к прямой зависимости от них, к вовлечению ее в агрессивные блоки, сколачиваемые англо-американскими империалистами». Переименование КПЮ в СКЮ, исключение из нового устава основных положений, связывавших прежний устав с Уставом ВКП(б), и изменение ее роли в обществе автор записки рассматривал как утрату югославской компартией классового характера (КПЮ «ликвидирована как партия рабочего класса»), о чем в последующие годы Кремль постоянно пытался дискутировать с югославами. Вместе с тем традиционная советская антиюгославская риторика постепенно уступала место новому лексикону, хотя в нем еще отражалось сомнение в социалистическом характере югославского общества. В указанной записке Зимянина отмечалось, что югославское руководство в своих выступлениях, сохраняя антисоветский курс, в последнее время становится сдержаннее, «несколько умерило свой пыл». Перечисляя важные задачи советской политики, дипломат подчеркнул необходимость тщательного изучения изменений, происходящих в Югославии и в ее внешней политике, содействия ослаблению западного влияния в стране и предотвращению создания стратегического плацдарма антисоветской направленности на Балканах⁹⁷. О стойком предубеждении к действиям югославских руководителей и подозрительности к ним как к реальным носителям власти свидетельствовала еще одна справка, составленная в МИД в конце 1953 г. Касаясь вопроса нормализации югославских отношений со своими восточными соседями, ее автор – Б. Яковлев считал, что югославское руководство, прикидываясь другом и защитником этих стран, преследует цель подорвать доверие их народов к СССР и, действуя выборочно, «пытается внести раскол в ряды демократического лагеря»⁹⁸. С момента появления этой записки тема опасного для социалистического блока югославского вмешательства в отношения стран «народной демократии» с СССР становится обязательной составляющей всех последующих советских политических документов. Югославия рассматривается как своего рода «троянский конь» западного империализма, разоблачение политики которого становится основной задачей ВКП(б) и других «братских» компартий.

Общий тон изложения югославской политики и ее характеристики почти не меняются и год спустя. Весной 1954 г. в очередной записке, подготовленной в МИД, говорится о том, что Белград при помощи американцев готовит агрессию против СССР и стран «народной демократии». Возможно, что, помимо прочих факторов, авторы учитывали и личное неприятие Молотовым произошедших в Югославии перемен. Отсюда и жесткость формулировок. Советской дипломатии предлагалось занять активную позицию в вопросе нормализации, постараться, как и в начальной фазе конфликта, изолировать «титовцев» в югославском руководстве и оказать «известную морально-политическую поддержку подлинно революционным и демократическим элементам, борющимся против режима Тито в Югославии»⁹⁹. Отвечая на подобные установки, Тито заявил на 4-м пленуме ЦК СКЮ, что «восток» напрасно ожидает раскаяния и «возвращения» югославов: «Могу заявить во весь голос, что он ошибается и что мы этого никогда не сделаем»¹⁰⁰. Следует отметить, что такой модус взаимоотношений – надежда Москвы на возвращение Югославии в «дружную семью» «народных демократий» и ответ Белграда, что этого никогда не будет, – сохранялся с того времени на протяжении всего периода существования ВКП(б)/КПСС и СКЮ, Югославии и Советского Союза.

Состоявшийся в июне 1955 г. визит Н. С. Хрущёва в Югославию и восстановление межгосударственных отношений не стали завершением дискуссии в Кремле о том, какой же общественный строй установлен в этой стране. В июле того же года на пленуме ЦК, где подводились итоги визита, Молотов отрицал наличие серьезной базы для нормализации межпартийных связей и утверждал, что с Югославией надо налаживать отношения как с обычным буржуазным государством, а «беспринципное примирение приведет к размыванию социалистического лагеря». По его мнению, уступки Белграду в идеологической сфере означали бы отход от ленинских принципов и подвергли бы сомнению необходимость иметь единый для всего коммунистического движения центр¹⁰¹. Однако в докладе Хрущёва содержались иные оценки ситуации в Югославии. Сообщая о впечатлении, которое произвело на советскую делегацию знакомство с социально-экономической жизнью Югославии, Хрущёв отметил, что в стране сохранилась общественная собственность во всех сферах экономики и финансов, не была осуществлена денационализация промышленности, ранее национализированная собственность не возвращена иностранным владельцам. Удельный вес частного сектора, представленного кустарным производством и мелкими торговцами, не превышает 10 %. Вместе с тем вопрос «кто кого» в югославской деревне, где доминирует мелкотоварный сектор, как отмечалось в докладе, «далеко не решен». Что касается реформ югославской экономики и методов управления ею, то, по сообщению Хрущёва, делегаты решили не высказывать во время визита никаких критических замечаний. Не получили развернутых комментариев эти вопросы и в докладе советского руководителя на пленуме. В целом, констатировав, что «основные средства производства являются общественными, а государственная власть находится в руках рабочего класса и трудящегося крестьянства», Хрущёв озвучил главный вывод: «По экономической структуре и по классовой природе государственной власти Югославию нельзя отнести к государству буржуазного типа»¹⁰². Видимо, детальный анализ всех происходивших в этой сфере процессов еще предстояло сделать.

Гораздо подробнее в докладе были освещены проблемы идеологии. Отмечалось, что «в рассуждениях некоторых югославских руководителей о каком-то особом, югославском, социализме очень много наносного, чуждого», и не исключено, что сами они «на деле даже порвали с марксизмом-ленинизмом». Хрущёв попытался противопоставить взгляды Тито, который, по его мнению, в последнее время сделал ряд правильных заявлений о ведущей роли партии в обществе и необходимости для коммунистов руководствоваться идеями марксизма, и Карделя, в наибольшей степени отягощенного «грузом реформистских влияний»¹⁰³. Резкое неприятие кремлевских блюстителей идеологической чистоты марксизма вызывал факт превращения СКЮ в одну из общественных организаций, задачей которой становилась культурно-воспитательная работа. Фактическое отрицание одного из основных постулатов марксизма-ленинизма – о руководящей роли партии в обществе – в глазах Москвы приравнивалось к потере югославскими коммунистами своего «лица». Хрущёв подчеркнул, что, с точки зрения теории, говорить о каком-либо особом югославском социализме нет никаких оснований, поскольку «марксисты-ленинцы должны исходить из общих принципов социализма, провозглашенных основоположниками научного коммунизма»¹⁰⁴. Безапелляционно и в довольно грубой форме оратор попытался объяснить поиски югославскими коммунистами своего особого пути к социализму влиянием и привычкой к подачкам и поощрениям со стороны врагов, «поддержкой империалистов», для которых они являются «очень удобным орудием в борьбе против рабочего класса, против интернационализма, против коммунизма»¹⁰⁵. Считая, что в сложившейся обстановке нельзя пускать события на самотек, Хрущёв указал в докладе на «священную обязанность» ВКП(б) помочь югославским товарищам освободиться от влияния «империалистического лагеря», «хорошенько разобраться в создавшейся обстановке» и вернуться на позиции марксизма-ленинизма. Подчеркивалось, что советские коммунисты должны активно воздействовать на югославских товарищей, «толкать их на правильный путь»¹⁰⁶.

Доклад Хрущёва не оставлял никаких иллюзий: советская партийная верхушка не могла допустить каких-либо экспериментов в идеологической сфере, считая себя единственной толковательницей марксизма. Именно поэтому в связи с сохранявшимися идеологическими разногласиями решение вопроса о восстановлении межпартийных отношений ВКП(б) и СКЮ откладывалось на ближайшую перспективу. Позже, осенью 1955 г., А. И. Микоян, разбирая вместе с Тито неверную, с точки зрения советских идеологов, теоретическую статью видного функционера СКЮ Велько Влаховича о социалистической системе¹⁰⁷, указал, что Кремль не претендует на монополию в сфере идеологии, но другие партии прислушиваются к мнению ВКП(б) как самой старой компартии с большим опытом¹⁰⁸.

Установки июльского (1955 г.) пленума ЦК ВКП(б), согласно которым СКЮ якобы не сможет самостоятельно найти верный путь к аутентичному марксизму и справиться с тлетворным влиянием Запада, стали основополагающими на долгие годы, наиболее бескомпромиссно проявились в годы правления Хрущёва и были продолжены при Брежневе. Патерналистская позиция советской стороны постоянно встречала отпор югославских коммунистов, лично Тито, который предлагал «москвичам» оставить свои советы и поучения, ибо давление в этом направлении было чревато еще большим отходом югославов от Москвы.

Охлаждение во взаимных отношениях после венгерских событий 1956 г., а затем неприятие «ревизионистской» новой программы СКЮ в 1958 г. определялись именно непреклонной верой Хрущёва в возможность вернуть Югославию в советский лагерь путем постоянного «активного давления»¹⁰⁹.

События в Чехословакии весной 1968 г., где новое руководство компартии поставило задачу сменить идеологическую платформу, отказаться от тоталитарной и разработать гуманистическую модель социализма, вызвали серьезную озабоченность в Москве. Идеи «Пражской весны» не вписывались в представления Кремля о функционировании социалистического общества, месте и роли в нем коммунистической партии. В Москве опасались утраты социалистических завоеваний, чего советское руководство не могло допустить. Предлагаемая коммунистами-реформаторами либеральная программа развития чехословацкого общества с целью придания социализму человеческого измерения явилась бы, как считали в Москве, началом распада советского лагеря. В конце апреля 1968 г. советское руководство пригласило Тито, который возвращался из поездки в Иран, Монголию и Японию, заехать в Москву для консультаций¹¹⁰. В ходе незапланированного визита югославам пытались внушить советское понимание происходивших в Чехословакии событий, акцентируя внимание на возможности цепной реакции, в которую могла быть втянута и Югославия. В высказываниях и репликах Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина, других членов Политбюро ситуация в стране характеризовалась как крайне напряженная: партия практически не владеет обстановкой, идет на уступки «антисоциалистическим силам», которые активно действуют в СМИ и обществе. Досталось и гостю: Косыгин упрекал ЦК СКЮ за отсутствие контроля над своими средствами информации, оказывающими поддержку событиям в Чехословакии, что признает и сама чехословацкая пресса¹¹¹. Тито, со своей стороны, возвращаясь к главному вопросу, выражал уверенность в том, что, несмотря на наличие в стране значительных антисоциалистических сил, новое руководство КПЧ сумеет справиться с возникшими трудностями. Он подчеркнул, что знает Дубчека как хорошего человека и коммуниста, которого сейчас очень важно поддержать. Брежнев, высказывая точку зрения советского руководства, сообщил, что чехословацкие коммунисты собираются реализовать «новую модель социализма», суть которой, как добавил Косыгин, заключается в утверждении «западной буржуазной демократии». Тито выразил уверенность, что чехословацкая компартия не допустит серьезных внутриполитических изменений в стране, а рабочие не будут безучастными наблюдателями разворачивающихся событий¹¹².

В Москве уже готовились к возможному военному вторжению в Чехословакию в случае неуспеха решения проблемы политическим путем. Брежнев убеждал Тито, что не следует бояться слова «вмешательство», поскольку «пролетарским интернационалистам» «небезразличны судьбы социализма в других странах»¹¹³.

Встреча показала, что югославское руководство по основным вопросам было солидарно с позицией Кремля: нельзя допустить утраты главных социалистических завоеваний – монополии компартии на власть и общественной собственности на средства производства. Однако в отличие от советской стороны оно готово было, до этих пределов, поддерживать реформаторские искания команды Дубчека. (Напомним, что сходную позицию руководство СКЮ занимало и во время революции 1956 г. в Венгрии¹¹⁴.)

После московских переговоров, несмотря на прозвучавшие резкие замечания в свой адрес, равнозначные прямым обвинениям в симпатиях к реформаторским силам в Чехословакии, Тито и его окружение не отказались от дальнейших контактов с чехословацкими коммунистами и поддержки их политики. В ходе визита в ЧССР в мае 1968 г. министр иностранных дел СФРЮ Марко Никезич озвучил перед чешским коллегой Иржи Гаеком уверенность своего правительства, что происходящие в Чехословакии процессы будут способствовать укреплению ее внутреннего и международного положения и что чехословацкое руководство способно эффективно разрешить стоящие перед страной проблемы¹¹⁵. Учитывая, что летом 1968 г. Москва пыталась консолидировать страны «социалистического лагеря» на основе идеи приостановки любыми средствами развивавшихся в Чехословакии процессов, указанная выше позиция Белграда и его активность вызывали раздражение советской стороны. В начале июля всем европейским компартиям была разослана очередная информация о ситуации в Чехословакии. Югославское руководство в ответном письме призвало не драматизировать отдельные негативные явления в стране и предупредило, что любые политические акции извне, которые можно было бы рассматривать как попытки воздействовать на КПЧ или ограничить суверенитет ЧССР, могут лишь усилить влияние реакционных сил. Тито, находившийся в то время в Египте, в интервью крупнейшей ежедневной газете «Аль-Ахрам» 12 июля отметил: он не верит, что в СССР есть недальновидные люди, готовые прибегнуть к силе для решения внутренних проблем в Чехословакии¹¹⁶. Вскоре Миялко Тодорович, второй человек в югославской партийной иерархии, через посла ЧССР в СФРЮ Л. Шимовича передал послание чехословацкому руководству, в котором говорилось о несогласии с советской позицией по Чехословакии и о поддержке группы Александра Дубчека. Советская реакция на югославские заявления была довольно острой: 17 июля Брежнев на заседании ЦК КПСС заявил, что югославское руководство поощряет активные действия правых сил в Чехословакии¹¹⁷. Вернувшийся в Москву в конце июля югославский посол Добривое Видич готовился выполнить поручение Тито – подтвердить югославскую позицию, изложенную в конце апреля в Кремле, однако не смог получить аудиенцию у секретаря ЦК КПСС К. Ф. Катушева. Принявший его член ЦК Ф. Д. Кулаков, сообщив о своем разочаровании в Дубчеке, подчеркнул, что Чехословакией управляют сионисты, желающие восстановления в стране западной общественной модели¹¹⁸.

Допуская возможность вторжения в Чехословакию армий стран Варшавского договора, Тито все-таки надеялся, что это не произойдет. Последнюю попытку скорректировать курс чехословацких коммунистов он предпринял 10–11 августа, когда в составе делегации в течение двух дней вел в Праге соответствующие беседы с руководством КПЧ. Югославский лидер пытался убедить чехословацких руководителей принять решительные меры против оппозиционных и антисоциалистических сил, блокировать их планы введения многопартийной системы в стране, подчеркивал важность сохранения решающей роли компартии, борьбы с провокаторами и хулиганами, выходящими на улицы с антисоциалистическими лозунгами¹¹⁹. Югославская делегация изложила свою точку зрения по вопросу о праве каждой социалистической страны на собственный путь развития, отвечающий их специфическим условиям, при обязательном условии, что такой выбор не должен вести к ухудшению отношений с СССР и социалистическими странами¹²⁰. Для Тито было важно в эти критические дни сообщить советскому руководству о результатах переговоров в Праге. Член делегации Тодорович, беседуя 14 августа в Белграде с советским послом И. А. Бенедиктовым, постарался убедить советского дипломата в том, что руководство КПЧ во главе с Дубчеком контролирует ситуацию и добилось, несмотря на активность экстремистских мелкобуржуазных сил, единства значительной части населения, а правительство стало объединяющим национальным центром. Тодорович отметил, что в ходе визита в ЧССР югославы действовали в соответствии с тем планом, который был согласован во время апрельской встречи Тито с советским руководством в Москве и преследовал цель создать условия для консолидации чехословацкого общества. Посол, возражая Тодоровичу, указал на усиление антисоциалистических сил, которые находятся «под влиянием зарубежных центров и последовательно проводят политику отстранения коммунистов от власти и возврата к буржуазной демократии и капиталистическому порядку»¹²¹.

Спустя неделю, 21 августа, войска пяти социалистических стран вступили в Чехословакию. Интервенция была встречена в Югославии с возмущением. В тот же день последовали заявление Тито и сообщение Президиума и Исполкома СКЮ, осуждающие вторжение, а 22 августа – заявление Союзного исполнительного веча (правительства). 22 августа в Белграде состоялся митинг солидарности с Чехословакией, на котором выступил Тодорович. В стране прошли многочисленные протестные манифестации с участием партийных функционеров разного уровня. Вполне предсказуемая реакция югославов сопровождалась реанимированием старой темы защиты независимости и суверенитета Югославии. Об этом говорил, в частности, Тито, выступая на заседании Президиума СКЮ. Как и 20 лет назад, в 1948 г., руководство страны было серьезно озабочено возможностью интервенции со стороны отдельных соседних стран «народной демократии», в частности Болгарии. Москва отреагировала быстро и резко. Запросивший о срочной встрече с Тито посол Бенедиктов 30 августа был принят в резиденции югославского президента, где присутствовал Тодорович. Посол, читая текст в своем блокноте, начал с осуждения недружественной позиции Югославии и антисоветской пропагандистской кампании в СМИ, направленной против «помощи» СССР, Польши, ГДР, Болгарии и Венгрии социалистическому общественному строю в ЧССР. Тито прервал посла оставшимся без ответа вопросом: «Они оказали помощь? Какую помощь?» Бенедиктов продолжил изложение причин, которые привели к решению о вводе войск, отметив, среди прочего, что речь шла о «крупном заговоре международной реакции против социализма в Чехословакии и социализма в целом». В основе советского заявления лежало обвинение Югославии в солидарности и поддержке антисоциалистических сил в Чехословакии. Тито назвал обвинение лживым, подчеркнув, что югославское руководство оказывало поддержку КПЧ и рабочему классу Чехословакии¹²². Посол в своем обширном изложении сравнил «антисоветскую» позицию Югославии с позицией «империалистических стран, ведущих войну против вьетнамского народа», и подчеркнул, что последствия такой политики ложатся на Югославию и «могут пагубно отразиться на советско-югославских отношениях». В заключение он сообщил, что, доведя текст заявления до сведения югославов, выполнил распоряжение ЦК КПСС¹²³. Возмущенный Тито не выбирал выражений, характеризуя сказанное послом как «тошнотворную ложь», и, в свою очередь, подверг жесткой критике политику Москвы и ее сателлитов в чехословацком вопросе. По его словам, человеку в здравом уме не понять, как можно было решиться на такой страшный шаг, представляющий прямую атаку на интересы социализма, шаг, который будет иметь далеко идущие негативные последствия. Он сравнил нападки на Югославию с событиями 1948 г., подчеркнув, что происходящее сейчас еще хуже. Тито отметил, что Москва послушалась плохих советчиков, таких как Ульбрихт и Живков, преследующих собственные интересы. Он напомнил также, что неоднократно предупреждал советское руководство о необходимости разрядить обстановку в Чехословакии только политическими методами, исключая силовой вариант¹²⁴. По словам Тито, ввод иностранных войск без приглашения конституционных и выборных органов страны явился незаконным военным вмешательством и тем самым ужасной ошибкой, которую нелегко исправить. Он напомнил советскому послу, что у югославских коммунистов есть собственная, базирующаяся на началах марксизма-ленинизма концепция социализма, которую они никому не навязывают, но от которой никогда не отступятся¹²⁵. Подтверждением бескомпромиссной позиции Белграда в деле защиты своих национальных интересов прозвучали заключительные слова Тито, что стоящие перед его страной проблемы югославские коммунисты решат сами и не допустят чьего-либо вмешательства со стороны¹²⁶.

Советский ответ на позицию югославов был дан уже в конце октября. Это были инструкции для широкого круга советских министерств, ведомств, культурных и общественных организаций о том, как следует вести дела с Югославией в новых условиях и реагировать на всю поступающую из страны информацию. Рекомендации были перечислены в составленной в недрах отделов ЦК записке, которая была оформлена в виде постановления Политбюро ЦК КПСС от 23 октября 1968 г. «О некоторых вопросах советско-югославского сотрудничества» и имела гриф «строго секретно». Десять пунктов документа отражали истинный характер отношения Кремля к Югославии, в котором доминирующим был инструментальный подход, стремление использовать завоеванные страной влияние и престиж в мировом социалистическом и рабочем движении и афроазиатском мире в своих интересах, получать аналитическую информацию о происходящих там процессах. В области идеологии задачи формулировались с учетом негативного отношения Югославии к августовской интервенции: предписывалось еще больше ужесточить контроль за любыми контактами Праги с Белградом, подвергать цензуре всю культурно-идеологическую продукцию, поступающую в СССР из Югославии. Часть рекомендаций, которые носили ограничительный, санкционный характер, охватывала и другие сферы взаимоотношений между двумя странами. Так, в первом пункте говорилось о необходимости не проявлять инициативы в вопросе обмена партийными делегациями и отложить ранее согласованное решение о передаче югославской стороне копий документов о деятельности КПЮ из фондов Коминтерна. Министерству иностранных дел следовало продолжать работу, направленную на оказание «выгодного для социалистических стран влияния на внешнеполитический курс СФРЮ», «добиваться поддержки с ее стороны мероприятий СССР по тем международным вопросам, по которым позиции обеих стран остаются близкими». Советским посольствам было рекомендовано содействовать «нейтрализации подрывной, антисоветской деятельности югославских представителей в третьих странах и международных организациях»¹²⁷. В сфере взаимного экономического и военного сотрудничества желательным было, сохраняя достигнутый уровень связей, не проявлять новых инициатив и решать все вопросы в зависимости от дальнейшего развития советско-югославских отношений. Туристический и культурный обмен также ставился под усиленный партийный контроль: выезжающие в Югославию группы должны были тщательно подбираться и проходить особый инструктаж, а поездку каждой делегации следовало использовать для усиления советского влияния в стране¹²⁸. Главному управлению по охране государственных тайн при Совете министров СССР предписывалось усилить контроль за содержанием поступающих из Югославии по подписке и в розничную продажу периодических изданий. В первую очередь следовало пресекать появление на советском рынке печатной продукции «материалов с извращенными оценками советской действительности, внешней политики СССР». Таковые подлежали немедленному изъятию из распространения. Редакциям партийных газет и журналов рекомендовалось публиковать статьи о югославской действительности, вскрывая отрицательные тенденции, проявляющиеся в ходе проведения в стране экономической и общественной реформы и реорганизации СКЮ, разоблачая югославские концепции роли партии и государства в строительстве социализма, экономическую политику югославской компартии, внеблоковую внешнюю политику СФРЮ и «в целом, миф о преимуществах „особого“, так называемого „югославского пути к социализму“». Особое внимание Кремля к югославской модели строительства социализма в сложной ситуации 1968 г., подчеркиваемая необходимость ее постоянной критики свидетельствовали о признании опасности ее возможного влияния на другие страны советского блока, особенно нежелательного в кризисный период.

Таким образом, постановление Политбюро ЦК КПСС от 23 октября 1968 г. свидетельствовало, что и через двадцать лет после появления бухарестской резолюции Информбюро (июнь 1948 г.) югославский социализм оставался для советских идеологов и политиков ревизионистским проектом, отношение к которому обусловливалось необходимостью решения задач собственной политики. Новые установки Москвы по разным каналам дошли до Белграда и стали дополнительным стимулом для ускоренного проведения социально-экономических реформ и придания большей динамичности югославской политике неприсоединения¹²⁹.

Андрей Борисович Едемский
Белград и Москва на грани очередного конфликта: Тито против Брежнева в 1968 г.

Советско-югославские отношения, серьезно осложнившиеся в результате резко отрицательной реакции югославского руководства на интервенцию в Чехословакию вооруженных сил стран – участниц Варшавского договора в конце августа 1968 г., не раз привлекали к себе внимание исследователей. В последние десятилетия появились работы историков, занимавшихся их изучением на основе архивных документов, преимущественно югославских и чехословацких¹³⁰. Сделано уже немало, тем не менее лакуны в истории взаимоотношений Белграда и Москвы во второй воловине 1968 г. остаются, и для их заполнения необходимо тщательное изучение советских документов и синтез полученных новых знаний с результатами предыдущих исследований.

Уже весной 1968 г. вопрос о векторе и перспективах начатых в Чехословакии реформ превратился в основной в официальных отношениях Белграда и Москвы. Именно он стал причиной заранее не запланированных консультаций лидеров двух стран, состоявшихся в конце длительного турне Й. Броз Тито по азиатским странам в апреле. И внимательное прочтение, и формальная «статистика» (в записи беседы от 29 апреля чехословацким сюжетам посвящено более трети ее объема¹³¹) подтверждают это. Новый разлом в отношениях лидеров двух стран произошел именно тогда. Обеим сторонам потребовалось приложить немало усилий для того, чтобы этот, казалось бы, периферийный вопрос двусторонних отношений не превратился в запал очередного взрыва, способного развалить тщательно сбалансированную конструкцию двусторонних отношений, которую обе стороны взаимными усилиями старательно создавали с 1954 г.

Еще до обсуждения с советским руководством хода и перспектив «Пражской весны», югославы установили, не стремясь при этом к публичности, тесные контакты с лидерами обновляющейся Чехословакии. После встречи в Москве они уже не старались их скрывать. 13–15 мая в Праге побывал государственный секретарь по иностранным делам СФРЮ Марко Никезич. На состоявшейся после его возвращения в Белград встрече с послом СССР И. А. Бенедиктовым положение в Чехословакии было главной темой. Мы имеем возможность сопоставить отчеты о встрече обоих ее участников. Внимание Никезича, судя по сделанной им записи беседы, привлек, прежде всего, интерес советского посла к вопросу «усиления руководящей роли компартии и государства» в Чехословакии и активизации альтернативных коммунистам сил – социалистической и особенно католической партий (Никезич посчитал, что его собеседник ошибся, назвав так Народную партию). Югославский функционер дипломатично ушел от конфликтных оценок, заметив, что его представления о положении в ЧССР до поездки, сформированные на основе сообщений югославской печати, не соответствовали действительности. Чехословацкая ситуация «значительно более спокойная», чем он ожидал увидеть¹³². Следует отметить, что запись Никезича в этой части почти не противоречит более подробной записи советского посла. Докладывая о разговоре, Бенедиктов обратил внимание на слова собеседника о том, что «положение в Чехословакии значительно лучше, чем он ожидал встретить, во всяком случае оно много лучше, чем об этом пишут в печати. Никезич охарактеризовал положение в стране как спокойное… новое руководство в Чехословакии не будет иметь больших проблем с бывшими буржуазными партиями в Чехословакии. Главные трудности будут заключаться в борьбе с новыми группировками в стране, которые возникли в виде „клубов“. В этой связи Никезич упомянул „Клуб 231“, заметив, что в его состав входят самые различные люди. Среди них находятся и те, которые невинно пострадали, и те, которые активно выступали против существующего строя в Чехословакии и были за это осуждены. По словам М. Никезича, их деятельность является наиболее опасной. Вместе с тем, он считает, что, если партия будет действовать активно, то и это препятствие будет преодолено». В отчете Бенедиктова также была зафиксирована и общая оценка, высказанная Никезичем: «главное заключается в том, что Чехословакии удалось сохранить единство партии. Сейчас перед ней стоит целый ряд неотложных вопросов, которые необходимо решать»: учреждение федеративного устройства в Чехословакии, повышение роли парламента в ее политической жизни, деконцентрация власти в руководстве партии и стране, последовательное осуществление хозяйственной реформы¹³³.

Помимо сообщений, почерпнутых Москвой из контактов с югославами, подобных приведенному, советская сторона располагала дополнительной информацией о пребывании Никезича в Праге. В том числе сведениями о том, что глава внешнеполитического ведомства СФРЮ во время переговоров с чехословацкими руководителями «заверил их в готовности ЦК СКЮ и правительства СФРЮ оказать Чехословакии необходимую поддержку. ‹…› заявлял, что Югославия уже 20 лет существует без диктатуры Москвы», а Чехословакия «имеет более развитую промышленность, чем Югославия, должна выстоять». Прозвучали заверения и о согласии югославов «расширить политические, экономические и другие связи между СФРЮ и Чехословакией, взять на себя роль посредника при осуществлении более тесных контактов между Чехословакией и Западной Германией»¹³⁴.

Действия СССР в Восточной Европе, развитие событий в Чехословакии, а также стратегия и тактика Югославии обсуждались 1 июля 1968 г. на совещании исполнительного секретаря ЦК СКЮ Миялко Тодоровича с главами югославских дипломатических миссий в европейских странах советского лагеря. Выступая на нем, посол СФРЮ в Москве Добривое Видич тщательно проанализировал внешние проявления советской политики в отношении Югославии и ситуацию в СССР. Он отметил, что «руководство КПСС твердо сохраняет негативные оценки развития процессов в самой Югославии, не проявляя особой сдержанности в выражении этого подхода». Посол напомнил, что трижды во время встреч на высшем уровне, в том числе «недавно в Москве», советская сторона оперировала «простыми, грубыми словами и соответствующей аргументацией… в непосредственных разговорах с товарищем Тито и другими нашими руководителями». По словам Видича, «советское руководство постоянно оказывает неприкрытое давление на наше внутреннее развитие», увязывая это с советскими представлениями «о роли великих держав» и «о роли и задачах Москвы в мировом рабочем движении и среди социалистических стран». Он также напомнил, что внутри- и внешнеполитический курс Югославии не совпадает с советскими представлениями, что порождает намерение Москвы «приблизить… действия [Белграда] к их взглядам», поскольку якобы «ход общего развития понудит Югославию перейти на позиции, которые больше подходят советским руководителям». Характеризуя внутреннее развитие СССР, Видич подчеркнул, что «в верхушке КПСС… достигнут компромисс и избран курс, который не предполагает проведения „более глубоких реформ“», что советская «бюрократическо-этатистская система еще располагает достаточным пространством для экстенсивного развития». Такова реальность, «с которой следует считаться в длительной перспективе».

Наряду с этим Видич указал на существование противоречий в механизме регулирования межнациональных отношений советской системы, на большую свободу культурного творчества, что противоречило упомянутому им компромиссу. Он не исключил, что руководство КПСС продолжит использование внутренних трудностей в Югославии не только в качестве «аргумента» в борьбе против прогрессивных сил в собственной стране и для подтверждения правильности своей продуманной политики, но и как обоснование возможности давления на другие социалистические страны. Посол предупредил: «Мы вновь [находимся] в фазе столкновения с советскими концепциями и действиями». На развитие отношений советской стороны с Белградом, по мнению посла, оказывает влияние и замысел КПСС провести новое международное совещание компартий, продолжив попытки договориться с США и одновременно ослабить позиции КНР. Видич указал, что события в ЧССР и независимое развитие Югославии помешали реализации задуманного, из-за чего Москва оказалась перед необходимостью определить, «как себя вести в дальнейшем». Сославшись на материалы, готовившиеся сотрудниками аппарата югославского посольства в Москве, он заметил, что СССР готов к развитию экономического сотрудничества с Югославией и вряд ли будет стремиться что-либо изменить в существующих положительных тенденциях, чтобы не предстать перед остальным миром как «несолидный партнер». Видич предполагал, что советские руководители «будут все больше подталкивать нас к своим формам сотрудничества, и поэтому нам не следует ожидать, что мы с легкостью сможем убедить их перейти к более современным способам экономического сотрудничества с Югославией». Видич предрекал также появление трудностей на этом пути, но полагал, что не следует каждый раз считать их результатом «политического давления».

Посол закончил свое выступление четко сформулированным предложением: не портить отношения там, «где это не является необходимым»; «начать вербальный диалог и оказывать сопротивление еще более открыто и агрессивно по принципиальным вопросам строительства социализма и отдельным вопросам международных отношений, более открыто высказывая наши взгляды»; «параллельно с этим продолжать усилия по развитию экономического и культурного сотрудничества, межпартийных связей, создавая этим возможности как для высказывания своих аргументов, так и для оказания определенного влияния»¹³⁵.

К настоящему времени исследователи не располагают сведениями о том, что содержание выступления Видича стало известно советской стороне по конфиденциальным каналам. Поскольку факт проведения указанного совещания скрыть было невозможно, югославы ограничились информированием о нем советских партнеров в самом общем виде. 5 июля в беседе в Государственном секретариате по иностранным делам (ГСИД) СФРЮ советник-посланник советского посольства П. С. Кузнецов попросил Д. Вуколича, в то время начальника Первого политического отдела ГСИД, рассказать о нем. Ответ был лаконичным и малоконкретным: «Послы были вызваны в Белград для того, чтобы в ходе встреч и бесед с югославскими руководящими деятелями и работниками госсекретариата по иностранным делам обменяться мнениями о состоянии отношений СФРЮ со странами, в которых они аккредитованы». Вуколич упомянул также и о встречах послов с руководителями экономического блока югославского руководства, указав, что «состояние отношений [с СССР] в экономической области в целом было оценено положительно, хотя отмечалось, что они не со всеми странами советского лагеря развиваются столь же успешно»¹³⁶.

Столь же кратко рассказал о своем пребывании в Белграде и сам Видич заведующему Четвертым европейским отделом МИД СССР С. Т. Аставину, в ведение которого входили отношения с СФРЮ. Посол не вышел за рамки того, что уже было известно советской стороне от Вуколича. Однако в информации Видича имелась одна особенность: он обратил внимание Аставина на то, что был единственным участником совещания, встречавшимся и с Тито, и с Никезичем. Сообщив об этом, Видич попросил оказать содействие в организации приема у секретарей ЦК КПСС К. Т. Мазурова («для информации об имевших место консультациях с югославскими послами в Белграде и о полученных директивах в области развития экономических связей с Советским Союзом») и К. Ф. Катушева (чтобы «проинформировать его о вопросах, которые затрагивались во время бесед в ЦК СКЮ (тт. Тодоровичем и Диздаревичем) с югославскими послами»). Видич рассчитывал, что эти встречи могут быть проведены до пятницы следующей недели, когда он вновь улетал в Белград для участия в работе пленума ЦК СКЮ. Видич дал понять, что после пленума рассчитывает уйти в отпуск и вернется в Москву между 15 и 20 августа. Аставин немедленно выполнил просьбу посла, направив два первых экземпляра сделанной им записи беседы в секретариаты Мазурова и Катушева¹³⁷.

Исследователям не известна реакция советского руководства на просьбу Видича. Есть основания предполагать, что, скорее всего, она была проигнорирована и указанные советские деятели с послом не встретились. (Записи бесед запрашиваемых Видичем встреч до настоящего времени не обнаружены ни в доступных исследователям фондах российских архивов, ни в архивах Сербии или других постъюгославских государств.) В Белград 9 июля по решению Политбюро ЦК КПСС была передана лишь информация об оценках ситуации в ЧССР. В таком случае не следует исключать, что именно игнорирование просьбы Видича решающим образом повлияло на то, что официальный Белград несколькими днями позже предпринял довольно неожиданный ход – опубликовал в центральной печати выдержки из интервью Тито египетской газете «Аль-Ахрам», предостерегавшие советское руководство от силовых действий в Чехословакии¹³⁸.

Обращает на себя внимание тот факт, что в советских документах того времени, предназначенных «для внутреннего пользования», СКЮ и РКП были отнесены ко второму эшелону союзников Москвы, наряду с компартиями Кореи и Вьетнама, а Тито упомянут в одном ряду с Чаушеску. Это свидетельствовало о снижении значения Белграда для Кремля как союзника во внешних делах, в отличие от 1967 г., когда Тито постоянно упоминался в ближнем круге руководителей союзных СССР стран. В направленной в Белград пространной информации содержалась емкая формулировка с оценкой положения в ЧССР: «Становится совершенно очевидным, что на карту поставлен коренной вопрос – быть или не быть Чехословакии социалистической. Нельзя не видеть, что распоясавшаяся контрреволюция отбирает у КПЧ одну позицию за другой, создавая плацдарм для решающего наступления, которое может погубить социалистический строй в Чехословакии». Авторы текста предупреждали, что советская сторона считает своей задачей «бдительно следить за обстановкой и быть готовыми к любому повороту событий», и призывали лидеров СКЮ «предпринять… необходимые шаги в поддержку завоеваний социализма в этой стране»¹³⁹.

В Белграде были озабочены обращением участников варшавского совещания руководителей пяти партий («пятерки») к чехословацким реформаторам. В современной сербской историографии справедливо отмечено, что сложившаяся ситуация в связи с отказом Дубчека приехать в Варшаву напомнила югославам о событиях в июне 1948 г. перед вторым совещанием Коминформа, на котором руководство КПЮ было осуждено заочно. Тито и его соратники тогда отказались прибыть в Бухарест, считая, что вместо равноправного обсуждения делегация КПЮ станет объектом односторонних обвинений¹⁴⁰.

Принципиальная позиция официального Белграда, уже высказанная Тито 29 апреля в Москве, была, в соответствии с рекомендациями Видича от 1 июля, обоснована в «Ответе на информацию ЦК КПСС от 12 июля». Вечером 14 июля югославский ответ был доведен Никезичем до сведения советника-посланника П. С. Кузнецова. Утром 15 июля с югославским ответом был ознакомлен и посол Бенедиктов¹⁴¹. 19 июля, после одобрения текста на пленуме ЦК СКЮ ответ югославов был опубликован в печати¹⁴².

Советские дипломаты ознакомились с ответом ЦК СКЮ, зная о публикации в центральных югославских СМИ 14 июля фрагмента из упомянутого выше интервью Тито египетской газете «Аль-Ахрам» по поводу будущего чехословацких реформ и советского взгляда на их перспективы. Газета «Борба», официальное общеюгославское ежедневное издание, опубликовала его на первой полосе под заголовком «Тито: социализму в Чехословакии ничто не угрожает». Ключевой для выражения югославской позиции стала фраза: «Я не верю в то, что в Советском Союзе найдутся близорукие люди, которые для решения внутренних вопросов в Чехословакии воспользуются политикой силы». 20 июля в СМИ был опубликован уже полный текст интервью Тито. В частности, на двух первых полосах белградской газеты «Политика», массового ежедневного издания, пытавшегося сохранять имидж гражданского и непартийного СМИ, этот материал был помещен под заголовком «Является абсолютно ошибочным вмешательство одной или нескольких стран во внутренние дела другой страны»¹⁴³. Вслед за этим югославы окончательно определились с необходимостью поездки Тито в Прагу, согласовав проект чехословацко-югославского коммюнике по ее итогам. Таким образом, Белград продолжил свой курс на усиление открытой поддержки чехословацких реформаторов.

Из доступных к настоящему времени материалов известно, что советская официальная реакция на публикацию была внешне спокойной. В одной из бесед, 17 июля, советник-посланник Кузнецов, в те дни временный поверенный в делах СССР в Белграде (Бенедиктов вылетел в Москву), уточнил у помощника Никезича С. Феича, обсуждался ли чехословацкий вопрос во время переговоров Тито и Насера. Ответ Феича, что эта тема на переговорах не поднималась¹⁴⁴, казалось, удовлетворил советскую сторону.

Если судить по соответствующим югославским документам этого периода, отношения Москвы и Белграда в последующие недели перешли в фазу ограниченных контактов. Югославы рассчитывали избежать осложнений во взаимоотношениях сторон из-за «чехословацкого вопроса». Тем не менее именно желанием югославов продолжить диалог с Москвой можно объяснить спешное возвращение в советскую столицу Видича сразу же после консультаций с Тито 24 июля¹⁴⁵ (как уже отмечалось выше, 9 июля югославский посол предупреждал Аставина, что вернется из Белграда только после отпуска, в 20-х числах августа). Что касается утверждения зарубежной историографии о намеренном ограничении советским руководством контактов с Белградом и понижении статуса их участников, то оно представляется небесспорным. Ключевое для некоторых исследователей донесение Видича о намеренном (здесь и далее курсив мой. – А. Е.) отказе секретаря ЦК КПСС Катушева принять его по возвращении в Москву («удалось встретиться лишь с функционером ЦК Федором Кулаковым»¹⁴⁶) нуждается в дополнительной проработке. Не следует исключать того, что не только стремление смягчить разочарование югославов по поводу несостоявшейся встречи Видича с Катушевым (а ранее и с Мазуровым) стояло за приемом посла Кулаковым. Пренебрежительное отношение Видича (а вслед за ним и исследователей) к Ф. Д. Кулакову, который, по всей видимости, не произвел на посла положительного впечатления, вряд ли оправдано. В советской аппаратной иерархии Кулаков являлся не совсем обычным «функционером ЦК». Он был не только заведующим Отделом сельского хозяйства ЦК КПСС (1961–1976 гг.), но и с 1965 г. – секретарем ЦК. Курирование сельского хозяйства – предмета особой заботы первых лиц КПСС (Хрущёва и Брежнева) – давало возможность установления и особых отношений с первым лицом партии. Если к этому добавить, что во второй половине 1950-х гг. Кулаков занимал пост заместителя министра сельского хозяйства РСФСР (Бенедиктова), то версия о намеренной изоляции Видича от контактов с советскими верхами в июле представляется не столь убедительной. Не опасаясь ошибиться, можно предположить, что для советской стороны целью приема Кулаковым Видича было нечто большее, чем лишь стремление смягчить разочарование посла невыполнением его просьбы о встрече с Катушевым и Мазуровым. В случае необходимости Кулаков в любой момент мог неформально проконсультироваться с Бенедиктовым и имел достаточно солидный вес в аппарате для того, чтобы, в случае необходимости, довести нужную информацию и до Брежнева. Тем не менее более определенно судить о значении встречи Кулакова и Видича возможно только на основе достоверной информации о содержании их беседы.

До сих пор историки располагают лишь косвенными подтверждениями того, что во второй половине июля 1968 г., несмотря на сделанные Тито публичные предостережения советским руководителям о неуместности силовых действий в Чехословакии и недовольство этим шагом Тито со стороны Брежнева, потенциал для дальнейшего взаимодействия сохранялся. Вместе с тем выявляется весьма важное обстоятельство, указывающее на намерение советской стороны не ограничиваться игнорированием или ослаблением внимания к позиции Белграда. Сохраняемые в РГАСПИ (ф. 495) досье («личные дела») югославских руководителей, которые вела референтура Отдела ЦК КПСС, используя для их пополнения различные аппаратные возможности, прежде всего документацию главных советских внешнеполитических служб и учреждений, свидетельствуют: именно в июле 1968 г. были составлены (обновлены) подробные справки-характеристики на ведущих югославских руководителей – Карделя, Тодоровича, Гошняка, Никезича, Влаховича и др.¹⁴⁷ Практика показывает, что внимание к подобным подробным «объективкам» всегда возрастало во время подготовки важных решений советского руководства «по югославскому вопросу» (соответственно в 1949, 1954–1955 гг.). Уместно предположить, что в июле 1968 г. на Старой площади была начата подготовка еще одного решения «по югославскому вопросу», сходного по своим масштабам с предшествующими. Весьма возможно, что на этот раз актуализация указанных «справок» проводилась с прицелом на новую встречу на высшем уровне. Не следует, однако, исключать проработку и более жестких вариантов развития событий. В пользу такой возможности говорит наличие в советском руководстве к тому времени блока консервативно-охранительной части партгосаппарата и военных кругов, рассматривавших ситуацию в странах Восточной и Юго-Восточной Европы в контексте противостояния с военно-политическим блоком НАТО. Принимались во внимание при этом сообщения о неустойчивости ситуации и непопулярности руководства СФРЮ, поступавшие от югославских сторонников резолюций Информбюро 1948–1949 гг., и расчет на поддержку населения, традиционно настроенного в пользу Москвы. Тем не менее это всего лишь предположение, верификация которого возможна только при дальнейшем тщательном исследовании всего комплекса документов, раскрывающих позицию советских военных кругов и консервативной части партаппарата в рассматриваемый период.

В настоящее время преимущество остается за версией о подготовке новой встречи на высшем уровне. В ее пользу свидетельствует и беседа Никезича с Кузнецовым 30 июля, во время которой последний узнал о намерении Тито принять его в тот же день в Загребе, откуда югославский лидер должен был выехать поездом в Прагу. По словам Никезича, на 31 июля был намечен вылет югославского лидера в столицу Чехословакии, но в самый последний момент план поменялся¹⁴⁸. Следует адекватно оценить и тот факт, что в конечном счете поездка была отложена еще на десять дней. Думается, что это свидетельствовало об ожидании Белградом новых сообщений из Москвы, а возможно, и встречи с советским руководством.

Краткий визит Тито в Прагу 10–11 августа 1968 г., выглядевший ярким жестом поддержки чехословацких реформаторов, фотографии его восторженной встречи жителями Праги, официальные заявления сторон, выступления, комментарии печати и итоговый документ¹⁴⁹, разумеется, очень интересовали Москву. В соответствии с избранной ранее тактикой югославы через посла Бенедиктова информировали советское руководство о поездке. Тодорович, входивший в состав делегации, пригласил советского посла приехать для разговора уже 13 августа. В очередной раз он подробно изложил позицию официального Белграда, подчеркнув, что делает это «по договоренности с товарищем Тито познакомить советское руководство с наблюдениями и впечатлениями делегации СКЮ… побывавшей с визитом в ЧССР». В обстоятельном и продолжительном (1 час 45 минут) разговоре Тодорович, помимо прочего, высказал уверенность в «несомненной стабилизации внутриполитической ситуации в Чехословакии»: новое чехословацкое руководство во главе с Дубчеком «держит ситуацию крепко в своих руках», «стало подлинно народным руководством, вокруг которого объединился народ». Тодорович подчеркнул, что из подробных рассказов «чехословацких товарищей» и высказанных ими оценок внутреннего развития «мы получили достаточно доказательств, что в этой стране происходит живое, бурное и в то же время позитивное развитие». Общий вывод Тодоровича был однозначным: «Товарищ Брежнев и остальные товарищи во время последней встречи в Москве выразили пожелание, чтобы товарищ Тито помог консолидации ситуации в ЧССР. Мы считаем, что в данном случае мы это сделали»¹⁵⁰.

Вместе с тем не без влияния вновь поднявших голову сторонников резолюций совещаний Коминформа 1948–1949 гг. (в данном случае черногорского поэта-сталиниста Радована Зоговича) в Москве негативно оценивали как личность Тодоровича, так и положение в югославских верхах в целом. Охотно повторяя высказанную Зоговичем отрицательную характеристику Карделя, советские эксперты обратили внимание на данное им описание общего соотношения сил в югославском руководстве: Кардель, который «играет сейчас решающую роль в партии и стране», сознавая свою непопулярность в Югославии (и даже в Словении¹⁵¹, т. к. проживает в Белграде), «как бы отошел на второй план и действует через своих приближенных». Первым среди них Зогович как раз и назвал Тодоровича – «главного проводника политического и идеологического курса» Карделя¹⁵².

Развернутые советские оценки визита Тито и его переговоров с Дубчеком в Праге по-прежнему недоступны исследователям. Некоторое представление о восприятии официальной Москвой этих югославских шагов дает информационная записка от 15 августа корреспондента ТАСС в Белграде Ю. Родионова, присланная из посольства СССР¹⁵³. Статьи в югославских СМИ, публиковавшиеся в предшествующие дни, Родионов назвал «информационным обеспечением визита Тито и поддержкой реформаторов». По его мнению, «энергичная кампания поддержки нового курса чехословацкого руководства… была рассчитана и на поднятие в глазах определенной части общественности Чехословакии авторитета Югославии и ее политики как страны, якобы пришедшей на помощь ЧССР в трудный для нее момент». По оценке журналиста, именно так создавалась и атмосфера для визита в ЧССР Й. Броз Тито. Автор высказал предположение, что «Чехословакия может также явиться еще одним подтверждением с югославской точки зрения правильности пути, по которому пошла Югославия после 1948 года». В качестве доказательства он процитировал абзац из статьи известного белградского эксперта по внешнеполитическим вопросам Р. Петковича в журнале «Международна политика» (№ 432): «По пути, по которому так долго идет Югославии, пошла Румыния, и на этот путь вступила Чехословакия». Родионов с понятным только в определенных партийно-аппаратных кругах сарказмом заключил (оговорив, что опирается исключительно на материалы югославской печати): «СКЮ претендует сейчас в международном рабочем движении на роль борца за „демократизацию“ социализма, за „равноправные отношения между социалистическими странами и между коммунистическими и рабочими партиями“, за независимость и суверенитет социалистических стран»¹⁵⁴.

Сообщение советского посольства о вводе войск стран-членов ОВД в ЧССР с объяснением необходимости этого шага, присланное из Москвы на имя исполнительного секретаря ЦК СКЮ Тодоровича, было передано высокопоставленным сотрудником посольства СССР в Белграде Ю. П. Островидовым в Международный отдел ЦК СКЮ Бориславу Милошевичу 21 августа в 12:30¹⁵⁵. Советская сторона не стала дублировать данную информацию через югославское посольство в Москве. В свою очередь, посол Видич в тот день был озабочен не сообщениями о событиях в Чехословакии, а изменением обстановки вокруг его посольства: усилением с 18 августа охраны здания и обнаружением с 20 августа слежки за некоторыми сотрудниками¹⁵⁶.

Сообщение Островидова, как и телеграммы из Праги, ввергли югославскую элиту в состояние разворошенного муравейника. При этом каждый участник событий «знал свой маневр». Хотя вторая половина августа и была периодом отпусков, сотрудники Секретариата президента СФРЮ и офицерские чины президентской охраны срочно доставляли высшее партийное и государственное руководство из мест их номенклатурно-укромного курортного отдыха в правительственную резиденцию на о. Бриони. Были задействованы все виды транспорта: автомобили, самолеты, вертолеты и даже быстроходные катера. Когда первые прибывшие появились на острове, Тито уже провел совещание с высшими военными чинами страны и встретил «гостей» почти криком: «…Если на нас нападут, мы будем защищаться, мы заявим об этом во весь голос»¹⁵⁷.

О ситуации в ЧССР немедленно были проинформированы находившиеся в те дни на Бриони по приглашению Тито члены чехословацкого руководства – заместитель председателя правительства ЧССР Ота Шик и министр иностранных дел Иржи Гаек, а вслед за ними и другие высокопоставленные лица, которые вместе с семьями отдыхали на адриатическом побережье (министр государственного планирования Ф. Власак, председатель Центральной комиссии народного контроля Ш. Гашпарик и др.¹⁵⁸). С. Дапчевич-Кучер и М. Трипало по поручению Тито известили супругу А. Дубчека, которая вместе с сыном отдыхала на острове Крк¹⁵⁹.

Заявление Тито от 21 августа для ТАНЮГ и телевидения Загреба на следующий день было растиражировано в печати. Население страны узнало о «глубоком беспокойстве», вызванном вводом иностранных военных частей в Чехословакию без приглашения или одобрения законного правительства. Случившееся Тито назвал «нарушением суверенитета социалистической страны», явившимся тяжелым ударом по силам социализма и прогресса во всем мире. Ссылаясь на свои недавние встречи с Дубчеком в Праге, Тито заметил, что он был уверен в решимости чехословацкого руководства блокировать любую попытку антисоциалистических сил нарушить нормальное развитие демократии и социализма в Чехословакии. Сообщив о предстоявшем 23 августа пленуме ЦК СКЮ с целью выработки официальной позиции Югославии, Тито решительно призвал к соблюдению порядка и хладнокровию, предупредив, что «…не будут позволены какие бы то ни было демонстрации, которые могли бы выродиться в разного рода провокации. Наш рабочий класс и народ в целом имеют достаточно других возможностей выразить свое негодование подобными действиями в отношении социалистической страны»¹⁶⁰.

На состоявшемся поздно вечером в тот же день расширенном совместном заседании Исполкома и Президиума ЦК СКЮ был обсужден текст заявления. Одним из ключевых моментов стал подбор соответствующего термина для характеристики действий иностранных войск в Чехословакии¹⁶¹. День 22 августа был отведен на подготовку к пленуму ЦК и более тщательный, чем обычно, мониторинг обстановки в СФРЮ и за рубежом. Значительным событием этого дня стало проведение 250-тысячного митинга в Белграде на площади Маркса и Энгельса, главным оратором на котором был Тодорович¹⁶².

Первыми из советских граждан, помимо дипломатов в Белграде, негативную югославскую реакцию в связи со вторжением в ЧССР ощутила на себе 21–22 августа группа деятелей советского театра и музыки, возвращавшаяся в СССР через столицу Югославии после посещения театрально-музыкального фестиваля в Дубровнике. Ее участникам было отказано в проведении ранее оговоренной встречи в Союзе драматических артистов Югославии и нескольких других. Представители театральной и музыкальной общественности Белграда на эти встречи не приехали¹⁶³.

Экстренно проведенный 23 августа на Бриони пленум ЦК СКЮ осудил интервенцию в Чехословакии. Тито назвал вторжение «оккупацией». Помимо сообщений в печати, информация о решениях пленума, выступлениях участников и прозвучавших оценках от имени Никезича была передана в чехословацкий МИД Ф. Винтером, представителем СФРЮ в Праге¹⁶⁴.

В эти же дни получили возможность выразить свое отношение к событиям в ЧССР и чехословацкие министры, находившиеся в Югославии. Их обращение «ко всем правительствам в мире» было опубликовано в югославских СМИ¹⁶⁵. 24 августа в Белграде состоялась пресс-конференция О. Шика. Информация о ней в тот же день прошла по югославскому телевидению, а подробный отчет был опубликован в печати на следующий день¹⁶⁶. В югославских политических кругах высоко оценивали публичные высказывания чехословацких министров, де-факто эмигрантов, производивших «отличное впечатление»¹⁶⁷. Параллельно в это же время в югославском городке Вршац прошла встреча румынской и югославской делегаций во главе с лидерами двух стран, в ходе которой Чаушеску вел себя довольно нервно, а Тито демонстрировал уверенность¹⁶⁸.

Отказ Югославии поддержать интервенцию и заявление Тито вызвали негативную реакцию в Москве¹⁶⁹. Позиция югославского руководства была охарактеризована в «Правде» от 23 августа как «непоследовательная», а причиной автор статьи счел «явную дезориентацию некоторых наших друзей». Среди причин этого были названы «империалистическая пропаганда», а также и то, что «друзья не разобрались в существе сложившегося положения и торопятся немедленно выразить свое несогласие с действиями социалистических стран, выполняющих свое обязательство, принятое в Братиславе» (речь шла о коллективной ответственности стран «социалистического лагеря» в деле защиты социализма)¹⁷⁰. Но вскоре характеристики стали более жесткими и конкретными. В сообщении ТАСС указывалось, что к «империалистическому хору присоединились руководители Югославии и Румынии, которые оказывают активную помощь чехословацким антисоциалистическим силам. Именно в Белграде и Бухаресте плетут свои интриги политические авантюристы из Праги, оказавшиеся в эти дни за пределами Чехословакии». (Намек был более чем прозрачным!) В комментарии указывалось, что «о том, насколько далеко заходят югославские покровители антисоциалистических сил, свидетельствует, например, адресованное ООН провокационное заявление правительства Югославии по так называемому чехословацкому вопросу: это заявление полностью совпадает с позицией стран НАТО. В том же духе выступает сейчас и группа Мао Цзе-Дуна в Пекине, сомкнувшаяся в этом вопросе с США и Югославией». В комментарии также подчеркивалось, что «контрреволюционные силы, действующие в Чехословакии, и их зарубежные покровители всячески пытаются изобразить меры, предпринятые союзными государствами в защиту социализма и национального суверенитета ЧССР, как некую „оккупацию“»¹⁷¹.

В публичной пропаганде, как и в ряде решений югославского руководства, не предназначенных для оглашения, довольно часто мелькали фразы, выражавшие опасения советского вторжения в Югославию. Основания для этого давало предложение Брежнева, озвученное им еще 29 апреля на консультациях в Москве: «рассмотреть, что означает слово „вмешательство“». «Если мы связали свою судьбу с делом социализма, – заявил советский лидер, – нас должно интересовать и то, что происходит и в Югославии». Эта фраза вызвала такой бурный протест югославской делегации, что Брежнев был вынужден отказаться от своих слов. (В югославском альтернате записи беседы они сохранились¹⁷².) В реалиях второй половины августа фраза Брежнева, по всей видимости, не мог ла не взволновать югославов. Вместе с тем современный уровень изученности внутренних процессов в СФРЮ по-прежнему не позволяет однозначно определить, в какой мере югославское руководство было действительно обеспокоено возможностью советской интервенции, а в какой степени обстановка искусственно нагнеталась в целях консолидации югославской политической элиты. Последний вариант, в частности, позволял изменить баланс сил в пользу усиления прозападной ориентации, вытесняя с ведущих позиций просоветски настроенных политиков. По-прежнему открытыми остаются и некоторые другие вопросы, а именно: насколько югославские военные использовали предоставившуюся им в эти недели возможность для усиления своих позиций и влияния в стране¹⁷³, насколько удалось националистически настроенным силам в федеративных республиках использовать ситуацию и приступить к созданию территориальной системы самообороны. Как оказалось, эти территориальные системы стали основой будущих военных формирований.

Как бы то ни было, термин «война» и производные от него использовались в югославских секретных документах на высшем уровне. Так, среди решений «о непосредственных задачах», определенных на заседании Исполкома ЦК СКЮ 28 августа, содержался пункт, призывавший «усилить бдительность партийного руководства на всех уровнях в связи с хранением документов с грифом „секретно“ и „сов. секретно“», определив, «какие из них должны быть сохранены, а какие не должны попасть в руки неприятеля в случае войны»¹⁷⁴.

В конце августа 1968 г. в советско-югославских отношениях начался этап открытой полемики. На приеме у Тито 30 августа посол Бенедиктов, в присутствии Тодоровича, зачитал присланный ему из Москвы текст заявления ЦК КПСС и советского правительства с резкими характеристиками позиции Югославии как «недружественной», выражающей солидарность с «антисоциалистическими силами» в Чехословакии. Держался Бенедиктов твердо, несмотря на неоднократные попытки Тито его прервать. Обстановка так накалилась, что эмоциональный югославский руководитель, продемонстрировав превосходное знание русского языка, использовал не принятые на официальных встречах выражения. В заключение беседы, напомнив о героической борьбе югославов против фашизма, унесшей жизни 1,7 млн жителей страны, Тито заявил о готовности «и сейчас идти на жертвы, если под угрозой окажутся и наша независимость, и наш собственный путь социалистического строительства»¹⁷⁵.

Сложившаяся после 21 августа обстановка обсуждалась 2 сентября на заседании Президиума и Исполкома ЦК СКЮ. Как свидетельствует протокол, открыв заседание, Тито сообщил о событиях последних десяти дней, в том числе рассказал о приеме им Бенедиктова. Далее последовало выступление Никезича, которое Тито активно комментировал, а затем первым начал его обсуждение. Достаточно пространно говорили Н. Диздаревич и В. Влахович. Более краткими были выступления К. Црвенковского, М. Рибичича и Д. Радосавлевича. Тодорович зачитал заключенный в Москве советско-чехословацкий договор. Когда же он предложил создать группу для подготовки решения по итогам обсуждения, Тито, заметив, что «еще рано», предложил продолжить дискуссию. После этого высказались П. Стамболич, Э. Кардель, далее – И. Гошняк, В. Джуранович, Ц. Миятович, С. Вукманович, А. Хумо, А. Роман и К. Попович. По итогам обсуждения зачитанное Бенедиктовым заявление было названо «демаршем СССР в весьма оскорбительном для нас и для товарища Тито лично тоне… первым актом прямого давления на нас». Наряду с этим в протокол было внесено и высказывание Тито о необходимости более аккуратного освещения в югославской печати текущих событий: «Товарищ Тито особо подчеркнул, что он сказал послу о том, что мы не будем никоим образом действовать провокационно и враждебно в отношении как Советского Союза, так и советского народа. Однако, мы не можем молчать, когда речь идет в борьбе за принципы социализма, и мы против всех уклонов». В протокол было также включено высказывание Тито о необходимости в дальнейшем «пойти по пути внесения умеренности в настроения граждан в нашей стране, но не оправдывать государств-агрессоров, действия которых нарушают суверенитет Чехословакии, свободу ее народа». Тито не исключал возможности экономического давления со стороны СССР, предлагая в этом случае принять «соответствующие меры». Он подчеркнул: «Помимо выражения наших принципиальных позиций мы не должны делать ничего такого, что даст Советам повод снова свести ситуацию к 1948 г., т. е. к отказу от торговых и экономических отношений». Югославский лидер заметил при этом, что «более широкий отказ от экономических договоров и договоренностей привел бы к серьезным трудностям в нашей экономике»¹⁷⁶.

Ответ югославского руководства на советское заявление был дан в двухнедельный срок. Его передал посол Видич во время встречи с председателем Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорным 11 сентября¹⁷⁷. О реакции Подгорного узнаём из телеграммы Видича в Белград. Посол сообщал, что после взаимного обмена колкостями началось обсуждение, во время которого больше говорил Подгорный. Он, по словам Видича, «как свое собственное, высказал мнение, что после встречи товарищей Тито и Тодоровича с Бенедиктовым можно [было] уже заранее сказать, что заявление правительства и ЦК КПСС не помогло югославским товарищам понять и свои ошибки, и саму ситуацию, вынудившую СССР и других предпринять известные меры в отношении ЧССР». Видич выделил слова собеседника о том, что «сейчас и самые жесткие противники из империалистического лагеря отказались от использования определения „оккупация“, „интервенция“, и эти выражения продолжают использовать только в Югославии, что их (советских руководителей. – А. Е.) нисколько не радует». Видич передал в Белград и слова Подгорного о том, что «вопрос ЧССР не должен оказаться вновь доведенным до ситуации, имевшей место ранее. Они желают продолжения сотрудничества, при котором экономические и другие отношения должны быть продолжены». По словам Подгорного, это зависит не только от советского руководства, но и от югославской позиции. В развитие сказанного Подгорный заметил, что в Москве располагают информацией о происходящей в Югославии определенной мобилизации, причины которой непонятны. «К чему этот психоз?» – спросил он¹⁷⁸. В целом, по словам Видича, «беседа велась в спокойной атмосфере». Характерен заключительный абзац телеграммы. На него обратил внимание и Тито, подчеркнув фразу, что Подгорный не выслушал Видича «от начала и до конца», никак не прокомментировал предложение о встрече, отрицал существование опасности для Югославии, настаивал на том, что югославы изменили свои взгляды перед предстоящим обсуждением в ООН, осудил содержание и тональность югославской печати и предупредил о предстоящем появлении в советской прессе соответствующих статей о Югославии, высказывался за сохранение нормального взаимного сотрудничества в экономической и других областях, несмотря на имеющиеся расхождения во взглядах, и одновременно с этим предостерегал, что югославские оценки ситуации могут отрицательным образом отразиться на взаимоотношениях Москвы и Белграда¹⁷⁹.

Замечание Подгорного о бурной реакции в Югославии на действия СССР и его ближайших союзников в Чехословакии было запоздалым. К тому времени советские наблюдатели в Белграде уже указывали на некоторое снижение полемического накала в югославских выступлениях. Так, после посещения публичной лекции «Международная политическая ситуация в настоящее время», прочитанной членом Исполкома ЦК СКЮ Н. Диздаревичем в белградском Доме молодежи 11 сентября¹⁸⁰, сотрудник советского посольства В. А. Солянский отметил сдержанную позицию лектора в отношении Советского Союза. В конце полуторачасового мероприятия Диздаревич, отвечая на заданный вопрос, указал, что в настоящий момент не существует непосредственной угрозы нападения на Югославию со стороны социалистических стран. Лектор также добавил, что слухи, распространяемые в Югославии о якобы происходящей концентрации советских войск на венгеро-югославской границе и болгарских войск – на болгаро-югославской границе, лишены всякого основания. Солянский также обратил внимание на замечание Диздаревича, что имеющая место скупка «некоторыми лицами» продовольственных товаров не приведет к их нехватке в торговой сети¹⁸¹.

Общую тенденцию к снижению накала полемики в Югославии отметил в записке в МИД СССР от 17 сентября 1968 г. и корреспондент «Правды» в Белграде Т. А. Гайдар¹⁸². Давая оценку событиям в стране за прошедшую неделю (9-16 сентября), он отметил «постепенное снижение тона антисоветской кампании в югославской печати». «Материалы, посвященные событиям в Чехословакии, – сообщал Гайдар, – по-прежнему занимали значительное место на страницах югославских газет… Основные оценки этих событий так и не переменились, хотя сам тон комментариев стал более сдержанным», причем подобные изменения наблюдались не только в белградской, но и в республиканской печати. По мнению Гайдара, это подтверждало собранные им ранее сведения о полученном на местах указании ЦК СКЮ «не развязывать вербальную войну, постараться избежать заострения полемики». Гайдар писал, что «именно в таком ключе, по доверительным сообщениям югославских журналистов», выступил на совещании редакторов Диздаревич, и эту же идею проводил при встрече с коллективом газеты «Борба» Никезич.

Гайдар, очевидно не желая даже в закрытом документе использовать термин «экономические санкции», аккуратно заменил этот термин словами «определенные меры». Он указал, что «одной из причин, побудивших югославское руководство предпринять некоторые шаги, если не для прекращения, то для сдерживания антисоветской кампании… [явились] серьезные опасения, что дальнейшее развитие полемики может повлечь за собой со стороны СССР и других социалистических стран… определенные меры, которые усложнят и без того достаточно сложную экономическую ситуацию в Югославии»¹⁸³.

Советское посольство, занимая довольно жесткую позицию в отношении публикаций в югославской печати, затрагивающих позицию СССР, неоднократно выступало с соответствующими заявлениями перед руководителями ГСИД. К примеру, 19 сентября посол Бенедиктов резко осудил действия югославских властей, якобы поощрявших югославские СМИ, в беседе с помощником госсекретаря по иностранным делам Бабичем¹⁸⁴. Особенно болезненно советская сторона реагировала на публиковавшиеся в печати карикатуры. Так, в беседе с Видичем 5 сентября Аставин, разумеется, на основе информации посольства, указал на разнузданный тон югославской печати по отношению к советским воинским подразделениям, находящимся на территории Чехословакии. В этой связи Аставин показал послу номер словенского (в записи беседы он был назван словацким. – А. Е.) сатирического журнала «Павлиха» от 28 августа, издающегося в Любляне, в котором было опубликовано несколько антисоветских карикатур. На одной из них были изображены советский танк с красной звездой на башне и танкист, держащий в руках транспарант со словами «Американцы – вон из Вьетнама!». Под карикатурой подпись: «На пражских улицах»¹⁸⁵.

Сотрудники посольства СССР в Белграде тщательно фиксировали и другие действия, которые, по их мнению, с ведома или по указанию властей были направлены против советского влияния в Югославии¹⁸⁶. В частности – по ограничению советской информационной деятельности в СФРЮ. Прежде всего это сказалось на спланированных мероприятиях Агентства печати «Новости» (АПН) и ССОД. Югославские организации прекратили выпуск и распространение журнала «Страна Советов» на сербско-хорватском языке. Не вышли в свет несколько номеров, посвященных очередным годовщинам освобождения Белграда и государственного праздника СССР 7 ноября, а также номер в связи с 25-летием 2-го заседания АВНОЮ о совместной борьбе народов Советского Союза и Югославии против фашизма. Правительственный Секретариат по информации не дал разрешения на проведение в Культурном центре Белграда ежегодной выставки работ фотографов АПН. Югославские власти также вернули предоставленную АПН для демонстрации в столичном Доме молодежи Белграда экспозицию работ фотографов Агентства, посвященную 50-летию ВЛКСМ.

В посольстве СССР знали и об указании руководства ССТНЮ от 3 октября, переданном во все нижестоящие организации (республиканские, городские, общинные), – возвращать получаемые ими по почте иностранные бюллетени и другие информационные материалы. Помимо этого произошел ряд событий, свидетельствовавших о том, что югославские власти предприняли меры, значительно осложнившие условия информационной работы Дома советской культуры (ДСК) в Белграде. От сотрудничества с ДСК на гонорарной основе внезапно отказались переводчик и преподаватели сербскохорватского языка, прекратились коллективные посещения группами учащихся столичных школ и гимназий проводимых в ДСК кинопоказов и выставок. Также были нарушены налаженные связи ДСК с учебными заведениями вне Белграда. Группа преподавателей и студентов филологического факультета города Нови Сад, изучающих русский язык, предварительно договорившаяся с ДСК об организации просмотра (вне графика киносеансов) кинокартины «Анна Каренина», отказалась от просмотра за несколько часов до его начала, предупредив руководство ДСК по телефону о невозможности приехать в Белград из-за запрета поездки. Помимо этого Секретариат по информации не согласовал выступление в ДСК с концертом на праздничном вечере советской колонии в честь 51-й годовщины Октябрьской революции эстрадного ансамбля Саши Суботы (после протеста посольства запрет был отменен как «недоразумение»). Секретариат по информации также «не рекомендовал» Д. Петрович, редактору издательства «Рад», выступать с докладом в ДСК на литературном вечере, посвященном 150-летию со дня рождения И. С. Тургенева (были отпечатаны и разосланы пригласительные билеты). Сотрудникам ДСК и посольства было также известно о случаях, когда на улице неизвестные лица останавливали посетителей ДСК и интересовались, кто они и зачем идут в Дом советской культуры.

Помимо этого оказались нарушенными налаженные в последние годы контакты восьмилетней школы при посольстве со столичными школами имени Владо Авксентьевича и Стевана Дукича и школой г. Врнячка Баня. В посольстве считали, что «связи были прекращены по инициативе югославских школ, которые, как стало достоверно известно, получили указание избегать контактов с советской школой в Белграде». Из доверительной беседы с директором школы имени Владо Авксентьевича в посольстве стало известно, что «в связи с указаниями вышестоящих органов школе предложено прекратить связи с советской школой в Белграде по всем направлениям, хотя большинство учителей и учащихся хотели бы продолжать дружеские контакты с советской школой». Была также получена информация о состоявшемся в сентябре совещании преподавателей русского языка сербских школ, на котором было сообщено, что «все советские люди, находящиеся в Югославии, являются тайными агентами СССР».

Об осложнении двусторонних отношений свидетельствовало, по мнению посольства, возобновление югославскими властями практики слежки за советскими дипломатами и сотрудниками других советских учреждений в Югославии. Так, слежка была установлена за советским советником-посланником П. С. Кузнецовым во время его посещения 19–22 ноября Сараево и за сотрудниками посольства П. Д. Минеевым и К. Н. Смирновым во время их пребывания 25–27 ноября в Любляне. В посольстве СССР тщательно фиксировали факты преследования и арестов югославских граждан «за дружеские симпатии и чувства, проявляемые к Советскому Союзу», а также за одобрение действий СССР в Чехословакии. Так, в посольстве стало известно об аресте инженера Марко Живковича за публичные высказывания о том, что действия социалистических стран в ЧССР были направлены на предотвращение контрреволюционного переворота и что сам он «никогда не возьмет в руки оружие, чтобы воевать против русских».

Обилие подобных фактов объясняет реакцию советского посла, подчас излишне эмоциональную, на происходившее. К примеру, узнав о публиковавшейся в загребской газете «Весник» серии статей под рубрикой «Трудный 1948 год» (ее, кстати, Бенедиктов посчитал «сенсационной»), посол возмутился. Причиной стали не столько названия статей («Террористы переходят границы», «Еще одна резолюция» (о резолюции Информбюро, принятой в ноябре 1949 г. – А. Е.), «Бряцание оружием», «Как мы выдержали» и др.), сколько концовка одной из них. «Не являемся ли мы свидетелями того, что начинается новый 1948 год? – задавался вопросом автор. – Если начинается, мы знаем ответ. Имеем прекрасный опыт». Особое внимание посла привлек материал «Дипломаты-шпионы» от 13 сентября, в котором, как он отметил, «наряду с другими злонамеренными домыслами, содержатся выпады против сотрудников посольств СССР, Венгрии, Румынии, Болгарии, Албании и Чехословакии, работавших в Югославии в 1946–1948 гг.». Бенедиктов также посчитал «недружественным актом по отношению к Советскому Союзу, носящим клеветнический характер», опубликованную подборку цитат из выступлений Ворошилова 22 августа 1949 г., Булганина 11 сентября 1949 г., Суслова 3 декабря 1949 г., Молотова 21 декабря 1949 г. о позиции югославского руководства в то время. Бенедиктов сообщил в Москву, что в связи с публикацией он сделал заявление в ГСИД СФРЮ, и также предложил сделать устно соответствующее заявление и послу СФРЮ в Советском Союзе Видичу¹⁸⁷.

Впрочем, и югославская сторона имела достаточно поводов, чтобы быть недовольной советскими действиями. Так, в середине сентября власти Македонии обнаружили, что на домашние адреса профсоюзных лидеров Скопле по поч те из СССР поступает пропагандистский материал – обращения советских профсоюзных руководителей «для самого широкого знакомства с фактами о подлинном положении дел в Чехословакии». В ответ югославы возвращали в посольство СССР в Белграде или направляли по разным адресам в Советский Союз полученный материал вместе с собственным приложением – резолюцией Х пленума ЦК СКЮ¹⁸⁸.

26 сентября 1968 г. в Белграде была получена пространная, на шести страницах, телеграмма Видича о его беседах с советскими руководителями на приеме, устроенном шахиншахом Ирана Мохаммедом Резой Пехлеви¹⁸⁹. У югославского посла сложилось впечатление, что советская сторона не против обсудить подготовку встречи на высшем уровне, но ее организацию намерена оговорить целым рядом условий. Впрочем, предположение, высказанное Видичем, являлось, скорее, его личным впечатлением и к настоящему времени не нашло документального подтверждения в российских архивах. В обзорном докладе Л. И. Брежнева на совещании лидеров «пятерки» в Москве 27 сентября 1968 г., созванном для оценки обстановки в Чехословакии после ввода войск, Югославия была лишь кратко упомянута в связи с ее особой позицией. Только в выступлении В. Гомулки поведению югославского руководства было уделено больше внимания, причем оценил его польский лидер исключительно негативно¹⁹⁰. Несомненно, мнение партнеров по ОВД оказывало влияние на советскую позицию и в дальнейшем.

В октябре – ноябре 1968 г. Президиум ЦК КПСС принял ряд решений по «югославскому вопросу», основой которых стала записка от 4 октября B. В. Кузнецова и К. В. Русакова «О реакции в Югославии на события в Чехословакии в августе 1968 г.»¹⁹¹. Затрагивая широкий круг вопросов двусторонних отношений, решения акцентировали дальнейшее развитие экономических связей, но одновременно микшировали мероприятия в политической сфере: так, например, предлагалось понизить уровень празднования в СССР государственного праздника СФРЮ – Дня республики¹⁹².

Обмен письмами между лидерами двух стран несколько уменьшил накал полемики, хотя оценки Брежнева были достаточно жесткими. Югославская позиция не претерпела особых изменений, что отразило письмо Тито от 5 ноября. В нем акция СССР и союзных государств в Чехословакии была вновь названа «военной интервенцией». Югославский лидер в очередной раз выразил несогласие с действиями Кремля как представляющими угрозу независимости других стран. Он напомнил, что по-прежнему нет гарантий, устраняющих в этом плане опасения Югославии. Тито задал также и фундаментальный вопрос: признаёт ли советское руководство принципы Белградской и Московской деклараций 1955 и 1956 гг.?¹⁹³

Несмотря на наличие существенных противоречий между руководствами двух сторон, положительным оказалось уже то, что они в письменной форме, позволяющей обдумывать и четко формулировать свои позиции, возобновили обстоятельный диалог на высшем уровне. К позитивам следует отнести, на наш взгляд, и выступление советского посла 6 ноября (на следующий день после послания Тито Брежневу) по центральному югославскому телевидению с трехминутным обращением в связи с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции. Полученное на то разрешение властей дополнительно подтвердило намерение Тито и его ближайшего окружения не углублять разногласия в отношениях Белграда и Москвы.

Выступая с докладом на пленуме ЦК КПСС 31 октября 1968 г., Брежнев критиковал позицию и действия Белграда весьма дозированно. Констатировав, что руководители СКЮ «заняли ошибочную позицию» и что «такая линия Белграда тесно связана с ревизионистскими тенденциями, которые не раз давали себя знать в деятельности лидеров СКЮ», советский лидер гордо напомнил, что «наша реакция на югославскую позицию была взвешенной, но достаточно острой». Свое письмо Тито Брежнев назвал в докладе «призывом… трезво оценить создавшуюся ситуацию, положить конец антисоветской кампании в СФРЮ, чреватой серьезными осложнениями советско-югославских отношений»¹⁹⁴.

Брежнев был недалек от истины. Разгоревшаяся осенью полемика сказалась и на долговременных оценках югославами советских действий в международных делах. Посольство СФРЮ в Москве попыталось дать новую интерпретацию политики СССР, в частности, пересмотрев прежние характеристики советских действий во всем Восточном Средиземноморье и вновь напомнив об использовании Белградом в 1948–1949 гг. старого тезиса о многовековых империалистических устремлениях России получить выход «к теплому морю». Старый «новый» подход нашел отражение в объемистой, на 19 страницах, аналитической записке за подписью первого секретаря посольства М. Филиповича и посла Видича¹⁹⁵. Вскоре содержание записки, разосланной Международным отделом ЦК СКЮ, стало широко известно в партийных кругах.

Таким образом, югославская реакция на действия военных частей стран ОВД в ЧССР с легкостью перечеркнула тенденции к действительно глубокому советско-югославскому взаимодействию во внешнеполитическом плане, которые проявились в 1965–1967 гг.

Состояние советско-югославских отношений также оставалось в центре внимания посольства СФРЮ в Москве. В аналитической записке от 31 октября авторы указали на особо негативное восприятие Москвой югославских мер «оборонительного характера» и отрицание советской стороной намерения применить силу. Русские «опровергают все известия о концентрации или передвижениях войск в нашем направлении. Они продолжают энергично твердить об отсутствии советских войск в Болгарии», – сообщалось в документе, – а объясняя отсутствие намерений напасть, подчеркивают «различия между ЧССР и Югославией». В записке указывалось на заявления советской стороны об имевшейся «опасности угрозы внутренней системе ЧССР со стороны контрреволюции и военно-стратегической угрозы В[аршавскому] д[оговору] и в особенности СССР, что в случае Югославии, как они (русские. – А. Е.) утверждают, исключено»¹⁹⁶.

Возобновленный в виде переписки на высшем уровне диалог не отменил дальнейшую реалистическую негативную оценку действий сторон, дававшуюся экспертами в Белграде и Москве. В первой половине ноября советское посольство в СФРЮ отправило в «центр» обзор публикаций югославской прессы, автор которого первый секретарь посольства В. А. Токарев работал в Отделе ЦК КПСС по связям с компартиями социалистических стран именно в те годы, когда советник-посланник посольства СССР в ЧССР И. И. Удальцов занимал пост заместителя заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС. Показательны названия разделов подготовленного Токаревым документа: О некоторых клеветнических и антисоветских выпадах; Об опубликовании недружественных и антисоветских карикатур; О произвольном сокращении некоторых важных дружественных сообщений югославских корреспондентов при их публикации в газетах СФРЮ; О перепечатке статей и других материалов антисоветского и антисоциалистического содержания из буржуазных изданий; О перепечатывании клеветнических антисоветских материалов из китайских и албанских источников; Об опубликовании в СФРЮ нелегально попавших за границу произведений Солженицына, Сахарова и др.; О кампании «теоретических» обоснований так называемых критических, а на деле тенденциозных и антисоветских выступлений в печати по радио и телевидению в СФРЮ¹⁹⁷.

В Москве не прошли незамеченными и первые шаги югославов в разработке концепции народной обороны. В начале ноября атташе советского посольства в Белграде В. А. Солянский побывал на лекции генерал-майора М. Пантелича «Как бы выглядела всенародная оборонительная война», прочитанной в Доме молодежи в Белграде. Дипломат обратил внимание на тезис генерала о том, что «в нынешних условиях нельзя исключать возможность агрессии против Югославии, как с Запада, так и с Востока. Поэтому необходимо обеспечить эффективную оборону страны против возможных агрессоров». По мнению Пантелича, «всенародная оборонительная война наилучшим образом отвечает этой задаче», предусматривая «комбинацию фронтальной и партизанской войны с участием всех общественных факторов, начиная с трудовой организации и кончая федерацией, в любых условиях». Лектор подчеркнул также потенциальную опасность таких действий со стороны Советского Союза, которые имели место в Чехословакии¹⁹⁸.

Однако заявления Пантелича разделялись далеко не всеми югославскими военными. Точнее было бы сказать, что среди них имел место значительный разброс представлений о военной угрозе. Так, например, беседуя 27 сентября 1968 г. с послом Бенедиктовым, заместитель государственного секретаря по делам народной обороны, главнокомандующий ВВС и ПВО СФРЮ генерал-полковник В. Бубань заметил, что «глупых статей» по поводу концентрации войск в Болгарии или где-либо еще для нападения на СФРЮ он «не читает, не собирается читать и советует другим поступать таким же образом». Подчеркнув, что югославская сторона в настоящее время вполне удовлетворена ходом поставок военного снаряжения из Советского Союза, Бубань заявил, что полемику между СССР и Югославией следует «прекратить как можно скорее, и [что] возможностью для достижения этой цели», по его мнению, является встреча представителей обеих стран на высоком уровне¹⁹⁹.

В целом с конца сентября отмечается сглаживание остроты полемики и болезненной реакции советской стороны на звучавшие в югославской публичной сфере голоса о возможности агрессии против Югославии с Востока. Но определенная напряженность все же сохранялась.

Так, в середине ноября сотрудники советского посольства на примере недавно опубликованной в Белграде книги бывшего корреспондента ТАНЮГ в Москве М. Маровича «Советская реформа – дилеммы и развитие» представили югославские характеристики политического развития и обстановки в СССР. Авторы аннотации подчеркнули пропагандистские цели указанного издания, хотя и отметили намерение Маровича разобраться с тем, что происходило в СССР с объявленной несколько лет назад хозяйственной реформой. Общая оценка книги все же была негативной: «носит нездоровый характер по отношению к Советскому Союзу, написана с известных позиций югославской теории и практики самоуправленческого социализма и призвана дать югославскому читателю превратное представление о действительных достижениях Советского Союза в области экономики за полувековую историю развития, исказить и приуменьшить эти успехи, исказить экономическую политику СССР»²⁰⁰.

О том, что советско-югославская полемика уже окончательно потеряла исключительный характер, свидетельствует тот факт, что Тито перестал выступать на соответствующих совещаниях, а лишь председательствовал на них. Так, 14 ноября на заседании правительства и Исполкома ЦК СКЮ он при обсуждении международного положения не счел нужным сделать какие-либо вводные замечания, а передал слово Диздаревичу и исполняющему обязанности государственного секретаря по иностранным делам Павичевичу²⁰¹. Очередную развернутую оценку своего взгляда на события он дал 22 ноября на прощальной аудиенции уже отозванному в Прагу послу Чехословакии Шимовичу. Югославский лидер довольно подробно описал состояние отношений между Белградом и Москвой, сделав особый акцент на расхождениях между СКЮ и КПСС²⁰².

Очевидно, что Тито больше не был намерен выносить имевшиеся разногласия на публику. На это повлияла не только возобновившаяся переписка с Брежневым. Весьма важное значение имел также резкий всплеск ирредентистских настроений в сербском автономном крае Косово и Метохия. Его кульминация пришлась как раз на последние дни ноября²⁰³. Факт первого открытого выступления сепаратистов, к тому же накануне важного государственного праздника – Дня республики, повлиял на тональность и содержание публичного выступления Тито 29 ноября на праздничных торжествах в г. Яйце (Босния и Герцеговина): в нем отсутствовали какие-либо упоминания о Советском Союзе, которые Москва могла посчитать недружественными. На состоявшейся на следующий день пресс-конференции Тито, отвечая на вопрос иностранного журналиста, коротко и энергично опроверг обнародованный в западной печати факт, будто Югославия потребовала от Советского Союза гарантий собственной безопасности. Тито категорически заявил, что югославы с таким требованием к советской стороне не обращались²⁰⁴.

И данный Тито определенный ответ, и явно смягченные формулировки предыдущих выступлений произвели большое впечатление на советскую сторону. Тем более что и в дальнейшем советские наблюдатели убедились: позитивная тенденция проявилась в публичных высказываниях и других югославских руководителей. Как подчеркивал посол Бенедиктов в конце декабря 1968 г., «члены Президиума ЦК СКЮ, выступавшие на съездах Союзов коммунистов в Хорватии, Словении и Черногории, воздерживались от прямых недружественных заявлений по адресу СССР»²⁰⁵.

Советские дипломаты в Белграде не раз говорили об этой позитивной динамике и при личных встречах с руководством ГСИД СФРЮ в декабре 1968 г. Особо подчеркивалось, что в Москве с одобрением восприняли такую позицию Тито²⁰⁶. В записи, сделанной после беседы с послом Бенедиктовым, М. Павичевич, приведя высокие оценки послом выступления Тито в г. Яйце, констатировал: «Ответственные товарищи в СССР считают, что этим, после известного ухудшения, создана база для улучшения благоприятной атмосферы в наших отношениях». Югослав также выделил замечание советского посла о том, что, по мнению Москвы, существует гораздо больше элементов, которые помогают «сближению позиций»²⁰⁷. Тем не менее реальные шаги к возвращению советско-югославских отношений в прежнее русло были сделаны лишь в последние месяцы 1969 г.²⁰⁸ Исследователям еще предстоит тщательно изучить эти события.

Татьяна Андреевна Покивайлова
Особая позиция Румынии в августе 1968 г.

В статье будут проанализированы причины формирования особой позиции румынского руководства и реакция на ввод в Чехословакию в августе 1968 г. войск пяти стран Организации Варшавского договора (ОВД). Эта тема до сих пор остается недостаточно изученной в отечественной историографии. Из работ российских авторов следует, прежде всего, отметить статьи В. Л. Мусатова и И. И. Орлика, где в контексте общей политики ОВД в отношении лидеров и общественных сил, выступавших за реформирование социализма в Чехословакии, рассмотрена особая политика Румынии в августе 1968 г.²⁰⁹ Реакции румынского руководства на события в Чехословакии в это время посвящены статьи Т. А. Покивайловой²¹⁰ и А. С. Стыкалина, рассмотревшего также и восприятие особой позиции Румынии в Советской Молдавии²¹¹.

В монографии румынского исследователя В. Буги «На острие ножа. Советско-румынские отношения. 1965–1989 гг.» анализу двусторонних отношений накануне и во время чехословацкого кризиса посвящена отдельная глава²¹². Автор рассматривает как внутриполитические проблемы, так и международные коллизии, обусловившие особую позицию Румынии в отношении военной интервенции. Эта тема затрагивается и в другой недавно увидевшей свет монографии автора «Под пристальным взглядом Москвы. Внешняя политика Румынии. 1965–1989 гг.»²¹³.

В настоящей статье использованы материалы российских и румынских архивов, а также документальные публикации, увидевшие свет в обеих странах. Особый интерес представляют документы бывшего партийного архива ЦК РКП²¹⁴, материалы ЦК и Политбюро ЦК КПСС²¹⁵, а также донесения дипломатических служб, отложившиеся в Архиве внешней политики РФ и архиве Министерства иностранных дел Румынии. Значительная часть документов румынского внешнеполитического ведомства введена в научный оборот исследователями в опубликованном в 1998 г. сборнике «Пражская весна в дипломатических документах румынских архивов». В частности, исследователям стали доступны донесения румынских дипломатов из Москвы, стран Восточной Европы, западных стран и отчасти стран Азии, прежде всего Китая²¹⁶. Эти документы были широко использованы румынскими историками²¹⁷. Ценные документы представлены в двухтомнике о начальном периоде правления Николае Чаушеску (1965–1971 гг.), изданном в Бухаресте в 2012 г.²¹⁸

Негативная реакция Румынии на военную интервенцию в августе 1968 г. в Чехословакию была предсказуема. Она определялась курсом, который проводила Румынская коммунистическая партия (РКП, до 1965 г. Румынская рабочая партия – РРП) на внешнеполитической арене в предшествующем десятилетии. Расхождения между СССР и его союзниками по Варшавскому договору начали проявляться еще на рубеже 1950-1960-х гг. Секретарь ЦК РРП Георге Георгиу-Деж, опасаясь за свою личную власть, де-факто не принял решений XX съезда КПСС. Н. С. Хрущёв своим бесцеремонным отношением к руководству Румынии способствовал ухудшению личных отношений между руководителями двух стран. Попытки Москвы заменить Георгиу-Дежа другой фигурой, как это произошло в ряде стран «социалистического лагеря», окончились неудачей. Вывод советских войск из Румынии в 1958 г. способствовал ослаблению в стране позиций Советского Союза.

Переломным моментом в отношениях Румынии с другими социалистическими странами стал апрель 1964 г., когда руководство РРП приняло так называемую декларацию о независимости, в которой заявило о своей особой позиции по целому ряду внутренних и международных проблем. Прокламировавшиеся в декларации абсолютизация принципов национального суверенитета, независимости и невмешательства во внутренние дела социалистических стран, взаимовыгодное экономическое сотрудничество в рамках Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) означали на практике дистанцирование от Советского Союза и ориентацию на налаживание контактов с западными державами и Китаем.

Смерть в марте 1965 г. Георгиу-Дежа и приход к власти Николае Чаушеску не привели к изменению прежнего курса румынской компартии, на что надеялась Москва. Более того, во внутренней политике стали нарастать националистические тенденции, направленные на разрыв дружественных отношений между народами Советского Союза и Румынии, сложившихся в конце 1940-х – начале 1950-х гг.²¹⁹ В 1968 г. Румыния поддержала Чехословакию в повороте к ориентации на западные державы.

К 1968 г. напряженность в отношениях Румынии с СССР и другими странами «социалистического лагеря» усилилась. Поведение Бухареста внушало все большую обеспокоенность. 31 января 1967 г. Румыния установила дипломатические отношения с ФРГ, что вызвало болезненную реакцию в Москве и особенно в ГДР²²⁰. По сообщению из советского посольства в Бухаресте в МИД СССР от 3 февраля 1967 г., посланник ГДР в Румынии Э. Мольдт заявил советскому послу А. В. Басову, что, «по его мнению, установление дипломатических отношений между ФРГ и СРР наносит серьезный ущерб Германской Демократической Республике и не служит интересам европейской безопасности». При этом Мольдт подчеркнул, что «акт установления дипломатических отношений между СРР и ФРГ был осуществлен без всякого предварительного совета и консультаций не только с ГДР, но и с другими социалистическими странами»²²¹. В конце марта – начале апреля 1968 г. во время посещения Финляндии румынская правительственная делегация возложила цветы на могилу маршала Маннергейма. Так гости сочли необходимым отметить участие последнего в боевых действиях на румынском фронте в Карпатах зимой 1916–1917 г. в качестве командира крупного российско-румынского соединения, сражавшегося против германских и австро-венгерских войск. Советское правительство сочло этот акт недружественным по отношению к СССР, сделав упор на статусе Маннергейма, в годы Второй мировой войны верховного главнокомандующего армии Финляндии, воевавшей на стороне нацистской Германии. МИД СССР в связи с этим выразил протест румынскому послу в Москве²²². Во время Шестидневной войны в июне 1967 г. на Ближнем Востоке Румыния не разорвала свои связи с Израилем и отказалась признать еврейское государство агрессором²²³, в то время как все другие страны восточного блока поддержали Египет. В русле самостоятельного внешнеполитического курса Румыния выступила также за «прекращение нападок на коммунистический Китай»²²⁴. На сессии Великого национального собрания Чаушеску заявил, что РКП считает необходимым восстановление «законных прав» Китая в ООН. Чаушеску поддержал член Политбюро РКП Эмил Боднэраш²²⁵. Понятно, что подобные действия не могли не вызвать острого раздражения в Кремле.

Румынские лидеры были нетерпимы к любой критике в свой адрес. Когда на одном из заседаний комиссии представителей коммунистических и рабочих партий, собравшейся в Будапеште в конце февраля 1968 г. для подготовки международного совещания, глава сирийской делегации Халед Багдаш подверг критике руководство Румынии, обвинив его в национализме, румынская делегация покинула зал и отбыла в Бухарест²²⁶. Уход румынской делегации с заседания широко освещался в западной прессе. В частности, печать ФРГ писала о том, что в изменившейся обстановке «даже такие маленькие страны, как Румыния, могут позволить себе пренебречь мнением большинства и совершенно безнаказанно выйти из рядов некогда единого движения», а французский еженедельник «Paris Match» констатировал, что «конечная цель Румынии сводится к тому, чтобы избавиться от опеки Москвы»²²⁷. История имела продолжение: в Румынии были организованы массовые митинги в поддержку действий делегации на встрече в Будапеште²²⁸.

Румыния всячески пыталась если не сорвать, то, по крайней мере, затруднить работу и принятие коллективных решений в рамках СЭВ и ОВД. Противопоставляя себя другим странам «социалистического лагеря», руководство Румынии поддержало политику нового чехословацкого руководства, надеясь найти себе союзника в отношениях с Москвой, хотя само было далеко от идей реформирования существующего строя. В справке советского посольства в Румынии, направленной в МИД СССР 18 ноября 1968 г., отмечалось: «Несмотря на все особенности курса РКП, позиции социализма в Румынии являются прочными, а внутриполитическое положение в целом устойчивым. События последнего времени показывают, что румынские руководители, очевидно, не намерены идти по пути ослабления довольно жесткого контроля и централизации в руководстве экономической и общественной жизнью страны. Подтверждением этого процесса служит тот факт, что, наряду с проявлением декларативных заявлений о стремлении к демократизации в последний период, в стране активно ведется борьба за усиление бдительности, принявшая характер широкой кампании внутри партии. РКП усиливает контроль за деятельностью партии»²²⁹ и, следовательно, добавим мы (Т.П.), всего общества. Кроме того, указывали авторы справки, кажущаяся демократизация политической жизни объясняется, прежде всего, желанием «как можно скорее освободиться от наследия Георгиу-Дежа и связанных с ним в прошлом работников», которые на начальном этапе народной власти сотрудничали с Москвой и поддерживали политику СССР на международной арене. Приход на их место новых кадров преследовал также цель создать вместо культа Георгиу-Дежа культ Чаушеску. Именно этим авторы справки объясняли начавшийся в апреле 1968 г. процесс реабилитации некоторых партийных и государственных деятелей, подвергнутых ранее необоснованным репрессиям (Лукрециу Пэтрэшкану, Штефана Фориша и других)²³⁰. Чаушеску, по сути, сосредоточил власть в своих руках. Венгерский посол в Бухаресте в одной из бесед с сотрудниками советского посольства заявил, что, «по его мнению, реальное значение имеют лишь встречи и беседы с т. Чаушеску, ибо никто другой, включая [премьер-министра] т. Маурера, ничего не решает»²³¹.

Сотрудник болгарского посольства в Бухаресте Г. Богданов поделился с советскими коллегами своими впечатлениями о встрече Тодора Живкова и Чаушеску, состоявшейся в октябре 1967 г.: «Серьезных переговоров не было, беседы велись, в основном, в автомашинах и во время кратковременных остановок, причем говорил, в основном, Н. Чаушеску». Богданов отметил, что «Чаушеску держал себя нервно, легко возбуждался, терял контроль над собой, особенно после небольшого количества выпитого вина. Излагая свою точку зрения по тому или иному вопросу, часто делал это с таким видом, будто бы лишь ему одному известна истина. Несколько раз он делал намеки на давление, которое он, якобы, испытывает со стороны ряда партий и, прежде всего, КПСС; многие вопросы трактовал с явно выраженным националистическим оттенком. По манере Н. Чаушеску держаться по отношению к другим румынским руководителям, по безапелляционному тону его высказываний можно предположить, что он является носителем тех тенденций, которые определяют националистические устремления румынского руководства». Кроме того, по словам болгарского дипломата, «в репликах и высказываниях Н. Чаушеску сквозили антисоветские настроения»²³².

В 1968 г. представительные румынские делегации дважды побывали в Чехословакии – в феврале, на праздновании 20-летия февральской победы 1948 г., и в середине августа, когда за несколько дней до вторжения был подписан новый двусторонний договор о дружбе и сотрудничестве. Румынское руководство выразило полную поддержку политике чехословацкого правительства во внутриполитических и международных делах. Чаушеску утверждал, что в Чехословакии отсутствуют антисоциалистические элементы, а острые заявления Москвы на этот счет считал не соответствующими объективному положению дел в Чехословакии²³³.

Из-за особой позиции Румынии в советском блоке Кремль и руководство других «братских» стран посчитали правильным не приглашать румын на закрытые совещания и встречи, где обсуждались вопросы, связанные с ситуацией в Чехословакии, и принималось решение о вводе войск. Официальных протестов из Бухареста не последовало. Тем не менее в августе 1968 г. Чаушеску с обидой заявил руководству Чехословакии, что, хотя Румыния является членом Варшавского договора, ее представители не были приглашены на совещания ПКК ОВД ни в Дрездене (23 марта 1968 г.), ни в Варшаве (14–15 июля), ни в Братиславе (3 августа)²³⁴. Развитие событий в Чехословакии, сопровождавшееся ужесточением их оценок в «социалистическом лагере», не располагало к углубленному анализу особого курса Румынии. Но есть основания считать, что не все руководители «братских» стран с самого начала воспринимали его остро критически. В историографии неоднократно отмечена умеренность и сдержанность венгерского лидера Яноша Кадара, имевшего за плечами трудный опыт «прерванной» революции 1956 г. в собственной стране. В мае 1968 г. на совещании «пятерки» в Москве Кадар подчеркивал: «… Мы не должны исходить только из фактов, которые лежат на поверхности. Если мы будем считать, что Мао Цзэдун и его товарищи выжили из ума, что Фидель Кастро – мелкий буржуа, Чаушеску – националист, а в Чехословакии действуют попросту сумасшедшие, то при таком подходе мы вообще не сможем ничего решить»²³⁵. Однако замечу, что уже через несколько месяцев, к августу 1968 г., позиция лидера венгерских коммунистов изменилась: он поддержал решение о вводе союзных войск на территорию Чехословакии.

Информация о подготовке силового варианта поступала в Бухарест по различным каналам, но о состоявшемся вводе войск румынское руководство официально узнало только в 3 часа 21 августа 1968 г., когда в ЦК РКП из советского посольства было доставлено курьером письмо (без подписи). В нем сообщалось, что войска пяти стран по просьбе большинства членов ЦК КПЧ были введены в Чехословакию в целях противодействия контрреволюции. Ознакомившись с письмом, Чаушеску в 6 часов 30 минут срочно созвал заседание Исполнительного комитета ЦК РКП, а в 10 часов утра уже состоялся расширенный пленум ЦК совместно с правительством Румынии.

Чаушеску представил на пленуме четко сформулированную позицию, согласно которой угрозы контрреволюции в Чехословакии не существовало, ЦК КПЧ владел ситуацией в стране, и, следовательно, для военной акции не было никаких оснований. Интервенцию Чаушеску оценил как грубую ошибку, подчеркнув, что Румыния может стать следующим объектом вторжения. Исходя из сложившейся обстановки, румынский руководитель указал на необходимость мобилизации армии, усиления охраны жизненно важных объектов, создания рабочих и патриотических отрядов самообороны. «Путь решения проблем, на который вступило руководство пяти стран, – заявил Чаушеску, – это путь авантюр, и нет никакой гарантии, что подобное не может случиться с другими странами, прежде всего с Румынией»²³⁶. Хотя Чаушеску не упоминал об особом курсе Румынии, по всей вероятности, именно его он считал основанием для подобных опасений.

Несомненно, важным стимулом решительных заявлений Чаушеску являлись его опасения потерять власть. Не случайно поэтому уже на упомянутом выше заседании Исполкома ЦК РКП он, по сути, встал на путь круговой поруки: заставил каждого участника дать оценку случившемуся. Скорее всего, он не хотел допустить, чтобы в руководстве РКП появилась «группа товарищей», наподобие «чехословацкой четверки», которые в будущем могли бы попытаться посягнуть на его власть. Благо прецеденты в истории румынской компартии имелись – «дела» Штефана Фориша (1944 г.), Анны Паукер и Василе Луки (1952 г.), Мирона Константинеску, Теохари Джорджеску и Иосифа Кишиневского (1957 г). Уместно напомнить и другие, менее известные факты, как, например, неудавшаяся попытка Хрущёва отстранить от власти в 1956–1957 гг. и в 1962–1963 гг. Георгиу-Дежа, заменив его на Киву Стойку или Георге Апостола, что не могло не повлиять негативно не только на личные отношения двух лидеров, но и на двусторонние отношения Румынии и СССР в целом²³⁷.

Выступая вслед за генеральным секретарем, член Политбюро ЦК РКП Георге Апостол, впоследствии один из оппонентов Чаушеску, поддержал его позицию и заявил: «От советских можно ожидать всего, чего угодно». В том же ключе оценил обстановку Д. Поп: «События в Чехословакии, – заявил он, – вызывают не только возмущение, но и требуют принять меры для защиты нас не только от США и ФРГ, о чем постоянно твердят советские товарищи, но и против интервенции первого в мире социалистического государства не на словах, а на деле… Интервенция в Чехословакию показала его подлинное лицо, чуждое марксизму-ленинизму. Ведь в Чехословакию вторглись не США и ФРГ, а Советский Союз и войска еще четырех социалистических стран»²³⁸.

Все выступившие поддержали Чаушеску, демонстрируя при том из карьеристских побуждений свои верноподданнические чувства. На их фоне выделялось выступление Киву Стойки, в котором он ни разу не упомянул ни Советский Союз, ни Чаушеску. Он акцентировал внимание на характере отношений между социалистическими странами: сотрудничество и взаимопомощь, но никоим образом не подчинение и господство²³⁹.

В конечном итоге все члены Исполнительного комитета ЦК РКП, как представители старшего поколения (Ион Георге Маурер, Эмил Боднэраш, Александру Бырлэдяну, Леонте Рэуту и др.), так и новые выдвиженцы, высказались в поддержку сформулированной Чаушеску позиции²⁴⁰.

В тот же день, 21 августа, состоялось заседание руководства Министерства обороны Румынии, наметившее конкретные меры по защите военных объектов, аэродромов, железных дорог, усилению охраны границ и пр.

В полдень 22 августа в Бухаресте состоялся многочисленный митинг трудящихся. По призыву ЦК РКП огромные массы народа стекались в центр столицы, демонстрируя с небывалым подъемом солидарность с братской Чехословакией. С балкона здания ЦК Чаушеску произнес пламенную речь, основное содержание которой сводилось к следующему: предпринятый через голову чехословацкого руководства, ЦК КПЧ и чехословацкого правительства ввод войск в Чехословакию равнозначен оккупации; нарушены принципы взаимоотношений между социалистическими странами и коммунистическими партиями стран-членов Варшавского договора.

Возглавлявший в то время кабинет министров Ион Маурер признал позднее, что Чаушеску, «опьяненный реакцией масс», отступил от заранее подготовленного текста и сказал больше, чем предполагалось. Ввод войск он, в частности, резко квалифицировал как «момент позора в международном рабочем движении»²⁴¹.

Пользуясь сложившейся ситуацией, Чаушеску и его окружение пытались создать в румынском обществе атмосферу политического психоза, подключив к этому средства массовой информации и весь пропагандистский аппарат.

В стране ширились слухи о предстоящем вторжении в Румынию, называлась и дата – 8 сентября 1968 г.²⁴²

Прозвучавший на массовом митинге в центре столицы призыв Чаушеску «быть готовыми в любой момент выступить на защиту нашей социалистической родины» начал стремительно воплощаться в жизнь. Уже на следующее утро несколько батальонов бойцов патриотической гвардии с оружием в руках прошли по улицам Бухареста, в том числе и перед зданием советского посольства. 23 августа отряды гвардейцев приняли участие в демонстрации трудящихся по случаю 24-й годовщины освобождения Румынии от фашизма²⁴³. В последующие дни на большинстве предприятий, в учреждениях и кооперативах были сформированы отряды патриотической гвардии, которые были сведены в роты и батальоны. Решалась задача их вооружения и обучения. Так, на крупный металлургический комбинат в Галаце было завезено оружие, которое было роздано рабочим, была организована усиленная военная подготовка²⁴⁴.

Настроения в румынском обществе были сложными: по мнению тщательно изучившего источники историка В. Буги, поддержка румынами своего руководства не была всеобщей. Эта важная констатация нуждается в пояснении.

Значительная часть рабочего класса, крестьянства, партийных и государственных функционеров безоговорочно поддерживала линию партии. Вместе с тем среди рабочих и интеллигенции имелись недовольные политикой Чаушеску, в том числе и внешнеполитическим курсом, причем не только во время чехословацкого кризиса. Свидетельством тому являлись письма, поступавшие в советское посольство в Бухаресте²⁴⁵. Возможно, это объяснялось тем, что во взаимоотношениях между СССР и Румынией не было своего 1953 г., как в ГДР, или 1956-го, как в Венгрии и Польше. Румынское общество в целом в 1950-1960-е гг. было дружественно настроено к Советскому Союзу, ощущая экономическую помощь советской страны и справедливо увязывая с ней реальное повышение жизненного уровня.

При том, что в обществе, несомненно, превалировали осуждение интервенции и поддержка чехословацких реформаторов, вместе с тем часть его, в первую очередь интеллигенция, выражала надежду на отказ от постулатов догматического социализма и демократизацию в собственной стране. Это не могло не вызывать определенную озабоченность у руководства РКП. В целях предотвращения нежелательных явлений партийные власти, с одной стороны, стремились усилить контроль за культурной жизнью страны, а с другой – допускали некоторую (дозированную) либерализацию под патронатом партии и по ее инициативе.

Документы рисуют сложную картину восприятия событий августа 1968 г. в отдаленных, национально неоднородных районах: растерянность и замешательство, непонимание происходящего (возможно, в силу достаточно прочно укоренившихся в сознании просоветских настроений)²⁴⁶.

И, наконец, главный вопрос: насколько реальна была военная угроза со стороны государств Варшавского договора, о которой неоднократно говорил Чаушеску? Скорее всего, намерений использовать силовой вариант в Румынии у Москвы не было. Во многом действиями и оценками Чаушеску руководил страх, что советское руководство захочет сменить его на другого лидера, принимавшего согласованную позицию советского блока. Он явно хотел использовать ситуацию для укрепления своей личной власти внутри страны и авторитета за рубежом.

Безусловно, особая позиция Румынии вызывала раздражение у советских руководителей. В беседе с румынским послом Теодором Маринеску 21 августа 1968 г. заместитель министра иностранных дел Л. Ф. Ильичёв указал на недопустимость использования в публичных выступлениях румынских представителей таких выражений, как, например, «оккупация Чехословакии». Ильичёв обратил внимание посла на заявление ТАСС, в котором говорилось о просьбе группы чехословацких партийных и государственных деятелей ввести войска стран Варшавского договора в Чехословакию. Как несоответствующее реальному положению дел в стране Ильичёв отверг заявление МИД Румынии о том, что в Чехословакии отсутствуют антисоциалистические элементы²⁴⁷.

Во время чехословацкого кризиса Чаушеску не раз демонстрировал свою готовность посредничать в нормализации обстановки: он обращается на Запад, к руководству Югославии и Китая, в международные организации, призывает руководителей СССР, Болгарии, Венгрии, ГДР и Польши провести встречу с чехословацкой стороной с целью преодоления кризиса. Пытаясь заручиться поддержкой западноевропейских компартий, Чаушеску 23 августа предложил их руководителям и лидерам стран Варшавского договора созвать совещание с приглашением Дубчека и других реформаторов, чтобы сообща обсудить положение в Чехословакии. Западные компартии, осудив акт вмешательства стран Варшавского договора во внутренние дела Чехословакии, высказались в пользу такого совещания, но ничего конкретного не предложили. Советское руководство, помедлив, 25 августа отказалось от проведения такого совещания. И идея, выдвинутая руководством РКП, повисла в воздухе.

В сложной международной обстановке румынская сторона тщательно отслеживала позиции лидеров, прежде всего западных стран. Инструкция о необходимости такой работы была разослана МИД Румынии во все румынские посольства. Поступавшая оттуда информация, как и записи бесед с представителями западных держав в Бухаресте, оказалась, однако, неутешительной.

Нельзя сказать, что позиция румынского руководства не находила отклика на Западе. Румынское руководство срывало аплодисменты западных политиков, ему обещали экономическую поддержку и кредиты. Однако в целом западные страны заняли весьма сдержанную позицию, демонстрируя, что не намерены вмешиваться в события, происходившие в советской сфере влияния. Британский посол в Бухаресте Дж. Чедвик заявил, что возможности Англии как одной из пяти великих держав будут ограничены действиями, которые предпринимает сама Румыния²⁴⁸. Посол США в Бухаресте Р. Дэвис был еще более сдержан. «В настоящий момент мы не делаем публичных заявлений, а ожидаем, что предпримет Совет Безопасности. Кроме того, мы ведем переговоры с чехословацким послом с целью выяснения некоторых деталей. Хотя, как нам кажется, – добавил он, – чехословацкий посол не владеет достаточной информацией о конкретных действиях своего правительства». Правительство США лишь поддержало идею созыва Совета Безопасности, но отказалось выступить с подобной инициативой.

В какой-то степени позицию США прояснил румынским дипломатам корреспондент французской газеты «Le Monde» в Варшаве Бернард Маргеритт: «Среди западных дипломатов, аккредитованных в Варшаве, ходят слухи, что вторжение советских войск в Чехословакию не могло произойти без уведомления об этом администрации США, и именно этим фактом можно объяснить, почему американское правительство не реагировало немедленно на столь тяжелую ситуацию, в то время как в других, менее значительных, случаях оно реагирует мгновенно»²⁴⁹.