Kitabı oxu: «Бои в Прибалтике. 1919 год»

Предисловие переводчика

Несмотря на не самые простые времена для отечественного книгоиздания и исторической науки, издательство «Посев» смогло продолжить выпуск германских источников по истории Гражданской войны на окраинах Российской империи, начатый два года назад выходом книги «Вывод войск с Востока». Разумеется, вряд ли было бы уместно предпринимать попытки к переводу всех девяти томов германской серии «Описание послевоенных боев германских войск и фрайкоров»¹, прервавшейся, по очевидным причинам, после выхода последнего тома в 1943 г., хотя данный сюжет – вспышка послевоенного насилия в Европе – в настоящий момент является одним из наиболее привлекательных для исследователей данной эпохи как в Европе, так и за рубежом². Представляется, однако, что для тех, кто занимается столь нелегким делом, как исследование истории Белого и в целом антибольшевистского движения, перевод по меньшей мере 2-го и 3-го томов данной серии, вышедших в 1937–1938 гг., связанных с историей боев в Прибалтике в 1919 г., где сошлись германские, русские, прибалтийские, польские, а также интернациональные большевистские части, будет достаточно востребованным. Тем более, что сборников документов на данную тему, сравнимых с советскими изданиями хотя бы по объему, германской стороной выпущено не будет уже, по-видимому, никогда, в том числе потому, что многие архивы сгорели в Потсдаме в апреле 1945 г. Разумеется, как и относительно «Вывода войск», следует иметь в виду особенности не только описываемой эпохи, но едва ли не в большей степени и периода создания оригинального текста, то есть кануна Второй мировой войны, неуклонного укрепления власти нацистов в Германии и быстрого взлета мощи и репутации создаваемого с марта 1935 г. вермахта.

Целый ряд особенностей трудов данной серии и нюансов позиции авторов уже был отмечен в предисловии к «Выводу войск с Востока»³, а потому уместно было бы лишь дополнить и подчеркнуть некоторые моменты, отразившиеся на тексте последующих томов в большей степени, нежели в первом труде серии. Хотя с 1919 г. на тот момент прошло почти 2 десятилетия, а авторы – офицеры-генштабисты вермахта – были представителями уже нового поколения, по большей части ветеранами прибалтийских фрайкоров не являясь, и 2-й, и 3-й тома были написаны вовсе не как сборник мемуаров или военно-исторический труд, а представляли собой опыт военного исследования на актуальную и специфическую тему: особенности боев на громадных пространствах Востока в условиях маневренной войны и сложной политической и этнической структуры противоборствующих сил в многостороннем конфликте. Достаточно интересны были и рассуждения о психологии бойцов в тогдашних условиях, об особом климате в добровольческих соединениях, построенных на столь востребованном впоследствии нацистами принципе фюрерства. Разумеется, со временем серия становилась все менее «технической», постепенно утрачивала характер инструкции, порой приближаясь к историописанию и даже пропаганде, но так и не став всего лишь кратким военным описанием мало известных операций послевоенного периода, как можно было бы подумать из названия. Остается лишь предполагать, с каким трудом авторы воздерживались от того, чтобы не придать своей работе еще более мемуарный оттенок, ведь им было кого опросить среди своих сослуживцев, в том числе и тех, кто всего через 2–3 года станет известен всему миру, – генералов Фрича, Клейста, Гудериана, Кюхлера, К.-Х. Штюльпнагеля и др. А вот воздерживаться от все большего национал-социалистического пропагандистского оттенка им, при всем желании, было уже вряд ли возможно, а потому текст 1938 года (3-й том) в этом отношении куда более радикален нежели текст 1936-го (1-й том).

Бросается в глаза разный характер и объем необходимых комментариев в двух томах. В 3-м томе данной серии они куда более важны, ведь точка зрения и авторов труда, и тех, кого они опрашивали, и тех, с кем спорили или пытались ввести в заблуждение, на события, связанные с крушением германского прибалтийского проекта во второй половине 1919 г., значительно сложнее и порой искусственнее, нежели достаточно бравурное и одностороннее изложение побед германских войск в феврале-мае 1919 г. во 2-м томе. Конечно, ничего особенного в этом нет: читая советскую версию событий⁴, вообще сложно понять, как при таких блестящих действиях и победах над интервентами советским войскам все же пришлось из Латвии отступить, а армию Советской Латвии расформировать всего через несколько месяцев… В таком уровне освещения событий нет ничего удивительного, ведь по традиции советской историографии всем точкам зрения «буржуазных историков» неизменно давали запальчивый отпор⁵.

При этом в данном издании вовсе не стремились превратить комментарии к немецкому тексту в дискуссионное параллельное изложение русской или советской версии тех же событий, хотя не комментировать откровенные заблуждения или дезинформацию авторов порой достаточно сложно. И все же целью перевода этой книги для офицеров вермахта было не обличение германской версии и не демонстрация ее изъянов, а скорее ввод в отечественный научный оборот источника, способного стать необходимым «зеркалом» к уже знакомым российским исследователям текстам советских историков, ветеранов из латышских стрелков и запискам белогвардейцев, написанным уже в эмиграции, но оттого не утратившим горечи поражения и ощущения предательства Антантой. Такое «зеркало» тем более необходимо, что, несмотря на ввод в оборот все новых источников, постсоветская версия событий пока сохраняет все признаки двойственности, а построенная на полном забвении советских источников и историографии манера изложения в историографии стран Прибалтики и Польши страдает из-за этого той же степенью однобокости, что и намеренно предвзятые произведения советских историков.

Изложение в 3-м томе представляет собой попытку примирить тех, кто полагал немецких солдат в Прибалтике преданными собственным отечеством в 1919 г., и тех, кто, разделяя их чувства, считал их отказ вовремя уйти из Курляндии и Литвы под нажимом Антанты вредной и чреватой ужесточением версальского диктата Антанты авантюрой. Из-за этого в тексте постоянно сквозит разъясняющая интонация, читатель словно приглашается к запоздалому компромиссу, что и отмечено особым предисловием к 3-му тому, хотя изначально предполагалось, что у 2-го и 3-го томов оно будет общее. Это, в свою очередь, позволяет понять, что между бойцами фрайкоров, игравшими столь большую роль в становлении НСДАП, и офицерами Генштаба, остававшимися к 1940 г. на многих высших постах в вермахте, существовал куда более серьезный конфликт, нежели простые разногласия относительно методов и масштабов военного вмешательства в события в Прибалтике. При прочтении текста достаточно очевидно, что с таким трудом выстроенная и весьма хрупкая в своей кажущейся компромиссности версия событий (особенно относительно обстоятельств и причин государственного переворота в Латвии 16 апреля 1919 г., при описании деталей мятежа фрайкоров в августе 1919 г., о нюансах перехода германских частей на службу к Бермондту-Авалову и т.д.) балансирует на грани правдоподобности. Факты подаются таким образом, что подобрать на их основе совершенно иной набор виновных и невинных в трагедии антибольшевистской борьбы в Прибалтике не составило бы труда.

Для удобства русскоязычного читателя многочисленные ссылки на 1-й том этой немецкой серии, в 2014 г. переведенный на русский язык, изменены на русскую версию этой книги под названием «Вывод войск с Востока». То же можно было бы сделать и относительно мемуаров Р. фон дер Гольца, если бы не то обстоятельство, что авторы ссылались на куда более краткую, политизированную и искаженную в угоду политическим реалиям начала 30-х гг. версию этих воспоминаний («В качестве политического генерала на Востоке»), а не на первый и более интересный в фактологическом плане вариант, вышедший в 1920 г. и недавно переведенный на русский язык⁶. Неподходящие для авторов по политическим, а то и личным мотивам версии событий, изложенные в целом ряде крупных работ по истории фрайкоров, выходивших тогда же в Германии⁷, были ими при описании попросту игнорированы или использованы максимально поверхностно.

При всем стремлении авторов произвести впечатление корректным описанием политической картины происходившего, отделив белых от красных, зачастую они все же произвольно срываются с эпитета «большевистский» на «русский», особенно в начале изложения. Характерно и типичное для германских авторов того времени отнесение чуть ли не всех противников фрайкоров в Прибалтике до лета 1919 г. к большевикам (что страшно возмущало советскую историографию). То же касается достаточно вольного обращения с названием Западной добровольческой армии и ее правительства. Это особенно показательно, что в таком весьма тонком вопросе, как настоящие отчество, фамилия и титул командующего этого армией, – а его даже в русскоязычных источниках часто (не без иронии) для определенности называют «Бермондт-Авалов», словно подчеркивая сомнительность его биографии, – ничего двусмысленного по отношению к союзнику германских фрайкоров, даже критикуя его, авторы себе не позволяют.

В тексте употребляется и знаковый для российского читателя термин «рейх», ведь для авторов этой книги, выпущенной в нацистской Германии, важно было показать, что и после свержения монархии рейх сохранился, что является вполне оправданным: по Веймарской конституции Германия и в 1919–1933 гг. оставалась империей, что позволяло называть ее «рейхом». Нет сомнений, что авторы придавали большое значение тому, чтобы пореже употреблять (тем более при положительных коннотациях) термин «республика» применительно к Германии, а также стремились к подчеркиванию великодержавного статуса Германии даже после неудачного для нее исхода Великой войны. Подобные, чисто эмоциональные мотивы тем более вероятны, что авторы в заключении все же срываются на фразы вроде «мы их никогда не забудем», явно выходя за уместные в историческом исследовании рамки объективности.

Отечественному читателю при прочтении данной книги предстоит приложить некоторые усилия, чтобы внимательно отслеживать разницу между определениями «немецкий» и «германский», зачастую употребляющимися в России как синонимы. В связи с описанием событий, касающихся немцев из Германии и немцев балтийских, непростых взаимоотношений последних в том числе и с правительством Германии, а также сомнительной уместностью буквального заимствования немецкого термина для обозначения немцев из Германии – «райхсдойче, немцы из рейха», в каждом отдельном случае «германский» или «немецкий» имеет весьма конкретное содержание и не может произвольно заменяться, за исключением ситуаций, где авторы рассуждают о солидарности соплеменников и об общенемецкой миссии в Прибалтике, мотивировавшей добровольцев из Германии к защите своих братьев по крови в Остзейских провинциях.

Для сохранения аутентичности текста в ходе перевода и редактуры были сохранены варианты написания фамилий государственных деятелей прибалтийских государств в том виде, который использовался германскими авторами и соответствовал нормам первой четверти XX в. Отдельных комментариев удостоились только явно спорные транскрипции, ведь путаница и откровенное пренебрежение особенностями языка коренного населения Прибалтики для германских авторов той эпохи были не редкостью. Сейчас и в немецком, и в русском языках установились куда более точные варианты транскрипции фамилий (например, Улманис, а не Ульманис), но применять их по ходу текста значило бы создавать ложное впечатление подчеркнутой корректности военных III Рейха к населению и государственным деятелям стран Прибалтики. По этой же причине в тексте сохранен специфический германский термин «окраинные» или «буферные государства», который в России порой дополняется определением «государства-лимитрофы». Его применение не является попыткой солидаризоваться со скепсисом апологетов проигравших империй – Германской и Российской – в адрес только появившихся тогда или едва восстановленных после долгого перерыва государств Восточной Европы. Однако данные термины совершенно необходимы не только для корректного анализа позиции авторов книги на момент ее написания (в конце 1930-х), но и для учета тех факторов и представлений, даже если это были явные предубеждения, которые диктовали логику принятия решений в 1919 г., особенно германским командованием, Бермондтом-Аваловым и его сподвижниками и уж тем более вожаками фрайкоров.

Географические названия в самом тексте по возможности сохранены в том виде, который был в оригинале, то есть прибалтийская топонимика осталась традиционно немецкой, если только на территории Российской империи в ходе политики русификации в конце ΧΙΧ в. она не была заменена на русскую (например, Динабург – Двинск и т.д.). Однако для удобства современного читателя и в рамках необходимой корректности по отношению к коренному населению Прибалтики, а также Польши и Белоруссии, к изданию был составлен список географических названий, позволяющий следить за событиями на современных картах с нынешним вариантом топонимики. Разумеется, чтобы сделать список максимально функциональным, в нем не указывались названия пунктов, отличающиеся от немецких аналогов буквально на одну букву, порой из-за неустоявшегосяя еще правописания, а иногда и потому, что в русском языке за последнее столетие поменялся род этого названия (например, Субоч – Субочь). Ведь для читателя зачастую важна не точность транскрипции (и так достаточно условная), а возможность идентифицировать на современной карте указанные названия, что при незначительной разнице в написании не требует дополнительного обращения к списку.

Переводчику остается только надеяться, что специалисты по истории Гражданской войны, а также историки процесса становления новых независимых государств найдут в этом издании не только те детали и даты, которых им до сих пор не хватало для более полной картины событий, но и смогут куда лучше представить себе логику действий и основания для тех или иных политических и военных решений, которые привели к появлению Эстонии, Латвии и Литвы, к Капповскому путчу и угрозе разрыва Версальского договора, к неудачам Белого движения на северо-западе России, а также увидят на этих страницах первые шаги в политику тех, кто стал самой надежной военной опорой, а поначалу и организационным образцом для той силы, что пришла к власти в Германии 30 января 1933 г.

Л.В. Ланник

Том 2
Бои в Прибалтике до второго взятия Риги, январь-май 1919 г

Введение ко 2-му и 3-му томам в серии «Описания послевоенных боев германских войск и фрайкоров»

2-й и 3-й тома «Описаний» являют собой единство и лишь по техническим причинам выпускаются друг за другом с небольшим перерывом⁸. Второй том охватывает период нарастания военных событий в Прибалтике и естественным образом завершается их кульминацией, заключавшейся во взятии Риги. Следующий же за ним третий том освещает постепенный крах всего предприятия. Оба они имеют особое значение, ведь описываемые в них боевые действия велись в основном с внешним врагом, который был готов в случае победы привнести в Германию мировую революцию – цель, к которой он стремился.

Оба тома описывают чисто военные события, которые с учетом их небольших масштабов, можно сравнить со свершениями германских войск в Мировую войну. Особенно примечательно быстрое восстановление боевого духа в частях, которые только что избавились от разрушительного воздействия на них революционного насилия и командования негодных вожаков.

Имело большое значение тогда, а сегодня еще заслуживает особой благодарности Отечества, что сразу же после крушения 1918 года нашлись немецкие солдаты, которые без надежды на благодарность и признание двинулись на борьбу с большевизмом вместе с сыновьями самого трудолюбивого и самого несчастного из германских племен, суровой судьбой надолго оторванного от Родины. Тот факт, что при этом бойцы-балтийцы из Германии столкнулись и с противниками их соплеменников немцев, заслуживает сожаления и объясняется в конечном счете тем, как Антанта пыталась реализовать свой новый порядок на европейском Востоке.

Из-за этого, а также в связи с совершенно различными точками зрения балтийцев и управлявших тогда Германией кругов на то, что должна делать Родина в этот тяжелейший для нее час, и возник постоянно обостряющийся конфликт между фронтом и инстанциями на Родине, который вызывает эмоции у многих даже до сих пор. И он имел тем более трагический эффект, что обе стороны, в особенности военные с противоположными друг другу воззрениями, были твердо убеждены, что действуют в полном соответствии с интересами повергнутой наземь Родины.

Поэтому весьма характерный признак всего 1919-го года, когда разыгрались бои в Прибалтике, – исключительно тесная взаимосвязь политики и военных действий. Почти ни одно военное решение в это время не принималось и не могло быть принято без учета имевшихся политических препятствий и возможных последствий любого шага и всякой меры на этой горячо оспариваемой земле.

Справедливые пожелания балтийских немцев, стремление к власти коренного населения этих восточных территорий и их вновь созданных правительств, требования и опасения держав Антанты, масштабная проблема отражения красной опасности и будущих отношений большевизма с цивилизацией и государствами западной культуры⁹, колебания и, наконец, исход переговоров в Версале, внутриполитические события на Родине – все это более или менее влияло на высшее командование, а также вполне естественно и на отдельные группировки бойцов в Прибалтике, как местных уроженцев, так и прибывших из Германии сражаться за собственность и культуру¹⁰. Ведь будучи из народа, лишенного пространства, они надеялись получить новую родину или же, потрясенные пережитым крушением, уповали извне привнести порядок в установившуюся в рейхе сумятицу.

Задачи, тем самым поставленные перед командирами на всех уровнях, конфликты – а в них были вовлечены все, вплоть до последнего бойца на фронте, было тем труднее разрешить, что в 1919 г. железные рамки непременной субординации всесторонне признанной власти, к которым привыкли германские солдаты еще довоенной поры, были отнюдь не восстановлены. Немалая часть германского офицерского корпуса как раз из опыта переворота полагала, что в ситуации хаоса далеко не всегда достаточно будет исполнять отданные приказы или же за отсутствием таковых держаться выжидательно. Из такой новоявленной активности возникали трения и конфликты, в первую очередь в вопросе взаимодействия с теперь уже официальным правительством¹¹. В отдельных случаях следствием этого были планы, далеко выходившие за рамки того, что в прежние времена могло быть уделом средних и нижних военных инстанций, поэтому то, что это было возможно в ситуации, сложившейся в 1919 г., неудивительно. Все, кто тогда полагал себя обязанным служить Отечеству в Прибалтике именно таким образом, могли лишь предполагать, что это – лучшее, чего можно добиться для Германии и Прибалтики, и что то, что хочет стать великим, таковым и остается, даже если результат противоречит размаху замыслов.

Вникнуть в эту ситуацию и помимо нее в то, что действительно было проведено на деле, а также прояснить, что тогда сыграло роль в расчетах и целеполагании командиров и их помощников, было бы само по себе прекрасной задачей. Но исследовательский отдел в ходе подготовки своей версии сознательно отказался от этого ради истинной его миссии – исследования и описания военной стороны событий в Прибалтике.

Поэтому в обоих томах данной серии, посвященных этим событиям, строго придерживались того, что важно и для остальных частей этих трудов по послевоенной истории, отражая политический фон лишь настолько, насколько он был необходим для понимания ситуации в целом и для объективной оценки задействованных в этом личностей. Следует оставить будущей историографии дополнение получившейся здесь картины событий еще и с политической стороны¹².

I. Ход событий в северной Литве и в Курляндии в январе-феврале 1919 г

Решение о защите территории рейха перед германскими границами

К середине января 1919 г. германская 8-я армия в Прибалтике перестала существовать. Следовало и возможно было принять решение, как надо организовать оборону рейха от наступающего большевизма, отведя ее на линию германской границы или выдвинув вперед. То, что осталось от войск, за счет отхода за Виндаву и из-за медлительного преследования русских сохраняло определенную свободу маневра, что оставляло командованию возможность выбора в пользу того или иного вариантов¹³.

На тот момент в пользу отхода говорила лишь чрезвычайная слабость оставшихся в Курляндии и северной Литве войск. Ведь на этих территориях находились помимо стоявшего на железной дороге Таурогген – Шавли отряда Рандова (около 500 человек) лишь посты Железной бригады (около 450 человек) и балтийского ландесвера (1200 человек) на р. Виндаве, а за ними – губернаторство Либава с его слабыми и ненадежными воинскими частями (1500 человек). Кроме того, плюсом были и более короткие линии коммуникаций. Против этого была явная опасность, которая могла быть вызвана появлением большевистских войск на границах рейха при существующих тогда обстоятельствах в Германии и в особенности в Восточной Пруссии. Военная слабость Советского государства не вполне осознавалась немецкой стороной, а вот собственное бессилие ощущали в должной мере.

И тем примечательнее тот факт, что решение держать рубеж Виндавы исходило от самих воинских частей, будучи принято по инициативе офицера Генштаба из Железной бригады капитана Бизе. Для многих это было вызвано желанием не бросать на произвол судьбы находящихся под сильным давлением соплеменников из Прибалтики, в то время как другие, движимые «ненавистью к баронам», отнеслись к этой идее прохладно, если не вовсе отрицательно.

И то, что даже при самых превратных обстоятельствах в начале 1919 г., в ходе соответствующего выступления немецких солдат, даже и из тыловых частей, и надо было кое-что сделать, показывает приводимый здесь в выдержках отчет командира Добровольческого егерского корпуса Гольдингена и бывшего заместителя окружного коменданта капитана резерва Бердинга: «…В округе среди военных и чиновников революционных настроений особенно не наблюдается, все жаждут попасть домой. Так как появились красные подстрекатели из Либавы, внедрившиеся в среду неимущего латышского населения из-за его тяготения к большевизму, стало необходимым образование дисциплинированных воинских частей.

После сообщений лейтенанта Лихтвальда из экономического отдела Гольдингенского уезда, лейтенанта Высоцки из полицейского управления Обер Ост¹⁴ в Гольдингене и моего офицера для поручений лейтенанта фон Крейца, мы постановили сформировать «Добровольческий егерский корпус Гольдинген». Вербовка в комендатуре уезда началась 20 ноября 1918 г. Являлись главным образом представители подчиненных нам рот ландштурма, обозных частей из Рённена и Гольдингена, некоторое количество солдат из уездной администрации и треть эскадрона из стоявшего в уезде 18-го драгунского полка. Всего около 200 человек – для громадного уезда мало, однако для начала достаточно, чтобы поддерживать на его территории порядок.

Размещение: штаб в Гольдингене.

Комендатура: капитан резерва Бердинг, адъютант: лейтенант фон Крейц, офицер для поручений и по снабжению: лейтенант Лихтвальд, офицер связи: лейтенант Высоцки, председатель военного суда: лейтенант Тиманн, он же отвечает за пленных и возглавляет целую серию важных учреждений (электростанции), войсковой офицер: лейтенант Флик, для особых поручений: фельдфебель Руммель, штаб-ветеринар Бергманн, 120 унтер-офицеров и солдат.

Отряд в Газенпоте: лейтенанты Нирманн и Йессат и 35 унтер-офицеров и солдат.

Отряд во Фрауэнбурге: лейтенант граф фон Бассевиц, помощник полевого врача Кун и 40 унтер-офицеров и солдат.

Пост в Вормене: лейтенант фон Кессель и трое солдат.

Все подписали договоры на несколько месяцев с предварительным предупреждением об увольнении. К последнему прибегали часто, чтобы за счет отпускников, которые для этого и получали увольнение, проводить вербовку в Германии, так что егерский корпус в лучшие его времена достигал 500 человек. В него вступили и прошли обучение и местные немцы, а также немного приверженцев порядка из латышей…».

13 января Главнокомандующий на Востоке¹⁵ в недвусмысленных выражениях приказал губернаторству Либава, – которое после перемещения штаба 8-й армии в Кёнигсберг перешло под командование штаба 1-го корпусного округа¹⁶, распоряжавшегося также и в остальной занятой немцами Курляндии, – чтобы «Либава удерживалась при любых обстоятельствах и любыми средствами»¹⁷. Сдача города нанесла бы неисчислимый политический и военный урон, а многочисленные бежавшие в него немецкие семьи были бы отданы на расправу. Следовало со всей решительностью действовать против сторонников большевизма, которые могли бы угрожать безопасности германских войск. Для этой цели были заключены соответствующие соглашения со стоявшими на рейде Либавы английскими военными судами. Подкреплений Главнокомандующий на Востоке обещать не мог. Зато он сообщил об усилении штаба губернаторства.

По имеющемуся опыту было ясно, что если при этом не будет происходить внутренняя реорганизация, только лишь приказами побудить войска держаться нельзя. Если и удалось, то, помимо действий офицера Генштаба Железной бригады, за это следует благодарить в первую очередь командира пробившегося тогда в Прибалтику полкового штаба. Последний – штаб расформированного на родине 461-го пехотного полка – по собственной инициативе прибыл в Кёнигсберг и оттуда командованием корпусного округа был переправлен в Либаву. Его командир – майор Бишоф, бывший офицер колониальных войск, провоевал на фронте всю Мировую войну от начала и до ее финала и в конце концов заслужил на Западном фронте действиями во главе своего недавно сформированного полка орден Pour le Merite¹⁸. Он принял командование Железной бригадой и над слабыми добровольческими частями, которые вместе с балтийским ландесвером на Виндаве образовывали тогда скорее завесу, нежели являлись защитой.

Реорганизация защиты с Востока

Верховное Главнокомандование пыталось организационными мерами разрешить вопросы охраны границы на Востоке. Не считая центра связи в Кёнигсберге, который 15 января на некоторое время заступил на место распущенного Главнокомандования на Востоке, под названием «Верховное командование по защите границы «Север¹⁹»» была образована новая командная инстанция для всех соединений на северо-востоке, начавшая свою работу 21 января под руководством генерала от инфантерии фон Кваста при начальнике штаба генерал-майоре фон Секте²⁰ сначала в Кёнигсберге, а затем в Бартенштейне. Верховное главнокомандование имело в виду после окончания вывода войск Западного фронта перевести свою штаб-квартиру в Кольберг.

Руководство на курляндском фронте при подчинении Верховному командованию «Север» теперь принял на себя ставший ненужным на прошлом своем участке штаб 6-го резервного корпуса. Однако выяснилось, что этот штаб в Бреслау почти полностью распущен, и теперь его придется фактически заново формировать в Кёнигсберге при существенных затруднениях кадрового и материального характера. Так и прошел остаток января. Лишь 27 января начальник штаба майор Хагеманн с несколькими офицерами штаба смог морем прибыть в Либаву. Вновь назначенный командир корпуса, бывший германский командующий в Финляндии, генерал-майор граф фон дер Гольц в Либаву прибыл лишь 1 февраля²¹. Но принятие командования штабом корпуса затянулось до 14 февраля. Зато дела губернатора Либавы командующий корпусом, напротив, принял немедленно, тем самым получив контроль и над своим будущим участком фронта. То, что на нем находилось, для линии протяженностью в 100 км было более чем скромным: на левом фланге в районе Газенпота балтийский ландесвер и южнее по обе стороны Вайнодена Железная бригада. И если первый смог подобрать состав из лучшего, исполненного решимости сражаться за свою Родину людского материала, и имея около 3 тысяч человек, даже несмотря на недостаток военного опыта и обучения, мог считаться вполне ценным в боевом отношении, то скудные остатки Железной бригады, разбросанные на большом расстоянии друг от друга, были едва боеспособными. Были ли в этих кучках, остававшихся на Виндаве, готовые и склонные воевать элементы, еще предстояло выяснить. Судя по имевшемуся опыту, с таким «арьергардом 8-й армии» утверждать этого было нельзя²². Новый командир Железной бригады в любом случае незамедлительно приступил к работе, чтобы раздобыть в свое распоряжение годные к действиям части. В ходе его деятельности, в большой степени основанной на личном воздействии, решающим обстоятельством были сознательный отказ от любого рода окопной войны и решение вести неизбежную пока что оборону активно, прежде всего за счет глубоких рейдов вглубь территории противника.

Как это воздействовало на лучшие из этих небольших отрядов, показывает одно из описаний командира названного его именем отряда охотников²³ капитана фон Бессера. Он смог удержать несколько готовых сражаться офицеров и нижних чинов из своего разбежавшегося добровольческого батальона, а о первых действиях своего отряда он писал: «Теперь для нас началась война иного типа, в особенности для меня как командира мелкого отряда. Обученному и привыкшему действовать всегда в составе крупных соединений мне теперь следовало самому себе ставить задачи, устанавливать цели. Самый прекрасный из видов боевых действий – быть предоставленным самому себе; сам себе господин во всем, более не отчитываясь ни перед кем, кроме Господа в небесах²⁴. Будучи освобожден от тяжелого груза ответственности перед зараженной большевизмом бандой солдат, я вздохнул свободно, когда это убогое сообщество было устранено и теперь ничего от него не исходило. Наконец-то, смогли начать приключенческую, свежую, свободную солдатскую жизнь. И она пошла, причем особая ее прелесть была вызвана тем, что теперь напротив стоял враг, о взятии которого в плен не было и речи, ведь могла быть только победа или смерть²⁵. Без каких бы то ни было медицинских средств, без врачей и перевязочных материалов, без лазарета, куда можно было бы добраться – всякое серьезное ранение означало смерть. И так и должно было быть, чтобы иметь возможность проявить высочайший уровень человеческой доблести.

Вскоре мой план был готов. Сложность задачи заключалась в той ситуации, в которой мы находились, и в слабости имеющихся у нас сил. Бои в форме огневого контакта мы теперь могли вести лишь в очень ограниченном масштабе, так как на поставки боеприпасов рассчитывать также не приходилось. Таким образом, мы поддерживали соприкосновение с противником, держали его на острие удара, постоянно следя за его перемещениями и регулярно докладывая о них германским командным инстанциям, занятым формированием добровольческой армии в Либаве.

Еще утром 7 января мы двинулись в сторону противника в маленький, расположенный недалеко от Муравьево город Тыркшле. Там я сформировал свою охотничью патрульную команду из моего отряда из 32 человек, включая офицеров и партизан²⁶, таким образом, что получилось два офицерских патруля силами по 10 человек с установленными на санях пулеметами. Остальные составили штаб и обоз отряда, где был и третий пулемет и три человека прислуги при нем. Офицеры вынуждены были учитывать изъяны нашего состава и исполнять часть обязанностей нижних чинов, что поначалу приводило к задержкам, так как обучение отдельным действиям, например, при обращении с пулеметом, пришлось начать только теперь. Теперь вовсе не думали, что все оставшиеся в тылу будут хорошими солдатами. Во-первых, большинству попросту не хватало основательной военной выучки, а многим и боевого опыта и испытаний, а потом среди них, к сожалению, находились и такие, кто придавал большее значение таким сопровождающим войну явлениям, как грабежи и насилие, нежели твердому исполнению солдатского долга, или же те, кому остаться солдатом казалось единственной возможностью выжить. Однако таких, к счастью, были лишь единицы, так что после их удаления, потребовавшегося по дисциплинарным причинам, мой маленький отряд продолжал сохранять дееспособность. Тогда боевой дух отряда, названного моим именем, был высок, а после наших успехов он и еще поднялся, а доверие ко мне, как командиру, укоренилось окончательно».

Позади тонкой заградительной линии в Либаве стояли три добровольческих батальона, которые губернаторство приказало доставить из Германии в качестве замены отступающим ландштурмистам. Прибывший в те же дни в Либаву офицер Генштаба 1-й гвардейской резервной дивизии сравнивал их боевые качества с берлинскими эрзац-батальонами революционной поры; в бою в открытом поле на них рассчитывать было нельзя, даже если на это согласился бы солдатский совет, имевший тогда в Либаве большое значение.

Как обстояли дела по обе стороны линии фронта в январе 1919 г., показывает приводимое ниже извлечение из дневника командира Добровольческого корпуса егерей Гольдингена:

«В начале января обострение обстановки. Сильная большевистская агитация среди латышского населения.

9 января. Арест негодяев в Гольдингене, Газенпоте и Фрауэнбурге. Насильственный роспуск исполнительного комитета при временном латышском уездном управлении в Гольдингене.

10 января. Разоружение так называемого латышского ополчения в Гольдингене. Установлен комендантский час с 7 вечера.

11 января. Гарнизон Фрауэнбурга подтянут к Гольдингену, так как Фрауэнбург уже занят первыми прибывшими из Риги и Митавы частями балтийского ландесвера. Пост из Вормена также отправился в Гольдинген. Перед нашим фронтом германских частей больше нет… Мы постоянно предпринимаем рейды, чтобы поддерживать порядок. Каждый день перестрелки с местными большевиками, которые по мере подхода большевиков из русских становятся все более назойливыми.

15–16 января. Рейд через Цабельн в Кандау до оз. Кангерн. Расстрел большевистских вожаков и захват множества агитационных материалов в Кандау. Там же были большевиками расстреляны священник Берневиц и книготорговец Штейн, а его брат тяжело ранен. Остальные арестованные немцы были освобождены.

В первой половине января в Гольдинген прибывали многочисленные беженцы из балтийских немцев, которых под военной охраной отправляли в Либаву со всеми их пожитками».

И вплоть до прибытия штаба корпуса с Железной дивизией, бывшей тогда важнейшей из имеющихся частей, тем временем происходили заметные перемены. С прибытием отрядов Хайльберга, Либермана и Борке, а также трех полубатарей она не только обрела существенное подкрепление, но и прошла крещение огнем на Виндаве. При первом ее посещении начальник штаба вынес впечатление, что командование и войска Железной дивизии могут с уверенностью ожидать развития событий.

Организация обеспечения охраны границы

Тем временем Верховное командование «Север» 1 февраля приказало 1-й гвардейской резервной дивизии прибыть в Либаву, а 2 февраля выпустило «Основания по обеспечению охраны границы в сфере ответственности Верховного командования «Север»». Согласно им, защита Восточной Пруссии на выдвинутых вперед рубежах поручалась приданным штабам корпусов – Ландверного, Смешанного резервного, 52-го генерального командования²⁷ и 6-го резервного. Следовало удерживать большевистскую опасность как можно дальше от границ рейха. 6-й резервный корпус должен был решать эту задачу на занимаемых им в тот момент рубежах и при этом для данной цели взаимодействовать с финскими²⁸ и эстонскими частями, чтобы, продолжая оттеснение вражеских войск, укрепить безопасность собственной территории. Кроме того, обязаны были заниматься укреплением соединений и попутным оборудованием рубежа Виндавы, а также фронта к востоку от Либавы.

52-е генеральное командование должно было удерживать против советских войск нынешние рубежи, оба штаба обязаны были подавить бандитские беспорядки в зонах своей ответственности.

В тылу фронтовых частей штабы 1-го и 20-го корпусных округов при участии гражданских чиновников занимались организацией охраны границы и поддержанием порядка на Родине, в этом им помогали штабы 1-го армейского и 6-го резервного корпусов, а также 52-го генерального командования, предоставляя по возможности офицеров, личный состав, лошадей, оборудование, оснащение и вооружение.

Но до того как смогли выполнить эти распоряжения, понадобился значительный период времени.

Положение в Курляндии

Между тем своим чередом развивались события за линией курляндско-литовского фронта. Признанное Германской империей de facto латвийское правительство²⁹ Ульманиса³⁰ после оставления Риги перебралось в Либаву и оттуда распорядилось о всеобщей мобилизации в защищаемой немцами части Курляндии. Влияние его и эффект от принятых мер были невелики, так как руководившие им деятели были из лифляндской части нового государственного образования и не имели опыта политической и организационной работы. Поначалу из-за слабости правительства можно было надеяться, что от него никакой опасности не будет. Примечательно, что с согласия эстонцев временное правительство действовало и в северной Латвии через своего уполномоченного, капитана бывшей русской армии Земитана³¹, и в Эстонии и приграничных с нею округах из латышей тоже были образованы кое-какие отряды, участвовавшие в боях эстонцев против большевиков. В конце марта из них была сформирована бригада «Северная Латвия» под командованием произведенного в полковники Земитана.

В Курляндии помимо латвийского правительства действовал и «Балтийский национальный комитет», представлявший интересы балтийских немцев, органом которого и считал себя балтийский ландесвер. Комитетом руководили выдающиеся личности, например, господин фон Самсон и бывший русский капитан 1-го ранга барон Таубе. Однако сказались и все слабости парламентской системы: было тяжело перейти к быстрым и согласованным действиям. Поддерживающая их часть населения была количественно слишком мала – 3, а по другой методике подсчета 7 %, – чтобы иметь возможность добиться своего во времена демократии.

Особую тревогу у ответственных германских инстанций вызывала ситуация в Либаве, где все рабочие были проникнуты духом большевизма и ожидали лишь подходящего момента, чтобы напасть на немцев. Чтобы подавить попытку восстания вооруженных по большей части рабочих, у губернаторства не хватало сил. Из трех имеющихся батальонов гарнизона надежен был лишь один, капитана ландвера Тённинга. О двух других губернатор заявил, что сомнительно, чтобы их вообще можно было побудить обороняться в случае начала беспорядков.

Наконец, противник, русские большевики³², с военной точки зрения в ходе наступления не слишком проявили себя, ведь вследствие полного развала германских войск им в большей или меньшей степени все доставалось само собой. Наступательная мощь их была невелика. Они хватались только за то, что сулило им легкие трофеи или удовлетворение их кровожадных наклонностей, или под давлением требовавшего действий правительства. Полное отсутствие настоящей организации, а также снабжения да еще русской зимою препятствовало сколько-нибудь масштабным операциям. Настоящая опасность от большевиков заключалась, в первую очередь, в тесной связи их с зараженным революцией населением и в планомерном или периодическом взаимодействии со спартакистскими элементами в Германии³³. Ведь главным оружием большевиков была пропаганда. Если она подведет, то перспективы у большевиков были скромные. Однако пока что внутренняя слабость красного колосса еще не была столь очевидна, а оправданность опасений и необходимость принятия оборонительных мер были бесспорны.

Распоряжения красного командования, ставшие известными частью тогда же, частью позднее, не имели большого практического значения, однако все же должны быть здесь упомянуты.

В приказе Главнокомандующего армией Советской Латвии от 14 января 2-я латышская стрелковая бригада получила задачу наступать вдоль железной дороги от Туккума к Виндаве. Однако, так и не сумев перейти к выполнению этой миссии, вместе с прибывшей тем временем из Риги 3-й латышской стрелковой бригадой (7-й, 8-й, 9-й латышские стрелковые полки и артиллерия) они были брошены на фронт под Валк, где после прибытия в конце декабря финских добровольцев, приглашенных эстонским правительством, обстановка переменилась в пользу белых³⁴. 1-я латышская стрелковая бригада одновременно получала задачу наступать на Либаву. Из попавшего при взятии Шрундена в руки белых приказа можно было видеть, что 2-я латышская стрелковая бригада получила задачу взять Либаву, а Интернациональная дивизия, 9 января уже занявшая Поневеж, должна была наносить удар через Шавли на Поланген.

При такой обстановке вряд ли стоит удивляться, что в середине января всерьез обсуждался вопрос об оставлении Либавы, а также были начаты приготовления к эвакуации морем.

Первые бои

На фронте тем временем ситуация изменилась в пользу немцев.

Когда большевики 16 января силами 1-го и 4-го латышских полков³⁵ атаковали позиции балтийского ландесвера под Гросс- и Альт-Ауцем, они были отброшены с большими потерями. На следующий день ландесвер, однако, вынужден был отойти через Ной-Ауц и Альт-Швадрен за Виндаву, однако там сопротивление немцев окрепло, прежде всего благодаря действиям майора Бишофа, принявшего тем временем на себя командование всем фронтом на Виндаве, а также из-за постепенного прибытия новых добровольцев.

Гольдинген, имевший значение как опорный пункт на левом фланге, большевики не атаковали, однако после взятия Тальсена и продвижения красных на севере, к городу Виндава, а позднее и на юге, он был обойден. По приказу либавского губернаторства 21 января город был оставлен егерским корпусом; многие жители бежали из города. 23-го рано утром корпус после усиленного перехода по скользким, частично занесенным снегом дорогам и при сильном морозе прибыл в Газенпот. Кавалерийский отряд по приказу губернаторства вошел в состав вновь образуемой Железной дивизии и выступил на юг. Егеря выдвинули посты к северо-востоку от Газенпота. Отряд лейтенанта Высоцки 26 января выступил на разведку на северо-восток, после боя внезапно ворвался в Гольдинген, освободил узников из темниц и вернулся в Газенпот с многочисленными беженцами.

На крайнем северном фланге большевики сумели 30 января добиться и еще одного успеха. Насчитывавший лишь 100 человек гарнизон Виндавы из немцев из рейха, поначалу отразивший атаку советских солдат, затем вступил в переговоры и в обмен на гарантию свободного отхода сложил оружие. Но едва это случилось, как немцы были взяты в плен, заперты в амбаре и, включая трех тяжело раненых, перебиты. Попытка вновь взять Виндаву с моря 2 февраля провалилась из-за невозможности высадиться южнее Виндавы, так как помешала ледовая обстановка. Положение на крайне левом фланге, теперь доходившем только до Газенпота, по-прежнему было под угрозой.

Под Шрунденом 22 января произошел ожесточенный бой, в котором приняла участие рота Радена³⁶ из ландесвера. В конце концов по приказу местечко было оставлено, однако 27 января по инициативе майора Бишофа он был атакован с юго-запада латышским батальоном Колпака, а с северо-запада частями ландесвера и вновь взят. Противник отошел за Виндаву.

Эти успехи на глазах подняли боевой дух молодых частей и были тем более ценными, что примерно в это время и появилась мысль перевести ландесвер в нейтральное зарубежье, чтобы там переформировать и затем извне, уже без немцев, вновь вступить в бой за Родину: план, исполнению которого помешало вмешательство майора Бишофа³⁷.

В начале января на участке фронта балтийского ландесвера наступило относительное затишье. Под руководством вновь назначенного командира, германского майора Флетчера³⁸ оно было активно использовано, чтобы спаять воедино вновь прибывших добровольцев, как балтийских немцев, так и немцев из рейха, с имевшимся ранее личным составом и придать им в целом соответствующую ситуации структуру³⁹.

Уже несколько дней спустя после своего прибытия майор Флетчер отважился на более крупную операцию. В ночь на 12-е он повел части ландесвера – роту Клейста, кавалерийские отряды Энгельхардта и Гольдфельда, батареи Пфайля и Мюллера, а также Добровольческий егерский корпус на Гольдинген и в утренних сумерках атаковал его егерями по фронту, а частями ландесвера – севернее и южнее города в обход. Разгорелись ожесточенные бои, прежде всего на дороге на насыпи западнее Гольдингена. Удалось отрезать большевикам пути отступления на восток, так что ни один человек гарнизона – почти все были местными большевиками – уйти не смог. Большая часть погибла, другие были расстреляны по приговору суда.

Это была первая удачная самостоятельная атака ландесвера. Моральное воздействие ее было велико.

О Железной бригаде

Новый командир Железной бригады принял на себя командование ею 17 января в Вайнодене, несмотря на предупреждения прежнего командира, что привести ее в порядок более не удастся. Бригада, растянувшись от Шеймелян до Грёзена – Ниграндена, несла своего рода полевое охранение. Ее силы составили 306 человек и 21 пулемет; 200 человек, приведенных майором Бишофом из Либавы, пришлось наполовину разоружить в Вайнодене и отправить домой, потому что они отказывались идти дальше. Другая половина обязалась служить вне Либавы только 8 дней. Однако и прибывший к тому же моменту с Родины транспорт с добровольцами оказался наполовину негодным. И что же это были за элементы, о которых здесь идет речь, видно из телеграммы Железной бригады в штаб 1-го корпусного округа, где просят о разоружении и отправке в Мемель присланных добровольцев, а о них самих говорится, дословно: «Большая часть людей наживает богатство за счет грабежей и перепродажи награбленного имущества… Согласно полученному здесь опыту, представляется настоятельно необходимым, чтобы личный состав, который поступил на службу в Железную бригаду, ни в какие другие добровольческие формирования, например, для охраны границы, не принимался. Он в целом не годен и преследует исключительно своекорыстные интересы. Как бойцы они не представляют из себя ни малейшей ценности и в любой части будут лишь источником и распространителем деморализации».

После устранения этих сомнительных подкреплений за тонкой линией постов, которая из-за крепких морозов теперь не имела и такой защиты, как река Виндава, а также никаких резервов, оставалось еще и местное население, на две трети настроенное враждебно. Несмотря на это, майор Бишоф и его штаб твердо держались своей задачи. При первом осмотре он дал своей маленькой горстке имя «Железная дивизия», которое может быть оценено лишь как надежда на будущее, и решил обеспечить защиту не только в чистой обороне, а держать за горло тяжелого на подъем и плохо управляемого противника за счет операций мелких подвижных отрядов. Тем самым он оказал неоценимую услугу немецкому Отечеству и провинции Восточная Пруссия. Ведь при чрезвычайно смутных обстоятельствах, которые тогда воцарились к востоку от Германии, и при сильных большевистских настроениях, находивших тогда отклик и внутри германских границ, при вторжении русских, если бы те свободно перешли Виндаву, а то и сумели застать и Либаву уже брошенной, они несомненно дали бы эффект.

Уже на другой день после своего прибытия майор Бишоф подготовил тактические указания, которые учитывали и обстоятельства противника, и собственные слабости. Они заключались в неограниченном растяжении фронта в ходе атак, а также в обороне, глубоком эшелонировании в глубину и во фланги и планомерном использовании пулеметов и – тогда еще не имевшихся – пушек для непосредственной поддержки пехоты.

Успех этих усилий не заставил себя долго ждать. 21 января охотничья команда фон Бессера и отряд балтийцев Драхенфельса так основательно разбили русских у Шеймелян, что они оставили на поле боя 36 убитых, 2 пулемета и 6 запряженных саней. Как заметил командир Железной бригады, «в таком положении это была очень большая победа», и в любом случае в деле восстановления боеспособности германских войск она имела большую ценность. И 23 января под Грёзеном было с большими потерями отражено нападение превосходящих сил русских. 25–26 января батальон Борке и отправленные в Либаву части 45-й резервной дивизии – переброшенные с Родины в 52-е генеральное командование, отбросили за Виндаву русских, оттеснивших было кавалерийский пост под Нигранденом. Но и Сяды были 30 января заняты германским разъездом, Тыркшле взяты 5 февраля отрядом Железной дивизии майора Дойна. 8 февраля отряд пехоты, егерей и саперов даже с успехом атаковал железнодорожный узел Муравьево. Многочисленные пленные, лошади, сани и полевые кухни стали итогом этого предприятия. Под впечатлением от этого боя не состоялся запланированный удар русских через Литву в правый фланг бригады и к железнодорожной ветке Прёкульс – Мемель.

Как разыгрывались эти бои, весьма наглядно описал один из участников ударного отряда Энгельхардт: «Утро прошло спокойно, и после обеда, розданного из полевых кухонь, фон Брюммер и я пошли с нашими полевыми биноклями к берегу Виндавы. Внезапно наискосок вправо, в направлении на Лутцхоф⁴⁰, примерно в километре от нас мы заметили цепь стрелков, идущих к Грёзену. Казалось, что егерские посты тоже ее заметили, но оставалось еще сомнение, ведь ожидали прибытия нашего отправленного утром патруля. Мы, однако, могли отчетливо видеть в наши бинокли отдельные черные фигуры штатских, выделяющихся в стрелковой цепи, а за ними на некотором расстоянии появилась еще и вторая.

Мы поспешно отправились назад, чтобы сообщить о наших наблюдениях и всех поднять по тревоге, когда там, сначала отдельными вспышками, а затем все более живо пошла ружейная стрельба, причем не только наискосок справа, но и прямо справа, уже на этом берегу Виндавы. Большевики, судя по всему, напротив Лутцхофа уже перешли реку и продвигались вдоль поросшего лесом берега, чтобы теперь пойти в атаку в обход. Сначала я был в стрелковой цепи егерей на берегу Виндавы; бывшую напротив нас большевистскую цепь стрелков мы вскоре перестреляли, а выжившие начали, оставив 10– 15 человек убитыми и тяжелораненых, лежавших черными точками на снегу, перебежками отступать.

Так как вторая стрелковая цепь подошла уже на 600 м, поддерживаемая издалека двумя «максимами»⁴¹, по нам открыли поистине неприятный огонь. Один доброволец, Артур Вальтер, в паре шагов от меня получил легкое ранение в руку навылет, однако это не помешало ему позднее поучаствовать в контрнаступлении егерей.

Между тем левее, позади церкви показалась пара большевиков, которые стали стрелять по нам. К нам подбежал один лейтенант из егерей, взял четырех человек, в том числе и меня, чтобы прикрыть левой фланг. Там, укрывшись так хорошо, чтобы мы не могли их обнаружить, где-то залегли дюжина или больше большевиков и обстреливали нас, как только мы показывались, причем довольно метко, а порой и с должной дистанцией. К сожалению, подойти поближе они не пытались. Единственной их жертвой была старая дама, которая со своим маленьким внуком вышла из лесу с вязанкой хвороста, ребенка легко ранило шальной пулей. В ходе боя всех наших раненых на всякий случай под прикрытием отправили в Пикели, ведь тогда еще не могли в полной мере оценить ударную мощь и упорство русских. Постепенно огонь стал слабее и отдаленнее, пока наконец с наступлением темноты последние выстрелы не прогремели в направлении на Лутцхоф.

Противник оставил на поле боя всего до 18 убитых, в основном, судя по документам, «стрельников»⁴² из 3-го Курляндского стрелкового полка, однако также и некоторых местных большевиков, которые решились присоединиться к своим красным собратьям по ходу их победоносного шествия. Наши потери были очень невелики: кроме еще одного егеря Вальтер был единственным раненым.

Часто превозносимая храбрость латышских стрелков, этой «красы русской революции», также не вызывала особенного трепета. Они, конечно, были лучше, чем местные банды, однако не более того. В любом случае их можно было спокойно сдерживать при соотношении сил 1:3 и даже 1:5, а то и громить».

Несмотря на эти местные успехи, положение на Виндаве в конце января было ни в коем случае не обеспечено. После взятия Виндавы большевиками фронт – от Варенхофа до Тыркшле – проходил лишь примерно в 50 км вдоль р. Виндавы, в то время как на севере и на юге красные начали обходить фактически незащищенные фланги ландесвера и Железной дивизии.

И все же, однако, неудачи в последнюю неделю января явно парализовали наступательный дух большевиков, а полученная таким образом ландесвером и Железной дивизией передышка имела решающее значение для дальнейшего хода боевых действий.

1-я гвардейская резервная дивизия

Однако подъем духа и укрепление веры в себя в войсках отразились, главным образом, в отчете об обстановке губернатора Либавы, который теперь, несмотря на полученные противником подкрепления, твердо рассчитывал на удержание рубежа по Виндаве. Однако решительная перемена могла произойти лишь с прибытием 1-й гвардейской резервной дивизии, которую Верховное командование «Север» 4 февраля передало 6-му резервному корпусу. Эта дивизия, прекрасно проявлявшая себя в боях на Западе на всех направлениях вплоть до последнего момента, прибыла в Берлин в середине декабря 1918 г. Уже на Рождество ее состав настолько сократился, что кроме нескольких ударных отрядов едва удавалось найти людей, способных обеспечивать уход за лошадьми.

Поэтому когда дивизия 22 декабря, непосредственно перед завершением демобилизации, получила приказ вновь сформироваться для боев в Прибалтике, поначалу возникли серьезные трудности. Не хватало буквально всего, прежде всего денег, без которых о вербовке не стоило и думать. Лишь когда дивизия вступила в контакт с уже тогда существовавшим вербовочным бюро «Балтенланд», во главе которого стоял младший брат германского командующего в Финляндии, советник правительства граф фон дер Гольц, и пошло пополнение полков⁴³. Прежде всего дивизии удалось раздобыть некоторое количество испытанных командиров, к ним при роспуске прежних воинских частей добавились и лучшие элементы из нижних чинов. Но приходили и целые роты, эскадроны и батареи, удерживаемые преданностью своим командирам. Их вело чувство долга и воодушевление; к ним присоединялись и горстки маргиналов всех видов, авантюристов, частью годных в солдаты, но куда больше не лишенных моральных изъянов, стремящихся в первую очередь «к своей пользе». Таковы были войска, которые можно было удерживать воедино лишь постоянным надзором и «очищением» с помощью являвшихся в относительно большом количестве офицеров и унтер-офицеров из боевых полков дивизии.

Несмотря на это и вопреки чудовищным трудностям, с которыми удавалось в революционные времена доставать самое необходимое обмундирование и оснащение, в течение месяца января в районе Бернау, куда была переведена дивизия, получилось сформировать наполовину боеспособные части.

2-й гвардейский резервный полк силами в 500 человек уже в середине января был отправлен в окрестности Лыка, где он был пополнен добровольцами из Восточной Пруссии, эшелоном вюртембержцев, а также кадетами и студентами. Когда 6 февраля из Либавы пришла настойчивая просьба о помощи, туда смогли отправиться двумя батальонами и пулеметной ротой, где их поначалу разместили около Шкуди. 12 февраля 1-й офицер Генштаба капитан фон Рабенау⁴⁴ с отрядом гвардейских стрелков прибыл с первым транспортом из Штеттина в Либаву. После некоторой паузы за ним последовали остальные части дивизии частью на судах из Штеттина, частью по железной дороге через Мемель в Либаву, куда и прибыли последние транспорты 20 февраля.

Бои в зоне ответственности 52-го генерального командования

Далее к югу у 52-го генерального командования получивший немного артиллерии отряд Рандова держался на дороге и у железной дороги Таурогген – Шавли. Там знали, как постоянно удерживать противника в напряжении с помощью мелких операций, чтобы их относительную численную слабость не могли распознать. Первые готовые к применению части из приданной генеральному командованию 45-й резервной дивизии – половина 2-го батальона 210-го резервного пехотного полка, две батареи и саперная рота – 18 января пришлось передать губернаторству Либава, а положение их командной инстанцией в Кёнигсберге оценивалось как очень опасное. Два дня спустя за ними последовали вновь образованный отряд фон Либермана, батарея и пулеметная команда.

Из 86-й пехотной дивизии, о прибытии которой было объявлено тогда же⁴⁵, боеспособные части должны были быть выдвинуты к Скаудвиле на дороге Тильзит – Шавли.

В остальном же на участке фронта 52-го генерального командования вплоть до середины февраля сохранялся почти полный покой. Охотничья команда отряда Рандова 12 февраля продвинулась до железнодорожного узла Радзивилишки и там разрушила локомотивы и рельсовые пути.

Действия советских войск

Уже в ходе отступления немцев за Виндаву русские повсеместно отказались от упорного преследования.

Угрожавшая порой опасность, что они двинутся в общем направлении на Тельше и тем самым смогут выйти на внутренние фланги 52-го генерального командования и войск губернаторства Либава, а также к магистрали Мемель – Либава и самому Мемелю, быстро исчезла. Только под Тельше 4 февраля были отмечены крупные силы регулярных войск и местных большевиков.

Теперь уже сложно сказать, насколько в такой сдержанности большевиков сыграли роль внутренние слабости или оперативная недееспособность формирований красных или же давление, оказываемое на их силы в северной Лифляндии эстонцами и финнами, которые 1 февраля заняли Валк. Небольшие отряды, отправленные штабом 52-го генерального командования в конце января и начале февраля в Корцяны, Саланты и Плунжяны, а также другие местечки западной Литвы, а командованием 1-го корпусного округа к железной дороге Мемель – Либава, не смогли бы остановить серьезное наступление русских на линию Мемель – Либава. Ведь единственной основой для них, как и для отряда Рандова, была лишь постепенно прибывающая 45-я резервная дивизия слабого состава. 5 февраля она была подчинена 52-му генеральному командованию.

И так сложное положение этих небольших отрядов, в особенности в полосе по обе стороны дороги Таурогген – Шавли, становилось еще хуже потому, что вся территория в тылу вплоть до германской границы кишила мародерами, которые не только неслыханным образом разоряли местное население, подрывая репутацию германских войск, но и угрожающе вели себя по отношению к квартирьерам и прочим военнослужащим, если они оставались по одиночке. Лишь постепенно удавалось разоружать их банды, так как они раз за разом находили поддержку у полубольшевистского местного населения.

Весьма ощутимые неприятности доставляли и более чем неясные взаимоотношения с местным литовским ополчением и большевиками. С одной стороны, германские военные и административные инстанции содействовали вооружению местного населения в надежде, что этим будут облегчены действия остатков германских войск, с другой – войска вполне справедливо усматривали в вооружении полубольшевистских крестьянских масс серьезную опасность для своего спокойствия. В ходе боев в отряде Рандова раз за разом брали в плен людей, которые пытались в последний момент сорвать литовские нарукавные повязки, чтобы тем самым выдать себя за большевиков, то есть за тех, кто ведет войну. Однако из-за продолжавшихся между правительствами переговоров всеобщее разоружение литовского ополчения оказалось невозможным. Столкновения с ополчением оставались на повестке дня, ведь даже подчинявшиеся германской гражданской администрации главы округов далеко не всегда придерживались заключенных договоренностей. Так, 5 февраля в Кельмах отряд Рандова разоружил ополченцев, отправленных туда главой округа из Скаудвиле без предварительного уведомления военных инстанций.

Разграничение сфер ответственности в северной Литве – Курляндии

К середине февраля на литовско-курляндском театре военных действий произошли столь глубокие перемены, что по приказу Верховного командования «Север» с 14 февраля 52-е генеральное командование и 6-й резервный корпус выходили из сферы подчинения штабу 1-го корпусного округа и теперь получали собственные участки фронта, а именно: 52-е генеральное командование от участка Смешанного резервного корпуса на линии Оникшты (в 50 км юго-восточнее Поневежа) – Кальноберже – Неман при впадении в него Дубиссы и до германской границы, а западнее вплоть до линии Бауск – Янишки – Куршаны – оз. Бирзуле – Константиново – Хайдекруг, а 6-й резервный корпус – оттуда и до Балтийского моря. Границей участков обоих корпусов в тылу стали рубежи рейха, где пограничная охрана осуществляла в основном полицейские функции.

Им были подчинены:

6-му резервному корпусу:

Губернаторство Либава, 1-я гвардейская резервная дивизия по мере ее прибытия, балтийский ландесвер, Железная дивизия, находящиеся на участке корпуса части 45-й резервной дивизии, отряд Вайерганга (штаб и 1-й батальон 341-го полка, штаб и 2 батареи 86-го полка полевой артиллерии)⁴⁶, все прочие находящиеся в его зоне добровольческие формирования.

52-му генеральному командованию:

45-я резервная дивизия (без находящихся в зоне 6-го резервного корпуса частей), отряд Рандова, прочие находящиеся в его сфере ответственности добровольческие формирования.

Штаб 52-го генерального командования был переведен в Тильзит, 45-я резервная дивизия продолжала сосредотачиваться вокруг Тауроггена.

Задачами обоих штабов верховное командование теперь уже полагало продвижение своей линии фронта на восток так далеко, чтобы германской стороной вновь могла использоваться железная дорога Либава – Шавли – Кейданы, а также очищение тыловых территорий от большевиков и банд грабителей. 6-й резервный корпус, кроме того, должен был вновь овладеть Гольдингеном и Виндавой. Штаб 1-го корпусного округа по-прежнему осуществлял охрану границы на своем участке. В Литве и в дальнейшем оставались Смешанный резервный и Ландверный корпуса⁴⁷.

* * *

Но еще прежде чем началось выполнение этого приказа, потребовались важные перемены, так как из-за внезапных передвижений большевиков под угрозой с севера оказалось Ковно, что сделало необходимым подкрепление для Смешанного резервного корпуса. Поэтому 13 февраля Верховное командование «Север» приказало подчинить 45-ю резервную дивизию Смешанному резервному корпусу и немедленно начать стягивать в Ковно все имеющиеся в досягаемости ее части⁴⁸. Отряд Вайерганга вошел в состав дивизии. Между тем ожидавшаяся атака на Ковно не состоялась, однако переброска 45-й резервной дивизии все же была проведена, после чего она сосредоточилась в резерве к западу от Ковно.

В связи с этим активные действия в полосе 52-го генерального командования оказались пока что невозможными. Но и в 6-м резервном корпусе должно было пройти некоторое время, прежде чем будет наведен относительный порядок, а важнейшая боевая часть – 1-я гвардейская резервная дивизия – завершит сосредоточение. Поэтому на прибалтийском фронте воцарилось повсеместное, прерываемое лишь небольшими операциями немцев затишье, в то время как 1-я гвардейская резервная дивизия постепенно подвигалась ближе к р. Виндаве к юго-востоку от Либавы.

II. Подготовка к наступлению в Курляндии

Неизбежную паузу в боях перед началом наступления новое командование в Курляндии использовало, чтобы прояснить поставленные ему задачи, насколько это вообще было возможно в такой хаотической ситуации на фронте и на Родине, улучшив базу для успешных действий или же создав ее заново.

В первую очередь граф фон дер Гольц стремился к цели низвержения большевизма, развивая в войсках старопрусский солдатский дух, но отрицая всякое наемничество, и, в конечном итоге, желал образования враждебных Советам и дружественных немцам окраинных государств. При этом он вполне сознательно выходил за рамки тех намерений, которые были у его занятых совершенно иными заботами командиров.

В командовании самого корпуса его командующий и начальник штаба майор Хагеман были заняты преимущественно политическими проблемами, включая борьбу с солдатским советом, в то время как 1-й офицер Генштаба капитан фон Ягов довольно самостоятельно занимался всеми тактическими и оперативными вопросами. С учетом проблем со связью при подготовке операций и при определенных обстоятельствах он и сам неоднократно выезжал на фронт. Там он обсуждал запланированные мероприятия с командирами и их офицерами Генштаба и так же распоряжался от имени штаба корпуса, что затем, как правило, задним числом одобрял командующий корпусом⁴⁹. Приказы об исполнении в основном имели целью ввести в дело отдельные инстанции штаба корпуса и обеспечить согласованные действия соседних частей при наступлении.

Делами губернаторства Либавы командующий корпусом занимался с увлечением, хотя это и прибавило ему работы, однако трения и противоречия были исключены изначально. Начальником штаба губернаторства был назначен майор Хайнерсдорф.

Отношения с политическими кругами страны

Среди политических сил, с которыми следовало установить ясные отношения, несмотря на все его бессилие в тот момент, первое место занимало латвийское правительство. Однако с момента его переезда в Либаву у него было очень немного приверженцев, в частности, оно находилось в жестком конфликте с сильнейшими в экономическом отношении слоями населения страны – немцами и евреями. Тем не менее, оно старалось усилить свои позиции пестованием самого радикального латышского национализма, но понимание в этом встретило лишь у весьма тонкой прослойки еще только возникающей латышской интеллигенции. Ведущим деятелем правительства был безусловно премьер-министр Ульманис⁵⁰. Внешне он производил впечатление крестьянина, однако был весьма образован, повидал мир, в том числе бывал в Германии и в Америке и, в первую очередь по соображениям целесообразности, стоял на стороне Антанты. Главными представителями настроенной резко антигермански и склоняющейся к большевизму группы были военный министр Залит, а также министры Гольдман и Паэгле. Правительство относилось к германским оккупационным властям в целом враждебно, хотя и, разумеется, нуждалось в защите с его стороны от наступающих большевиков. Вместо того чтобы вступить в разумное сотрудничество с немцами, правительство пыталось опираться на Антанту и периодически стремилось натравить близкое к нему по политической окраске правительство Германской империи⁵¹ на военное командование. В тот момент премьер-министр находился в поездке по европейским столицам, чтобы заинтересовать зарубежные кабинеты в судьбе Латвии и получить от них деньги.

Решающее значение имело то, что у правительства Ульманиса отсутствовала прочная опора в населении. Только сам премьер-министр имел небольшое количество последователей, однако они жили в основном в Лифляндии. Масса населения, по мнению графа фон дер Гольца – около 60%, а в Либаве и еще больше, была настроена пробольшевистски. С приверженцами Ульманиса ее объединяла только ненависть к балтийским немцам, которых они хотели лишить их владений, а также подорвать их культурное превосходство.

В целом правительство представляло собой зеркальное отражение латышского народа, переменившегося не в лучшую сторону из-за нигилистических и большевистских влияний, а также из-за российской национальной политики. Когда в свое время его положение в Риге стало совсем отчаянным, оно заключило 7 декабря 1918 г. договор о защите с германским генеральным уполномоченным⁵², на основании которого и был основан балтийский ландесвер, а 29 декабря 1918 г. был подписан куда более известный второй договор⁵³, согласно которому всякий доброволец из-за рубежа, 4 недели принимавший участие в защите Латвии, должен был получить латвийское гражданство. Теперь же, спустя 2 месяца после подписания этого договора, его политика стала безусловно антигерманской. В отношении вопроса о поселении правительство формально было право, ведь в договоре от 29 декабря никаких гарантий этого обещано не было. Они были даны прибалтийскими крупными помещиками при других обстоятельствах, а в договоре от 29 декабря это было увязано с правом на латышское гражданство. Переговоры, которые вел по вопросу о поселении генеральный уполномоченный Германской империи с латышским премьер-министром в январе, не были доведены до финала. Они оставались вопросом силы, разрешение которого обе стороны молчаливо откладывали на будущее. Германские войска Ульманис пытался представить только как вспомогательный корпус, но не как оккупационные власти, а за счет исключавшейся договором принудительной мобилизации он стремился заручиться своей мощью, что, по мнению штаба германского корпуса, при настроениях большей части населения было бы равносильно формированию в тылу германских войск большевистской армии. Результатом усилий правительства стало несколько сотен рекрутов в Либаве. Его влияние на балтийский ландесвер ограничивалось лишь латышским батальоном бывшего русского полковника Колпака⁵⁴, да и в нем было весьма невелико. Германские части подчинялись в первую очередь комиссии ландвера, во главе которых стоял уполномоченный Балтийского национального комитета.

Державы Антанты в тот момент никакой активной политики на Востоке не проводили, однако укрепляли тылы латышского правительства. При этом поначалу ведущую роль имели англичане, так как они полагали, что должны защитить свои экономические интересы, которых в Прибалтике у французов и американцев попросту не было. Штаб корпуса справедливо опасался, что при всяких уступках он угодит в недостойную для него зависимость от латышского правительства и от стоящей за ним Антанты и должно будет спокойно смотреть, как систематически уничтожается все немецкое и немецко-балтийское. Однако отношение его к ним обоим поначалу было до некоторой степени неясным, потому что считали, что должны поддерживать отношения с латышским кабинетом как с местным правительством, а не полагаться только на военные средства.

Взаимодействие с германскими миссиями в Латвии и Эстонии, во главе которых, замещая генерального уполномоченного Виннига, был поверенный в делах ротмистр резерва доктор Бурхард, проходило в доверительной атмосфере.

Но и опереться на противников правительства Ульманиса было бы возможно только на некоторых условиях. Единственный пригодный для этого элемент, балтийские немцы, возглавлял которых перебравшийся в Либаву Балтийский национальный комитет, был слишком невелик по численности и ни в коем случае не был сплоченным. Явно ориентирующаяся на балтийских немцев политика не соответствовала замыслам правительства Германской империи. Латышские противники кабинета Ульманиса не были, однако, ни явными большевиками, ни врагами балтийских немцев и под давлением продолжительной оккупации⁵⁵ были более или менее враждебны к немцам.

В особенности сложной была ситуация в Либаве, где помимо различных параллельно действующих германских инстанций и латышского правительства были еще и радикально германофобская городская администрация, пропитанные большевизмом рабочие и чрезвычайно досаждавший солдатский совет. Последний имел совершенно неприемлемую позицию насчет своих заслуг при выводе 8-й армии и полагал себя в любом случае незаменимым. Решением от 14 февраля он провозгласил себя «Центральным солдатским советом Латвии» и выразил намерение «защищать достижения революции от всех угроз справа и слева». Постоянное противостояние с этим Центральным советом было неизбежно. Сначала штаб корпуса не признал «последовавшее по собственному произволу расширение сферы ответственности солдатского совета Либавы». Граф фон дер Гольц самым резким образом отклонил угрозы, которые позволили себе при первой встрече с ним представители солдатского совета. И все же влияние этого революционного органа на гарнизон оставалось пока что существенным.

Во фронтовых частях солдатских советов не было, что, по донесению штаба корпуса, «оказывало благотворное воздействие на боеспособность войск». Эту позицию затем стал отстаивать и представитель германского правительства. Попытки солдатского совета Либавы личными угрозами заставить губернатора изменить свою точку зрения тот отвергал со всей определенностью. Устремления натравить на штаб корпуса и Берлинский центральный солдатский совет остались безуспешными. Опасность, что солдатский совет сможет настроить против губернатора оккупационные войска в Либаве, исключать, однако, не следовало. Они даже до некоторой степени симпатизировали массам латышских рабочих.

В этих обстоятельствах особое значение приобрело установление твердого контроля над полицейскими частями, которые в тот момент попробовали устроить нечто вроде путча в пользу своего попавшего под следствие начальника. Их заслуга, что беспокойные и безработные рабочие Либавы так и не восстали.

В политическом же отношении усилия командующего корпусом поначалу были направлены на то, чтобы за счет восстановления дисциплины поднять репутацию германских войск, привлекая лучшие элементы из латышей к сотрудничеству с ними и по возможности устраняя существовавшие между латышами и балтийскими немцами противоречия. Он был вынужден проводить подобную осторожную политику, так как вплоть до прибытия 1-й гвардейской резервной дивизии никакими силами в Либаве не обладал.

Сначала на Антанту можно было особого внимания не обращать, так как она, явно занятая более насущными вопросами, в Прибалтике тогда вела себя сдержанно⁵⁶. Первым ее очевидно антигерманским шагом стало последовавшее в конце февраля прекращение морского сообщения, что при незначительной пропускной способности тогда еще единственной железной дороги Мемель – Прекульн стало весьма чувствительной мерой⁵⁷.

Создание боеспособных войск

Еще важнее, чем прояснение этих политических вопросов, которое было осуществлено лишь постепенно, было объединение действительно дееспособных воинских частей в борьбе с большевизмом. Решение этой задачи зависело в первую очередь от того, удастся ли своевременно сформировать полноценный командный состав. Это получилось сделать неожиданно быстро. Помимо командующего корпусом и его штаба, а также командиров Железной дивизии и балтийского ландесвера, именно в 1-й гвардейской резервной дивизии большая часть офицеров среднего звена – здесь достаточно будет назвать майоров графа Йорка и фон Бредерлова (1-й гвардейский резервный полк), капитанов Плеве (2-й гвардейский резервный полк) и фон Шаурота (отряд Шаурота) – были солдатами старой школы, понимавшими значение строгой дисциплины для разрешения стоявших в Прибалтике сложных задач и знавшими, как восстановить ее в ходе неустанной работы. Наряду с ними за 4,5 года войны естественно выросло и новое поколение командиров, которое, как правило, само искало себе задачу по ходу боя, действуя там образцово, хотя и отстаивало достаточно свободные взгляды в отношении дисциплины. Они не случайно сами себя с гордостью называли «ландскнехтами». Поэтому возникавшие из-за этого некоторые конфликты, и не в последнюю очередь с инстанциями на Родине, были неизбежны. Потребовалось много лет тяжелой работы и учебы, чтобы из этих элементов, из остатков старой армии и уже выросших в послевоенные годы создать новые вооруженные силы, на которые Отечество, как и прежде, может смотреть с гордостью и доверием⁵⁸. Поначалу же необходимо было использовать такие командные кадры, какие были, и постепенно добиваться настоящего единства в действиях.

Но и сами войска состояли из трех четко отличающихся друг от друга составляющих: 1-й гвардейской резервной дивизии, Железной дивизии и балтийского ландесвера. Однако все они в большей или меньшей степени нуждались во внутренней и внешней реорганизации. Их оснащение было неслыханно дурным, а средства связи почти полностью отсутствовали. Тяжелого вспомогательного вооружения было очень мало. Боеспособные авиационные соединения, которые при непростой ситуации с разведкой могли оказать ценную услугу, поначалу отсутствовали. Серьезнейший недостаток испытывали и в обученном личном составе.

Как на глазах германских революционеров проходила вербовка в добровольческие соединения и с какими трудностями при этом приходилось считаться, наглядно показывают дневниковые записи командира добровольческого эскадрона во 2-м гвардейском драгунском полку ротмистра Брауна фон Штумма:

«Так как из полка приходили лишь очень немногие добровольцы, а со стороны также приходили немногие, я приказал напечатать плакаты, на которых добровольцев в эскадрон 2-го гвардейского драгунского полка для защиты Восточной Пруссии приглашали явиться на Блюхер-штрассе, 27. Плакаты должны были расклеить во всех кварталах города уже завербовавшиеся солдаты. Как выяснилось позднее, эти «расклейщики» в действительности выполнили свою задачу лишь частично. Некоторые просто тут же выбросили плакаты и развлекались в городе.

И все же плакаты и объявления в газетах (даже в «Форвертс»⁵⁹) имели такой успех, что ежедневно являлись толпы бывших солдат. Большая часть из них не внушала доверия, поэтому таких приходилось тут же отсылать. Но и среди оставшихся, уже завербованных, был большой процент непригодных. Либо мне приходилось как можно скорее отправлять их на все 4 стороны, либо же они радостно получали обмундирование и тут же растворялись, чтобы их больше никогда не увидели. Однажды дошло даже до того, что охрана склада ночью, прихватив подводу и обеих лучших лошадей из упряжки, ушла через дверь, выходящую прямо на улицу. На следующее утро мы остались с носом.

Нечто особенное представляли собой принимаемые обязательства; это был, так сказать, двусторонний договор между мною, как командиром, и добровольцами. Согласно ему, доброволец после определенного в договоре срока мог расторгнуть его и покинуть свою часть; далее он имел право на 14 дней отпуска через 3 месяца службы…

С другой стороны, он должен был в той или иной форме присягнуть. Но старой военной присяги уже не существовало. А вариант клятвы на верность народным уполномоченным⁶⁰ я даже не рассматривал…

Поэтому личный состав приносил присягу мне, это было почти средневековым ритуалом, который можно было бы оправдать только сложившейся ситуацией. Однако сколь серьезно относились люди к своей «присяге на верность», данной моей персоне, показывают большое количество дезертиров и упомянутая выше кража лошадей.

Итак, в первые недели этих постоянных перемен, настолько сильно вредивших процессу обучения, так что я даже прекратил его, можно было брать с собой только тех, кто уже служил в кавалерии. Значительную часть надо было еще сначала научить верховой езде; для упражнений в езде с пикой не хватило времени, поэтому их и не брали. В пулеметном взводе были только старые пулеметчики. Их являлось так много, что я смог ставить стрелками унтер-офицеров, которые уже командовали на фронте взводами.

Так как при продолжающихся переменах было невозможно познакомиться с каждым человеком в отдельности, я предоставил взводам некоторую самостоятельность. Командиры были ответственны за обучение и внешний вид и людей, и лошадей.

Спустя примерно три недели обучения езде и упражнений во дворе казармы эскадрон почти ежедневно выезжал на учения на Темпельхофском поле. Эскадронные учения довоенного образца имели целью лишь укрепление дисциплины. Муштра верхом воспринималась куда менее остро, нежели при пехотных упражнениях. В конце февраля установилась прекраснейшая весенняя погода, так что учения драгун радовали и в этом отношении.

Особое удовлетворение доставляли случаи, когда на Темпельхофское поле нас сопровождал полковой оркестр с литаврами. Эскадрон в стальных шлемах, с полковым оркестром во главе тогда всякий раз производил сильное впечатление на берлинскую публику, которая уже привыкла видеть на улицах исключительно недисциплинированную солдатню. По тогдашним временам было почти что неслыханно, если днем отдельные взводы с карабинами на плечах, в сомкнутом строю, во главе с офицером шли маршем на стрельбы в Хазенхайде⁶¹.

* * *

Моя же голова была забита тем, что в отношении обмундирования и оснащения следовало выступить на фронте так же, как это было в 1914 г. После долгих блужданий туда-сюда удалось полностью обмундировать и оснастить весь эскадрон. Даже седла, чепраки и сбруя были совсем новые. Пулеметы вместе с повозками я приказал доставить с оружейной фабрики в Шпандау. Оба еще не бывали на поле боя, чтобы точно их пристрелять.

Что же касается личного состава, с начала марта я обучал его, чтобы в конце концов держать под контролем. В последние дни дезертирств уже не было. Все были готовы служить и исполняли свои обязанности без малейших затруднений. Для тогдашних времен и при таком смешанном составе это было что-то необыкновенное!

Сколь взбаламучен был личный состав, видно хотя бы из того, что у меня было двое солдат, которые еще незадолго до прихода ко мне, будучи спартакистами, штурмовали редакцию «Форвертс»⁶². С ними обоими у меня не было никаких проблем. С тех пор, как у нас на крагах были знаки различия, имевшиеся только у моего эскадрона, возник и своего рода здоровый дух товарищества. Солдаты были горды тем, что они – добровольцы, то есть нечто особенное».

И если все же этот эскадрон и возник в продолжение и при поддержке воинских частей еще мирного времени со старым материалом и прочным костяком из офицеров и унтер-офицеров, другие фрайкоры были зачастую обязаны своим существованием исключительно решимости и энергичным действиям отдельного, более или менее молодцеватого командира. Как это выглядело, могут продемонстрировать следующие строки из книги одного такого командира фрайкора, бывшего во главе роты Люнебурга, ставшей одним из первых подкреплений для Железной дивизии:

«…Уже не было более офицера и солдата, а только бойцы, хотя среди них были и офицеры. Связь между ними заключалась лишь в командире, в вере в него. Редко когда к подобным солдатским вожакам предъявлялись столь высокие нравственные и человеческие требования, как во фрайкоре. Ведь он должен был не только вести в бой, решительно и четко руководить, он обязан был заботиться о довольствии, обмундировании, амуниции, жалованье, иногда ночью вместе со своим денщиком выезжая верхом по большевистской территории к своему далекому отряду, чтобы иметь возможность уже на следующий день точно в срок выдать добровольцам заработанные ими деньги. Каждый солдат в отдельности никогда не обязан был задавать вопрос, где командир достал необходимое. Добровольцы в этом оказывались словно доверчивые дети перед заботливым отцом.

Все эти доверившиеся относились к командиру фрайкора с почти неистовой преданностью. Ведь после болота Ноябрьского бунта им вновь даны были опора и цель, возможность человеческого существования на новом, прикрывающем восточную границу поле боя. Этот доведенный до крайности принцип вождя представлял собой опасность. Если командир погибал, фрайкор оказывался поражен в самое сердце. Другому человеку в верности добровольцы уже не поклялись бы. Новый командир должен был бы сражаться буквально за каждую душу. Лучше всего подошел бы офицер, который с самого начала был во фрайкоре. Чужак так и остался бы чужаком, так как он не участвовал в формировании части с самого начала, не проникся его духом.

И это не было военной недисциплинированностью, как иногда утверждают. Эта своеобразная, основанная на доверии, позиция командира возникла потому, что во фрайкоре не было призывников, он был в миниатюре первым проявлением подъема национального духа, народной армией в самом чистом виде этого слова».

И сколь идеалистически было задумано это предприятие, столь велики были его трудности, возникавшие из-за такого отношения к командованию. Такой беззаветной зависимостью от командира и объяснялись те необыкновенные контрасты в свершениях одних и тех же частей, а также неизбежные порой уступки пожеланиям и особенностям подчиненных, о которых в армии старого образца с ее дисциплиной не могло быть и речи.

Дальше всего процесс восстановления частей из всех соединений корпуса продвинулся в 1-й гвардейской резервной дивизии. Под руководством ее последнего за годы войны командира генерал-майора Тиде в ней собрались почти исключительно испытанные в боях солдаты старых гвардейских полков. Сам командир дивизии являлся прошедшим многие сражения фронтовиком, который еще в 1915 г. за высоту Лоретто⁶³ получил Pour le Merite и теперь еще оказывал своим личным примером огромное влияние на солдат. В лице капитана фон Рабенау дивизия получила опытного офицера Генерального штаба. Кроме входивших в ее состав по старому боевому расписанию частей⁶⁴ теперь в нее влился ряд добровольческих формирований из бывших гвардейских и кавалерийских полков: батальон Шаурота из 1-го гвардейского, гвардейских стрелков и полка Елизаветы⁶⁵, батальон Мальцана из 5-го гвардейского полка и других воинских частей из Шпандау, эскадроны из 1-го гвардейского уланского, гвардейских кирасир, 7-го кирасирского и 16-го уланского полков. Офицерский корпус во всех соединениях был многочисленным и состоял в большинстве своем из испытанных фронтовиков. К последним относился, прежде всего, и командир пехоты, полковник барон фон Шрёттер, который, будучи типичным старопрусским служакой, особенно не выделяясь, своим твердым, цельным и резким характером воздействовал на своих солдат. Имелись и дельные и надежные унтер-офицеры. Необходимое обмундирование, оснащение и вооружение воинские части сумели раздобыть обычным тогда способом угроз солдатским советам, их собраниям и т.д. Мелкие препятствия вербовке со стороны некоторых инстанций, а солдатские советы даже полагали себя обязанными их устраивать, как, например, в Восточной Пруссии, были преодолены. Когда командир дивизии на смотру провел перед командующим корпусом находившиеся в Либаве части своей дивизии, в основном отряд Шаурота, они произвели блестящее впечатление. Один свидетель этого первого послереволюционного парада в Прибалтике из балтийских немцев писал:

«С того часа, когда в один солнечный февральский день со звоном и при образцовой дисциплине в разрушенную Либаву вступила 1-я гвардейская резервная дивизия, балтийские немцы поняли, что они могут вновь рассчитывать на помощь германских солдат».

Конечно, солдатский совет при этом ужасался мысли, что может «вновь возникнуть армия образца 1914 года». Таким образом, последствия революции сказывались и в этой дивизии⁶⁶. Недостатка в отдельных проявлениях бунта ни в коем случае не наблюдалось. Нижние чины штаба дивизии постоянно стремились к возвращению домой. В Прекульне однажды дошло даже до открытого сопротивления, когда с обеих стороны было применено огнестрельное оружие.

О внутреннем и внешнем положении дивизии капитан фон Рабенау сообщал:

«После того как первые крупные силы 1-й гвардейской резервной дивизии были введены в бой под Виндавой, самая главная из опасностей, казалось, миновала. Противник уже не мог беспрепятственно продолжать наступление на Либаву и Восточную Пруссию. Однако и войска оставались в нестерпимом положении. Правое крыло было фактически оголено. Выгрузка русских частей под Шавлями указывала на намерение противника наступать. После этого мы действительно сумели упредить вражескую атаку всего на несколько дней. Размещение войск было самое жалкое, но самым невыносимым было снабжение частей. Например, передача приказов и доставка довольствия на правый фланг шли частично кружным путем через Мемель, делали огромный крюк, при этом, естественно, используя и гражданские ведомства. С имевшимися немногочисленными и недоформированными обозами многого добиться не удавалось. На тамошних дорогах – узких, в колдобинах или обледенелых – грузовики использовать было нельзя. Кроме того, бензин в основном разворовали. Своевременно вернуть похищенное было не так просто. Таким образом, пока что следовало полагаться на контроль над железнодорожной веткой Муравьево – Шавли. Сомнения по поводу такой, возможной лишь с помощью атаки операции оставались довольно весомыми».

Общая численность дивизии в начале марта составила около 5 тысяч человек в 7 батальонах, 3 эскадронах, 4 полевых батареях, одной саперной роте и в авиаотряде.

С еще большими трудностями должна была бороться «Железная дивизия». Приданные ей из Либавы части оказывались более или менее негодными. Они были испорчены влиянием портового города. Приток добровольцев с Родины постепенно набирал ход, однако было неизбежно, что среди недавно завербованных, в особенности посланных из официальных пунктов вербовки, как и прежде будут элементы, предполагавшие отнюдь не сражаться, а явно «добыть себе добро». Новая шинель, пара сапог и поездка в Прибалтику и назад, не считая высокой оплаты, было самым меньшим из того, что можно было получить при вербовке. Тогда все еще бывшие в обыкновении краткосрочные договоры о службе облегчали такой способ действий. И повторение его раз за разом, если начать умело им пользоваться, было вовсе не исключено. Постоянная смена личного состава затрудняла обучение и дисциплинирование частей.

Поэтому они решили помочь себе сами и затребовали с Родины известных офицеров, чтобы там «солдаты присягали их персоне и могли бы пробиться с эшелонами таковых, вне зависимости от того, насколько они велики, к Железной дивизии через советы рабочих и солдат».

К этим трудностям добавлялось и поведение некоторых инстанций на Родине. Под воздействием своих солдатских советов они пытались помешать вербовке в Железную дивизию или, несмотря на нее, задержать эшелоны с пополнением или же отправлять на фронт свои формирования. При этом они указывали на постановления военного министерства, которые прекращали право распоряжения ими или же оставляли за собой командование еще формирующимися добровольческими частями. Советы солдат или рабочих, а также матросов порой по собственной инициативе задерживали отдельных отпускников и добровольцев. Не редкостью были аресты и конфискации оружия и отдельных элементов обмундирования.

При таких обстоятельствах было попросту удивительно, что, несмотря на эти препятствия, в относительно короткое время – до конца февраля – были сформированы боеспособные части из 6 батальонов, кавалерийского отряда, 5 полубатарей и одного авиаотряда. Их общая численность в начале марта составила 4 тысячи человек, 2 тысячи лошадей, 10 орудий. В письме, которое должно было выступить против распространяемых в дивизии ложных воззрений, уже в середине февраля, пусть и несколько опережая события, указывали: «Дивизия обладает выдающейся боеспособностью, а ее соединения прекрасно дисциплинированы». Но и в боевом журнале дивизии от 19 февраля содержится запись, что дух войск великолепен, а порыв вперед едва удается сдерживать. Но вряд ли Железная дивизия будет оценена достаточно верно, если такое мнение не считать весьма преувеличенным. При тогдашней ситуации так, вероятно, и возник ошеломляющий факт, что такие войска прекрасно сражались вплоть до последних боев.

Но и в балтийском ландесвере процесс реорганизации успешно развивался. С 6 февраля после неоднократных перемен во главе недавно образованной части в лице майора Флетчера оказался испытанный во многих боях командир. Великолепный человеческий материал – цвет немецко-балтийского дворянства и бюргерства – да еще под воздействием их командиров из рейха явно привел к тому, что в ландесвере возобладали лучшие элементы и среди немцев из Германии – теперь эта часть стала спаянной, а ее переполняла уверенность в своих силах. Немедленно после прибытия майор Флетчер перевел так называемый верховный штаб из Либавы в Кацданген и устранил существовавшее до тех пор разделение между высшим штабом и боевым командным пунктом. В Либаве остался исключительно офицер Генштаба для регулирования снабжения. Дела в качестве начальника штаба принял на себя капитан прусского Генерального штаба граф цу Дона. На фронте новый командующий ландесвера провел настоятельно необходимую реорганизацию разбитых на множество мелких отрядов частей ландесвера. Так возникли:

Ударный отряд: две роты, эскадрон, пулеметный отряд, батарея под командованием лейтенанта барона Ганса фон Мантойфеля;

Отряд Мальмеде: три роты, пулеметная рота, батарея, командующий: капитан из Германской империи Мальмеде;

Отряд графа Шуленбурга: две роты, эскадрон, батарея, командующий: ротмистр граф цу Эйленбург;

Латышский батальон Колпака: три роты, эскадрон, командующий: бывший русский полковник Колпак;

Русский отряд князя Ливена: две роты, кавалерийский отряд, командующий: русский ротмистр князь Анатолий Ливен;

Кроме этого еще два небольших кавалерийских отряда балтийских немцев под командованием барона фон Энгельгардта и позднее приобретшего неприятную славу обер-лейтенанта Гольдфельда, а также небольшие формирования из немцев из Германии.

Пополнение офицерами и личным составом, если только его нельзя было осуществить за счет уроженцев этой страны, обеспечивало действовавшее в Берлине вербовочное бюро «Балтенланд», которое в первую очередь пыталось разыскивать находившихся в Германии балтийских немцев и опытный обучающий персонал из числа немцев Германии. Оружие, оборудование и деньги доставляло прусское военное министерство. В этих частях без всякой дискриминации относительно своего прежнего ранга служили и бывшие русские офицеры. Так, ротой отряда (позже батальона) Эйленбурга командовал подполковник барон Клейст, бывший прежде командиром русского кавалерийского полка, лично храбрый и любимый солдатами офицер. В его роте взводным был бывший русский адмирал барон Раден⁶⁷, участвовавший в манчжурской кампании, а в Мировую войну командовавший пехотной бригадой. Позднее он пал в рукопашной схватке.

Офицеры из балтийских немцев, служивших в германской армии, также содействовали быстрому подъему боеспособности ландесвера. Так, командиром ударного отярда был барон Ганс Мантойфель, бывший германский кавалерийский офицер, а также выходец из гвардейского гренадерского императора Александра полка барон Раден, которому подчинялась сформированная первоначально в Митаве рота балтийских немцев.

Влияние командиров и одержанные победы и привели к тому, что вскоре войска преисполнились сознанием своего безусловного превосходства над куда более сильным в количественном отношении противником.

Всего силы балтийского ландесвера к началу операций достигли примерно 4500 человек при 1500 лошадях.

Особое значение имел тот факт, что удалось обзавестись достаточными военно-воздушными силами. Уже к началу нового 1919 года капитан Грёккель в Ковно создал боеспособное соединение (425-й отряд). Чуть позже при Восточнопрусском добровольческом корпусе возник 433-й авиаотряд под командованием капитана Альта, он располагался в Мемеле.

В то же время по инициативе обер-лейтенанта-цур-зее Захсенберга на Родине была организована названная именем командира боевая эскадрилья. Ее формирование закончилось в Ютербоге в конце января. В ней были истребительное, боевое и разведывательное звенья. К концу февраля эскадрилья была переправлена в Курляндию частью морем, частью по суше, чтобы там быть приданной 1-й гвардейской резервной дивизии. Первый ее аэродром был в Вайнодене.

Между тем часто возникала мысль привлечь к разгрому большевизма также и добровольцев из других северных государств, но она была отклонена. Ведь для всех заинтересованных кругов в Швеции, стремившихся к продвижению своих торговых дел и к размещению безработных, вернувшихся из финской кампании⁶⁸, финансовой поддержки от латышского правительства не хватало. Так как другими гарантиями заручиться не удалось, из всей этой затеи ничего не вышло. Только финны, исходя из необходимости обеспечить свою же безопасность, предоставили в распоряжение эстонской⁶⁹ республики добровольцев для борьбы с советскими войсками в северной Лифляндии.

Тыловые коммуникации, пока это дозволялось Антантой, шли по морю, а затем по железной дороге Либава – Прекульн – Мемель в Восточную Пруссию. Эта последняя связь из-за недостатка подвижного состава оказывалась недостаточно масштабной.

Снабжение из-за царившего на Родине недостатка всего самого необходимого, вызванного революцией хаоса в административных органах и противодействия множества настроенных против войск в Прибалтике инстанций, в особенности же некоторых солдатских советов, было делом очень трудным. Особенно недоставало картофеля, мяса и овса. Скот приходилось добывать в Литве. Перегон скота был очень сложен и приводил к постоянным жалобам, к тому же это производилось без содействия местных комендантов и без санкции местных властей.

Снабжение боеприпасами, в особенности, конечно, весьма недостаточной по численности артиллерии, тогда казалось сравнительно обеспеченным. А вот жалобы насчет недостатка обмундирования, особенно насчет обуви и шинелей, напротив, тянулись всю кампанию напролет. И отечественные интендантства, ответственные за обмундирование, из-за огромных потерь, вызванных революцией, явно оказались более или менее опустошены. Система добровольчества, вынуждавшая выдавать обмундирование все новым людям из скромных запасов, в то время как приходящие с фронта по меньшей мере оставляли себе свою обувь и мундиры, весьма затрудняла обеспечение экипировкой.

Преодолеть все эти трудности должны были помочь находчивость и неприхотливость воинских частей. Поэтому соединения зачастую доходили до того, что отправляли на Родину, в свои гарнизоны так называемых офицеров-снабженцев, чтобы они там «позаботились» обо всем необходимом, в особенности же о пулеметах и телефонном оборудовании, а также о снаряжении для лошадей, полевых кухнях. Само собой разумеется, такой способ действий не обходился без некоторых трений и требовал сравнительно большого персонала.

Для нужд снабжения в сфере ответственности корпуса имелись:

Не слишком провозоспособная, находящаяся в частном владении небольшая железная дорога Либава – Газенпот и всего два пригодных к движению локомотива на ней;

Магистраль Либава – Прекульн – Муравьево, насколько она вообще была под контролем немцев, также с недостаточной и плохой материальной частью.

Состав обозов на конной тяге был слишком мал. Автоколонны из-за погодной обстановки (снег и лед) применения не получили.

III. Мартовское наступление в Курляндии и Литве

Очищение Виндавы

Прежде чем думать о наступлении в восточном направлении, следовало обеспечить северный фланг балтийского ландесвера. Для этой цели ландесвер еще 12 февраля вновь взял Гольдинген и удержал его под контрударами большевиков⁷⁰. После доклада в штабе корпуса они перешли в наступление на Виндаву. Командир построил свой план на быстроте и внезапности. Пользуясь длинной северной ночью, с 23 на 24 февраля он лично повел к расположенной в 65 км Виндаве уже не нужные на виндавском участке от Шрундена до Гольдингена части ландесвера, посадив их на сани, если только не было лошадей. Внезапно напали на выставленные под Сурсом посты большевиков, а также двинули фланговые отряды, чтобы отрезать русским путь к отступлению на восток или северо-восток. Первоначальное намерение окружить большевиков за счет концентрического наступления вдоль побережья и с востока по обе стороны ветки Туккум – Виндава пришлось оставить из-за начавшейся оттепели.

С рассветом 24 февраля отряд изготовился к атаке южнее Виндавы. Однако гарнизон, около 400 человек 1-го Курляндского революционного полка и 150 человек местного ополчения, был предупрежден заранее, поэтому утром 24-го главные комиссары покинули город по железной дороге. Сам гарнизон оказал ожесточенное сопротивление, так что ворвавшиеся на южную окраину города балтийцы поначалу продвигались вперед медленно. Однако когда открыли огонь высланные из Либавы корабли, а по инициативе майора Флетчера в тылу большевиков высадилась предоставленная в его распоряжение штабом корпуса рота гвардейских стрелков, сопротивление было сломлено.

Бой вновь окончился полной победой, хотя части большевиков из-за невозможности своевременного блокирования пути отхода на север удалось бежать по железной дороге. Даже сам размер перехода был весьма существенным для войск, имеющих столь малый военный опыт. За успех пришлось заплатить не слишком дорого – 7 убитыми. Победу в последующие дни были вынуждены закрепить систематическим обыском города, так как в нем укрывались многочисленные большевики, а из засады стреляли солдатам в спину. Майор Флетчер, который в течение всего боя находился в первых рядах и там был ранен, заслужил полнейшее доверие со стороны своих подчиненных. Его действия в бою под Виндавой произвели такое впечатление на этих прекрасных солдат, что мы сочли нужным привести здесь описание их от одного из бойцов: «Майора Флетчера никогда не видели в войсках иначе чем на передовой с карабином на перевес и с несколькими патронташами вокруг шеи. При наступлении на Виндаву он вместе со своим начальником штаба и двумя офицерами для поручений выехал вперед к войскам, посчитав, что высланная вперед кавалерия уже на дороге. Однако она свернула в сторону. Поэтому на перекрестке в лесу отдохнули, чтобы затем воссоединиться с авангардом. Ночью дошло до боя между штабом и большевиками, в котором Флетчер был легко ранен в голову, а также в бедро.

При дальнейшей атаке на Виндаву рядом с ним был ранен первый адъютант ротмистр фон Армидштедт. Ординарец штаба погиб. Два офицера для поручений – немцы из рейха – повели пулеметные отряды направо и налево от дороги в Виндаву. Одно-единственное орудие Флетчер всегда держал на передовой и тем самым намеревался незамедлительно подавлять локальные очаги сопротивления.

Таким образом, Флетчер и его офицеры недавно сформированных частей сплачивали войска вокруг себя, оказывая на них сильное влияние. Среди балтийских немцев порыв и так присутствовал, однако офицеры из Германии должны были направлять его».

Бой за Гольдинген

Ожидавшегося контрудара на Виндаву большевики так и не нанесли, Виндава, путь в которую был открыт ледоколами, была защищена, зато атаковали Гольдинген, где оставались небольшие части ландесвера и две роты гвардейских стрелков под командованием ротмистра графа цу Эйленбурга. Русские перебросили несколько сотен подкрепления из Угалена и утром 28 февраля объявились под Гольдингеном. Им удалось захватить врасплох пост эскадрона Поли в Пельцене и окружить Гольдинген со всех сторон. Однако гарнизон не позволил себя смутить. Раненный пулей в колено ротмистр граф Эйленбург руководил обороной, лежа в постели, с большой выдержкой и энергичностью. Были отражены несколько плохо управляемых атак. Огонь русской артиллерии особенного эффекта не имел. Гарнизон даже смог 1 марта в ходе контрудара на юго-запад вновь открыть себе дорогу на Газенпот.

Между тем майор Флетчер в соответствии с указаниями штаба корпуса взял основные силы ландесвера в Виндаве и повел их в ночь на 2 марта таким же быстрым маршем на Гольдинген, как он неделей до этого вел свои войска на Виндаву. Противник уклонился от концентрической атаки с севера и запада и отступил на восточный берег р. Виндавы. Майор Флетчер смог беспрепятственно выехать на двух автомобилях, где были установлены пулеметы, к своим войскам в Гольдинген.

Положение в конце февраля. Русские и латышские войска

Тем временем обстановка прояснилась настолько, что можно было провести запланированное наступление.

По имеющимся данным, в конце февраля у противника в районе под Виндавой и Гольдингеном, помимо кавалерии, были 1-й Курляндский революционный полк и другие банды, под Шрунденом – Пампельном – 2-й латышский полк, в районе Эссерна 3-й латышский полк, за фронтом под Ригой и в Митаве 1-й и 5-й латышские полки. Далее к востоку от Тельше и до Муравьево сообщалось о 39-м и частях 47-го международного рабочего полка, в Митаве был штаб бригады, в Куршанах – «женский батальон смерти». В Шавлях ожидали прибытия из Москвы 6-го и 20-го русского пехотных полков.

Кроме того, в стадии формирования были: 10-й латышский полк в Ауце, 18-й латышский полк в Митаве, 16-й и 17-й латышские полки в Риге, четыре запасных полка в Риге, части которых, предположительно, уже были на фронте⁷¹.

Боеспособность латышей, а они были ядром армии красных, с момента вступления их на родину оценивалась как существенно снизившаяся. Дезертирство было в них куда более частым явлением, нежели в русских войсках. Интернациональные рабочие полки оценивались невысоко.

Вооружения и оснащения было достаточно. Из артиллерии был один дивизион, но в остальном докладывали лишь об отдельных орудиях. Боеприпасов не хватало из-за полнейшего отсутствия обозных частей. Это же вынуждало войска кормиться с окрестной территории. Зачастую они сражались лишь за то, чтобы грабить и иметь возможность прожить грабежом. В остальном же следовало считаться с упорным сопротивлением русских при фронтальных атаках, зато с большой их уязвимостью на флангах⁷².

Большевистское латышское правительство

Положение назначенного Советским правительством в Москве красного правительства Латвии (во главе со Стучкой⁷³) было, как и прежде, тяжелым. На тот момент самая явная угроза для него была с севера, от эстонцев и союзных с ними финнов. Они посчитали себя вынужденными двинуть регулярные войска на северный фронт, а также попытались обзавестись пополнением за счет призыва и новых формирований. Планы их были направлены на сохранение за собой страны и реорганизацию ее по большевистскому образцу. Незанятую ее часть надо было наводнить большевистской пропагандой и подготовить к последующему завоеванию. Более крупных наступлений при этих обстоятельствах ожидать не приходилось. Надо было считаться лишь с локальными атаками, прежде всего ради добычи продовольствия.

Было естественно использовать это состояние слабости советской власти, чтобы освободить от нее как можно более крупную часть страны и тем самым более эффективно сдерживать большевиков, нежели за счет длинных фронтов на границах рейха. Погодная ситуация также требовала активных действий, ведь с началом таяния снегов курляндские дороги оказались бы фактически негодными к использованию на несколько недель вперед. В самих войсках уже давно носилась мысль атаковать большевиков и выйти на рубеж р. Аа. Их обучение велось именно в этом смысле.

Между тем еще до этого граф фон дер Гольц попытался устранить всякие инциденты с латышским правительством. Военный министр последнего Залит без консультаций со штабом корпуса вывел с фронта латышскую роту в Либаву, а тот соответственно – пусть и без успеха – потребовал в ответ отставки Залита. Становившийся все более острым вопрос о латышской мобилизации командующий корпусом пытался разрешить в ходе личных переговоров с главой правительства Ульманисом. Однако из-за упорства латышей он оставался открытым. Германское Верховное Главнокомандование отклонило всякое вмешательство комиссии по перемирию.

Оперативные планы 6-го резервного корпуса⁷⁴

1 марта генерал граф фон дер Гольц смог доложить штабу армейского командования «Север» о своих оперативных намерениях. Он исходил из того, что наступление в обход с усиленным левым крылом из-за недостатка подвижного состава на северокурляндских железных дорогах невозможно. Поэтому основной удар следовало наносить на правом крыле вдоль железной дороги Либава – Муравьево – Митава, отправив туда сильнейшее соединение – 1-ю гвардейскую резервную дивизию. Тем самым можно было надеяться, что Курляндский полуостров будет отрезан от своего основания. Детали уточнили 27 февраля на совещании офицеров-генштабистов командования корпуса, 1-й гвардейской резервной и Железной дивизий, а именно: сначала Железная дивизия выдвигала свой правый фланг с линии Шеймеляны – Грёссен через Лаишев, а занимаемый ею ранее район освобождался для 1-й гвардейской резервной дивизии. Ландесвер пока что оставался на месте. Из-за этого, а также в связи с нехваткой войск и сложностями в снабжении и возникало разделение на предварительную операцию под кодовым названием «Оттепель» и на главную под шифром «Ледоход». В соответствии с пожеланием Железной дивизии командующий корпусом поручил проведение предварительной операции именно ей. Весьма вероятная возможность латышско-спартакистского восстания в тылу наступающих войск также принималась в расчет. Но воля командиров возобладала над всеми сомнениями.

Новое распределение участков следовало провести так, чтобы правое крыло Железной дивизии двинулось через Лаишев по участку этой же дивизии, ведь для дальнейших операций для нее незаменима была станция Муравьево – этим обеспечивалась ее безопасность, кроме того для ландесвера открывались переправы через Виндаву под Шрунденом.

Начало предварительной операции было назначено на 3-е, а главной – на 10 марта. В качестве предпосылки для обеих операций штаб корпуса назвал штабу армейского командования «Север» скорейшую присылку бронепоезда с эшелоном сопровождения, достаточного количество подвижного состава и продовольствия, так как на довольствие из разоренной большевиками местности рассчитывать не приходилось.

Для главной операции были намечены три участка:

Правый: 1-я гвардейская резервная дивизия с приданным отрядом Шлентера (из 52-го генерального командования) под командованием генерал-майора Тиде.

Правая граница: линия Константиново – Куршаны – Янишки – Бауск, левая граница: Прекульн – Вайноден – Пикели – Лаишев – Вегери.

Центральный участок: Железная дивизия майора Бишофа, оттуда и до линии Дурбен – Шрунден – Фрауэнбург.

Левый участок: балтийский ландесвер майора Флетчера, от Железной дивизии и до Балтийского моря.

Задачи дивизиям и балтийскому ландесверу на операцию «Оттепель»

Командующим участками поставили следующие задачи: генерал-майор Тиде должен был наступать к линии Шакинов – Вегери, выдвинув отряд Шлентера в качестве флангового прикрытия на Куршаны, майор Бишоф – на линию Альт-Ауц – Гросс-Ауц – Альт-Шварден, обеспечив использование ветки Муравьево – Альт-Ауц, наконец, майор Флетчер обеспечивал левый фланг Железной дивизии наступлением на линию Фрауэнбург – Узмайтен – море. Ландесвер в связи с его заинтересованностью в освобождении крупных курляндских населенных пунктов и защите его земляков, при соответствующем тактическом положении мог наносить удары и за пределы указанной линии. Руководящим замыслом между тем было за счет наступления с выдвинутым правым плечом заставить большевиков уйти с их позиций в северной Курляндии или по меньшей мере облегчить будущее наступление ландесвера. Чтобы обеспечить взаимодействие Железной дивизии и ландесвера, обоим был предоставлен весьма профессиональный штаб под руководством подполковника Генштаба Эберхарда фон дем Хагена, который, однако, приступил к работе лишь 12 марта и, как вскоре выяснилось, не смог облегчить дело командования и передачи известий.

Помимо тактических приказов, во исполнение этого штаб корпуса 2 марта выпустил еще особые «Указания по руководству операцией». Согласно им, наступление крупными сомкнутыми соединениями в связи с обстановкой на дорогах и возможностями размещения исключалось. Вместо этого штаб корпуса рекомендовал образовать небольшие боеспособные отряды из двух-трех рот пехоты, пулеметной роты, артиллерийского взвода, минометного отряда и саперной команды. Войска должны были наступать как можно скорее и внезапно на лошадях, повозках, санях и по железной дороге, взаимно поддерживая друг друга и преимущественно воздействуя на фланги сил противника, который был к этому особенно чувствителен. На одиночных дорогах, как было заявлено, неизбежно глубокое эшелонирование, чтобы предотвратить угрозу тыловым коммуникациям со стороны местных банд или же отрядов, разбежавшихся по лесам. Будут выделены участки, при необходимости следует действовать самостоятельно, если вдруг откажут каналы связи. При этом предписывалось учитывать действия друг друга, избегая выдвижения вперед отдельных колонн и тем самым возможных неудач.

Для поддержания связи с вынужденно остававшимся в Либаве штабом корпуса необходимо провести и наладить проводную связь его с участками атаки. Кроме того, следовало планомерно использовать радиостанции, а при соответствующей погоде – привлекать к осуществлению связи и летчиков. Последние должны использоваться и для обстрела вражеских войск из пулеметов и для бомбардировок, а также для доставки боеприпасов, продовольствия и перевязочных материалов.

Охрана магистралей организовывалась за счет распределения отдельных веток между участками атаки.

На случай успеха операции и благоприятной обстановки со снабжением штаб корпуса имел в виду наступление на линию Янишки – Митава – Бранденбург – Мале-Миуше.

52-е генеральное командование просили, не считая выдвинутого им на Куршаны отряда Шлентера, позднее двинуть его силы на Шавли – Бауск. 6-й резервный корпус при этом рассчитывал на такое содействие очень небольших сил его соседа и поэтому указывал 1-й гвардейской резервной дивизии усиливаться на правом крыле из-за возможной фланговой угрозы. Лишь когда 7 марта действовавший в районе Нетце отряд Брандиса прибыл по железной дороге Тильзит – Шавли, 52-е генеральное командование смогло действовать более активно.

В особом приказе граф фон дер Гольц указывал также, что развитие и безопасность операции в существенной степени зависят от того, что население освобожденных территорий действительно сможет увидеть в немцах освободителей. Поэтому серьезнейший долг всех командиров и личного состава – по отношению к местному населению действовать соответствующим образом. Само собой разумеется, что враждебные действия, угрожающие безопасности войск и их тыловых коммуникаций, должны быть подавлены, однако столь же естественно – избегать всяких выступлений при постановке на размещение и при реквизиции продовольствия, причем при необходимости следует их строго предупредить. Наказания не должны быть основаны лишь на голых подозрениях.

Местность, по которой должно было идти наступление, по большей части была покрыта лесами и болотами, зачастую непроходимыми. Многочисленные дефиле давали достаточно возможностей для упорной обороны небольшими силами. Стояли сильные морозы, но снега было мало, так что войскам вместо саней приходилось использовать повозки.

Бои перед началом наступления

В ходе последних дней подготовки к наступлению дошло до целой серии боев, вызванных вновь пробудившимся атакующим порывом германских частей. Так, 26 февраля отряд Шлентера атаковал выдвинувшийся из Шавлей через Лукники батальон и в ходе боев дом за домом взял эту деревню. Противник понес тяжелые кровавые потери и отступил на Куршаны, оставив 33 пленных и многочисленное вооружение и боеприпасы. Наши же потери составили 3 убитых и 8 раненых. 28 февраля отряд добровольцев из Железной дивизии штурмом взял Курзиттен и с большими потерями (12 убитых) отбросил врага, 2-й батальон 8-го латышского стрелкового полка. Трофеями стали многочисленные винтовки и патроны.

Конечно, при этой малой войне порой и германская сторона несла болезненные потери, чего при таком противнике и при неопытности некоторых частей было не избежать. Так что 23 февраля патруль из батальона Либерманна – 1 офицер и 10 солдат – был отрезан большевиками. Балтийский батальон Мальмеде 26 февраля в ходе разведывательного рейда восточнее Шрундена потерял 11 человек убитыми и 8 ранеными.

Наступление Железной дивизии⁷⁵

Железная дивизия предполагала наступать шестью смешанными отрядами. Свою атаку майор Бишоф полагал вести 3 марта силами приданного ему из Гвардейской резервной дивизии батальона Шаурота на Тыркшле, батальоном Дойна на Муравьево и батальонами Борке и Балла на Пампельн. Атака на Тыркшле и Муравьево должна была последовать одновременно на рассвете. Первый из них достиг полного успеха. Рота Куровски (1-й гвардейский пеший полк) взяла Тыркшле штурмом, сломив яростное сопротивление. 55 убитых и много военных материалов, среди них два тяжелых орудия, стали зримыми доказательствами первой победы в ходе германского наступления, за которое пришлось не особенно дорого заплатить жизнью одного офицера и также легким ранением одного из солдат. И это было тем ценнее, что в соседней колонне Дойна атака развивалась вовсе не так быстро.

Последняя была внезапно атакована с юга, запада и северо-запада, в то время как рота отряда Шаурота приняла на себя прикрытие правого фланга. Противник, располагавший большим количеством пулеметов и бронепоездом, отчаянно сопротивлялся. Поддержка артиллерии германской стороне была оказана с запозданием, ведь орудия приданного отряду взвода отстали. В то время как южная колонна была задержана, северная продолжала наступать и ворвалась в Муравьево, где наткнулась на превосходящие силы противника. Кроме того, еще и подвела одна рота, из которой в день после боя пришлось уволить не менее 50 солдат. Наконец, большевики бросили подкрепления из Эссерна. На юге дали о себе знать бежавшие из Тыркшле части его гарнизона, так что небольшой отряд Дойна оказался под угрозой с обоих флангов и с тыла. Вследствие этого его командир, сам получивший ранение, отдал приказ об отходе на прежние квартиры. Потери – погиб один офицер⁷⁶, 9 солдат, ранены 3 офицера, 22 нижних чина – при небольших его размерах были довольно чувствительны.

На северном крыле Железной дивизии батальоны Борке и Балла выполнили свою задачу после небольшого боя и взяли Пампельн. Латышский батальон ландесвера занял предместье Нойхоф и отразил удары русских на Шрунден.

Командующий дивизией, который выехал к своей средней колонне (Хайльберг) в Грёссен, вечером 3 марта находился в тем более сложном положении, что никакой связи с отрядом Дойна не было. Доносились слухи о полном уничтожении отряда. Несмотря на это, он держался своих планов на 4 марта о наступлении на Эссерн, а потому приказал егерскому батальону, выставив охранение со стороны Муравьево, атаковать эту деревню с юго-запада, отряду Хайльберга с запада и батальонам Либерманна и Баллы с севера. Противник медленно отходил перед фронтально наступавшими отрядами, однако смог взять во фланг огнем артиллерии и пулеметов далеко забравшийся вперед батальон Баллы. Последний отступил с тяжелыми потерями.

К Муравьево пробился бронепоезд с саперным отрядом Фолькмара на нем, однако от захвата станции отказались.

Вступление в бой 1-й гвардейской резервной дивизии

1-я гвардейская резервная дивизия между тем сосредотачивалась в районе под Прекульном и восточнее его, преодолевая самого разного рода трудности. Тактически она была разделена на 5 смешанных отрядов – Йорка, Плеве, Бомсдорфа, Хорста и Шаурота⁷⁷. Она, так же как и другие соединения, чтобы раздобыть самое необходимое из снабжения и обезопасить себя от ударов в спину со стороны местного населения, все еще вынуждена была бороться и с недостойными элементами в своих рядах. Постепенно начавшаяся латышская мобилизация также стала доставлять определенные трудности. Несмотря на все это, дивизия уже с 24 февраля начала смену юго-восточных постов Железной дивизии в районе Сяды. В начале марта началось наступление.

О настроении, царившем к моменту атак, 1-й офицер Генштаба дивизии пишет: «В штабе дивизии было по-настоящему напряженно. Из-за недостатка средств связи вмешательство в ход событий во время выдвижения фактически исключалось. О телефоне нечего было и думать. Строительные части и связисты, устранявшие помехи, никогда живыми до цели не добирались. При смене квартир вплоть до апреля штаб дивизии постоянно должен был идти с охранением на марше. Тогда я редко ездил на автомобиле, почти всегда верхом. Командирам приходилось руководить разделенными отрядами. Только с обоими флангами поддерживалась радиосвязь, правда, работала она действительно хорошо. Надеяться на утренние или дневные донесения не приходилось. Таким образом, следовало ожидать исхода после самой тщательной подготовки наступления. Все шло хорошо, выше всяких ожиданий. Всего было около 5 тысяч солдат, которые атаковали на фронте более чем в 50 км, не тревожась из-за угрозы почти полностью открытому правому флангу».

Первым с врагом столкнулся 2 марта под Неворанами отряд Йорка силами 1-й и 11-й роты 2-го гвардейского резервного полка вместе с отрядом Шлентера. Насчитывавший 300 человек гарнизон деревни был отброшен на северо-восток⁷⁸.

5 марта 2-й батальон 2-го гвардейского резервного полка по собственной инициативе и после ожесточенного сопротивления противника занял Муравьево. 1-е батальоны 1-го и 2-го гвардейских резервных полков без боя вышли к Векшням. В этот день часть их добралась и до Муравьево.

7 марта бронепоезд лейтенанта Штихлинга, а на нем отряд гвардейских стрелков лейтенанта фон Хаугвица, выехал в Куршаны, отогнал русский бронепоезд и рассеял только что высаженный там батальон. Транспортный состав батальона предприимчивая горстка прицепила к своему бронепоезду и доставила его назад в Муравьево вместе с лошадьми, кассой, багажом, полевыми кухнями и пулеметами.

Продолжение операций Железной дивизии⁷⁹

В Железной дивизии между тем обер-лейтенант Фолькмар 5 марта собрал основные силы отряда Дойна под Рузгие. Отряд Либерманна вышел в район Силленкруга. Вражеские силы были обнаружены на линии Лаишев – Друве, а также под Брезилгеном и Курзиттеном.

6 марта батальоны Борке и Либерманна продолжили наступление в северном направлении. В Граверне они наткнулись на крупные силы противника, которые после краткого боя были отброшены. Батальон Борке затем двинулся на дорогу Шрунден – Фрауэнберг, чтобы открыть правому крылу ландесвера переправу через Виндаву под Шрунденом. Одновременно туда же вмешался со стороны Шрундена и Нойхофа латышский батальон Колпака, а через Варенхоф кавалерийские отряды Энгельгардта и Похли. Дошло до краткого боя, в ходе которого красные бежали в северо-восточном направлении.

После этого началась, к сожалению, перестрелка с латышским батальоном полковника Колпака, преследовавшего отступавших от Виндавы русских. Прежде чем взаимными усилиями удалось прояснить недоразумение⁸⁰, полковник Колпак и его адъютант погибли. У германской стороны тоже были потери. Большевики под давлением на них с двух сторон рассеялись и исчезли в лесах. За успех пришлось дорого заплатить потерей дельного командира латышского батальона, который пользовался доверием как германского командования, так и латышского правительства.

Участник этого трагического происшествия весьма конкретно и наглядно описывал его так: «6 марта рано утром начался марш в северном направлении к шоссе Шрунден – Фрауэнбург. Нам были приданы для поддержки два орудия, что было в то время большой редкостью. Незадолго до полудня мы столкнулись с врагом. Батальон развернулся к бою в направлении на одно небольшое поселение. Там же был и перекресток дорог. Мы атаковали слева. Мой пулемет отнесли на левый фланг, то есть на самый дальний участок. Пройти прямо по лесу по рыхлым громадным сугробам было делом нелегким, к тому же в центре атаки, то есть прямо по поперечной дороге, наступали весьма бодро. Большевики оказывали незначительное сопротивление и исчезли на непроглядной и крайне лесистой местности, так что вскоре мы уже овладели деревней, а на перекрестке дорог захватили два русских пулемета и значительное количество телефонных аппаратов. На правом восточном выходе из деревни наши орудия были сняты с передков и открыли огонь вслед большевикам. Батальон, пока орудия вели огонь, собрался на перекрестке дорог и встал группками, замерзая на морозе.

Между тем по основной дороге вдоль леса был отправлен отряд на 600 м далее к северу, оказавшийся на левом фланге. Вскоре он вернулся назад бегом, а отовсюду раздалось «Они идут!». Батальон немедленно двинулся фронтом к лесу, встав на позицию. Правое крыло на перекрестке образовывал штаб батальона с капитаном фон Борке и капитаном Форкампфом-Лауэ. Последний был командиром 1-й роты, куда входил и мой пулемет. Левее стояла эта рота, за ней на обочинах дороги 2-я рота, несколько прикрывая нас. Какой-либо связи влево, вправо или с тылу не было, мы знали только, что где-то западнее или юго-западнее должен был быть батальон Баллы.

Согласно старой привычке с Западного фронта, я поставил мой пулемет на позицию на правом крыле перед нашей стрелковой цепью. Мои подносчики патронов смогли найти укрытие в придорожных канавах и своими карабинами поддержали огонь пехоты, кроме того, так у меня появился сектор обстрела в обе стороны. Я очень рассчитывал на обход обеих наших рот – около 200 человек – и на фланговую атаку. Таким образом, я оказался совсем один в 70 м перед фронтом, причем при мне был только мой стрелок по имени Прокоп. Я в бинокль наблюдал за находящейся передо мной лесной опушкой, где вскоре показалась стрелковая цепь. При этом они были в обычной русской форме, в серых меховых фуражках и в длинных коричневых шинелях. Если бы это зависело от меня, я позволил бы сначала этой цепи выйти из леса и потом с 400 м открыл бы огонь. Однако, к сожалению, пехотинцы за моей спиной, едва первые показались из леса, тут же стали стрелять. А когда к этому обстрелу присоединился и другой пулемет слева от меня, я тут же зарядил первую свою ленту и чисто срезал всю лесную опушку. Противник залег в лесу и немедленно открыл оттуда огонь. Тут же началась оживленная перестрелка с обеих сторон. В паузе я смог поразмыслить, что обоз нашего противника может находиться только на шоссе, прямо передо мной сворачивавшем в лес и, наверное, там шедшем дальше. Теперь я увеличил дальность и дал около 1000 патронов по возможному месту скопления, где я предполагал продолжение шоссе, при этом полковник Колпак и погиб, ведь он действительно со своим штабом был на шоссе, как и его адъютант, немецкий офицер-артиллерист.

Бой был прерван из-за того, что никакого огня по нам уже не открывали, а вскоре слева нас объехал порученец верхом на коне. В штаб батальона сообщили, что перед нами латышская часть, которая только что перед этим сражалась с большевиками. Она нам была не знакома, ведь помимо балтийского ландесвера, носившего фельдграу, с нами шли еще и латышские части, которые, к несчастью своему, все еще были в русской форме. Позднее я смог разузнать, что перед этим трагическим столкновением между нами и латышами и действительно были войска красных, которых верно идентифицировали наши разведчики. Однако они, должно быть, ушли в сторону, а потому мы и наскочили на латышей».

На крайне северном крыле курляндского фронта в тот же день в дело вступил и гарнизон Виндавы, отправивший в рейд отряд в районе Писсен – Ангермюнде⁸¹. Отряд – 90 человек с 4 пулеметами под командованием обер-лейтенанта Вемайера – по прибрежной железной дороге достиг своей цели, однако из-за начавшихся сумерек вынужден был отказаться от завязавшегося было боя. Он пробился обратно в Виндаву, мимо также занятого войсками Попена, по незнакомым тропам. Поезд по прибрежной ветке смог вывезти немецкие семьи из деревень к северу от Виндавы.

1-я гвардейская резервная дивизия и Железная дивизия под Лаишевым⁸²

1-я гвардейская резервная дивизия 8 марта силами отрядов Шаурота и Бомсдорфа⁸³ под общим руководством командира 1-го гвардейского резервного полка майора фон Бредерлова атаковала Лаишев. Для этого гвардейские стрелки лейтенанта фон Арнима (Ахима) пошли в обход с севера, а рота Елизаветы⁸⁴ капитана Гроссе – фронтально на занятую крупными силами при пулеметах деревню. Молодые добровольцы из роты Елизаветы, по большей части ученики унтер-офицерской школы из Потсдама, не стали, однако, ждать подхода гвардейских стрелков, а в одиночку в образцовом атакующем порыве штурмовали населенный пункт. Конечно, им пришлось заплатить за свою удаль 22 ранеными, однако этот блестящий военный успех был не лишен эффекта. Русские бежали, преследуемые отрядом гвардейских стрелков лейтенант фон Рюмкера.

Железная дивизия запланировала на 8 марта атаку на сильную и укрепленную русскими позицию Лаишев – Друве. Для этого майор Бишоф отправил: правая колонна обер-лейтенанта Фолькмара – егерский батальон, пулеметная рота отряда Петерсдорфа, отряд саперов Фолькмара – на кирху Ринген; левая колонна капитана Хайберга – отряд Хайберга, пулеметный снайперский отряд Петерсдорфа без одной роты, разведывательный отряд Бессера, кавалерийский отряд Драхенфельса – на Друве – Лудзе; батальон Баллы, который сначала должен был следовать за отрядом Хайберга, – на пасторство Ринген.

Другие части дивизии, в особенности батальоны Либерманна и Борке, остались на своей позиции. Только что прибывший полубатальон «Гамбург» оставили в распоряжении командира дивизии под Эссерном. Цели наступления были достигнуты отрядами Фолькмара и Баллы при незначительном сопротивлении противника. А вот у отряда Хайберга дело дошло до тяжелых боев, в основном в лесах к юго-западу от Друве. Командир отряда капитана Хайберг был ранен. Несмотря на это, его войска около полудня достигли своей цели. Более того, колонна Фолькмара в ходе преследования противника вышла к поместью Ринген, Хайберг – к Галенхофу, батальон Баллы, довольно рано вышедший к своей первоначальной цели – кирхе Ринген, – к Юмправеетену (севернее Галенхофа).

Противник в ходе боев потерял 60 человек убитыми и еще больше – ранеными. У победителей оказалось весьма значительное количество пулеметов, полевых кухонь и повозок.

Небольшие потери наших войск – один убитый и 4 раненых – командующий Железной дивизии приписывал уже привившейся в дивизии тактике. Она заключалась во взаимодействии немногочисленных орудий с пехотой, а она, зачастую вместе с минометами, под прикрытием на передовой пролагала путь стрелкам. Пехота уже привыкла наступать тонкими маршевыми колоннами с выдвинутым далеко в сторону фланговым охранением. При первом же выстреле разворачивались в сторону от дороги небольшие ударные отряды, которые, тщательно приспосабливаясь к местности, быстро и внезапно пытались обойти противника. Бóльшая подвижность достигалась подвозом багажа на санях.

Противник только облегчил такую тактику тем, что вплотную стягивал свои неповоротливые части. Как только начинал ощущаться обход, он, как правило, своевременно отходил. Его артиллерия, плохо руководимая, в основном могла вести лишь неэффективный рассыпной обстрел.

Результат первого этапа операции

Бои под Лаишевым и Рингеном обозначили своего рода финал первого этапа запланированного наступления «Оттепель». Результатом боев стали изгнание русских с рубежа р. Виндавы, устранение прямой угрозы Либаве и находящимся за ней территориям рейха, а также появились перспективы для дальнейшего наступления, которое было по-прежнему необходимо в связи с невозможностью удержать длинную и не защищенную естественными рубежами линию фронта на фоне явного недостатка сил. Однако, прежде чем можно было бы приступить к нему, следовало прояснить обстановку в тылу введенных в дело частей, а также отрегулировать процесс их снабжения. Настоятельно нуждалась в прояснении и обстановка на правом фланге. Правое крыло 1-й гвардейской резервной дивизии, как и прежде, фактически висело в воздухе. Выгрузка вражеских войск под Шавли означала, что у него есть наступательные планы.

И действительно, командование советской латышской армии в начале марта было занято мыслью об одновременном энергичном контрнаступлении против белоэстонских частей и немцев, имея конечной целью взятие Ревеля и Либавы. Стоявшая под Нарвой 7-я армия красных для этой цели была переименована в Красную Эстонскую и подчинена командованию Красной Латышской армии. Однако германское мартовское наступление положило конец этим планам.

Политическая обстановка в Прибалтике

Перед продолжением операции было крайне необходимо прояснить ситуацию в тылу. Антанта, причем неизвестно, из страха ли перед усилением германских войск в Прибалтике или же по иным политическим соображениям, решилась на имевшую самые серьезные последствия для дальнейшего хода событий меру: блокирование морского сообщения с Либавой. Командующий военно-морскими силами Антанты, стоявшей на рейде Либавы, отправил 6 марта письмо, в котором говорилось, что, согласно решению Высшего военного совета, «более никаких передвижений германских войск, запасов или угля между германскими и остзейскими портами на Балтийском море с Запада на Восток позволяться не будет, а ныне осуществляемая блокада Германии на Балтике будет строго соблюдаться и впредь». Какого-либо обоснования такой чрезвычайной меры приведено не было. В немедленно последовавшем ответном письме с протестом командующий корпусом обращал внимание на то, что при недостаточном снабжении провиантом, боеприпасами, оснащением и пополнением уже совсем скоро не останется ничего иного, кроме как очистить занятую часть Латвии; снабжение немецких и латышских частей без судоходства просто исключено.

«Тем самым я буду вынужден прекратить успешно начатое вытеснение большевистских войск, сдав всю Латвию тут же активизировавшимся большевикам и отступив с германскими войсками непосредственно к германской границе».

В ходе второго шага, предпринятого генералом графом фон дер Гольцем 8 марта по отношении к специальной миссии англичан майора Кинана, он указывал на то, что если дальше оттягивать решение, он начнет отводить подчиненные ему войска, начиная с левого крыла, к линии Окмяны – Лаишев – Прекульн – Отанке (южнее Либавы). Отрезано было и снабжение по морю Виндавы, бывшее весьма насущным вопросом⁸⁵.

Результатов эти усилия не имели. Присутствовавшие в Прибалтике представители Антанты не хотели или не могли высказываться по поводу мер стоящих над ними инстанций. Судя по имеющимся документам, вмешательства же ведомств из самой Германии не последовало вовсе.

Все снабжение вследствие этого, если только не могла помочь Либава со всеми ее запасами, осуществлялось исключительно по не слишком провозоспособной ветке Мемель – Прекульн – Муравьево, а оттуда шло в войска с помощью немногочисленных и едва сформированных обозов на конной тяге, а также по обледенелым дорогам на грузовиках, которым по-прежнему не хватало бензина. Если, в конце концов, и стало возможно наладить снабжение, привести его в порядок, а также доставить незначительные запасы требующихся боеприпасов, то все же недостаток испытывали почти во всем. Офицер Генштаба 1-й гвардейской резервной дивизии писал: «Не у всех солдат есть шинели, не хватает зимнего обмундирования, и это при тогдашних-то морозах. Обувь была в самом безотрадном состоянии. Вместо сбруи были одни веревки, а в обмундировании постепенно стали пускаться на самые гротескные вспомогательные средства».

Но и борьба с латышским правительством продолжалась без всякого результата. Дело было в основном в якобы противоправных реквизициях со стороны германских войск. Штаб корпуса в секретном приказе учел те из жалоб, что были оправданны, однако в тогдашней ситуации – сильная нужда в войсках, недостаточное снабжение и снизившееся за долгое военное время моральное состояние солдат – решительной перемены в данной проблеме добиться было нельзя.

Инцидент с Гольдфельдом

Особую главу составил внезапно приключившийся тогда инцидент с Гольдфельдом. Командир отряда Гольдфельда из балтийского ландесвера, германский офицер резерва еврейского происхождения⁸⁶, из-за его поведения в ходе боя под Гольдингеном и по другим причинам несколько раз получал выговор от своего начальства и внезапно отправился к латышскому батальону, командование которым должен был принять вместо погибшего полковника Колпака полковник Баллод⁸⁷. Призванный к ответу командующим ландесвером, прибывшим на место, он отказался ему повиноваться, ссылаясь на приказ латвийского военного министра о том, что он должен со своим отрядом присоединиться к латышскому батальону. Выяснилось, что хотя Гольдфельд является германским подданным, он сам посодействовал такому приказу. Потребовалось весьма энергичное личное вмешательство командующего корпусом, чтобы побудить латвийское правительство к уступкам. Гольдфельд был снят с должности, принесли требуемые извинения. Однако он позднее вновь объявился у латышей и в конце концов стал подполковником в латвийской армии⁸⁸.

В отличие от этого, не внушающего особого доверия, «немца из рейха» внутри ландесвера в целом произошло существенное прояснение обстановки. Командиры отдельных отрядов балтийских немцев в конце февраля подали майору Флетчеру меморандум, в котором ставили свое дальнейшее участие в борьбе против большевиков в зависимость от того, что балтийским немцам будут предоставлены политические гарантии: мысль, которая при тогдашней тяжелой для их соплеменников обстановке была отнюдь не лишней. Однако командующий, тот, кто направлял запросы в высшие инстанции, в частности, от командиров ударных частей, сумел разъяснить барону фон Мантейфелю, что планы их далеки от реальности. В конце концов, удалось достичь согласия с представителем русских⁸⁹ и с уполномоченным Балтийского национального комитета бароном Самсоном на их участие в наступлении. План – тем самым оказать давление на правительство Ульманиса – был отброшен, хотя при ретроспективном анализе об этом можно только пожалеть. Остановились лишь на обещании командующего отстаивать перед графом фон дер Гольцем пожелания балтийских немцев, в частности – о смене правительства.

В начале февраля возникла и поддерживалась представителем Балтийского национального комитета бароном Самсоном мысль о как можно более быстром наступлении на Ригу, что усилило бы склонность членов латвийского правительства к компромиссу с балтийскими немцами, а потому в ходе размышления о дальнейших операциях ландесвера это сыграло роль, о чем еще предстоит поговорить.

На положение в тыловых территориях яркий свет проливает тот факт, что 8 марта местные большевики осмелились совершить налет на ангар цеппелинов в Вайнодене, а вот схватить его исполнителей не удалось. Штаб корпуса отдал распоряжение, что при повторении подобных налетов приданные дивизиям бронепоезда № 5 и 21, вне зависимости от положения на фронте, будут ускоренно брошены туда и, «несмотря на нежелательное распыление сил» в ходе боевых действий, смогут обеспечить постоянное снабжение важнейших населенных пунктов и охрану объектов (железных дорог, мостов, аэродромов и т.д.).

Операция «Ледоход»⁹⁰

В целом же штаб корпуса не позволил помешать запланированной операции ни подобным трудностям, ни прекращению морских транспортировок. Там считались с немалыми подкреплениями противника под Альт-Ауцем и Шавлями и по этой причине оставили новую операцию в жестко установленных рамках. Генерал граф фон дер Гольц поэтому 9 марта приказал, чтобы операция «Леходод» даже при быстром продвижении не заходила за линию Грузен – Шагоры – Нойенбург – Кандау – Тальсен. Даже высланные вперед отряды должны были пересекать этот рубеж лишь с разрешения штаба корпуса. 1-й гвардейской резервной дивизии для защиты своего правого фланга следовало оставить под Попелянами по меньшей мере отряд Йорка вплоть до 13 марта или же – вновь прибывший отряд Мальцана в качестве прикрытия фланга под Шавли. Срок атаки на Фрауэнбург, которую должен был вести батальон Баллода, был назначен на 11 марта в 10 утра. Железная дивизия тем самым должна была скоординировать свои маневры под Фрауэбургом. Отряду Шлентера 1-я гвардейская резервная дивизия передала приказ, что тому следовало вновь перейти под командование штаба корпуса 13 марта в Куршанах.

Штаб 52-го генерального командования предполагал, что его войска к 12 марта будут стянуты под Шавкяны, а 14-го начнется общее наступление по обоим берегам Дубиссы на Шавли. Отряду Шлентера дали указание взять 14 марта Куце и в 8 утра 15 марта вместе с полком Фишера двинуться на Шавли.

Тем самым было обеспечено взаимодействие войск, сражавшихся в Курляндии и северной Литве.

Ход операции «Ледоход» оказался существенно быстрее, нежели предполагали штабы обоих корпусов. Отряд Шлентера уже 10 марта прибыл под Куршаны и двинул свою кавалерию на Мартинишки.

В железной дивизии батальон Либермана уже 9 марта после короткого боя занял Курзиттен.

На правом крыле 1-й гвардейской резервной дивизии 10 марта отряд Йорка без боевого контакта с противником вышел в район восточнее Крупе, 2-й гвардейский резервный полк – к Мартинишкам. На левом 1-й батальон 1-го гвардейского резервного полка еще днем ранее взял с бою Вегери.

Правое крыло Железной дивизии без боя вышло на линию Альт-Ауц – Альт-Шварден.

Балтийский ландесвер 10 марта в зародыше подавил контрудар большевиков через Варвен на Виндаву за счет молниеносного наступления отряда ротмистра фон Йены от Гольдингена. Тогда же батальон Баллода после небольшого боя, где его блестяще поддерживал батальон Борке из Железной дивизии, взял Фрауэнбург. Противнику удалось эвакуировать многих мужчин призывного возраста и все запасы зерна из Фрауэнбурга еще до того, как в дело вступил ландесвер.

11 марта последовало и само столь тщательно подготовленное взятие Шавлей: рота 2-го гвардейского резервного полка и отряд Шлентера быстро и решительно въехали в Шавли на бронепоезде № 5 и заняли город. Отряд Йорка из 1-й гвардейской резервной дивизии без боя взял Шакинов. 2-й гвардейский резервный полк взял после упорной схватки Шагоры.

Железная дивизия использовала день 11 марта для развертывания к наступлению, назначенному на 12 марта на якобы занятый крупными силами Альт-Ауц. Предназначавшиеся для него отряды Фолькмара и Петерсдорфа вышли в район Ной-Ауца. Левое крыло дивизии осталось стоять. С 1-й гвардейской резервной дивизией договорились, что ее левофланговый батальон (Бодунгена из 1-го гвардейского резервного полка) с юга будет содействовать наступлению на Альт-Ауц. Была отражена атака большевиков на отдельно стоявший гвардейский уланский эскадрон, а из-за вмешательства в бой 1-го батальона 2-го гвардейского резервного полка противника постигла кровавая неудача.

12 марта Железная дивизия после небольшого боя овладела Альт-Ауцем, где к ней попали помимо 2 орудий и богатые трофеи из оставленного ранее германского военного имущества. Северные колонны в ходе постоянных стычек с превосходящими силами противника вышли к Альт-Швардену, Лемзерну и Штрикену. Однако дальнейшее наступление было исключено из-за положения со снабжением.

Левое крыло 1-й гвардейской резервной дивизии вышло в район к северу от Вегери, из которых противника выбили с тяжелыми потерями. Вмешательство под Альт-Ауцем оказалось излишним.

Однако пришлось сделать паузу и в продвижении этой дивизии, так как подвоз был ненадежен. Пока не будет перешита железнодорожная колея, немногочисленные обозы не могли снабжать рвущиеся вперед войска.

Взятие Туккума

13 марта теперь тремя колоннами двинулся вперед к дороге Айспур – Цабельн и балтийский ландесвер. Гарнизон Виндавы должен был силами выдвинутого отряда взять Угален. Наступление всех трех колонн проходило победоносно, были достигнуты цели: отряд Ливена – Шеден, отряд Эйленбурга – Кабиллен, а ведомая самим майором Флетчером колонна – Цабельн, хотя порой прибыли лишь поздно ночью.

Чтобы отрезать большевиков, а предполагали, что их под Тальсеном много, майор Флетчер, – а утром 14-го он еще ждал донесений от отрядов Ливена и Эйленбурга, – решил уже днем этого же дня продолжить наступление на Туккум. Тем самым он, не зная того, действовал в соответствии с указанием главного командования «Север», которое 13 марта в телефонограмме заявило, что взятие Туккума «при улучшении ситуации с транспортировкой по морю» является крайне желательным.

Перед городом для его взятия к 6 утра 15 марта изготовилась северная группа, а отправленный через Замитен батальон Эйлебурга выслал вперед сильный обходящий отряд с артиллерией. Этот отряд, свернув незадолго до Туккума, зашел на восток, взял магистраль и дорогу Туккум – Митава и продвинулся до станции Туккум-Восточная. Срок выступления был установлен таким образом, что и этот отряд мог бы атаковать около 6 утра. Отряд Ливена был отправлен к поместью Ной-Дзиррен. Батальон Баллода должен был наступать «насколько это необходимо» в выделенной ему полосе, чтобы поддерживать контакт с Железной дивизией и отрядом Ливена. Батальон, однако, в операциях ландесвера не участвовал, ведь связь с его командованием была прервана. Он получал указания прямо от группы Хагена.

Эти дерзкие и самостоятельные распоряжения полностью соответствовали духу войск, их нечувствительности к климату, их высокой мобильности и выдержке. Если же они и не были исполнены полностью, как того требовали указания, то произошло это не по воле командиров и не из-за самоотдачи войск, а лишь из-за неожиданного сопротивления противника и препятствий, вызванных погодой и состоянием дорог. Обледенелые зачастую подъемы на плохих дорогах осложняли продвижение вперед и концентрацию маршевых колонн.

Лишь отряд Ливена в этих обстоятельствах около 11 вечера единственный из всех вышел к предписанной ему цели Ной-Дзиррен. Там командир его, так как на прибытие приказов рассчитывать не приходилось, решился продолжать наступление сам. 15 марта в 9 утра он вышел к Фридрихсбергу, где был разогнан большевистский комиссариат.

Отряд Эйленбурга обнаружил, что мост через Амелит у Маткульна разрушен, а потому пришлось сделать изрядный крюк. Под Замитеном он наткнулся на 500 большевиков при 2 орудиях, которых и отогнал в ходе 3-часового боя. Большевики понесли существенные потери. Дальнейшее наступление привело 15 марта в 10.30 утра в Штайнхофе, а тогда же днем – в Туккум.

Последний тем временем был взят главной колонной. Она столкнулась с особыми трудностями в холмистом районе между Цабельном и Кандау и около 8 вечера расположилась на отдых и развернулась на местности. Противодействие врага было незначительным. Под Кандау было найдено несколько большевиков в германской форме⁹¹, да поблизости отогнан вражеский пост. Разрушенный мост под Луженом был быстро восстановлен. В 5 утра, вопреки всем трудностям, к которым добавился еще и весьма крепкий мороз, – вышли к Альт-Мокену. Оттуда майор Флетчер отправил батальон Мальмеде фронтально, а ударный отряд – в обход слева в атаку на Туккум. Противник оборонялся на высотах к северу и северо-западу от города, однако при активном содействии нашей артиллерии после краткого боя он был отброшен, а сам Туккум был взят в ходе уличных боев.

Кавалерия ударного отряда лейтенанта фон Белова, несмотря на крайнее напряжение людей и лошадей, тут же выступила в преследование и прямо перед Шлоком сумела отобрать у большевиков угнанных ими в последний момент около 100 заложников из гражданских.

Противник – в данном случае 10-й и 16-й латышские и русский Витебский полки – из-за так и не подошедших остальных отрядов смог отступить. Чтобы по меньшей мере взять в оборот еще оставшихся в северной Курляндии, в частности – в Тальсене, большевиков, пока они не ушли через Шлок в Ригу, майор Флетчер 16 марта выставил заградительную линию от Туккума и Рижского залива. Отряд Ливена был отправлен в Шлампен, где против него была кавалерия красных.

Тем самым балтийский ландесвер осуществил свершение, которым недавно сформированная часть могла гордиться во всех отношениях. Он продемонстрировал, чего можно добиться в ходе молниеносных действий даже небольшими силами против нестойких призывников, а большевики в Курляндии были именно таковы. Быстрота, рвение в атаку и упорство в преодолении трудностей сделали ландесвер способным на такое. Их командиры знали, как довести до максимума и использовать самые блестящие качества вверенных им войск с помощью своих распоряжений и на личном примере.

Правое крыло ландесвера, батальон Баллода и отряд Энгельхардта, не теряя контакта с Железной дивизией, 16-го вышли к Нойенбургу. В ходе боя у большевиков отобрали и этот населенный пункт.

Операции 52-го генерального командования

Между тем дело шло и на южном крыле.

Там 52-е генеральное командование 10 марта сосредоточило отряд Рандова в районе Цитовяны, отряд Брандиса⁹² 11 марта под Лидовянами, полк Фишера (батальоны Майера и Эрбе) 12-го под Шавкянами. Добровольческий резервный корпус⁹³ получил задание поддерживать наступление 52-го генерального командования за счет операций под Байсогалой.

Взятие Шавлей на бронепоезде № 5 побудило командование корпуса ускорить наступление. Было установлено, что гарнизон Шавлей бежал в Радзивилишки.

12 марта отряд Майера (до этого Фишера) и Рандова вышел к Радзивилишкам и в Шавлям, где 13-го они и объединились. Фрайкор Брандиса двинулся в Позавце по самой что ни на есть плохой дороге.

45-я резервная дивизия из Добровольческого резервного корпуса на бронепоезде 12 марта добралась до Байсогалы, отряд Кеттнера – в Гудзиуны, а 13-го – в Байсогалу.

На 14-е договорились об общей атаке на Шадов сосредоточенными под Байсогалой и Радзивилишками силами. Неизменно оправдывавший себя в деле командующий 52-го генерального командования генерал-лейтенант Веллманн со своим ближайшим штабом отправился в Кельмы, чтобы лично отдать тактические указания, а также привести в порядок коммуникации и связь.

Шадов 14-го был с бою взят полком Кеттнера и литовским отрядом еще до того, как подоспел отряд Рандова. Противник бежал на восток. Его вновь настигли у станции Лаба преследующие его немцы и литовцы. Помимо винтовок и ручных гранат к немцам в руки попал бронепоезд.

В зоне 52-го генерального командования 16 марта бронепоезд был атакован под Янишками. Сами же войска были смещены еще правее на линию Радзивилишки – Шавли, отряд Шлентера вновь двинул свой корпус в Шадов.

Дальнейшее наступление в связи со слабостью имеющихся сил было остановлено, к тому же отряд Кеттнера вновь был отозван из-под Шадова, и тем самым правый фланг обнажился. Только отряд Брандиса был двинут на р. Муша, чтобы выяснить обстановку под Янишками. Он выполнил эту задачу в ходе более чем удачного налета на Янишки и 18 марта пробился к Саткунам, где противник был отброшен в кровопролитном для него бою. Железная дорога Шавли – Янишки попала в руки немцев неповрежденной, что для снабжения сражавшихся в Курляндии войск при блокировании подвоза по морю имело величайшее значение. Кроме того, бронепоезд силами 2-й роты Брандиса продвинулся к Майтену, где его экипаж еще нашел возможность для вполне удачного налета.

Очевидец боя дал такое захватывающее описание происходившего: «Поезд беспрепятственно ехал на север, пока около 3 часов дня не прибыл на станцию Майтен, ставшую позднее чрезвычайно важной как тыловой пункт рядом с деревней того же имени на полпути между Янишками и Митавой. Там, к востоку от железной дороги Бёттихер⁹⁴ внезапно увидел крупные колонны войск и много пехоты. Проклятье! Еще раз поглядел в бинокль. Нет, это была не 1-я гвардейская резервная дивизия, там же везде были русские коричневые шинели и фуражки «блином»! Дали сигнал, остановивший поезд, а пока 2-я рота молниеносно бросилась из поезда, тут во вражеских колоннах грянули первые попадания орудия. Там, естественно, истинная катавасия: только заторы, ужас, а затем все разбежались по домам и амбарам в Эллее. Наша 2-я рота с криками «Ура!» прямо по открытому полю. Но Эллей русские просто так не сдали. Среди многих сотен было, однако, некоторое количество людей, не опустивших головы. В то время как они прочно засели в домах и тем самым по меньшей мере обеспечили отступление своего обоза, то все же надеялись на нечто другое, чего 2-я рота пока еще не видела, хотя это должно было быть для нее чрезвычайно неприятно: а это был вражеский бронепоезд, который медленно, но верно пыхтел с севера как раз в сторону нашего. Однако недолго, вскоре его и коллеги заметили, открыв огонь из пушек, в то время как Бёттихер двинул своей резервный поезд, который он, к счастью, придержал позади. А затем прямое попадание во вражеский локомотив, чего хватило, чтобы заставить его экипаж разбежаться, что было, к большому отчаянию, замечено в его обозах. Бёттихер затем взял его в качестве трофея вместе с пулеметами и пушками. Тем временем противник и Эллей очистил.

И все же без потерь и у нас не обошлось. Особенно сильно задела нас смерть лейтенанта Коттига, который первым ворвался в дома, получив вражескую пулю. Однако победа была велика. Пленные заявили: 800 человек со всем обозом 8-го латышского и 99-го русского большевистского полков как раз после бегства на восток от 1-й гвардейской резервной дивизии остановились в Майтене на отдых, а тут Бёттихер лишил их квартир. Бедные затравленные черти⁹⁵ вынуждены были дальше, сломя голову, катиться в Бауск».

Так как командир фрайкора Брандис и в дальнейшем сыграл выдающуюся роль во всех боях на этом участке прибалтийского театра военных действий, а здесь к воздействию его личности добавлялось еще и таковое от его ближайших соратников, то становится особенно отчетливо видно значение командующих в повсеместно возникавших тогда фрайкорах.

«Капитан фон Брандис всегда обращался со своими людьми так, кем они и были, то есть как с солдатами. Добровольческие части в бою, да к тому же еще и за пределами Отечества, никогда не были войсками для парадов. Брандис, пусть и с крайней неохотой, ведь он был кадровым старшим офицером, отказался от преувеличенных надежд, что из них вновь будет создано нечто вроде войск довоенного образца. Он сначала сам проверял каждого солдата и удостаивал его рукопожатием. Сначала он был вербовщиком, нанимающим солдат. И если, несмотря на это, даже быстрее, чем надеялись, установились в целом просто замечательные отношения между ним и его людьми, то причина тому – в его располагающей к себе личности, в его блестящих командирских качествах, а также – не в последнюю очередь – в его личной сноровке и боевом духе во всех боях. И никто его ни в чем обвинить не мог, как это бывало, ведь он был везде лично, предугадывая – а в том было его величайшее искусство – с чрезвычайной точностью, где будет особенно жарко. А добровольцы, обернувшись, видели, что за ними едва в 200 м стоит «главный» и стреляет из своей пушки точно по пулеметам, столь досаждавшим его бойцам. А потом он никогда не забывал ни один из таких боевых моментов. О каждом знал он, о каждом пулемете, вставшем на позицию слишком рано или слишком поздно, о каждом унтер-офицере, наступавшем умело или неумело. После каждого боя, легкого или тяжелого, он держал войска в руках, да еще куда лучше, чем после месяца отдыха с учениями. Так, если кто-то прибывал после отдыха и начинал ворчать, он выходил к нему. Затем говорил: «Вы, именно Вы, старый друг, давайте-ка я более никогда не услышу Вашего брюзжания, чтобы со мной больше никогда не случилось такого свинства как тогда, под …». И если потом был какой-нибудь праздник, то его с криками «ура!» поднимали на руки и проносили по всей деревне».

Штаб 52-го генерального командования сосредоточил свои войска в 4 группах для защиты правого фланга 6-го резервного корпуса:

Группа фон Рандова с отрядами Эберта и Майера была под Шадовым и Радзивилишками, полк Хюниккена под Шавлями, батальон Эрбе под Мешкуце и фрайкор Брандиса под Янишками.

Дальнейшие операции 6-го резервного корпуса

6-й резервный корпус между тем основными силами продолжал наступление против крепнущего сопротивления большевиков.

В 1-й гвардейской резервной дивизии 13 марта 2-й гвардейский резервный полк взял Гренцхоф, однако ему пришлось вновь его оставить, когда противник под Хофцумбергом превосходящими силами перешел в контрнаступление. Дивизия в последующие дни стояла в трех группах в готовности к продолжению наступления:

Отряд Йорка под Скайсгиррами, 2-й гвардейский резервный полк под Шагорами, 1-й гвардейский резервный полк под Вегери, штаб дивизии оставался в Окмянах.

Железная дивизия из-за перебоев в снабжении испытывала большие трудности. Многие из предназначенных ей составов прибывали частично или не прибывали вовсе. Другие из-за недостатка оснащения и вовсе не могли быть отправлены. Улучшения ситуации со снабжением на участке дивизии можно было ожидать, лишь если продолжится перешивка русской колеи на ветке Муравьево – Митава. В связи с недостатком имевшихся в распоряжении сил – лишь одна железнодорожная эксплуатационная рота – это могло произойти далеко не сразу. Но и затем был недостаток локомотивов и вагонов. Так что поначалу дошло только до локальных операций.

13 марта колонна Фолькмара взяла штурмом занятый вчетверо большими силами замок Бенен. Взводы артиллерии и минометов Добровольческого егерского батальона взаимодействовали блестяще, пытаясь измотать противника, у которого тоже были пушки и броневики. Кавалерия и пулеметы на повозках преследовали его в восточном направлении.

14 марта прошло в передвижениях, потребовавшихся с выдвинутыми вперед позициями отряда Фолькмара.

На следующий день майор Бишоф собирался вместе с ландесвером выгнуть вперед свой левый фланг, чтобы облегчить положение правого и оттеснить противника от путей его отступления на Митаву. Соответственно, 15 марта при небольших перестрелках вышел к Арисхофу. А вот рота из батальона Баллы под Берзеном билась неудачно, причем в итоге она разбежалась, ведь командир ее лежал больным в лазарете: подобное происшествие – ввиду сложности ведения боевых действий – было характерно для всех добровольческих соединений с не слишком устойчивым составом. Остальные части дивизии были двинуты к Гросс-Блидену.

Особое преимущество в этих продвижениях, как и в ходе предшествующих боев, принесла довольно многочисленная в обеих дивизиях авиация – эскадрилья Саксенберга в 1-й гвардейской резервной дивизии, Железный авиаотряд (427-й) в Железной дивизии. Летчики не только осуществляли воздушную разведку, но и часто вмешивались в бой.

Слабые и плохо оснащенные отряды связи делали все, что только могли, чтобы поддерживать сообщение между различными участками района операции, подслушивая и перехватывая телефонные и радиопереговоры противника. Так, 15 марта было выяснено, что Панкельхоф и его округа заняты крупными силами. Под Панкельхофом сообщалось о прибытии крупных подкреплений. Судя по подслушанному, бомбардировки и обстрел из пулеметов с аэропланов производили большое впечатление на советские части.

16 марта только батальон Либермана достиг цели своего перехода в Шлагунене. Батальон Баллы, так и не дождавшись батальона Борке, двинулся на Анненхоф, однако после серьезных потерь вынужден был остановить наступление. Лишь 17-го, главным образом из-за фланкирующего наступления батальона Либермана, удалось с юга заставить противника отступить. Ландесвер оставался в Туккуме.

Операция «Весенний ветер»⁹⁶

Тем самым во всех группировках 6-го резервного корпуса была достигнута намеченная в качестве цели операции «Ледоход» линия Грузен – Шагори – Нойенбург – Кандау – Тальсен, а на отдельных участках, прежде всего на левом фланге, перешла за нее. Но поскольку небольшие силы графа фон дер Гольца были постоянно растянуты, что случилось с ними по ходу операций, не было никаких сомнений, что фронт можно было удерживать, лишь опираясь на сильные естественные препятствия. Но так как Двина была за пределами досягаемости, можно было иметь в виду лишь р. Аа. Если же на этот рубеж удастся выйти, то это могло бы произойти лишь до апреля, когда начнут таять снега, ведь тогда всякий крупный маневр будет невозможен. С другой стороны, следовало учесть потребности всех частей в отдыхе.

Продолжение операций, как 14 марта сообщили из 6-го резервного корпуса в Верховное командование «Север», и без того могло быть возможно, лишь если будут приведены в действие ветки Тильзит – Шавли – Янишки, Муравьево – Альт-Ауц – Бенен, и если только удастся двинуть поезд для снабжения по ветке Виндава – Туккум, доставив его паромом в Виндаву. Тогда 6-й резервный корпус был бы в состоянии концентрически наступать 1-й гвардейской резервной дивизией с юга, а Железной дивизией – с запада на Виндаву, в то время как ландесвер начал бы очищение северной Курляндии от большевиков и занял бы Шлок. В том же духе в одном из донесений 1-я гвардейская резервная дивизия сообщала, а штаб корпуса приложил это к своему отчету, что его левое крыло, если только магистраль будет запущена вплоть до Альт-Ауца, ранее 20 марта наступать к Грюнхофу не сможет. Так же и правое ее крыло сможет идти дальше, только если станцией снабжения станут Янишки, получив достаточное прикрытие. Штаб 52-го генерального командования поэтому должен был двинуть отряд Брандиса к Янишкам – ведь дивизия затребовала его к себе. Там очень сильно жаловались на отсутствие снабжения, на недостаток одеял, сапог, саперного оборудования, телефонного провода и бензина.

Штаб корпуса присоединился к этим выводам и кроме того, на случай продолжения операций за р. Аа и Двину в связи с ожидавшимся вскрытием льда на реке, запросил еще и время на подготовку необходимых саперных и железнодорожных частей.

Относительно продолжения операций граф фон дер Гольц полагал, что нельзя впредь рассчитывать на то, что удастся ошеломить противника. Сумятица в его стане была тем менее, чем более будет пауза в германских операциях. Уже теперь следовало иметь в виду отдельные контрудары⁹⁷. А на достигнутых рубежах оставаться корпус не мог, ведь на местности не было никаких преград, сил для оборудования фронта не хватало, причем следовало учитывать дальнейшее ослабление по естественным причинам (боевые потери, отпуска, увольнения). Поэтому в отданных 17 марта «Указаниях по продолжению операций» в качестве цели имелось в виду возобновление движения вперед к рубежу Аа от Бауска и до Шлока. Немедленное выступление было невозможно, ведь перешивка единственной дороги с русской на немецкую колею не могла быть осуществлена быстро, а довольствие, особенно центральной дивизии, зависело от подвоза по железной дороге. Задачами в операции под кодовым названием «Весенний ветер» было обозначено:

для штаба Хагена (Железная дивизия и ландесвер) имелось в виду фронтальное наступление за линию Грюнхоф – Ливен-Берзен к Митаве, занятие Шлока и очищение северной Курляндии;

для 1-й гвардейской резервной дивизии – удар вдоль дороги и магистрали Янишки – Митава, удар через Штальген (мост Фридриха-Августа) к железным дорогам Митава – Якобштадт и Митава – Рига, которые должны были быть перерезаны как можно раньше, а обеспечение правого фланга во всей операции оставалось на гарнизоны Бауска, Мезотена и Сальгалена.

Запросили содействие 52-го генерального командования.

Необходимые перемещения начали немедленно. Штаб корпуса оставил за собой право впоследствии определить срок начала операции «Весенний ветер».

Деятельность балтийского ландесвера⁹⁸

Но до планомерной реализации этих распоряжений вновь не дошло.

Сначала началось очищение северной Курляндии за счет предпринятого под собственную ответственность удара гарнизона Виндавы по железной дороге на Штенден и Тальсен. Однако это самостоятельное решение балтийского ландесвера привело, прежде всего, к тому, что дела пошли куда быстрее, чем ожидали в штабе корпуса.

(Фотографии «Вспомогательный бронепоезд», «Авиационные ангары под Вайноденом», «Вход в гавань Либавы», «Окмяны, штаб-квартира 1-й гвардейской резервной дивизии, начало марта 1919 г.»)⁹⁹.

Майор Флетчер 17 марта узнал от совершившего вынужденную посадку летчика, что станция Панкельхоф все еще в руках противника. Из этого он заключил, что Железная дивизия находится еще довольно далеко позади. Об указании штаба корпуса от 17 марта штаб Флетчера ничего не знал. Поэтому он решил, не обращая внимания на указанные ему боевые участки, быстро нанести удар на Митаву, чтобы облегчить положение Железной дивизии. При этом он исходил из убеждения, что следует держать противника за горло и что стояние ландесвера под Туккумом не пойдет на пользу операции в целом, ведь тем самым будет упущена инициатива в действиях. «Всякое ожидание, – писал один из участников этих боев, имевший военное образование, – только лишь предоставляет противнику время вновь прийти в себя и сформировать рассеявшиеся войска для нового сопротивления. Быстрое решение и атака являются лучшей гарантией определяющего успеха». Посодействовала такому решению безусловно и мысль о балтийских немцах, подвергавшихся тем большему насилию со стороны большевиков, чем сильнее становился натиск германских войск. В особенности же, судя по имевшемуся опыту, следовало учитывать, что при планомерном и проводившемся на широком фронте наступлении будут угнаны многочисленные гражданские пленные и заложники, в то время как при внезапном рывке ландесвера под Митаву будет по меньшей мере возможность помешать вывозу пленных.

Поэтому майор Флетчер в 8.15 вечера 17 марта и двинул маршем свои войска – батальон Эйленбурга, ударную группировку, батальон Мальмеде и отряд пулеметчиков-снайперов – по большой дороге Туккум – Митава. Одновременно в наступление пошел отряд Ливена от Эрзеля на Кальнцем, чтобы овладеть тамошней переправой через р. Аа. Приказ об операции содержал приписку: «В случае если через Аа под Кальнцемом сможет переправиться ландесвер, я немедленно перейду в наступление на Ригу».

Фланговое прикрытие наступления приняли на себя несколько рот под Шиукстом и на дороге в Шлок.

Наступление, а вся пехота была на повозках и санях, проходило при сильных морозах и в ходе постоянных боев с большевистскими отрядами. Когда колонны вышли на линию Эрзеля, от отряда Ливена не было никаких вестей. Поэтому майор Флетчер отказался от поворота налево за р. Аа и продолжил двигаться по шоссе в Митаву. В действительности же русские из отряда князя Ливена накануне ночью вступили в бой под Кальнцемом, в ходе которого возникла некоторая суматоха. Затем с 9 утра до 7 вечера бились за переправу, но прорваться так и не смогли.

В Силендрике разогнали большевистский комитет. Затем из Шиукста по шоссе туда двинулась колонна красных. Она вступила в жесткое столкновение с также подступавшей через Шиукст ротой Клейста и после многочасового боя была принуждена к отходу на Митаву. Позднее вражеская конница постоянно действовала во фланг и тыл маршевой колонны. Повсюду пошли перестрелки, при морозе в 17 градусов, частью в лесах, в темноте. Наконец, подошедшая из Шиукста колонна была рассеяна, путь открыт, а красная кавалерия отошла на запад. Со стороны Фридрихслюста попытались атаковать новые силы противника, однако в дело вступила только артиллерия. Противник вскоре отошел. Наконец, после еще одной схватки на опушке леса южнее Упеса около 1 часа дня вышли к хутору Бранденбург. Там подтянули войска и отдали приказы о наступлении.

Согласно им, следовало около 2 дня перейти через р. Швед, в наступление шли: батальон Эйленбурга в обход справа к станции, батальон Мальмеде – между железной дорогой и шоссе, а ударный отряд Ганса фон Мантойфеля – еще севернее. Последний должен был с учетом потерянного времени двигаться быстрее. По фронту он столкнулся с упорным сопротивлением. Местность по обе стороны от направления наступления держали под постоянным обстрелом 2 бронепоезда с 4 орудиями и многочисленными пулеметами. Лишь когда вмешалась германская артиллерия и стал чувствоваться натиск отправленных в обход сил, оборона красных рухнула. Провалилась и попытка возобновить сопротивление на окраине города. Ландесвер ворвался в него и в ходе быстрого наступления зачистил. Выдвинутое лично майором Флетчером орудие отогнало раз за разом пытавшиеся подъехать к городу бронепоезда. То же орудие, двинутое за р. Аа, решило судьбу боя за станцию и помешало отправлению других поездов по направлению к Риге. Тем самым последние 200 большевиков были отрезаны, им пришлось сдаться. Победителям достались богатые трофеи в виде подвижного состава для обоих типов колеи, а также и прочего военного имущества.

К сожалению, не удалось предотвратить того, что красные, как и в Туккуме, в последний момент угнали плененных немцев. Попытка в ходе преследования нагнать отступающих русских на этот раз провалилась из-за неблагоприятной местности и сильного сопротивления большевиков, преодолеть которое высланные вперед и верхом, и на автомобилях германские отряды в ходе ночного боя в лесу не смогли. Пленные остались во власти большевиков. Они обращались с ними с привычной для них брутальной жестокостью. И те, кто из этих старых и дряхлых пленных при поспешном марше в ледяной зимней ночи уже не могли больше идти, были без церемоний расстреляны или же предоставлены самим себе в придорожных обочинах. Остальных угнали в темницы Риги, где многих из них постигла прискорбная участь убитых еще ранее мучеников за прибалтийских немцев.

Из отдельных частей ландесвера отряд Ливена до вечера 18 марта безуспешно сражался под Кальнцемом и затем отошел в Касуппен. Отряд Энгельхардта 18 марта достиг Бушхофа. Батальон Баллода получил приказ 19 марта отправиться в Шлок, чтобы усилить тамошнее небольшое прикрытие¹⁰⁰. Основные силы ландесвера – а южнее Митавы русские части все еще вели бои с Железной дивизией, да и между Митавой и Туккумом было еще много большевиков, – словно остров оставались в Митаве. Поначалу еще держались там, принимая необходимые меры для обороны. Дальнейший ход событий должен был определяться действиями дивизий 6-го резервного корпуса.

Оценка удара на Митаву

Операция против Митавы в отличие от таковой под Туккумом единодушного одобрения у вышестоящих инстанций не встретила. В частности, командующий корпусом в письме, отправленном уже после войны тогдашнему 1-му офицеру Генштаба ландесвера, не смог оправдать ее с тактической точки зрения, хотя она и была ему ясна и как военному, и как человеку. Уже взятие Туккума означало существенный выход за пределы установленного Верховным Командованием «Север» целевого рубежа. Оно и само сожалело, что эта цель оказалась столь ограниченной, однако «в конце концов, младшие командиры обязаны подчиняться». Дальнейший выход за рамки целей наступления вопреки четкому приказу там и впоследствии никак не могли оправдать. Уже саму мысль на этой стадии взять Ригу, совершенно выйдя за имеющиеся рамки, граф фон дер Гольц охарактеризовал как «несколько фантастическую». При этом он отчетливо сопротивлялся, чтобы в основу его критики был положен – как и это часто было до войны – лишь «схематизм указанных для боя зон действия». И сколь «верными и блестящими» были рейды на Гольдинген и Туккум, столь же сомнительной казалась попытка перенесения замысла рейда на более крупные операции по отвоеванию значительных территорий Курляндии, что, по его мнению, было бы возможно лишь действиями на широком фронте и под руководством высшего командования. Инициатива младших командиров не должна приводить к нарушению пределов операции в целом, ведь тогда исключается всякая поддержка других отрядов в случае затруднений или неудач. Граф фон дер Гольц спрашивал, почему ландесвер не перешел за р. Аа под Шлоком. В другом месте¹⁰¹ ландесверу делается упрек, что намерения командования были перечеркнуты, а цель их – спасение пленных балтийских немцев – была упущена. Он никак не учитывает в этой критике, что ландесверу, по меньшей мере на ранних стадиях, была предоставлена большая свобода действий.

Командующий ландесвером в ответ подчеркивал, что якобы мерещившееся штабу корпуса окружение противника за счет наступления усиленным правым крылом через Бауск потребовало бы нескольких армейских корпусов, а их не было. Офицер Генштаба ландесвера полагал, что удар к дефиле под Шлоком едва ли стал бы меньшим нарушением рамок намеченных целей, а в тактическом отношении он вызывал еще бóльшие сомнения. Кроме того, ничего не было слышно и о соседе справа – Железной дивизии¹⁰². Командующий ландесвером предполагал, что она как раз под Митавой. Лишь 17 марта от совершившего вынужденную посадку летчика он узнал, что обе соседние дивизии продолжают вести тяжелые бои и сильно отстали.

Если данное сообщение и не приведено в полной мере дословно, все же мысль сломить сопротивление красных за счет внезапного овладения железнодорожным узлом Митава, не столь уж необоснованна, более того, можно было бы стремиться окружить противника за счет удара на Янишки и взаимодействия с 1-й гвардейской резервной дивизией. В действительности же удар на Митаву опрокинул фронт большевиков в Курляндии и привел в движение вперед обе дивизии. Он по меньшей мере облегчил их фронтальные атаки и сократил кровавые потери. Кроме того, приходится усомниться, что запланированная штабом корпуса операция имела бы подобный успех. Уж по меньшей мере ей не хватило бы эффекта внезапности. оэтому следует – хотя всякое сравнение до известной степени спорно – при оценке решения ландесвера об ударе на Митаву встать, скорее, на точку зрения генерал-фельдмаршала графа Мольтке, который с благодарностью принял победу под Шпихерном (6 августа 1870 г.), хотя она опередила развитие его планов так же, как и взятие Митавы предварило намерения графа фон дер Гольца¹⁰³.

В этом ничего не меняет то обстоятельство, что в обоих случаях, и под Саарбрюккеном, и под Митавой, тактическая победа не вполне соответствовала как намерениям командующего, так и теоретическим возможностям. Там, где дают себя знать воля противника, погодные и прочие обстоятельства, а также ограниченные средства, такое бывает достаточно часто. Поэтому не следует при этом делать упреки командованию и войскам.

То, что при наступлении ландесвера сознательно или неосознанно учитывались и прочие военные соображения, вполне вероятно. Желание самим посодействовать освобождению старой курляндской столицы, вызволить находящихся там пленных земляков и восстановить свою репутацию в глазах балтийских немцев по-человечески вполне понятно.

Относительно замысла в случае удачной переправы под Кальнцемом тут же наступать на Ригу, 1-й офицер Генштаба ландесвера писал, что тогда были серьезные перспективы захвата мостов через Двину, ведь большевики, конечно же, не ожидали немцев под Ригой, а Двина замерзла. «Если сначала заняли бы Митаву и потом двинулись к Риге, то майор Флетчер опасался встретиться с организованной обороной мостов через Двину, которую – с нашими-то средствами – преодолеть было бы сложно». Майор Флетчер хотел бы, если дойдет до переправы через Аа под Кальнцемом, двинуть части ландесвера к Митаве, чтобы взять этот железнодорожный узел и освободить пленных.

Но и самый опытный в военном деле младший командир майора Флетчера ротмистр граф Эйленбург еще до выступления на Митаву был отправлен в набег на Ригу. О причинах, которые тогда побудили командующего ландесвером, он писал: «К началу 1918 г. я был командиром 1-го эскадрона 16-го гусарского полка и стоял в южном предместье Риги. Поэтому мне вполне были известны местные условия и обусловленные ими возможные трудности удара на Ригу. Когда мы выступили из Туккума, был мороз в 17 градусов, почти без снежного покрова. Если бы можно было бы взять Ригу еще до оттепели и ледохода, это стало бы большим облегчением для нас. Если набег не удастся, тогда увязнем перед самым сильным препятствием по фронту, Двиной, имея в тылу болото Тируль. При таких обстоятельствах были большие шансы, что через прочно замерзшее Тирульское болото или под Ригой из Торенсберга можно будет двинуться по льду тонкими линиями или просачиваться отдельными стрелками. Если же начнется оттепель, а затем и ледоход, то при хоть сколько-нибудь умелой обороне противнику будет легко заблокировать переправу по мостам или же вовсе взорвать их и тем полностью остановить наступление ландесвера.

Разбитый и рассеянный ландесвером противник отступает в юго-восточном направлении, где его в районе Доблена еще должна взять в оборот наступающая Железная дивизия. На Аа стоят выдвинутые из Риги и не особенно крупные силы большевиков под Шлоком и Кальнцемом, а после победы над ними путь на Ригу будет открыт. В самой же Риге могут быть лишь небольшие отряды. Более крупные силы большевиков находятся против Гвардейской резервной дивизии под Янишками. В ближайшее время Митава должна упасть в руки Железной дивизии как спелый плод, ведь противник на этом участке, так же как и севернее, уже вновь был разбит балтийским ландесвером и отступает на восток, порой в беспорядке».

Граф Эйленбург добавил, что в связи с появившейся уже в марте угрозой запрета на дальнейшее наступление со стороны Антанты требовалось спешить. «Время работает не на нас, а против. Всякое промедление только укрепляет силы противника. Каждый день ожидания стоит потери ценных человеческих жизней в Риге. Количество арестов и расстрелов за период до 22 мая достигло огромной величины¹⁰⁴. Сложно сказать, можно ли было спасти всех пленных. Так же, как и в 1918 г., 18 марта 1919 г. под Митавой у красных оставалось еще много времени, чтобы расстрелять часть пленных или же угнать их дальше. По опыту 1918 г. мне, с другой стороны, уже было понятно, сколько жизней можно было бы спасти за счет быстрого наступления».

Приходится оставить без ответа вопрос, были ли эти планы в рамках возможного. Ведь даже если под Ригой, судя по позднейшему опыту, получилось добиться внезапного успеха даже небольшими силами, выделив для этой операции ландесвер, то все же оказывалось вероятно, что после этого обе группы ландесвера – под Ригой и под Митавой – без возможности быстрой поддержки со стороны далеко отставших от них частей 6-го резервного корпуса оказывались бы в крайне опасном положении, уж совершенно не считая политических и экономических осложнений, которые были бы вызваны взятием Риги. Офицер Генштаба ландесвера, конечно, отстаивал мнение, что можно было бы удержать Ригу, опираясь на озера Егель и Стинт, а также на естественные препятствия, образованные полосой оврагов. Теперь уже сложно сказать, насколько это соответствовало действительности. Но события июня-июля свидетельствуют не в пользу такого мнения.

В остальном же из телефонограммы штаба корпусу от 19 марта следовало, что тот порой имел те же намерения, что и ландесвер, на что, разумеется, у него были большие основания, учитывая существенно более крупные силы в его распоряжении. Поэтому оттуда запросили разрешения Верховного командования «Север» о возможном налете на Ригу на том же основании, что приводил и майор Флетчер.

Наступление 6-го резервного корпуса¹⁰⁵

В действительности дело обстояло так, что штаб 6-го резервного корпуса в 7.45 утра 18 марта получил следующую очевидно перепутанную телефонограмму от ландесвера: «Иду маршем, 17 марта, 6.45 вечера, Туккум. Выступаю на Митаву. В случае если через Аа можно перейти, двинусь через Кальнцем. Флетчер». Позднее прошла и радиограмма с пометкой о месте отправления «станция Митава».

Уже нельзя установить, побудило ли это к чему-либо немедленно или же сначала попытались прояснить обстановку с помощью запросов. Так или иначе, тот момент, когда было учтено изменившееся положение вещей, датирует приказ по корпусу, отданный генералом графом фон дер Гольцем лишь около полудня 19 марта. Он отдавался без точных данных о взятии Митавы и основывался на том, что противник уже оставил свои позиции перед фронтом 1-й гвардейской резервной и Железной дивизий. Приказ в его основных пунктах исходил из того, что «все должны выступить как можно быстрее: 1-я гвардейская резервная дивизия тремя колоннами – на Бауск, Штальген и Митаву, Железная дивизия – на Митаву и в район к северу от нее». В качестве цели наступления намечалась р. Аа от Бауска до Штальгена, реки Гарросен и Эккау до Ценхоф – Вольгунд – Шлок.

Помимо этого граф фон дер Гольц при посредничестве германского посольства обратился к эстонскому главнокомандующему генералу Лайдонеру с требованием помочь ему наступлением на Фридрихштадт¹⁰⁶. Видимого эффекта это обращение не принесло.

Между тем войска, частью по собственной инициативе, частью явно на основании отданных еще ранее приказов, пришли в движение. Штабом 52-го командования якобы был отправлен на Митаву самостоятельный отряд Брандиса, что, по мнению штаба 6-го резервного корпуса, должно было нарушить его план обойти Митаву с юго-востока.

1-я гвардейская резервная дивизия после краткого боя взяла Гренцхоф и наседала по всему фронту на север, правым крылом через Янишки на Бауск. 20 марта она без боя заняла Грюнхоф.

Железная дивизия уже 18 марта решила провести атаку на Доблен¹⁰⁷. Для этого 4 колонны – фон Петерсдорфа, фон Либерманна, фон Борке и Баллы – должны были ночью двинуться под руководством недавно прибывшего майора фон Клейста¹⁰⁸ к линии Подкайзен – Вильтат – школа Цируль – Фридрихслюст. Три правые колонны должны были взять Доблен, а левая (Баллы) – нанести удар к северу от него. Подчиненный в тактическом отношении Железной дивизии латышский батальон Баллода в 6 утра 19 марта обязан был выйти в район Фридрихслюст – Вильгельминенхоф.

Из группы графа Каница – отряды Фолькмара и Хайберга – первый должен был отправиться в Циролен и Илен.

Сосредоточение группы Клейста прошло без происшествий. В ходе дальнейшего наступления первым наткнулся на превосходящие силы противника под Гросс-Берзеном батальон Баллы, причем тот отступил в южном направлении лишь тогда, когда во фланг ему со стороны Берзе ударил батальон Борке. Красные тем самым оказались пойманы и батальоном Либермана, конечно, тому пришлось поначалу отступить, ведь его замерзшие пулеметы не функционировали. Однако как только отряд Петерсдорфа под Меске и батальон Баллы под поместьем Доблен взяли русских под перекрестный огонь, они стали разбегаться, неся тяжелые потери. Остатки их спасались через Абгульден – Алауэн, через Ауцхоф и в направлении на Митаву.

Между тем дивизия сумела получить надежные сведения из подслушанных переговоров русских о присутствии в Митаве ландесвера и вызванном этим отходе большевиков на юго-восток. Донесения с других участков фронта дивизии подтвердили отход русских из Панкельхофа и далее на восток. Майор Бишоф поэтому смог поставить перед своими группами такие цели: группа Каница – Петерсфельд – Ауцхоф, группа Клейста Друккенхоф – Ауценбург, отряду Петерсдорфа, который должен был быть передан 1-й гвардейской резервной дивизии, – станция Фридрихсхоф, батальону Баллода – Ливен-Берзен.

В ходе реализации этих указаний в отряде Фолькмара, который наступал, не слишком координируя свои действия, егерский батальон еще вынужден был выдержать кровопролитный бой под Ауцхофом с превосходящими силами противника, отступавшими из-под Доблена на юг, а теперь внезапно оказавшимися на фланге и в тылу батальона. Открыв огонь по тесно сбившейся колонне противника, батальон нанес ему тяжелые потери. Однако, когда кончились патроны у пулеметной роты, а русские подтянули подкрепления из Хофцумберге, батальону пришлось отступить. Резервы подошли слишком поздно, чтобы вмешаться. Командир колонны обер-лейтенант Фолькмар, был ранен, его пришлось заменить ротмистру графу фон дер Грёбену. Тяжело ранен был и командир батальона егерей обер-лейтенант Бюхнер. Группа Клейста из-за переутомления людей и лошадей отказалась от продвижения за Доблен. Батальон Баллода также достиг своей цели – Ливен-Берзена – лишь 20 марта.

Итогом боев под Добленом было тяжелое поражение большевиков. 7 пулеметов, миномет, многочисленные лошади и повозки, а также большое количество боеприпасов остались в руках победителей.

Со взятием Доблена путь для Железной дивизии на Митаву был открыт. Без повторных стычек 20 марта она вышла в район Ной-Фридрихсхоф – Кл. Фридрихсхоф и 21-го продолжила наступление на Митаву.

Русское контрнаступление на Митаву¹⁰⁹

Из Митавы балтийский ландесвер 20 марта выдвинул батальон Эйленбурга к Майтену на полпути между Митавой и Янишками, чтобы установить связь с предполагавшимися в этом районе частями 1-й гвардейской резервной дивизии. Под Майтеном произошел бой, в ходе него батальон и действительно установил контакт с 1-й гвардейской резервной дивизией. Однако затем граф Эйленбург из-за событий под Митавой вынужден был поспешно вернуться, так и не имея возможности использовать успех.

Там днем 20 марта последовали удары небольших сил противника при поддержке 2 бронепоездов к мостам через Аа и к самой реке. Они были отражены горсткой быстро стянутых из округи солдат под личным руководством командующего ландесвера, ведь ударных отрядов и батальона Эйленбурга не было, а мост и предмостное укрепление чуть севернее были отвоеваны отрядом Ливена.

21 марта провалилась попытка воспрепятствовать вмешательству бронепоездов за счет подрыва железных дорог на Ригу и в Якобштадт. Получивший это задание отряд ландесвера вынужден был отойти в Ценхоф, ведь русские тем временем возобновили свои атаки на Митаву более крупными силами. На этот раз они переправились через Аа выше Митавы и атаковали по обоим берегам реки, введя в бой бронепоезда и броневики. Ландесверу удалось отразить атаку на станцию и удержаться на окраине города на другом участке. И все же положение ландесвера под ударами значительно превосходящих русских порой становилось весьма серьезным. Однако настоящей угрозы в этот день из-за атак не было, в том числе и для станции, на которую был направлен главный удар.

Тем временем в Митаву прибыли подполковник фон дем Хаген и, опережая свои войска, майор Бишоф. Они обнаружили командующего ландесвером на колокольне церкви Св. Троицы, откуда он руководил боем. Подполковник фон дем Хаген принял на себя командование. С колокольни видно было длинные колонны Железной дивизии, в быстром темпе направляющиеся к городу. Быстрота и длина колонн произвела и на своих, и на противника сильное впечатление, немало посодействовав тому, что бой окончился победой немцев. Однако и то, и другое было вызвано фактом, что каждый солдат с винтовкой и поклажей сидел на маленькой повозке, а управлялись они латышскими женщинами.

Отправленную таким образом в Митаву Железную дивизию поддерживали с юга группа Клейста, а к северу от города под Майхофом и Купфером – группа Каница, они смогли вновь оттеснить наступавшее для окружение ландесвера в Митаве крыло большевиков. Это удалось к вечеру. Противник с наступлением темноты прервал ставший теперь уже бесперспективным бой и отошел в леса. Угроза для освобожденной столицы провинции была устранена.

1-я гвардейская резервная дивизия 20 марта выступила маршем тремя колоннами через линию Круки – Хофцумберге. 21 марта передовые ее части вышли в район к западу от Бауска – Штальген на Аа – Гросс-Шведтхоф. Противник перед ней отступал на юго-восток, так как дивизия не смогла своевременно осуществить обход через Бауск – Штальген, а также потому, что из-за морозов на р. Аа удержаться было нельзя. Только под Хофцумберге, взятом ротой самокатчиков из гвардейских стрелков под командованием обер-лейтенанта барона фон Розена, дело дошло до боя. Штаб корпуса полагал, что русские уклонились в первую очередь потому, что последовал удар ландесвера на Митаву, а также из-за натиска Железной дивизии. Так ли это было, останется неизвестным, так как при небольшом количестве войск на таких широких пространствах у противника всегда была возможность в последний момент уйти лесами, к тому же на фронте Железной и Гвардейской резервной дивизий к моменту вступления ландесвера в Митаву он уже начал отступление на восток, что и установил батальон Эйленбурга.

Вмешательство Верховного командования «Север»

С выходом на рубеж р. Аа создались предпосылки для дальнейшего наступления к Двине и на Ригу. За быстрое развитие наступления говорили как эффект внезапности, так и обстановка на курляндских дорогах, а с началом таяния снегов она стала значительно хуже. Моральное воздействие поражений под Добленом и Митавой поначалу тоже сказывалось. С другой стороны, надо было сначала отвоевать предмостное укрепление под Митавой, выйти на р. Аа под Шлоком и очистить оставшиеся в тылу районы. И все же уже 19 марта штаб корпуса направил Верховному командованию «Север» упоминавшийся выше запрос насчет операции против Риги¹¹⁰, указывая на то, что взятие этого города быстрым ударом теперь, вероятно, возможно, а позднее будет довольно сложным делом. Конечно, насколько способны на такое новое усилие войска после предыдущего напряжения, оставалось неясным. Широкомасштабное наступление, даже за Ригу, в такой военной обстановке было едва ли уместно.

Всем этим размышлениям положило конец письмо из Верховного командования «Север», которое пришло в штаб-квартиру корпуса 20 марта в 10 утра, в нем сразу же запрещалось наступление далее линии Шадов – Митава – Шлок. Возможные своевольные действия балтийского ландесвера за этим рубежом следовало рассматривать как частные акции латышей. Верховное командование тем самым, вероятно неосознанно, действовало в соответствии с планами германского правительства, которое устами министра рейхсвера 27 марта объявило в Национальном собрании, что между ним и Верховным Главнокомандованием имеется абсолютное согласие в том, что германские войска в Курляндии и Литве не должны предпринимать никаких наступательных действий¹¹¹.

Штаб корпуса приспосабливался к планам Верховного командования и отправил своего 1-го офицера Генштаба в группу Хагена и в дивизии, дав ему полномочия от имени командующего корпуса, чтобы тот отдал необходимые указания. Они были сведены воедино в приказе по корпусу от 21 марта, где заявлялось, что для выхода на линию, предусматриваемую для возведения прочных оборонительных позиций (Бауск – Штальген – р. Гарросен – р. Эккау – Ценхоф – Вольгрунд – Шлок), 1-я гвардейская резервная дивизия должна нанести удар на север через Бауск и Штальген, Железная же дивизия и ландесвер оставались под Митавой¹¹². Как только противник отступит под Митавой, Железная дивизия должна будет продвинуться до выше указанной линии. Позднее 1-я гвардейская резервная дивизия обязана будет принять на себя участок Бауск – р. Эккау, группа Хагена – пространство оттуда и до моря. На всех участках следовало выделить тактические резервы и отправить отряды смешанного состава для зачистки тылов. Один батальон и одну батарею из 1-й гвардейской резервной дивизии надо было отправить к Митаве и подготовить к переброске.

Реализация этих распоряжений привела к целой серии боев, причем порой весьма тяжелых.