Kitabı oxu: «До свидания, мальчики. Судьбы, стихи и письма молодых поэтов, погибших во время Великой Отечественной войны»

Müəllif kollektivi
Şrift:

© Шеваров Д. Г., составление

© ООО ТД «Никея», 2022

© АНО Центр «Никея», 2022

* * *

Ушли на рассвете

Летом 1942 года поэт Семён Гудзенко вышел из госпиталя и вернулся в Москву. Однажды на улице Горького он услышал шаги за спиной. Оглянулся: незнакомая женщина. «Простите, – говорит, – ошиблась. У вас стрижка, как у моего сына. Сзади вылитый Вова. Извините…»

В XXI веке 9-го Мая по той же улице течет людская река – идет шествие Бессмертного полка. И вдруг обжигает мысль: а как же те мальчики, чьи фотографии некому нести? Ведь несут родные родных, а у тех нецелованных или не успевших жениться ребят не осталось потомков. Их сыновьям было бы сейчас под восемьдесят, внукам – под шестьдесят, правнукам – около тридцати, праправнуки пошли бы нынче в школу…

Но, быть может, они – эти погибшие безусые мальчики – там, в ином мире, на особом счету? И 9-го Мая не люди, но ангелы проносят их чистые образы?

Мало кто из тех ребят успел до войны выпустить сборник стихов или опубликовать свои стихотворные опыты в литературных журналах. Многие не увидели напечатанной ни одной своей строчки. Их архивы, и без того скудные, утрачены в войну или после нее, а уцелевшие рукописи далеко не все опубликованы. От некоторых юношей, пробовавших себя в поэзии, и рукописей не осталось – лишь свидетельства близких, друзей или однополчан о том, что они писали стихи.

Кто-то из подкованных читателей, пролистав эту книгу, строго спросит: как можно называть поэтами тех, кто лишь мечтал о литературе и писал еще ученически? Вот и образы что-то банальны, и рифмы хромают…

Им давно, еще во время войны, ответил танкист Сергей Орлов:

Когда-нибудь потомок прочитает

Корявые, но жаркие слова

................................

Как дымом пахнет все стихотворенье,

Как хочется перед атакой жить…

И он простит мне в рифме прегрешенье…

Он этого не сможет не простить.

Пускай в сторонку удалится критик:

Поэтика здесь вовсе ни при чем.

Я, может быть, какой-нибудь эпитет —

И тот нашел в воронке под огнем.

Здесь молодости рубежи и сроки,

По жизни окаянная тоска…

Я порохом пропахнувшие строки

Из-под обстрела вынес на руках.

А еще мне неотступно вспоминается пушкинское: «А мы с тобой вдвоем предполагаем жить…»1.

Мальчики 1941 года видели себя в русской культуре, дышали ею и предполагали жить. И это позволяет нам – независимо от того, сколько стихотворений они успели написать, – предполагать в них поэтов. И помнить, что за каждым именем – огромный мир чувств, мыслей, надежд, в одночасье прерванных войной. Быть может, среди этих ребят, где-то в братской могиле, лежит и тот новый Пушкин, которого мы ждем до сих пор.

В мае вечерние сумерки слишком быстро переходят в утренние. Не звоните, будильники. Не греми, рукомойник. Помолчите, репродукторы.

Дайте дописать стихи.

Дмитрий Шеваров

Май 2020 года

1941

Баста! Мы уже воспеты

В гимнах, панегириках, стихах.

Маршируют ротные поэты

В розовых кирзовых сапогах.

Воронами голуби кружили.

По полям клубился фимиам.

Где-то пушки бегло говорили,

Музы к ним снаряды подносили…

Николай Зиновьев 1941

ЛЕОНИД КРАПИВНИКОВ 19 лет

АЛЕКСЕЙ ЛЕБЕДЕВ 29 лет

БОРИС СМОЛЕНСКИЙ 20 лет

ГЕОРГИЙ ВАЙНШТЕЙН 22 года

Леонид Крапивников 19 лет

«Я вернусь таким же утром синим…»



Боец парашютно-десантной роты авиации Черноморского флота. Погиб 19 или 20 сентября 1941 года во время десантной операции под Одессой.


Стихи, которые Леонид Крапивников успел написать в первые месяцы войны, пропали. У матери осталась лишь тетрадка с его довоенными, школьными текстами.

В 1972 году в Киеве вышла его посмертная книга. В 1984 году ее переиздали. Тираж был совсем маленький. Найти этот 37 – страничный сборник сейчас нелегко.


Леонид Осипович Крапивников родился 19 декабря 1921 года в Киеве. Учился в школе № 69. С детства сочинял стихи. В седьмом классе он написал поэму, посвященную спасению челюскинцев, и лично вручил ее Отто Юльевичу Шмидту.

Первые навыки прыжков с парашютом Леонид получил в киевском аэроклубе. После школы он пошел учиться в политехнический институт. В 1940 году, остро чувствуя приближение войны, Леня оставил институт и поступил в Ейское военно-морское авиационное училище. В числе самых способных курсантов он обучался по отдельной ускоренной программе. В начале войны, очевидно, приписав себе шесть лет (в документах Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации годом рождения Леонида Крапивникова числится 1916 вместо 1922), служил в 32-м истребительном полку 62-й истребительной бригады ВВС Черноморского флота. В связи с обнаружившейся болезнью глаз Леонид был переведен в технический состав полка, а вскоре добровольцем вступил в парашютно-десантную роту флотской авиации. Моряков, желавших служить в таком подразделении, было много; отбирали только тех, кто имел опыт парашютных прыжков и в совершенстве знал стрелковое оружие.

В середине сентября румынская армия почти вплотную приблизилась к Одессе. Вражеская дальнобойная артиллерия обстреливала акваторию порта. Обороняющиеся попросили у Ставки подкрепление. В ответ пришла директива: продержаться 6–7 дней до подхода резервов. Тогда командование Одесского оборонительного района решилось на отчаянный шаг – ударом с моря контратаковать намного превосходящие силы немецко-румынских войск. Операцию поручили 3-му полку морской пехоты. 1600 морпехов должны были высадиться ночью с шести кораблей в районе села Григорьевка.

Но первыми в бой пошли краснофлотцы парашютно-десантной группы Черноморского флота, и среди них – Леонид Крапивников. Их рейд должен был отвлечь внимание противника от морских пехотинцев, нарушить управление частями румынских войск. На подготовку десантникам дали всего три дня. Они и познакомиться-то друг с другом толком не успели.

Каждый десантник был вооружен пистолетом-пулеметом ППШ, двойной нормой патронов, шестью гранатами, десантным ножом. Командиром группы назначили старшину Анатолия Кузнецова.

Поздним вечером 21 сентября 1941 года на аэродроме в Евпатории небольшой отряд из моряков-десантников принял на борт бомбардировщик ТБ-3. В половине второго ночи, когда корабли подошли к месту высадки морпехов у Григорьевки, ТБ-3 выбросил десант через бомболюки в четырех километрах севернее деревни Шицли. Тихоходный четырехмоторный ТБ-3 был мало приспособлен для десантирования, и в условиях сильного ветра парашютисты рассеялись на большой площади.

Леонид Крапивников оказался оторван от основной группы, приземлившись на другой стороне Аджалыкского лимана в районе Старых Беляр. Очевидно, еще при приземлении по десантнику открыли огонь, он был ранен. Жители села Дофиновка укрыли бойца, но кто-то выдал его. Леонид попал в плен. Военный историк Олег Каминский, работавший во Фрайбургском военном архиве, нашел там протокол допроса Леонида Крапивникова. Этот сухой документ свидетельствует о стойкости 19-летнего краснофлотца.

О дальнейшей судьбе Леонида в немецком архиве сведений нет. Каминский считает, что его расстреляли сразу после допроса. Место захоронения неизвестно.

В декабре 1941 года мать Софья Михайловна, находясь в эвакуации в Средней Азии, получила извещение, что сын пропал без вести 19 сентября. А в донесении о потерях написали: «Не вернулся с боевого задания 13.IX.41».

Только через семь месяцев после его гибели, в мае 1942 года, обстоятельства героической смерти Крапивникова прояснились. Софья Михайловна получила похоронку, подписанную военкомом части старшим политруком Пронченко:


Извещение

Ваш сын погиб смертью настоящего советского патриота во время высадки десанта в районе Одессы. Личный состав части поклялся отомстить немецким захватчикам за смерть лучшего товарища – Леонида Крапивникова.


Из десанта вернулись тринадцать товарищей Леонида. Девять человек погибло. Боевое задание они выполнили: посеяв панику в тылу врага, отвлекли внимание от морского десанта. Противник был отброшен от Одессы на пять, а местами и на восемь километров. Морпехи нанесли большой урон двум румынским дивизиям, захватили дальнобойную артиллерийскую батарею, обстреливавшую город.

Защитники города приободрились. Дядя моей мамы Евгений Рымаренко, аспирант кафедры языкознания Одесского университета, писал родным 26 сентября 1941 года: «Я жив, здоров. Защищаю Одессу от румынских полчищ, стремящихся захватить и уничтожить наш прекрасный город. Писать много нечего: À la guerre comme à la guerre (На войне, как на войне!)…»

В ночь на 1 октября в Одессу прибыли представители Ставки с директивой: «В связи с угрозой потери Крымского полуострова в кратчайший срок эвакуироваться войскам Одесского района на Крымский полуостров».

Утром 16 октября последний корабль с нашими военными покинул Одессу. Сводка Информбюро о том, что войска оставили Одессу, поразила всех – и в тылу, и на фронте. В брошенный город без боя вошли румынские части. И все-таки это произошло почти на два месяца позже, чем рассчитывал Антонеску – он планировал провести парад своих войск в Одессе 23 августа.

За сентябрь и начало октября из Одессы морем успели эвакуироваться почти сто тысяч жителей. Эта цифра была бы больше, но для гражданского населения не хватало кораблей, а значит, и пропусков на эвакуацию. Почти 250 тысяч человек остались в городе.

Вернувшиеся десантники из группы Кузнецова были награждены орденами Красного Знамени, один – орденом Ленина. Подвиг Леонида Крапивникова до сих пор никак не отмечен.

В 1944 году в освобождении Одессы участвовал артиллерист Константин Левин – ровесник Леонида Крапивникова. Левин написал стихи-эпитафию (они были опубликованы лишь полвека спустя):


Я буду убит под Одессой.

Вдруг волны меня отпоют.

А нет – за лиловой завесой

Ударят в два залпа салют…


Левин был тяжело ранен, но выжил, а после войны поступил в Литературный институт им. А. М. Горького.

Близ полузаброшенного села Григоровка (так оно теперь называется) Коминтерновского района Одесской области ветшает установленная тридцать лет назад стела с надписью: «На этом месте будет сооружен памятный знак Одесскому воздушному десанту, выброшенному 22 сентября 1941 года».


Из писем Леонида Крапивникова маме:2

…Мамочка, когда я уезжал, мы договорились с тобой, что, как только начнутся солнечные дни, Ты закроешь стекла моего шкафа, чтобы книги не выгорали. Сделала ли Ты это? Вообще, если увидишь хорошие книги – покупай (мне денег не высылай), а особенно постарайся достать «Витязя в тигровой шкуре» в переводе Бальмонта…


…Я получил новое назначение – инструктора по укладке парашютов – в первую эскадрилью. Ты спрашиваешь – чему я здесь, на фронте, учусь? Всему – как жить и воевать.

Тебя, наверное, интересует, летаю ли я сам? Уже нет. И вряд ли буду. У меня что-то случилось с глубинным зрением: я не вижу земли, когда иду на посадку.


…Между боевыми вылетами на задание я много читаю, думаю, готовлюсь к тому великому труду и учебе, которые ждут нас всех, когда разобьем Гитлера.


…Я страшно за Тобой скучаю. Ну, ничего, вернусь из армии, буду работать для Тебя, и Ты сумеешь отдохнуть. Получила ли Ты мое письмо, в котором я писал, что больше не летаю, а служу рядовым краснофлотцем-десантником в одной из авиачастей?


…Ты пишешь, что там, в селе, где ты отдыхаешь, есть библиотека. Советую Тебе прочесть еще раз Лескова – он как лекарство от беспокойных мыслей и волнений…


…А вот когда отвоюем, тогда буду учиться. Хочется быть морским инженером и поступить на литературный факультет. Оба эти пути мне доступны…


Стихотворения Леонида Крапивникова3

О тебе деревья говорят

1

Надвигается сумрак серый,

И печален заброшенный сад.

Молодые, как пионеры,

За окном деревья шумят.

День на западе остывает,

Торжествует упрямая мгла.

Где ты бродишь, моя дорогая?

Где тропинка твоя пролегла?

2

Он такой печальный, этот вечер,

Звезды загораются в пруду.

Неужели я тебя не встречу,

Звездочкой своей не назову?

Не поймаю глаз лучисто-серых,

Не пойду с тобой в наш старый сад,

Не скажу: шумны, как пионеры,

О тебе деревья говорят.

1 мая 1928 года

Автору 6 лет4


О старости

Словно вор, крадется старость,

Злая старость – седина.

Только мы с тобой остались

Непокорны, как весна.


Только мы с тобой остались

Молодыми навсегда.


Словно птицы, разлетались

По далеким берегам,

Словно птицы, собирались

Теплым мартом по домам.


Если утро песней брызнет —

Отвори пошире дверь.

Если песня та о жизни —

Этой песне ты не верь.


Эта песня – только вестник

Горькой тяжести потерь.

До 1937

* * *

Журавли над озером хлопочут,

Млечный Путь уходит в синь до дна.

Очень много ярких звезд у ночи,

Только девушка одна.


Птицы улетают на рассвете —

Наша осень птицам холодна.

Очень много дальних стран на свете,

Только девушка одна.


Но опять весна лучами брызнет,

И земля проснется, голодна.

Очень много есть дорог у жизни,

Только девушка одна.


Каждый день с упрямой жизнью споришь,

А она по-прежнему бледна,

Много есть у человека горя,

Только девушка одна.


Я вернусь

Покидал я город на рассвете.

Я да ветер шагали в тишине.

Только дети, маленькие дети,

Испугавшись, плакали во сне.


Матери от крика просыпались.

Наши матери чисты, как грусть.

Только тополя со мной прощались.

Это им ответил я: вернусь!


Я вернусь таким же утром синим.

Песню ту, что прежде, запою.

Я глаза оставлю молодыми,

Только волосы посеребрю.


А пока прощайте, дорогие,

Ветер свеж – дорога далека.

По небу уходят молодые,

Быстрые, как птицы, облака.


Птица

Сын засыпал.

И сквозь сумрак весенний

в угол склонялись бесшумные тени.

Важно кивали друг другу навстречу

и убегали, сгущаясь, как вечер.


Вдруг он спросил, тишины не расстроив:

«Мамочка, что это – счастье – такое?

С кем оно дружит и где оно ходит?

Кто его утром, проснувшись, находит?»


«Милый, – ответила мать, улыбаясь, —

счастье, сынок, это птица такая.

Светлая птица заденет крылом.

Птица умчится – и нет ничего».


Выросла ночь.

А ребенку не спится —

в черной кайме пролетает жар-птица,

Яркие искры роняет кругом,

спинку кровати задела крылом.


В раме оконной зажгла, погодя,

свежий огонь наступившего дня.


Песня про девушку

Несчастлива эта девушка, что пилота полюбила

За упрямые, глубокие, темно-серые глаза.

У проснувшегося вечера потемневшие ветрила,

У проснувшегося вечера потеплевшие глаза.


Пусть гитара затаенная брызнет радостными струнами,

Тишину многоголосую долгим эхом оборвав.

И, обычно молчаливая, до росинки каждой лунная,

До травинки каждой звездная, ночь трепещет, как струна.


Пробужденьем дня напуганы – видишь – звезды стали холодны,

Серп луны, такой заманчивый, голубой рассвет украл.

Небо ждет нас посветлевшее, неспокойное, как молодость.


Небо грозное, как молодость, нам покорно, как штурвал.

И дорогами знакомыми нас оно встречает ветрами,

За крылом, мотором взорвана, уплывает тишина.

Отзвук ночи, голос девушки погребен под километрами.

И гитара громкострунная навсегда заглушена.


Нет, несчастлива та девушка,

Что пилота полюбила,

Что пилота целовала

В темно-серые глаза.


Геньке

Навсегда мы в сердце сохранили

Солнечные пятна на стене.

Мы ладонью зайчиков ловили.

Не поймали. Нет.


Нынче наше детство миновало.

Отзвенело, как ручьи весной.

Мы с тобой шагали от вокзала

Незнакомой улицей прямой.


Только глаз одних не позабыли,

У которых смех на самом дне.

Счастье мы ладонями ловили.

Не поймали. Нет.

1938–1940


1. Парашютно-десантная рота авиации Черноморского флота, 1941 г.


2. Одесса. Осень 1941 г.


3. Рисунок из книги стихов «Возвращени изданной в Киеве в 1984 г.


4. Бойцы морской пехоты в Одессе. Октябрь 1941 г.


5. Учетно-послужная карточка Леонида Крапивникова


Алексей Лебедев 29 лет

«Полгода замуж не спеши…»




Командир штурманской боевой части подводной лодки «Л-2». Погиб в боевом походе в ночь на 14 ноября 1941 года на траверзе маяка Кери в Финском заливе.


Жена Вера вспоминала: «Леша не любил трескучих фраз, таких обязательных в то время, очень чувствовал ложь. Он как-то сказал, когда нам на глаза попалась фамилия очень тогда модного Лебедева-Кумача: «Я рад, что я просто Лебедев. Лебедев без кумача».


Алексей родился 1 августа 1912 года в Суздале.

Отец – юрист, мать – учительница. Дед по материнской линии – священник суздальского храма Николая Чудотворца.

Семья часто переезжала из города в город в связи со служебными назначениями отца. В 1927 году переехали в Иваново-Вознесенск, где Алексей окончил школу № 27.

В начале 1930-х отца арестовали и расстреляли. Алексей уехал на Север, служил юнгой и матросом.

В 1933 году Алексея призвали в армию, служил на Балтийском флоте. В 1936 году поступил в Ленинградское высшее военно-морское училище имени М. Фрунзе.

Первая публикация – в 1934 году в газете «Красный Балтийский флот». Первый сборник стихов выпустил в 1939 году. В том же году Алексей был принят в Союз писателей СССР В 1940 году вышла его вторая книга «Лирика моря». 11 ноября 1941-го Алексей послал жене письмо. В нем были и стихи:


Зелено-льдистый небосвод

Над невысокими горами,

Давно разбитый бурей бот

Изглодан солнцем и ветрами.

Четыре буквы на корме,

Позеленевшие литеры

В холодной синей полутьме

Слагают кратко имя Веры.

Рисунок бронзовых литер,

О, как напомнил он о многом

Во глубине Аландских шхер,

У берегов, забытых Богом…


В ночь на 14 ноября 1941 года на траверзе маяка Кери в Финском заливе подводная лодка «Ленинец-2» подорвалась на мине и потеряла ход. Экипаж боролся за спасение своего корабля, но в час ночи раздался второй взрыв, разрушивший всю кормовую часть. Лодка начала тонуть. Лейтенант Лебедев отдал свой спасательный жилет товарищу, а сам погиб в студеных водах Балтики. Из экипажа спаслись всего три человека.

Алексею было 29 лет. В его офицерской карточке в графе «где похоронен» написано: «Предан морю».

Уходя в последний поход, Алексей предвидел свою гибель. И писал об этом поэт с той же твердостью и ясностью, с какой командир штурманской боевой части лейтенант Лебедев отдавал приказы.


… И если пенные объятья

Назад не пустят ни на час

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку о нас, —

Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать —

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать.

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши…


Жена Алексея Вера Петрова-Лебедева до конца жизни отказывалась верить в его смерть и замуж больше не выходила.


Она его любит, как прежде,

И сердце, объятое тьмой,

Не может не биться в надежде,

Что Леша вернется домой…

И долгие-долгие годы

Все ждет-поджидает вдова,

Когда же придет из похода

Подводная лодка Л-2…


Это строки «Баллады об ожидании» поэта Бронислава Кежуна.

Алексей Лебедев был посмертно награжден медалью «За оборону Ленинграда» и навечно занесен в списки воинской части ВМФ.

В Иванове, Суздале и Кронштадте именем Алексея Лебедева названы улицы.

В ивановском Литературном сквере установлен бюст Лебедева и мемориальные доски – на здании школы № 27 и Инженерно-строительной академии (бывший индустриальный техникум). Мемориальная доска на доме, где он жил, установлена в Суздале.

В 2017 году мемориальная доска появилась и на школе № 29 в Костроме, где учился Алексей. В августе 2008 года в Суздале открыт памятник Алексею Лебедеву.


Стихотворения Алексея Лебедева

* * *

Ты помнишь скамейку на Марсовом поле

И ветра сквозняк ледяной,

Какою родною до взрыва, до боли

Была ты, девчонка, со мной?


И все это было, как жизни начало.

И радость не знала краев.

В руках твоих тонких и милых лежало

Тяжелое сердце мое.


Расстались… И, вновь уходя, как в изгнанье,

С холодным норд-остом в борьбе,

Шепчу, подавляя скупое рыданье:

«О нет, мы не лгали себе».

1941

* * *

Или помните, или забыли

Запах ветра, воды и сосны,

Столб лучами пронизанной пыли

На подталых дорогах весны.

Или вспомнить уже невозможно,

Как видение дальнего сна.

За платформой железнодорожной

Только сосны, песок, тишина.

Небосвода хрустальная чаша,

Золотые от солнца края,

Это молодость чистая ваша,

Это нежность скупая моя.

* * *

В июне, в северном июне,

Когда излишни фонари,

Когда на островерхой дюне

Не угасает блеск зари,

Когда, теплу ночей поверив,

Под кровом полутемноты

Уже раскрыл смолистый вереск

Свои лиловые цветы,

А лунный блеск опять манил

Уйти в моря на черной шхуне, —

Да, я любил тебя, любил

В июне, в северном июне.

1939

* * *

Метет поземка, расстилаясь низко,

Снег лижет камни тонким языком,

Но красная звезда над обелиском

Не тронута ни инеем, ни льдом.

И бронза, отчеканенная ясно,

Тяжелый щит, опертый о гранит,

О павших здесь, о мужестве прекрасном

Торжественно и кратко говорит.

1941


Тебе

Мы попрощаемся в Кронштадте

У зыбких сходен, а потом

Рванется к рейду серый катер,

Раскалывая рябь винтом.


Под облаков косою тенью

Луна подернулась слегка,

И затерялась в отдаленье

Твоя простертая рука.


Опять шуметь над морем флагу,

И снова, и суров, и скуп,

Балтийский ветер сушит влагу

Твоих похолодевших губ.


А дальше – врозь путей кривые,

Мы говорим «Прощай!» стране.

В компасы смотрят рулевые,

И ты горюешь обо мне.


… И если пенные объятья

Нас захлестнут в урочный час,

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку о нас, —


Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать —

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать.


Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши,

А я останусь вечно молод,

Там, в тайниках твоей души.


А если сын родится вскоре,

Ему одна стезя и цель,

Ему одна дорога – море,

Моя могила и купель.

Август 1941


1. Обложка книги стихов Алексея Лебедева «Огненный вымпел»


2. Обложка книги стихов Алексея Лебедева «Морская купель»


3. Алексей Лебедев, 1935 г.


4. Учетно-послужная карточка Алексея Лебедева


Борис Смоленский 20 лет

«…И на Карельском перешейке еще находят наши дневники»



Рядовой, стрелок легкострелковой бригады. Погиб 16 ноября 1941 года под Медвежьегорском.


Все его стихи – как тугие паруса, полные ветра. Любое из них кажется для нас сейчас, сегодня. И как больно думать, что котомка с его военными стихами лежит где-то в земле, а при жизни он опубликовал лишь 24 строки. О публикации он сообщил в письме домой: «Сегодня испытал забытое наслаждение, читая на всех углах „Окно карело-финского ТАССа“ – здешнего РОСТА. Посредине – сводка Сов-информбюро, по бокам – две больших… карикатуры с 24 строками, а подписи – мои. Я был, когда „Окно“ выходило из-под типографской машины, радовался по-щенячьи». Вознаграждение Борис перечислил в фонд обороны.


Борис родился в 1921 году в Новохоперске, но родного городка не помнил – родители переехали в Москву. Отец, Моисей Пантелеймонович Смоленский, был разъездным корреспондентом и часто брал сына в командировки. Моря и города, полустанки и тайга, степи и горы… Семья жила на чемоданах. В 1933 году отца, уже известного очеркиста, одного из создателей «Комсомолки», командировали в Новосибирск – редактировать местную газету. В 1937-м Моисея Пантелеймоновича арестовали, и все попытки родных узнать о его судьбе были напрасны. Вскоре арестовали и мать (освободили через несколько месяцев).

Борис с сестрой вернулись в Москву. Взрослые заботы не согнули подростка, он все успевал: учился в школе, зарабатывал на хлеб, писал стихи и влюблялся. Поглощенный событиями в Испании, учил испанский язык и переводил Гарсиа Лорку. Вскоре его переводы прозвучали по радио и были приняты к печати. Вместе с другом Женей Аграновичем он написал песню «В тумане тают синие огни…», а вместе с Павлом Коганом и Георгием Лепским – «Бригантину».

Любимые композиторы Бориса Смоленского – Бах и Григ. Любимый художник – Ван Гог. Борис не расставался с двухтомником его писем. Любил слушать пластинки с записями скрипача Фрица Крейслера. Ходил под парусом. Евгений Агранович вспоминал: «Он бредил бурями и парусами, мечтал о кораблях и океанах…» Вот его строки из стихотворения этого периода:


Я капитан безумного фрегата,

Что на рассвете поднял якоря

И в шторм ушел…


А вот четверостишие Евгения Аграновича о Борисе:


Лицо Бориса стал я забывать

И не могу сейчас его увидеть,

Но смех узнал бы и узнал привычку:

Все раздавать, делиться и дарить…


Борис поступил на водительский факультет Ленинградского института инженеров водного транспорта. И еще одна поразительная деталь из его короткой биографии: когда Борису исполнилось восемнадцать, он взял на воспитание маленького мальчика, у которого погибли родители.

В армию Бориса Смоленского призвали еще до войны и, как «сына врага народа», отправили на север, в стройбат. Вчерашние студенты корчевали пни, расчищая площадку для строительства аэродрома близ деревни Бесовец. «К ночи снова вышел на работу, – писал Борис домой весной 1941 года. – Дул резкий северный ветер, пошел сначала град, потом снег. В поле было нестерпимо. Мы работали спиной к ветру, то и дело отбегая к кострам. Часа через два меня перевели на корчевку леса. Мой сосед по котелку, боец одного со мной отделения – Ярослав Смеляков. Сегодня вечером мы собираемся читать друг другу стихи и переводы…»

Смеляков вспоминал: «Борис мне казался иногда упавшим с Луны, он даже и на марше наборматывал стихи. Когда не удавалось долго ни поесть, ни попить и мы зарастали густой щетиной, он заскорузлыми пальцами вытаскивал свою тетрадку и что-то кропал…»

21 июня 1941 года Борис писал домой: «В ушах у меня все время звучит музыка, истосковался по стихам…»

Как странно сейчас находить в его стихах отзвуки не только тех поэтов, которых он любил (Маяковского, Хлебникова, Гумилёва, Тихонова), но и тех, что придут в русскую поэзию через многие годы после его гибели: Юрия Визбора и Александра Городницкого, Саши Башлачёва и Юрия Шевчука. Очевидно, поэзия – столь многомерное пространство, что оно сообщается не только с прошлым, но и с будущим.

Из письма Бориса Смоленского: «Изредка отбросишь лопату, вытащишь из кармана записную книжку нацарапаешь две строки – и снова за работу. Так я написал песню нашего батальона, и сейчас все роты ходят на работу под мою песню». Текст этой батальонной песни не сохранился. И некому было его вспомнить.

Пропала и рукопись первого сборника стихов, который Борис готовил для Петрозаводского издательства. Тетради со стихами Борис хранил в вещмешке, а где еще он, рядовой солдат, мог их хранить?

В письме любимой девушке, написанном сразу после 22 июня, он краток: «Все в порядке. Война с Германией, я в армии. Ты ведь знаешь, у меня никогда не было желания отсиживаться за чужими спинами. Борис».

Он был рад, что вместо кирки или лопаты у него в руках винтовка. Пусть и образца 1912 года.

В начале октября три финских дивизии прорвали фронт и захватили Петрозаводск. 2-ю легкострелковую бригаду и 37-ю стрелковую дивизию бросили в прорыв, и они оказались в окружении. «У нас был один танк, – вспоминал чудом выживший боец. – Только один. Он ходил по шоссе…»

Отчаянные бои под Медвежьегорском по сути были расстрелом почти безоружных.

Борис Смоленский погиб 16 ноября 1941 года. В середине декабря 2-ю легкострелковую бригаду расформировали «вследствие безвозвратных потерь».


Из ответа на запрос семьи поэта:

Смоленский Борис Моисеевич, 1921 г. рождения, уроженец города Новохоперска, призванный в С. А. райвоенкоматом г. Москвы, значится погибшим 16 ноября 1941 г. Похоронен: н/п Падун Медвежьегорского района, Карело-Финской ССР.


Когда-нибудь участники поискового движения найдут его вещмешок со стихами и дневниковыми записями. Скрученные листки из блокнота он мог положить в гильзы или спрятать в пустой фляге.

В его довоенных черновиках есть две скупых строчки. Борис не оставил к ним комментария, но они, наверное, и не нужны.


И на Карельском перешейке

Еще находят наши дневники.


Стихотворения Бориса Смоленского5

* * *

Моя песня бредет по свету,

Как задорный посвист моряны,

Как струя горячего света,

Как зеленый вал океана…


Капитаны, на шхунах-скорлупках

Уходившие в море без слов,

Берегли, как любимую трубку,

Синий томик моих стихов.


Лейтенант, что с фортами спорил,

Что смеялся над злостью стихий,

Южной ночью читал над морем

Мне на память мои стихи.

1936

* * *

Берег печаль расставанья таит,

Значит – прощай, земля!

Мы променяли игрушки твои

На быстроту корабля.


В резком норд-весте скрипит такелаж,

Взлет и провала момент.

Вырвется выстрелом вымпел наш,

Взовьется полощущий тент.


Парус по ветру тоскует давно!

Шторм, бригантину креня,

Резким порывом бросает одно:

Что же, прощай, земля!


Машут нам тучи прощанием дня,

Низко над морем бегут.

Мы отправляемся – слышишь, земля, —

Звезды срывать на бегу!


Гребни форштевень, как нож, распластал,

Валятся мачты вперед.

Пенистый след за кормою отстал —

Слышишь, как юнга поет?


Вновь улыбнется нам Южный Крест,

Ветром полны лиселя.

Берег исчез, крепнет норд-вест,

Значит – прощай, земля!

1937


Гулливер

Я все еще исполнен детской веры,

Что, силу в одиночестве растя,

Меж нами проживают Гулливеры,

Прикованные к собственным страстям.


Но из упорной гордости мышиной,

Что все, мол, одинаково должны,

Портные по старинному аршину

Кроят им лилипутские штаны.


И Гулливер живет среди уродцев,

Но ночевать не может в их домах,

И только все, за что он ни берется,

Имеет гулливеровский размах.


А лилипуты с прытью обезьяньей

Кричат ему:

– Довольно! Не рискуй!

А непомерность всех его деяний


В тоску и грусть вгоняет мелюзгу.

Тогда, отчаясь, он идет к заливу

И бродит под луною по ночам,

Влюбляется, конечно, несчастливо,


Отступится – и сразу закричат:

– Ты не хотел, как мы, так получай же!

Мы раньше знали. Ах, какой кошмар! —

Бьют розгами, конечно, не случайно,


Плюют в глаза, а пачкают башмак.

И только вот когда он умирает

И дело нужно подводить к концу

Могильщик лилипутий заявляет,


Что трех аршин не хватит мертвецу.

И все скорее плакать:

– Умер милый!

Он жил средь нас.

Каким он был большим! —

И роют поскорей ему могилу

Уже на гулливеровский аршин.

1937–1938

* * *

Переполнен озорною силой,

Щедрый на усмешку и слова,

Вспомню землю, что меня носила,

И моря, в которых штормовал.

Вспомню дни скитаний и свободы,

Рощи, где устраивал привал,

Реки, из которых пил я воду,

Девушек, которых целовал…

По ночам работается лучше,

Засыпают в городе огни…

Над домами, по прозрачным тучам

Бродит месяц, голову склонив.

Я ему открыл окно ночное,

В мире – тишина и синева…

Заходи, поговори со мною —

Долго не видались, старина…

1939

* * *

Пустеют окна. В мире тень.

Давай молчать с тобой,

Покуда не ворвется день

В недолгий наш покой.

Я так люблю тебя такой —

Спокойной, ласковой, простой…

Прохладный блик от лампы лег,

Дрожа, как мотылек,

На выпуклый и чистый лоб,

На светлый завиток.

В углах у глаз – теней покой…

Я так люблю тебя такой!

Давай молчать под тишину

Про дни и про дела.

Любовь, удачу и беду

Поделим пополам.

Но город ветром унесен,

И солнцу не бывать,

Я расскажу тебе твой сон,

Пока ты будешь спать.

1939

* * *

В эту ночь

Даже небо ниже

И к земле придавило ели,

И я рвусь

Через ветер постылый,

Через лет буреломный навет.

Я когда-то повешен в Париже,

Я застрелен на двух дуэлях,

Я пробил себе сердце навылет,

Задохнулся астмой в Москве.

Я деревья ломаю с треском:

– Погоди, я еще не умер!

Рано радоваться, не веришь?

Я сквозь время иду напролом!

В эту ночь я зачем-то Крейслер,

В эту ночь

Я снова безумен,

В эту ночь

Я затравленным зверем

Раздираю ночной бурелом.

1930-е

* * *

Как на башне желтой долго

Колокол бьет тяжелый,

И на ветер желтый долго

Раскрываются звоны.

Но на башне желтой гулкий

Колокол сник тяжелый.

Только ветер пылью света

Одевает голых.

По дорогам горе бродит,

Созывая к бою.

Горе, коль народ в разброде,

А страна в разбое.

(Из переводов Ф. Г. Лорки) 1930-е

* * *

Учебник в угол – и на пароход,

В июнь, в свободу, в ветер, в поцелуи.

И только берега, как пара хорд,

Стянули неба синюю кривую.

* * *

Я круга карусели не нарушу,

Игра закономерна и горда.

Но что любовь? Прелестная игрушка,

Иль ветром перерезана гортань,

Или плевок под грязными ногами,

Или мираж над маревом морей,

Иль просто сердце вырывает Гамлет

Скорее,

чтоб не жгло,

чтоб умереть…

1939

* * *

Сегодня наш последний вечер,

Темно, и за окном январь.

Ни слова, ни огня, ни крика.

Пусть тишина, как на пари.

Открой рояль. Сыграй мне Грига

И ничего не говори. Молчи.

Пусть будут только тени

На клавишах и на висках.

Я спрячу голову в колени,

Чтоб тишину не расплескать.

1939

* * *

Полустудент и закадычный друг

Мальчишек, рыбаков и букинистов,

Что нужно мне? Четвертку табаку

Да синюю свистящую погоду,

Немного хлеба, два крючка и леску,

Утрами солнце, по ночам костер,

Да чтобы ты хоть изредка писала,

Чтоб я тебе приснился… Вот и все.

Да нет, не все… Опять сегодня ночью

Я задохнусь и буду звать тебя.

Дай счастье мне! Я всем раздам его…

Но никого…

1939

* * *

А если скажет нам война: «Пора», —

Отложим недописанные книги,

Махнем: «Прощайте» – гулким стенам институтов

И поспешим по взбудораженным дорогам,

Сменив слегка потрепанную кепку

На шлем бойца, на кожанку пилота

И на бескозырку моряка.

1939

* * *

Я сегодня весь вечер буду,

Задыхаясь в табачном дыме,

Мучиться мыслями о каких-то людях,

Умерших очень молодыми,

Которые на заре или ночью

Неожиданно и неумело

Умирали,

недописав неровных строчек,

Недолюбив,

недосказав,

недоделав…

1939

* * *

Найди на рукописи смятой

Клочки слепых бессвязных строф.

Так пахнут тишиной и мятой

Полотна старых мастеров,

Так слову душно в тесной раме,

Так память – зарево костра,

Так море пахнет вечерами,

Так морем пахнут вечера.

1941


1. Письмо матери Бориса Смоленского


2. Борис Смоленский


3. Автограф стихотворения


Георгий Вайнштейн 22 года

«Белым снегом засыпает черные ресницы…»




Рядовой. В 1941 году ушел добровольцем в ополчение. Обстоятельства гибели неизвестны.


«Стихотворений последних лет в личном архиве не осталось, что не значит, что их нет нигде. Может, их отдавали писательнице Дубинской, когда она собиралась писать книгу о Жорике. Может, где-то в архивах…

От семьи Жорика не осталось никого. Все, кажется, было за то, чтобы Жорика забыли все и навсегда.

Но его не забыли. Тетрадь со стихами Георгия хранится у меня».

А. Анпилов


Рассказывает поэт Андрей Анпилов:

Жорик Вайнштейн родился в 1919 году. Сто лет прошло.

Есть фото 1924 года, в Берлине. Может, отец там работал по торговой линии. Может, тетя Фанни была по старой памяти с концертами и вывезла сестру с племянником.

Как бы то ни было, детство Жорика было сравнительно золотое, книжное. Один ребенок на всю семью, на двух сестер и брата.

Георгий Вайнштейн учился в ИФЛИ6 с 1939-го, писал стихи, в 1941-м ушел добровольцем на войну и не вернулся. Немного стихотворений осталось да перевод плача Ярославны.

В интернете нашлись два фрагмента из мемуаров. Про школу и про институт.

«Есть в списке и Жора Вайнштейн. Он вспоминается пухленьким маменькиным сыночком. Они жили вдвоем с матерью, отца у Жоры не было. Мать его боготворила и частенько провожала в школу.

Жоржик тоже ушел на фронт и пал смертью храбрых в бою. Потом мы все узнали, что мама Жоржика не смогла вынести горя. Она выбросилась из окна той комнаты, где так счастливо жила до войны со своим единственным сыном…» (Надежда Манжуло)

«Жора Вайнштейн тоже был эрудитом, из числа ходячих энциклопедий. Он мог часами не закрывать рот, выдавая разнообразную информацию. От него я узнал о переводах Омара Хайяма, сделанных Тхоржевским, о чудесных дневниках Жюля Ренара… Жора хорошо знал немецкий, переводил Гейне, писал и сам стихи… Их (нескольких друзей мемуариста, ифлийцев. – А. Анпилов) стихи были книжные, с литературными героями. В них не было никакого бряцания оружием и «всех победим»… Их мир – это мир одиноких чудаков, способных страдать, но неспособных на зло.

Со своими стихами они не вылезали на трибуну и не мнили себя будущими поэтами, которые теперь могут пренебрегать науками. Интересы их были связаны с книгами, умудрялись они как-то оставаться вне житейского и вне буршеско-студенческого. Фигуры их сугубо штатские, они были освобождены не только от армии, но даже и от физкультуры. Однако каким-то образом оказались в армии и не вернулись…

Они были несколько странными – то, что называлось „заумными“, и трудно представить, что им могла предложить грядущая эпоха, если бы они остались живы…» (Г. Н. Эльштейн-Горчаков)

Георгия Вайнштейна не вспоминают в кругу сокурсников и в кругу тех, кто был чуть моложе и кто вернулся стихами – Когана, Кульчицкого, Майорова.

В РГАЛИ, кстати, есть записка, написанная рукой Пастернака: «Пропустить на мой вечер студентов Павла Когана и Георгия Вайнштейна».

Стихи, что остались от Жорика, – с печатью дара, хотя еще неизвестно – какого. Переводчик бы вышел точно, судя по ученому складу и отзывам – литературовед бы получился нерядовой.

А может – и настоящий поэт.

Жаль, что сохранившаяся тетрадь – школьная еще. Стихи памяти Кирова, Первое мая, лирика, перевод, проба сюжета… С этими вещами Жорик пришел в ИФЛИ. Много совсем детского и газетного: взвейтесь-развейтесь.

Видно, что на слуху девятнадцатый век, Лермонтов. И двадцатый – Маяковский, Багрицкий, Светлов.

Опыта еще никакого, одни предчувствия. Ветер, буря, шторм, пурга.

Не обманули предчувствия, когда в 1938-м Жорик писал:


Белым снегом засыпает

Черные ресницы…


Жорик

Две строки в тетрадке детской:

«Черные ресницы

Белым снегом засыпает…» —

Только сохранится,


Фотография на память —

Эта пара строчек,

Жил на свете мальчик Жорик,

Маменькин сыночек.


Умник, неженка, любимчик

Дядин, сбоку бантик,

Сладкоежка и отличник,

Скептик и романтик,


Стал бы, может, русским Гейне,

Мог в живых остаться,

Или парадоксов гений,

Вроде Померанца.


Белым снегом засыпает

Черные ресницы,

Словно буквы заметают

Белые страницы,


Как с ифлийским факультетом —

Филоло́г, историк —

Стал убитым ты поэтом

В сорок первом, Жорик.


Принял в сердце пулю-дуру,

Покачнулся слепо,

Не вошел в литературу,

А шагнул на небо.


Был ты маменьким сыночком

И надеждой дяди,

Пожелтевшим стал листочком

В клетчатой тетради.


Не ходил ты, бедный Йорик,

В ногу общим строем,

Стал ты снегом, тихий Жорик,

Ветром и героем.


Тихий мальчик засыпает,

Словно песня снится:

«Белым снегом засыпает

Черные ресницы…»

Андрей Анпилов

Январь 2019


Стихотворения Георгия Вайнштейна7

Прощание

В черной мгле зажглась звезда далекая,

Буйный ветер зарыдал и стих,

Ты ушла печально, одинокая,

Бросив мне холодное «прости».

................................

И я вспомнил тот весенний вечер,

Когда милой я тебя назвал,

В этот вечер нашей первой встречи,

Помню… я тебя поцеловал.


Это ложь, что мы с тобой расстались,

Это ложь, что ты ушла в туман,

Ты ушла – вокруг меня осталась

Только ночь, сводящая с ума.


Буйный ветер воет и рыдает,

Сердце мне своей тоскою рвет,

Это по тебе, моя родная,

Ураган бушует и поет.


Это по тебе, моя родная,

Майской ночью соловьи грустят,

Твой туманный облик вспоминая,

Вспоминая твой печальный взгляд.


Пусть же громче завывает вьюга,

Заглушив бренчание гитар,

Так прощай же, милая подруга,

Пропадай, крылатая мечта.


Я пошел дорогою далекою,

Я сложил печально-звонкий стих,

Я догнал подругу черноокую

И вернул последнее «прости».


В черной мгле зажглась звезда далекая,

Злобный ветер зарыдал и стих…

Ты ушла печально-одинокая,

Унося мой запоздалый стих.


Плач Ярославны8

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

Одинокою кукушкой

Робко голос подает.

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает.

И тоскует и рыдает


У Путивлевских ворот.

«Я кукушкой полетаю

По широкому Дунаю,

Над Каялой помахаю,

Я бобровым рукавом.

Рану Игоря промою

Я студеною водою,

Чтоб он смог опять сражаться

С басурманом Кончаком».


Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

И горюет и тоскует,

И кукует и поет:

«О могучий славный ветер,

Ты летишь на легких крыльях,

Ты качаешь и волнуешь

Мутно-синий небосклон…»

Унеси меня, могучий,

За туманы, скалы, тучи,

Где парят под облаками

Только соколы да ты.

Ах, зачем, владыка-ветер,

Ты развеял мою радость,

Растрепал мою одежду,

Разорвал мои цветы?»


Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

И томится и вздыхает,

И страдает и поет:

«Днепр могучий и прекрасный,

Ты пробил ущелья в скалах,

Сделай так, чтоб я не знала

Ни печалей, ни забот.

Днепр могучий и прекрасный,

В нежной зыбкой колыбели

Ты баюкал, ты лелеял

Станиславовы ладьи.

Почему же ты не хочешь

Мужа милого взлелеять?»


Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

Ярославна тихо плачет,

Ярославна слезы льет:

«Солнце, радостное солнце,

Ты сверкаешь изумрудом,

Но твоя улыбка, солнце,

Гибель Игорю несет…»


Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

Одинокою кукушкой

Робко голос подает.

И тоскует и рыдает

У Путивлевских ворот.

1935


Вечер

Мутный вечер, звезды светят,

Грохают трамваи,

И толкает в спину ветер,

Думать помогает.

Ветер яростный и грозный —

Злобно рвет и мечет,

Он срывает с неба звезды,

Словно это свечи.

Он бушует и рыдает,

Он ревет и злится…

Белым снегом засыпает

Черные ресницы.

В небе матовым кораллом

Светит месяц тускло.

Только… отчего вдруг стало

Тяжело и грустно?

Знать, недаром дико воет

Ураган могучий.

Над моею головою

Понависли тучи.

Знать, недаром ветер воет

И плюется стужа…

Над моею головою

Черный ворон кружит.

Темнота. Вдали лишь виден

Свет от светофора,

Да на небе ходит месяц —

Старый желтый ворон.

Звезды в небе – словно свечи:

Светят, да не греют.

Пролетай, проклятый вечер,

Что ли, поскорее.

1938


1. Жорик Вайнштейн, 1924 г.


2. Георгий Вайнштейн, 1941 г.


3. Московские ополченцы уходят на фронт 23 июня 1941 г. Из фотохроники


1942

Поэт был бледен от ранений.

Почти что мальчик был поэт,

Но им владело вдохновенье.

Был Сталинград. И был рассвет.

Семён Гудзенко

НИКОЛАЙ МАЙОРОВ 22 года

ВАСИЛИЙ КУБАНЁВ 21 год

АЛЕКСАНДР ПОДСТАНИЦКИЙ 20 лет

ПАВЕЛ КОГАН 24 года

ЕВГЕНИЙ ПОЛЯКОВ 21 год

ВЛАДИСЛАВ ЗАНАДВОРОВ 28 лет

НИКОЛАЙ КОПЫЛЬЦОВ 22 года

Николай Майоров 22 года

«Мы лишь дети, которых снова ждут домой…»




Рядовой, помощник политрука пулеметной роты 1106-го стрелкового полка 331-й Брянской Пролетарской стрелковой дивизии. Погиб 8 февраля 1942 года у деревни Баранцево Смоленской области.


Самая важная прижизненная публикация Николая Майорова появилась 1 мая 1940 года в газете «Московский университет». Тогда было напечатано стихотворение-манифест «Мы». Прочитав его, Михаил Кульчицкий записал в дневнике: «Майоров – глыба»9.

Но для литературных чиновников Коля оставался выскочкой, провинциалом, которого полезно щелкнуть по носу. Один редактор на папке со стихами Майорова написал: «…не подходят. Вернуть автору».

Коля не унывал. Поэт Николай Глазков вспоминал: «Коля Майоров никогда не сомневался, что он поэт, но не искал этому подтверждения. Для него была характерна та спокойная уверенность, которую я встречал у знакомых мне летчиков…»


Николай Майоров родился в деревне Дуровке Сызранского уезда Симбирской губернии. Через полгода семья вернулась на родину отца – в деревню Павликово Гусевского уезда Владимирской губернии, где прошло детство поэта. В 1929 году семья Майоровых переехала в Иваново-Вознесенск. Николай Майоров окончил ивановскую 33-ю среднюю школу (ныне это школа № 26 им. Д. А. Фурманова). В 1937-м он поступил на исторический факультет Московского университета. Входил в литературную студию при газете «Московский университет», посещал семинары в Литературном институте им. А. М. Горького.

В 1939-м Коля сделал предложение Ире Пташниковой, и они решили пожениться.

Но девушку, увлеченную археологией, альпинизмом и верховой ездой, напугала перспектива погрязнуть в быту. Она мечтала заниматься наукой. На каникулы умчалась в экспедицию в Среднюю Азию, оставив Колю с разбитым сердцем.

Николай с горя написал стихи о том, что он «в полубреду» за четыре строчки Бориса Пастернака готов и от любимой отказаться.

Когда к осени Ира вернулась, запальчивые стихи Коли дошли до нее. Он пытался неловко объясниться, но девушка смертельно обиделась.

И полвека спустя ей тяжело было вспоминать об этом эпизоде: «Ну как же так? Сперва прям… вот как! Ах, любовь! А потом вдруг… В то время мы были максималистами…»

А потом – 1941 год.

Из воспоминаний Ирины: «Окна были широко открыты. И не все сразу поняли, что же произошло, когда с площади донеслась передаваемая всеми радиостанциями Союза грозная весть. Но все, один за другим, вдруг поднялись и вышли на улицу, где у репродуктора уже собралась толпа. Война!.. Помню лицо пожилой женщины, в немом отчаянии поднятое к репродуктору, по нему текли слезы… У нас с Николаем в это время как раз была размолвка. Увидев друг друга, мы даже не подошли, поздоровавшись издали…»

Поэт, счастливый в любви, редко о ней пишет. Коля почти каждый день писал о любви. В этих стихах было много ревнивых нот, много юношеской горести – Коля был невысок, не широк в плечах, не умел «производить впечатление».


Идти сквозь вьюгу напролом.

Ползти ползком. Бежать вслепую.

Идти и падать. Бить челом.

И все ж любить ее – такую!

Забыть про дом и сон,

Про то, что

Твоим обидам нет числа,

Что мимо утренняя почта

Чужое счастье пронесла…


Товарищ его юности Даниил Данин вспоминал о Коле: «Ничего завидного во внешности – ничего впечатляющего, что заставило бы на улице оглянуться прохожего… Еще меньше, чем на поэта, Николай Майоров был похож на записного героя».

В стихах он часто говорил о себе – «нескладный».


Я шел веселый и нескладный,

Почти влюбленный, и никто

Мне не сказал в дверях парадных,

Что не застегнуто пальто…


Столичные девушки не видели в нем гения. Для них он был просто парнишкой из Иванова, который пишет стихи. На их надменность он отвечал дерзостью:


Мне нравится твой светлый подбородок

и как ты пудру на него кладешь.

Мальчишку с девятнадцатого года

ты театральным жестом обоймешь…


Николай учился на втором курсе истфака, когда понял, что его призвание – поэзия. Из автобиографии, написанной 4 сентября 1938 года при поступлении в Литературный институт: «Подаю заявление о принятии в Ваш институт, ибо хочу одновременно с историческим образованием получить литературное. Все более и более убеждаюсь, что хороший историк должен быть и литератором и – наоборот. Кроме того, очень люблю литературу и, несмотря на трудность работы в двух институтах, очень желал бы являться студентом Вашего института. Вот уже несколько лет я пишу стихи, имею несколько прозаических опытов. Стихи печатал в университетской многотиражке. В „Вечерней Москве“ была помещена моя статья о профессоре нашего университета Т. Н. Грановском…»

В начале июля 1941-го Ира и Коля расстались навсегда.

Из воспоминаний Ирины: «Я очень хорошо помню этот вечер. Заходило солнце, и запад был багровым. На широком дворе выстроились повзводно уезжающие на рытье окопов студенты. Помню Николая в этот момент – высокий, русоволосый, он смотрел на кроваво-красный запад широко распахнутыми глазами… Видно, и у меня в этот момент шевельнулось тяжелое предчувствие и горестно сжалось сердце, только я бросилась к Николаю, и мы крепко обнялись. Это была наша последняя встреча…»10.


Перед уходом Николай оставил портфель с рукописями знакомым. Портфель не найден до сих пор.

Осенью 1941-го Коля прошел пешком пол-России с такими же, как он, вчерашними студентами и школьниками. Для них не хватало вагонов и грузовиков, как потом для них не хватило оружия, боеприпасов и просто хлеба. Какие стихи стучали Николаю в виски на этом пути, мы никогда не узнаем.

В январе 1942-го 1106-й стрелковый полк, в котором служил вчерашний студент Коля Майоров, удерживал деревню Баранцево на Смоленщине. Все, что могло в деревне гореть, сгорело. Рыть окопы в сорокаградусные морозы и под шквальным огнем было невозможно, укрытия не найти. Они лежали в сугробах с допотопными винтовками, отстреливаясь, пока могли.

Рядовой Николай Петрович Майоров погиб 8 февраля 1942 года.

Рядовой Майоров. Это звучит так же, как если бы написать: рядовой Пушкин. Останься Коля жив, он вырос бы в великого русского поэта. Стихи Майорова говорят об этом.

О том же нам говорит и дата его гибели: 8 февраля. Тот самый день, когда Пушкин был смертельно ранен на дуэли.

После войны Ирина Пташникова долго искала могилу Коли. Оказалось, что в похоронке было неверно указано название деревни: написали Баренцево вместо Баранцево.

Приехав в эту маленькую деревушку, Ирина нашла заброшенный холмик, где, по словам местных жителей, во время войны были похоронены два бойца. Как их звали – никто не ведал.

Не удалось Ирине найти и однополчан Коли. Даже когда в начале 1960-х на всю страну прогремела посмертная слава Николая Майорова, никто из его фронтовых товарищей не откликнулся. Видно, некому было откликаться.

Сейчас имя Николая – на одной из плит мемориала в селе Карманове Гагаринского района Смоленской области. Недавно кармановской школе присвоено имя Николая Майорова.

Память о поэте бережно хранят и в ивановской школе № 26, где учился Майоров. Здесь воссоздан его класс.

Горько, что утрачен дом, где жили Майоровы. На рубеже 1990-х его снесли, не смутившись тем, что на доме была мемориальная доска в память о Коле.


Из «Ходатайства Секретариата правления Союза писателей СССР о выплате родителям погибших на фронтах Великой Отечественной войны, а также на Финском фронте поэтов Н. П. Майорова, П. Д. Когана, М. В. Кульчицкого и Н. К. Турочкина гонорара за издание сборника „Сквозь время“, 25 января 1965 года»:

Родители Н. Майорова – отец Майоров П. М., 82 лет, получает пенсию по старости в размере 45 рублей в месяц, мать – Майорова Ф. Ф., 76 лет, получает пенсию за сына в размере 16 рублей в месяц…


Письма Николая Майорова Ирине Пташниковой

Сентябрь 1941

Ирина, здравствуй!

Недавно мне Н. Шеберстов передал твою открытку – спасибо, что ты еще помнишь обо мне. Когда я находился на спецзадании, я почему-то не отчаивался получить от тебя письмо. Но представь себе, всем писали, я же почти все 2 месяца не имел ни от кого ни одного письма. И ты не догадалась. Адрес же наш всему истфаку был известен. Ну да ладно – не сетую. Чем это я заслужил от тебя письмо? Конечно, ничем.

А все-таки ждал.

В Москву прибыли 9 сентября. Я страшно загорел, окреп. Работать было очень трудно, но об этом когда-нибудь после подробнее расскажу, если удастся свидеться.

…В 418 школе на одной двери нашел случайно твою фамилию: ты там жила. Как был бы я рад, если бы там жила ты и сейчас!

Но я бью себя за излишнее проявление лирического восторга. В райвоенкомате прошел медкомиссию. Ждем, когда возьмут в армию. А когда, неизвестно: может, сегодня вечером, а может – через месяц. Я получил назначение на работу в Можайск, но это – простая формальность. Я не безногий, чтоб ехать на работу. Из Москвы выезд райвоенкоматом запрещен.

Если после войны буду жив, буду проситься работать в Среднюю Азию, – мне надо найти тебя. Когда это будет и будет ли?

Почти все ребята успели сдать госэкзамены и получить дипломы. А я – прогулял. Возможно, сдам числа 15-го, а не сдам – пусть…

Ты в открытке желаешь мне мужества, если буду в бою. Спасибо. Хотя ты знаешь, что в этом деле я не отличусь, но что могу сделать – сделаю.

Ну, желаю тебе здоровья в счастья! Живи хорошо. Целую.

Ник.

P. S. Все же смею надеяться на твое письмо. Привет от К. Титова, Н. Шеберстова и В. Малькова, которые всегда хотели видеть, чтоб я был вместе с тобой, а посему особенно зло лают на меня сейчас. Я не утерплю и вслед этому письму пошлю второе.


22 октября 1941

Здравствуй, Ирина!

Опять хочется тебе писать. Причем делаю это без надежды получить от тебя ответ: у меня нет адреса. Сейчас я в армии. Мы идем из Москвы пешком по направлению к Горькому, а там – неизвестно куда. Нас как население, годное к службе в армии, решили вовремя вывести из Москвы, которой грозит непосредственная опасность. Положение исключительно серьезное. Я был раньше зачислен в Яросл<авскую> летную школу. Но когда вокруг Москвы создалось напряженное положение, меня мобилизовали в числе прочих. Сейчас направляемся к формировочному пункту, расположенному где-то около Горького. 15–16–17 октября проходила эвакуация Москвы. Университет эвакуируется в Ташкент, к тебе. Ребята вышли из Москвы пешком – эшелонов не хватило. Многие ребята с нашего курса поспешили сняться с военного учета и смыться заблаговременно из Москвы. Меня эта эвакуация прельщала не тем, что она спасала меня в случае чего от немецкого плена, а соблазняла меня тем, что я попаду в Ташкент, к тебе. В конце концов, я перестал колебаться, и мы вместе с Арчилом Анжапаридзе (только вдвоем) не снялись с учета и вот сейчас уже находимся в армии. Вообще, подробно тебе об этих днях – по-своему интересных – расскажу после.

Идя в армию, я лишал себя возможности увидеть скоро тебя. А хотелось видеть тебя!

Сейчас нас, людей самых разных возрастов и профессий, ведут по шоссе Энтузиастов по направлению к Мурому. Идем пешком. Устали ноги. Прошли Ногинск и Покров. В какую часть я попаду – не знаю. Адреса у меня пока нет… Хотелось бы видеть, какая сейчас ты? Целую крепко (очень). Ник. Извини, письмо без марки – нет.

8 ноября 1941 года

Здравствуй, Ирина!

Опять пишу. Мы уже за Арзамасом. Скоро перейдем Волгу. В общей сложности мы должны пройти пешком около 1000 км, из них половина осталась за спиной. Через месяц, возможно, наконец прибудем на формир<овочный> пункт, а там неизвестно, куда определят. От фронта мы почти также сейчас далеки, как я сейчас далек от тебя. Очень беспокоюсь за братьев, а равно и за родителей. Едва ли сейчас в Иванове спокойно.

В Муроме встретили некоторых ребят из Унив<ерсите>та, они эвакуируются (= бегут) в Ашхабад (а не в Ташкент, как я было писал тебе). Среди них Б., Х., Л. и многие др. Увидев нас (меня и Арчила) в шинелях <…>, оглядывали нас, как старик Бульба сыновей своих некогда. Пятый курс (не наш) в большинстве своем вот так маскируется по эшелонам, направляющимся в Среднюю Азию.

Ну, живу пока ничего. Тяжеловато, но кому нынче легко? О тебе думать хочется, а еще больше – видеть тебя. Ты не обязана этому верить – я знаю. Смеешься, поди, небось?

А это – так. Жалею, что у нас неловко все как-то вышло, виноват целиком я, па-а-длец! А самое страшное – едва ли удастся увидеть тебя, слишком взаимно противоположные направления приняли дороги наши. Мне 22 года, впереди армия, фронт и вообще черт знает что. Еще страшнее то, что ты думаешь обо мне, пожалуй, не совсем хорошо. И – права. Вот и стучу себя в грудь кулаком, а иногда такое настроение – забыла; ладно, все перемелется… А верстовые столбы без конца, идешь-идешь, думаешь-думаешь и опять где-нибудь выплывешь, и все – сызнова. Курю. Думаю. Ругаю. Всех. Себя. Иногда разговаривать ни с кем не хочется. Даже с Арчилом. Насуплюсь и молчу. Тяжело идти, но я, дай бог, более или менее вынослив. Плохо очень с питанием. Есть с чего быть злым. Сплю на шинели, шинелью покрываюсь, в головах – тоже шинель. Не подумай, что их – три шинели. Все это случается с одной шинелью.

А рядом идут куда-то поезда. Может, и в Ташкент. И вдруг рассердишься – да что я, в самом деле? Перемелется все. Будем веселыми. И ты хорошо живи: веселей, бери все, что можно, а вообще мне тебя не учить. Это я просто от злости, бешусь. Злых я люблю, сам – злой. Ну, целую. Еще раз, еще. Ваш покорный слуга. 8 ноября 41. И зачем я пишу все это? А?..

18 декабря 1941

Ирина, здравствуй!

За последнее время никому так много не писал писем, как тебе. Не знаю, радоваться или плакать тебе по этому случаю. Домой я не писал полтора месяца, – не знаю, что уж обо мне там теперь думают. О братьях ничего не слышу. А как бы хотелось все обо всех знать! Сегодня, 18 декабря, ровно 2 месяца, как я в армии. По этому случаю и пишу, домой, тебе, братьям. Я чуть было не был демобилизован (по приказу по НКО о дипломниках), но почему-то задержали. А то я хотел было ехать в твои края. А теперь перспектива такова. До Нового года нас обещают маршевой ротой отправить на фронт. Но яснее никто ничего не знает. Скучна жизнь, да ничего не поделаешь, война. Многого бы хотелось, да не все есть. Сейчас приходится меньше требовать, а больше работать.

Хочется увидеть тебя, говорить с тобой, глядеть на тебя. Пока же кое-как удалось прочесть «Юморески» Гашека, «Два капитана» Каверина. Если не читала последнюю книгу, прочти – хорошая… А в общем – скучно и грустно. Радуюсь нашим успехам на фронтах. Боюсь за братьев. Напиши мне письмо, возможно, оно застанет меня здесь. Целую. Ник. Привет от Арчила. 18.XII.41.

28 декабря 1941

Здравствуй, Ирина!

Жду эшелона для отправки на фронт. Нахожусь в маршевой роте. Говорят, нас направляют в гвардейские части на Московский фронт. Хорошо бы ехать через Иваново – возможно, забегу. Обмундированы хорошо: полушубки, ватники, в дороге валенки дадут. Дали махорки – самое главное. Воевать придется в самые зимние месяцы. Ну да ладно – перетерпим. Арчила не взяли в гвардию – слепой. Тяжело было расставаться с ним. Поздравляю тебя с Новым годом, 1942! Что-то ждет меня в этом году? Ты знаешь, как я скверно встретил 1941 г. – был вызван сумасбродной телеграммой11 в Иваново. Сейчас Новый год тоже встречу в вагоне. Песни петь буду, тебя вспоминать. Жаль, что только вспоминать… Ну, пока все, кажется. Целую тебя много-много раз. Николай.

Стихотворения Николая Майорова12

Из довоенных тетрадей

В Михайловском

Смотреть в камин. Следить, как уголь

Стал незаметно потухать.

И слушать, как свирепо вьюга

Стучится в ставни. И опять

Перебирать слова, как память,

И ставить слово на ребро

И негритянскими губами

Трепать гусиное перо.

Закрыть глаза, чтоб злей и резче

Вставали в памяти твоей

Стихи, пирушки, мир и вещи,

Портреты женщин и друзей,

Цветных обоев резкий скос,

Опустошенные бутылки,

И прядь ласкаемых волос

Забытой женщины, и ссылки,

И все, чем жизнь еще пестра,

Как жизнь восточного гарема.

…И досидеться до утра

Над недописанной поэмой.

Лето 1937

Весеннее

Я шел, веселый и нескладный,

Почти влюбленный, и никто

Мне не сказал в дверях парадных,

Что не застегнуто пальто.

Несло весной и чем-то теплым,

А от слободки, по низам,

Шел первый дождь,

Он бился в стекла,

Гремел в ушах,

Слепил глаза,

Летел,

Был слеп наполовину,

Почти прямой. И вместе с ним

Вступала боль сквозная в спину

Недомоганием сплошным.

В тот день еще цветов не знали,

И лишь потом на всех углах

Вразбивку бабы торговали,

Сбывая радость второпях.

Ту радость трогали и мяли,

Просили взять,

Вдыхали в нос,

На грудь прикалывали,

Брали

Поштучно,

Оптом

И вразнос.

Ее вносили к нам в квартиру,

Как лампу, ставили на стол, —

Лишь я один, должно быть, в мире

Спокойно рядом с ней прошел.

Я был высок, как это небо,

Меня не трогали цветы.

Я думал о бульварах, где бы

Мне встретилась случайно ты,

С которой я лишь понаслышке,

По первой памяти знаком —

Дорогой, тронутой снежком,

Носил твои из школы книжки.

Откликнись, что ли!

Только ветер

Да дождь, идущий по прямой…

А надо вспомнить —

Мы лишь дети,

Которых снова ждут домой,

Где чай остыл,

Черствеет булка…

Так снова жизнь приходит к нам

Последней партой,

Переулком,

Где мы стояли по часам…

Так я иду, прямой, просторный,

А где-то сзади, невпопад,

Проходит детство, и валторны

Словами песни говорят.

Мир только в детстве первозданен,

Когда, себя не видя в нем,

Мы бредим морем, поездами,

Раскрытым настежь в сад окном,

Чужою радостью, досадой,

Зеленым льдом балтийских скал

И чьим-то слишком белым садом,

Где ливень яблоки сбивал.

Пусть неуютно в нем, неладно,

Нам снова хочется домой,

В тот мир простой, как лист тетрадный,

Где я прошел, большой, нескладный

И удивительно прямой.

1938

* * *

Я лирикой пропах, как табаком,

и знаю – до последнего дыханья

просить ее я буду под окном,

как нищий просит подаянья.

Мне надо б только: сумрак капал,

и у рассвета на краю

ночь, словно зверь большой, на лапы

бросала голову свою…

1938

Не надо слов. Их много здесь гово́рено —

Всё перебрали, оценили здесь.

Ведь жизнь останется навеки неповторенной,

Короткой, как оборванная песнь.

1938

Август

Я полюбил весомые слова,

Просторный август, бабочку на раме

И сон в саду, где падает трава

К моим ногам неровными рядами.

Лежать в траве, желтеющей у вишен,

У низких яблонь, – где-то у воды,

Смотреть в листву прозрачную

И слышать,

Как рядом глухо падают плоды.

Не потому ль, что тени не хватало,

Казалось мне: вселенная мала?

Движения замедленны и вялы,

Во рту иссохло. Губы как зола.

Куда девать сгорающее тело?

Ближайший омут светел и глубок —

Пока трава на солнце не сгорела,

Войти в него всем телом до предела

И ощутить подошвами песок!

И в первый раз почувствовать так близко

Прохладное спасительное дно.

Вот так, храня стремление одно,

Вползают в землю щупальцами корни,

Питая щедро алчные плоды

(А жизнь идет!), – все глубже и упорней

Стремление пробиться до воды,

До тех границ соседнего оврага,

Где в изобилье, с запахами вин,

Как древний сок, живительная влага

Ключами бьет из почвенных глубин.

Полдневный зной под яблонями тает

На сизых листьях теплой лебеды.

И слышу я, как мир произрастает

Из первозданной матери – воды.

1939

Мы

Это время

трудновато для пера…

В. Маяковский

Есть в голосе моем звучание металла.

Я в жизнь вошел тяжелым и прямым.

Не все умрет. Не все войдет в каталог.

Но только пусть под именем моим

Потомок различит в архивном хламе

Кусок горячей, верной нам земли,

Где мы прошли с обугленными ртами

И мужество, как знамя, пронесли.

Мы жгли костры и вспять пускали реки.

Нам не хватало неба и воды.

Упрямой жизни в каждом человеке

Железом обозначены следы —

Так в нас запали прошлого приметы.

А как любили мы – спросите жен!

Пройдут века, и вам солгут портреты,

Где нашей жизни ход изображен.

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли, не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

Когда б не бой, не вечные исканья

Крутых путей к последней высоте,

Мы б сохранились в бронзовых ваяньях,

В столбцах газет, в набросках на холсте.

Но время шло. Меняли реки русла.

И жили мы, не тратя лишних слов,

Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных

Да в серой прозе наших дневников.

Мы брали пламя голыми руками.

Грудь раскрывали ветру. Из ковша

Тянули воду полными глотками

И в женщину влюблялись не спеша.

И шли вперед, и падали, и, еле

В обмотках грубых ноги волоча,

Мы видели, как женщины глядели

На нашего шального трубача.

А тот трубил, мир ни во что не ставя

(Ремень сползал с покатого плеча),

Он тоже дома женщину оставил,

Не оглянувшись даже сгоряча.

Был камень тверд, уступы каменисты,

Почти со всех сторон окружены,

Глядели вверх – и небо было чисто,

Как светлый лоб оставленной жены.

Так я пишу. Пусть неточны слова,

И слог тяжел, и выраженья грубы!

О нас прошла всесветная молва.

Нам жажда зноем выпрямила губы.

Мир, как окно, для воздуха распахнут

Он нами пройден, пройден до конца,

И хорошо, что руки наши пахнут

Угрюмой песней верного свинца.

И как бы ни давили память годы,

Нас не забудут потому вовек,

Что, всей планете делая погоду,

Мы в плоть одели слово «Человек»!

1940

* * *

Я не знаю, у какой заставы

Вдруг умолкну в завтрашнем бою,

Не коснувшись опоздавшей славы,

Для которой песни я пою.

Ширь России, дали Украины,

Умирая, вспомню… и опять —

Женщину, которую у тына

Так и не посмел поцеловать.

1940

* * *

Когда умру, ты отошли

Письмо моей последней тетке,

Зипун залатанный, обмотки

И горсть той северной земли,

В которой я усну навек,

Метаясь, жертвуя, любя

Все то, что в каждом человеке

Напоминало мне тебя.

Ну а пока мы не в уроне

И оба молоды пока,

Ты протяни мне на ладони

Горсть самосада-табака.

1940

* * *

Я с поезда. Непроспанный, глухой.

В кашне измятом, заткнутом за пояс.

По голове погладь меня рукой,

Примись ругать. Обратно шли на поезд.

Грозись бедой, невыгодой, концом.

Где б ни была – в толпе или в вагоне, —

Я все равно найду,

Уткнусь лицом

В твои, как небо, светлые

Ладони.

1940

О нашем времени расскажут,

Когда пройдем, на нас укажут

И скажут сыну: – Будь прямей!

Возьми шинель – покроешь плечи,

Когда мороз невмоготу.

А тем – прости: им было нечем

Прикрыть бессмертья наготу.

1940

Фронтовые стихи

В августе

Берег цвел репейником и илом.

За репей цеплялась лебеда,

И как будто намертво застыла

В черно-синей заводи вода.

Бочаги пугали глубиною,

Синей топью угрожала зыбь.

Бурлаками с звонкой бечевою

Шли отлогим берегом вязы.

А навстречу – выжженные дали

В неумолчном грохоте войны…

Серебром рассыпанным упали

Бубенцы серебряной луны.

Дымом потянуло из ложбины,

Ветер дол тревожил горячо.

Кисти окровавленной рябины

Тяжело свисали на плечо.

1941

* * *

Когда к ногам подходит стужа пыткой —

в глазах блеснет морозное стекло,

как будто вместе с посланной открыткой

ты отослал последнее тепло.

А между тем всё жизненно и просто,

и в память входит славой на века

тяжелых танков каменная поступь

и острый блеск холодного штыка.

1941

* * *

Нам не дано спокойно сгнить в могиле —

лежим навытяжку и, приоткрыв гробы,

мы слышим гром предутренней пальбы,

призыв охрипшей полковой трубы

с больших дорог, которыми ходили.

Мы все уставы знаем наизусть.

Что гибель нам? Мы даже смерти выше.

В могилах мы построились в отряд

и ждем приказа нового. И пусть

не думают, что мертвые не слышат,

когда о них потомки говорят.

1941

1. Коля Майоров (в центре) со школьными друзьями


2. Коля Майоров (слева) со школьным товарищем, 1939 г.


3. Авторская машинопись с правкой, 1938 г.


4. Портрет Николая Майорова. Карандашный рисунок друга поэта Николая Шеберстова, 1939 г.


5. Письмо Ирине Пташниковой


Василий Кубанёв 21 год

«Солдат не судите чужих…»




Курсант авиационного училища. Умер от воспаления легких 6 марта 1942 года.


23 июня 1941 года острогожская газета «Новая жизнь» опубликовала статью Василия Кубанёва «На наших плечах судьба человечества!». С первых дней войны он ходил в военкомат и просился на фронт. 14 августа Василия направили в Борисоглебское авиационное училище, учиться на стрелка-радиста. Во время учебы в летном училище Кубанёв простудился в одном из тренировочных полетов, тяжело заболел и был комиссован. Умер от воспаления легких 6 марта 1942 года. Был похоронен в Острогожске.

Вскоре одна из фашистских бомб попала на могилу Василия, а вторая – в дом, где оставались его библиотека и рукописи. В память о Василии Кубанёве названы улицы в Воронеже, Острогожске, Мичуринске, поселке Касторное.

На родине в селе Орехово поставлен обелиск Василию. На месте его дома, разрушенного фашистской бомбой, построена библиотека. В Воронеже имя Кубанёва носит областная юношеская библиотека. В библиотеке проходят Кубанёвские чтения.


…А кончится битва —

солдат не судите чужих.

Прошу, передайте:

я с ними боролся за них.


«Солдат не судите чужих…» – похоже на отзвук евангельского: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас…» Кажется, что такие стихи о чужих солдатах мог написать только смиренный монах на закате жизни. А их в 1940 году написал девятнадцатилетний сельский учитель Василий Кубанёв.

Войну он предчувствовал, как никто другой. Провинциальный юноша, родившийся в курском селе Орехово, живший в Мичуринске и учительствовавший на воронежском хуторе Губаревка, оказался проницательнее многих писателей, генералов и самого вождя народов.

После заключения Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом Василий написал в письме любимой девушке Вере Клишиной: «Итак, договор с Германией подписан. Он будет нарушен – в этом нет никакого сомнения. Это – немецкая хитрость…»

Через два дня после начала Второй мировой войны, 3 сентября 1939 года, Вася Кубанёв пишет: «С Германией нам придется воевать в самое ближайшее время, и напрасно мы подпускаем ее так близко к себе…»

Его осведомленность в мировой и внутренней политике кажется невероятной. Если бы письма Кубанёва попались НКВД, парень наверняка угодил бы в лагерь. Слишком многое он видел и понимал. 18 января 1940 года Василий пишет Вере: «Вчера ночью „Заготзерно“ получило телеграмму об отгрузке 150 тонн (10 вагонов) ячменя в Германию – фирма Шенкер (через Либаву и еще какой-то пункт). За последние дни таких отгрузок было несколько. Немцы пивом обеспечены! Наверное, и ватрушками тоже… Если бы не заключили пакта с Германией – не было бы никакой войны. Сейчас Германия подпущена к нам, у нас с ней общая граница, нападение ее на нас ничем не затруднено и должно совершиться неизбежно…»

Иные его письма кажутся аналитическими записками, отправленными не любимой девушке, а руководству страны. Вот что он пишет Верочке Клишиной об опасности «горячих» конфликтов в эпоху глобализации: «Любая война в нашу эпоху является мировой войной. Она непременно втянет в битву одну страну за другой, потому что тесная связанность (взаимосвязь в форме зависимости) всех стран между собою представляет характерную и еще не развившуюся черту нашей цивилизации (здесь речь идет не только о капиталистической „цивилизации“, но и о нынешнем устройстве вообще)…»

При этом политика вовсе не была любимым предметом размышлений Василия. Он мечтал быть писателем, читал с четырех лет, причем родные утверждали, что никто Васю читать не учил.

Когда мальчику было десять, отца, мать, младших сестру и брата отправили в ссылку на север. Вася остался с тетей, сельской учительницей. Через два года семье удалось воссоединиться.

К окончанию школы он прочитал почти всю мировую классику и снискал первую славу как поэт. Им заинтересовался Чуковский. Вскоре Василий познакомился с Корнеем Ивановичем в Ленинграде, куда его пригласило для переговоров одно из издательств. В мае 1941 года Кубанёв был в гостях у Николая Асеева – одного из самых известных в ту пору поэтов.

В 16 лет Василий приступил к написанию «социально-философского романа о судьбах крестьянства, о судьбах России». Его увлекала музыка (он не только прекрасно в ней разбирался, но и сам сочинял), педагогика (полгода он преподавал в сельской начальной школе), журналистика (заведовал отделом в районной газете), иностранные языки (читал французских и немецких классиков в подлиннике), а еще – философия, история искусства, кино, театр. Гигантская умственная работа не мешала ему оставаться нормальным мальчишкой – порывистым, дерзким, влюбчивым. Родные и друзья звали его Васильком.

Девочку, с которой Василёк дружил со школы, звали Тася Шатилова. Потом он влюбился в Верочку Кли-шину. Будем помнить этих чудных советских барышень: только благодаря им у нас есть представление о том, каким был Вася Кубанёв – они сохранили его письма. Основной архив Кубанёва погиб. И о том, что безвозвратно утрачено, можно теперь лишь догадываться по сохранившимся письмам. Ясно одно: Россия потеряла наследие одного из своих гениев.

Василий чувствовал, что жизнь его будет короткой. В 18 лет он написал «Завещательную записку»: «В случае моей смерти прошу все, что останется после меня, – мои рукописи, книги и документы – считать принадлежащими Вере Петровне Клишиной и передать их ей без промедления».

Среди дошедших до нас философских писем Василия Кубанёва есть особенно загадочные, например такое: «Я живу, чтобы узнать, что такое вечность…»


Из писем Василия Кубанёва Таисии Шатиловой и Вере Клишиной:

10 ноября 1937

Когда мне было лет шесть, Тасенька, бабушка читала мне вслух Евангелие, пела духовные стихи и рассказывала страшные истории о жизни великих грешников и великих мучеников. Два года тому назад бабушка приехала к нам и привезла мне в подарок Евангелие и молитву. Молитва эта будто бы спасает от смерти. Бабушка заставила меня положить ее в карман, но я вынул ее оттуда и не знаю, куда положил. А Евангелие читаю и поныне13.

Мне во что бы то ни стало необходимо сблизиться с каким-нибудь священником. А ты знаешь, как это опасно: если об этом узнают в школе, то мне не миновать исключения.


20 ноября 1937

Вступить в борьбу против дурного, что есть в моей душе, – это не только возможно, но и нужно. Но изменить себя совершенно, изменить самые корни своего характера – это и невозможно, и ненужно… Надо найти те корни, которые несут соки горькие, отравляющие душу, – и удалить эти корни безжалостно!


28 декабря 1937

Я долгое время ломал голову над тем, как можно широко и глубоко изучить жизнь? Сейчас ответ на этот наивный вопрос я нашел: самый верный способ познать жизнь – жить. Не отъединяться, не «страдать», не корчить из себя отвергнутого и непонятого пророка и безвинного мученика, но жить – жить болями и радостями родины, мыслями и делами мира…


8 января 1938

г. Ленинград

Познакомили меня с Александром Прокофьевым и Корнеем Чуковским. Первому знакомству не особенно радуюсь, а второму не радоваться не могу. Чуковский оказался очень милым и добрым человеком…

То чрезмерное внимание ко мне, которое я узрел в издательстве и которое, мне кажется, я еще не заслужил, – это внимание убеждает меня в моей силе… Если в меня верят и меня любят люди, которых знает вся родина наша, то я не имею права сомневаться в смысле жизни.


11 апреля 1938

Сегодня вечером я позволил себе роскошь – читал песни Беранже. Что за прелесть! На русском языке они звучат обедненно и как-то сухо, искусственно – в общем, совсем не то, что в подлиннике. Песни эти я достал позавчера у одного нового своего знакомца – у него целая библиотека на французском. Я буду брать теперь у него каждый день по одной книге. Я так рад, Тая, так рад!


18 апреля 1938

Хочется писать обо всем, обо всем: и о выставленной раме, и о рукопашных боях в Испании, и о сидящих на скамеечке в парке молодых матерях, и о пасхальных булках, и о разгуливающей по крыше кошке – обо всем, обо всем. Сегодня весь день дождит, а я как-то не замечаю, потому что «духом светел». Поэтому же и пишу. Не сочиняю стихи, а пишу стихи. Никогда еще я так остро не чуял разницу между двумя этими словами…


5 мая 1938

Вечером вчера смотрел «Волга-Волга» и «Богатая невеста». «Волга-Волга» – дрянь ужасная. Пошлая и ненужная картина. Когда ее смотришь – это не замечается, а когда зажжется свет – становится как-то неловко… Если б не Орлова – эту картину можно было б вполне назвать халтурой.


13 июня 1938

Пусть даже я никогда не научусь писать хорошие книги – не беда! У меня остается жизнь, которая – как бы ни была она мала и как бы ни казалась бедна – всегда сильнее книг, потому что она – вечна и сверкающа, а книги – только слабые и краткие отблески ее.


21 ноября 1938

Для меня совершенно безразлично сейчас – доберусь ли я до высот славы. На черта она мне? Чтобы мучиться? Но мне отнюдь не безразлично, доберусь ли я до высот мастерства. Это – цель моей жизни.


11 января 1939

Сегодня узнал о том, что приказано изъять портреты и книги Михаила Кольцова, который – враг народа! Верочка, что же это творится. Косарев, Блюхер, Кольцов – это только три, самые крупные <фигуры>, за последнее время свалены. Не пойму, не пойму, что происходит.


18 января 1939

У Рабиндраната Тагора – величайшего индийского поэта – есть афоризм: «Нам снилось, что мы чужие. Мы проснулись и увидели, что дороги друг другу». Этот афоризм я написал по-французски на листочке бумаги и этот листочек бумаги ношу всегда с собой в грудном кармане пиджака. Веруня, ангел мой светлый…


21 января 1939

Я знаю, что для того, чтобы осуществить свои замыслы, я должен всю жизнь учиться – у жизни, у книг, у людей, у вещей, у себя, у мира, у врагов своих, у жуков и ящериц, у ручьев, у звезд, у солнца – у всего всему учиться.


24 января 1939

Вчера я был в кино, см отрел «Александр Невский». Картина потрясла меня и – возмутила! Возмутила ее претенциозность и ее лубочность, никак непростительная для такого замечательного режиссера, как Эйзенштейн. Вчера вечером я написал Эйзенштейну огромное письмо… В этом письме я писал ему всю правду о его фильме и о современном искусстве, а также развивал мысли об искусстве вообще. Но сегодня утром, прочтя еще раз это письмо, я вдруг ощутил, как жалок мой голос в реве похвал, который поднимается вокруг «Ал. Невского». Я понял, что Эйзенштейн все равно не поверит мне… Если б оно было хвалебное, он, конечно, бы поверил! Но хвалить эту картину нельзя… Это – лубок. Александр Невский – Черкасов – просто докладчик о международном положении, одетый в костюм Александра Невского. Патриотические картины нужны, ибо нашей стране все больше и больше грозит опасность, но разве такими должны быть патриотические картины?


2 февраля 1939

Кажется, что весь ты – сердце, одно лишь теплое сердце…


2 февраля 1939

И еще мы сегодня печатаем сообщение о награждении артистов кино. Кажется, и писателей многих наградили. Заслуженно награжден только Шолохов. Все остальные награждены лишь за неимением более достойных. Все эти козявки литературные будут забыты. О них забудут за год до их смерти, а через год после их смерти вспомнят о них, чтобы снова забыть – уже навсегда. Страшно подумать, сколько бумаги сейчас тратится на печатание никому не нужного литературного барахла! Когда же поймут это писатели? Когда совесть закричит в них?..


5 февраля 1939

Сейчас есть несколько хороших, настоящих поэтов: Пастернак, Джамбул (в лучшей своей части), Михаил Голодный, Михаил Светлов, Николай Асеев. Последние три – не очень хорошие, но гораздо лучше других. Настоящий же поэт – Пастернак. Когда-нибудь я тебя познакомлю с его стихами.


28 февраля 1939

Мне страшно иногда становится даже от того, как я к тебе привязался, привык, приблизился. Очень страшно. Страшно потому, что какой-то нутряной голос, сокровеннейший голос, который никогда меня не обманывал, говорит мне – даже не говорит, а смутно внушает, что все это кончится, оборвется, рухнет.


19 марта 1939

Я совершенно был ошарашен взятием Чехословакии. Французские болтуны нехорошую затеяли игру. Гитлер повесит их на тех самых тесемочках, в которых они делают ему подношения. Ну черт с ними. Слава Всевышнему что мы – не они.

Скрежетал зубами, когда умирала Испания. Но она жива! Этот народ не даст себя задушить и скомкать. Мир стоит перед величайшими событиями.


8 апреля 1939

Статью о Маяковском написал одну, уже сдали вчера в набор, а цензор опять придрался. Такое зло меня взяло! Не дали этой статьи, хотя уже набрана она была. Ребятам понравилась. Редактору тоже. Но цензор (женщина) наш – весьма строптивая скотина. Уперлась в свое! Глупая. Я тебе летом про нее расскажу. Всех считает врагами народа, кроме себя и членов правительства и ЦК партии…


30 апреля 1939

Я так тебя люблю, ангел мой, душа моя, сестра моя…


18 августа 1939

Человечество задыхается в грязи и мраке, тысячи людей умирают на бранных полях, страны – целые страны, изумительные страны – сносятся, стираются с карт; сироты дрожат в ночах беззащитными толпами; кучка собак арийского происхождения пытается особачить человечество, запоганить нашу страну, растоптать нашу культуру, изгрязнить нашу жизнь, навязать нам свои собачьи законы. Мир сошел с ума. И в такие дни, в такие дни, каких не знала еще история, ты можешь быть равнодушной к человечеству, к человеку, к себе?


3 сентября 1939

Итак, война. То, чего ждешь, совершается неожиданно. Фашизм показал самого себя. Укорить его нечем. Он делает то, что уже делал, и то, что должен делать по своей природе. Для того чтобы он так не делал, надо его бить, душить, а не заключать с ним мирные договора.

…Польшу терзают. Польшу! Ведь это же родной народ нам, русским.


30 сентября 1939

Вчера я был у Веры Леонидовны. Слушали по радио Пятую симфонию Шостаковича…

А потом я попросил листок бумажки и составил проект памятника намогильного себе, с надписями со всех четырех сторон:

1. Свет рождается тьмою.

2. Тьма – враг света.

3. Тьма есть свет.

4. Здесь беспокоится человек.


10 октября 1939

Осуждать можно только дела, но человека нельзя. В человека можно и должно лишь верить…


15 января 1940

Я ввел в редакции со вчерашнего дня новый прием приветствия: по-антифашистски поднимать к голове правую руку, сжатую в кулак, и говорить: «Рот-фронт!»

Я – антифашист.


18 января 1940

Получил военный билет. Зачислен в запас 2-й категории.


22 января 1940

Через Мурманск идет в Германию американский хлеб (до Мурманска – на пароходах, а из Мурманска – эшелонами по железной дороге).


21 июля 1940

Вчера узнал о смерти Троцкого. Его убили, конечно, по подкупу…


25 ноября 1941

Дорогая Вера! Ты в Казани? Срочно сообщи свой адрес. Пиши мне: г. Троицк Челябинской области, гл. почтамт, до востребования. В Уфе я проездом. Еду в Троицк, в часть. Пиши о себе. О наших ничего не знаю – папу видел месяц назад, а маму и Марусю – еще в июле.

До свидания, девочка.

Твой Вася


Стихотворения Василия Кубанёва14

* * *

Ты думаешь, мне каска не к лицу

И плотная шинель не по плечу?

Ты думаешь, что я в прямом строю

Сутуловатость покажу свою?


Тебе порой бывает невдомек,

Как от бумаги легкой я далек.

Ты думаешь, что я не запою

Отдельным голосом в густом строю?


На первый взгляд, затем ли надо жить,

Чтобы ружье, как греческий, зубрить?

Ты думаешь, в стреляющем строю

Я не сломлю застенчивость свою?


Тебе тревожно: все, чем сам я жил,

Распотрошит казарменный режим.

Ты думаешь, что в боевом строю

Я разверну несдержанность свою?


Ты думаешь, насильственный расчет

Мою раскидистость перетолчет?

Ты думаешь, в шагающем строю

Я позабуду выдумку свою?


Не беспокойся. Разве можно жить

И насовсем о будущем забыть?

Поверь, мой друг, в решительном строю

Я выявлю запальчивость свою.


Я вспомню то, что дома за столом

Кропал своим бесхитростным пером.

Мой друг, и ручку, и тетрадь свою

Держать с собою стану я в строю,


Чтоб помнить всюду, до какой строки

Дописаны заветные стихи,

Чтобы спокойным выстрелом в бою

Закончить песню новую свою.

1939

* * *

По полю прямому

В атаку идут войска,

Штыки холодеют,

Колотится кровь у виска.


Из дальнего леса,

Из темного леса – дымок.

Один покачнулся,

К земле прихильнулся и лег.


– Товарищ, прости нас,

Чуток полежи, погоди,

Придут санитары,

Они там идут позади.


– Я знаю. Спасибо.

Ребята, вот эту шинель

Потом отошлите

В деревню на память жене.


А кончится битва —

Солдат не судите чужих.

Прошу, передайте:

Я с ними боролся за них.

1940


1. Вася (справа) с тетей и другими детьми, 1931 г.


2. Василий (второй слева) с друзьями


3. Василий с одноклассницей Верой Клишиной, 1937 г.


4. Василий Кубанёв, 1930-е гг.


Александр Подстаницкий 20 лет

«Маленькую карточку любимой, не стыдясь друзей, поцеловать…»



Сержант, стрелок-радист авиации дальнего действия. Погиб 28 июня 1942 года в воздушном бою в двух километрах к юго-западу от деревни Ростани близ города Ливны Орловской области.


Есть семьи, где память о павших юношах-поэтах передается из поколения в поколение.


Из письма составителю книги

от Любови Велиевой (Антуфьевой) из Саратова:

Александр Подстаницкий учился в одном классе 22-й школы города Мурманска перед войной с моей мамой Ириной Павловной Суходоловой и отцом Дмитрием Дмитриевичем Антуфьевым.

В их классе училась и Ася Любина – девушка, в которую Александр был влюблен и которой посвящал свои стихи. Ася была двоюродной сестрой моей мамы, их семьи в голодные годы переехали из Саратовской области в Мурманск.

Детство Саши Подстаницкого прошло в селе Пулозеро, где его родители учительствовали в начальной школе. Потом они переехали в Мурманск. В семье было шестеро мальчиков. Саша, Олег и Слава погибли на войне.

Из класса, где учились Саша и мои родители, вернулось только двое ребят. Саша учился в Омской лет-ной школе. В начале войны его направили воздушным стрелком-радистом в авиацию дальнего действия. Погиб 28 июня 1942 года в воздушном бою под Орлом. Награжден он был орденом Красной Звезды и посмертно орденом Красного Знамени. В Мурманске есть улица Александра Подстаницкого. Мемориальная доска установлена в Доме печати (после окончания школы Саша был сотрудником газеты «Комсомолец Заполярья»; в командировках изъездил весь Кольский полуостров).

Я берегу теперь уже для внуков книжку его стихов «Недопетая песня», статью о Саше в газете «Комсомолец Заполярья» от 26 марта 1961 года, фотографию Аси Любиной…


Было известно, что почти все свои стихи Александр Подстаницкий посвятил Асе Любиной, но о самой девушке долгое время ничего не удавалось выяснить. И вот оказывается, что Ася после гибели Александра ушла добровольцем на фронт, была связисткой.


Из письма составителю книги

от Натальи Чичвариной из Саратова:

Знаю, что после войны Ася вернулась в Нарышкино, потом уехала в Мурмаши. Там встретила будущего мужа – Василия Андреевича Недобега. У них родились сын и дочь. После Мурмашей переехали на родину Василия – в Луганск. Они жили по адресу: ул. Тихоокеанская, 102. Я была у них в гостях, и они к нам в Саратов приезжали. В последние годы из-за известных событий связь прервалась. Ищу через Интернет, пока результатов нет. 15 августа Анастасии Петровне Недобега (Любиной) исполнится 93 года. Надеюсь, что она жива…


Стихотворения Александра Подстаницкого

После вылета

Знает каждый, как необходимо,

возвратясь с задания, опять

маленькую карточку любимой,

не стыдясь друзей, поцеловать.


Позабыть хотя бы на минуту

песню боя, что ревел мотор,

боль в плечах от лямок парашюта,

пулеметов быстрый разговор.


Хорошо, когда во сне приснится

дальних улиц шумная гроза,

смех веселый, черные ресницы,

озорные синие глаза.


Ширь полей и где-то над лесами

в синем небе самолета звук.

Чтоб проснуться по тревоге вдруг.

– Есть в полет! —

сказать блеснув глазами.

И опять над вражьими тропами

Опорожнить мощный бомболюк.


И вот так – портрет в руке сжимая,

широко и радостно вздохнуть,

теплый шлем и унты не снимая,

под тенистой плоскостью заснуть.

* * *

Рассказать тебе, как в небо синее

за Отчизну-Родину на бой

уходил на скоростной машине

парень, не целованный тобой.


Рассказать, как в утреннем тумане,

в предрассветной дымке голубой,

«мессершмитта» парень протаранил,

невредимым возвратясь домой.


Рассказать, как с виртуозным блеском

он колонны фрицев штурмовал.

Как седой заслуженный комэска

перед строем парня обнимал.


Впрочем, лучше все рассказы бросим.

Не шути любовью, не балуй, – ты его,

пожалуйста, мы просим, поцелуй,

покрепче поцелуй!

* * *

Когда уходит в бой твой друг крылатый,

на важное задание летит,

и ты ему помашешь из квадрата

и пожелаешь доброго пути, —

ты чувствуешь, как громко сердце бьется,

как глупая мыслишка промелькнет:

«Вернется ли?

Вернется ли?» Вернется!

Кричишь друзьям уверенно:

– Придет!

И все ж часами не спускаешь взора

с ночных небес. И ждешь сильней,

не слышен ли знакомый шум мотора,

не видно ли условленных огней?


– Летит! Летит! —

и больше слов не нужно,

все сказано и понято вполне.

Всех дружб дороже нам – такая дружба,

рожденная в боях, в дыму, в огне.


1. Александр Подстаницкий


2. Ася Любина, любимая девушка Саши. Февраль 1943 г.


3. Подпись на оборотной стороне фотографии


4. Ася Любина (справа) с подругами. Февраль 1943 г., Саранск


Павел Коган 24 года

«Я с детства не любил овал!..»




Лейтенант, командир разведотряда. Погиб 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском.


Павел и его друзья, в отличие от предыдущего поколения, не верили в то, что насилием можно сделать мир справедливее и добрее. Да, они готовились воевать, но не за абстрактные идеи, а за родину, за маму, за невесту.

В юношеских стихах Павла Когана слова «бой», «кровь», «пуля», «патроны» мелькают как приметы времени, без всякого пафоса, – ну как, к примеру, керосиновая лавка, тыквенная каша, папиросы и «рахитичные колеса грузовика системы АМО». Милитаризм был чужд ему.


Павел Коган родился в Киеве. В своей неоконченной поэме он вспоминает, как в детском саду воспитательница давала малышам урок ненависти: сказала, что куклы – это буржуи, и раздала детям палки.


Сначала кукол били чинно

И тех не били, кто упал,

Но пафос бойни беспричинной

Уже под сердце подступал…


Павел бить кукол отказался, палку отбросил и заплакал. Воспитательница назвала его «лживым эгоистом», «испорченным ребенком» и «буржуазным гуманистом».

Павел четыре года учился в ИФЛИ, затем перевелся в Литинститут. Занимался в семинаре Ильи Сельвинского. Дружил с Сергеем Наровчатовым, Борисом Слуцким и Давидом Самойловым.

В ту пору, когда гуманистов превращали в лагерную пыль, гуманизм жил в сердцах мальчишек. Самойлов, вспоминая друзей, писал:


Перебирая наши даты,

Я обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом…


Для Павла Когана «романтики падучая звезда» упала задолго до 22 июня.

Войну Коган не поэтизировал. Он просто знал, что она будет, и ничего не мог поделать с этим тревожным… нет, даже не предчувствием, а именно знанием.


Я слушаю далекий грохот,

Подпочвенный, неясный гуд,

Так подымается эпоха,

И я патроны берегу.

Я крепко берегу их к бою…


Еще в 1938-м Павел писал и про сорок пятый год, и про мальчишек, чуть-чуть не дошедших до Берлина – павших на Шпрее.


Мальчишки в старых пиджаках,

Мальчишки в довоенных валенках,

Оглохшие от грома труб,

Восторженные, злые, маленькие,

Простуженные на ветру.

Когда-нибудь в пятидесятых

Художники от мук сопреют,

Пока они изобразят их,

Погибших возле речки Шпрее…


Откуда же за восемь лет до штурма Берлина Коган взял Шпрее? Надеялся, как и многие, что врага удастся быстро отбросить и вести войну на чужой территории? Вряд ли. Коган был не по годам дотошен во всем, в том числе и в изучении вероятного противника, прекрасно владел немецким.

Война застала Павла в Армении, где он работал в геологической экспедиции. В армию его не взяли из-за плохого зрения. Вернувшись в Москву, Коган поступил на ускоренные курсы военных переводчиков и, закончив их, в январе 1942 года ушел на фронт добровольцем. Он был направлен инструктором по работе среди войск противника, но сразу же попросил зачислить его в полковую разведку. Позднее он стал помощником начальника штаба стрелкового полка по разведке.

Из военного дневника Давида Самойлова:

«Красноуральск. 16 июня 1943. Лежание в госпитале начинает меня раздражать… Пишет Сергей [Наровчатов]: „Гибель Павла потеря непоправимая, но тем прочнее мы должны держаться вместе…“

Вспоминается Павка. Весь угловатый, худощавый. Темные прямые волосы свисают над умным лбом. Лицо узкое с резкими чертами. Роста он среднего. Фигура жилистая, когтистая, мальчишеская.

Не могу рассказать день за днем историю нашей дружбы. Мало помню подлинных Павкиных слов. Голос помню. Громкий, резковатый, срывающийся на высоких нотах; всегда спорящий, негодующий. Любил петь, но слуха был лишен. И когда пел, то казалось странным – так громко, энергично и убежденно он пел.

Это все – помню. А слова, поступки, разговоры – только отрывками. Потому что жили вместе.

Он первый часто угадывал трепетанье новых идей и новых чувств. Другие подхватывали. Формулировали для себя. Потом забывали, кто первый это придумал. Да это было не важно. Каждый вносил свое. Результат был общий, наш. Никто не настаивал на авторстве.

Поэтому, наверное, так мало запомнилось фраз, выражений. Но в том, чем мы теперь живем, очень много Павкиного.

Был он резкий, несговорчивый, упрямый, нетерпимый. В споре мог обидеть, рассориться. Потом, конечно, жалел. Но без спора жить не мог. Любил быть первым, вожаком, предводителем. И многие перед ним благоговели. Он мог создать себе кружок, где его чтили бы как бога. Он этого не сделал. Он предпочел дружбу равных.

Когда увлекался, никому не давал вставить слова. Рубил воздух рукой, как бы перешибая возражения.

Эта вечно движущаяся лавина ума создана была, чтобы сокрушать, а не колоть.

Против мелких колкостей, острот он был почти беспомощен… Но зато брал реванш в принципиальном споре.

Зимой 1940 года Павел писал мало. И все мы были чем-то в себе недовольны. Что-то новое вызревало и мучило.

Не помню, кто первый сказал: „Мы – поколение сорокового года“. Это было после Финской войны и с тех пор стало термином, обозначающим „нас“.

Мы искали ясности. Но грубость „морских волков“ считалась дурным тоном. Павел говорил: „Я не боюсь быть сентиментальным“. И был мил с друзьями. Мы целовались при встречах и расставаниях. Это было искренне, хотя Слуцкий морщился…»

Первая публикация стихов Павла – сборник «Гроза», вышедший в 1960 году. В 1963 году Сергей Наровчатов составил и выпустил сборник «Имена на поверке» со стихами своих погибших ровесников. Там публикуется десять стихотворений Когана. Открывает подборку «Лирическое отступление», начинающееся так:


Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.


Эти строчки сразу врезались всем в память и стали в глазах читателей визитной карточкой Павла Когана. В 1965 году в легендарном спектакле Театра на Таганке «Павшие и живые» именно это стихотворение читал Борис Хмельницкий.

Коган ни разу не печатался до войны. Не успел, как и многие его ровесники? Но Павел уже в шестнадцать лет был профессионалом в поэтическом ремесле. Написать «проходные» стихи для него не составляло труда. За семь лет, которые оставались до войны, он мог не только много раз напечататься в газетах и журналах, но и выпустить свою книгу. Его литинститутовский наставник Илья Сельвинский, ставивший Павла выше всех своих учеников, несомненно, помог бы ему в этом.

Но Коган и самые близкие его друзья выбрали другой путь. Вот как объяснял этот путь Эмиль Кардин: «М. Кульчицкий, П. Коган, Н. Майоров, высоко ценимые собратьями и руководителями поэтических семинаров Литинститута, не печатались и не пытались печататься. Каприз? Нет, позиция. Неприятие редакционных норм и принципов. Надежда на их изменение, горделивая уверенность: „Мы сумеем войти в литературу – и поэтами, а не халтурщиками“ (М. Кульчицкий)».

Стихов Когана, написанных во время войны, не сохранилось. Возможно, что их и не было. Просто уже было не до стихов.

Лейтенант Павел Коган погиб от пули снайпера 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском во время разведывательного рейда. Ему было 24 года. Похоронен в братской могиле на южном склоне горы Безымянной, у самого моря.


Из письма Павла Когана другу:

 Июль 1942 года

3-го был бой, а 4-го – день моего рождения. Я шел и думал, что остаться живым в таком бою все равно, как еще раз родиться. Сегодня у меня вырвали несколько седых волос. Я посмотрел и подумал, что этот, наверно, за ту операцию, а этот вот за ту… Родной, если со мной что-нибудь случится, – напиши обо мне, о парне, который много хотел, порядочно мог и мало сделал.


Стихотворения Павла Когана

* * *

Ну, скажи мне ласковое что-нибудь,

Девушка хорошая моя.

Розовеют облака и по небу

Уплывают в дальние края.

Уплывают. Как я им завидую!

Милые смешные облака.

Подымусь. Пальто надену. Выйду я

Поглядеть, как небо сжег закат.

И пойду кривыми переулками,

Чуть покуривая и пыля.

Будет пахнуть дождиком и булками,

Зашуршат о чем-то тополя,

Ветер засвистит, и в тон ему

Чуть начну подсвистывать и я.

Ну, скажи мне ласковое что-нибудь,

Девушка хорошая моя.

1934


Монолог

Мы кончены. Мы отступили.

Пересчитаем раны и трофеи.

Мы пили водку, пили «ерофеич»,

Но настоящего вина не пили.

Авантюристы, мы искали подвиг,

Мечтатели, мы бредили боями,

А век велел – на выгребные ямы!

А век командовал: «В шеренгу по два!»

Мы отступили. И тогда кривая

Нас понесла наверх. И мы как надо

Приняли бой, лица не закрывая,

Лицом к лицу, и не прося пощады.

Мы отступали медленно, но честно.

Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.

Но камень бил, но резала осока,

Но злобою на нас несло из окон,

И горечью нас обжигала песня.

Мы кончены. Мы понимаем сами,

Потомки викингов, преемники пиратов:

Честнейшие – мы были подлецами,

Смелейшие – мы были ренегаты.

Я понимаю все. И я не спорю.

Высокий век идет высоким трактом.

Я говорю: «Да здравствует история!» —

И головою падаю под трактор.

5–6 мая 1936


Девушке

Мальчишкой я дарил на память рогатки,

Как мужество, мужскую честь и верность.

И друзья мои колотили окна,

И мне приходилось за них краснеть.

Но сердце, свое гордое сердце

Уличного забияки и атамана,

Я носил нетронутым и чистым,

Как флаг – романтическая бригантина!

Но прошли года,

И из моего сердца

Пытаются сделать милую пудреницу.

А мужество у меня забирают,

Как милиционер рогатку.

1936

* * *

Тебе опять совсем не надо

Ни слов, ни дружбы.

Ты одна.

Шесть сотен верст до Ленинграда

Заснежены, как тишина.

А я пишу стихи, которым

Увидеть свет не суждено.

И бьют косым крылом просторы

В мое обычное окно.

И, чуть прищурившись, я слышу,

Как каплет с крыш,

Я слышу, как,

Шурша, как шелк,

Спешат по крышам

Старинной выковки века,

Как на распахнутом рассвете

Ты слезы вытерла с лица.

Так мир устроен – дым и ветер,

Размах и ясность до конца.

1937

Гроза15

Косым стремительным углом

И ветром, режущим глаза,

Переломившейся ветлой

На землю падала гроза.

И, громом возвестив весну,

Она звенела по траве,

С размаху вышибая дверь

В стремительность и крутизну.

И вниз. К обрыву. Под уклон.

К воде. К беседке из надежд,

Где столько вымокло одежд,

Надежд и песен утекло.

Далеко, может быть, в края,

Где девушка живет моя.

Но, сосен мирные ряды

Высокой силой раскачав,

Вдруг задохнулась и в кусты

Упала выводком галчат,

И люди вышли из квартир,

Устало высохла трава.

И снова тишь,

И снова мир,

Как равнодушье, как овал.

Я с детства не любил овал!

Я с детства угол рисовал!

1936

* * *

Поэт, мечтатель, хиромант,

Я по ладоням нагадал

Ночных фиалок аромат

И эту нежность на года

В спокойном имени твоем.

Ты спишь. Ты подложила сон,

Как мальчик мамину ладонь.

Вот подойди, губами тронь —

И станет трудный «горизонт»

Таким понятным – «глазоём».

Так Даль сказал. И много тут

Спокойной мудрости.

Прости,

Что я бужу тебя. Плету

Такую чушь.

Сейчас цветут

На Украине вишни. Тишь.

Мне слово с словом не свести

В такую ночь.

Когда-нибудь

Я расскажу тебе, как жил.

Ты выслушай и позабудь.

Потом, через десяток лет,

Сама мне это расскажи.

Но поздно. Через час рассвет.

И ночь, созвездьями пыля,

Уйдет, строкой моей осев

На Елисейские поля

По Ленинградскому шоссе.

Июнь 1938


Бригантина16

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…


Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись нас…

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина.


Пьем за яростных, за непохожих,

За презревших грошевой уют,

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.


Так прощаемся мы с серебристою,

Самою заветною мечтой,

Флибустьеры и авантюристы

По крови, упругой и густой.


И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза, —

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса.


Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют,

И, звеня бокалами, мы тоже

Запеваем песенку свою.


Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

1937


Лирическое отступление

(Из романа в стихах)

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда звенела и дымилась,

На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова —

Сажень косая, твердый шаг —

И верную найдут основу

Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,

Как жили мы, как впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,

Не очень умными подчас.

Мы наших девушек любили,

Ревнуя, мучась, горячась.

Мы были всякими. Но, мучась,

Мы понимали: в наши дни

Нам выпала такая участь,

Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,

Мы будем строги и прямы,

Они прикрасят и припудрят,

И все-таки пробьемся мы!

Но людям Родины единой,

Едва ли им дано понять,

Какая иногда рутина

Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я – патриот Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох, как пес, от ностальгии

В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

1940–1941


Из набросков

Разрыв-травой, травою-повиликой

Мы прорастем по горькой, по великой,

По нашей кровью политой земле…




1–3. Павел Коган, детство


4. Павел Коган в молодости


5. Колонна отправляется на Южный фронт


Евгений Поляков 21 год

«Милый мой братишка, береги маму…»




Техник-интендант 2-го ранга, военный переводчик 112-го гвардейского стрелкового полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии. Погиб 25 октября 1942 года в Сталинграде на территории металлургического завода «Красный Октябрь».


Евгению пришлось выбирать между изобразительным искусством и поэзией.

Известна лишь одна из его живописных работ: «Новый Иерусалим». Она датирована 1938 годом. На этюде, сделанном в погожий летний день, синь неба с легкими перистыми облаками. Сияют на солнце купола Воскресенского собора, который в декабре 1941-го будет взорван немецкими оккупантами.

А вот стихов своих Женя не увидел опубликованными. Первая публикация – пять стихотворений – состоялась лишь в 1965 году в альманахе «День поэзии».


Имя Евгения Полякова я впервые узнал от писателя-фронтовика Андрея Михайловича Туркова.

Андрей и Евгений учились в Литинституте. Женя поступил в 1939 году и в 1941-м ушел добровольцем на фронт.

Андрея Туркова призвали в 1943-м. Незадолго до этого он увидел телеграмму висевшую в институтском коридоре, приколотую к стенгазете, и запомнил ее текст на всю жизнь: «МОСКВА ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ МОЙ МАЛЬЧИК ЕВГЕНИЙ ПОЛЯКОВ УБИТ МАМА».

И тут же, в стенгазете, строки стихов Жени:


Если я останусь в живых

и сохраню все, что намечал,

то я от капель дождевых

спать не буду по ночам.


Если я останусь здоров

и землю смогу отряхнуть с сапог,

то под каждой крышей —

мне отчий кров,

то под каждой крышей —

любимой порог.


Анна Андриановна, мать Жени, находилась тогда в эвакуации на Алтае в городе Камень-на-Оби.

В поисках сведений о Жене я зашел на сайт музея «Сталинградская битва». Там встретил вот этот рассказ:

«Мой дядя, Евгений Сергеевич Поляков, погиб в Сталинграде в октябре 1942 года. Я мало знаю о нем, хотя меня назвали Евгением в честь него по настоянию моей бабушки, его матери, Анны Андриановны Поляковой.

Крестившись уже взрослым, я взял себе святое имя Сергий, в честь моего деда, отца Евгения. Недавно, разбирая бумаги, я нашел часть семейного архива. Там были письма, фотографии, стихи, похоронка.

Моя бабушка всю жизнь отказывалась верить в гибель сына, уверяла всех и себя, что Женя пропал без вести.

Его жизнь была проста и коротка. Родился в Москве в 1920 году. Закончил школу, работал художником в ТЮЗе, одновременно учась на заочном отделении Лит-института.

Я провел детство там же, где жил Женя, – на 1-й Брестской, д. 36, в 7-й квартире на 2-м этаже, в маленькой комнатушке коммунальной квартиры. Каждое 9-е Мая обязательно захожу во дворик этого сохранившегося до сих пор дома.

Женя служил переводчиком в 39-й гвардейской стрелковой дивизии, потерявшей более половины состава под Сталинградом. Погиб 25 октября 1942 года. Ему был 21 год. Жениться не успел.

13 сентября 42-го Женя писал моему отцу: «Милый мой братишка, береги маму».

Не беспокойся, Женя, я проживу твою жизнь за тебя. Я все исполню.

Евгений (Сергий) Поляков. 06.05.14, память св. Георгия Победоносца».

По моей просьбе сотрудники Центрального архива Министерства обороны подняли личное дело военного переводчика 112-го гвардейского стрелкового полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии техника-интенданта 2-го ранга Е. С. Полякова. В нем нашлась автобиография Евгения, датированная 13 сентября 1941 года.


Автобиография

Родился в Москве. Отец работал в Мосгоркино киномехаником. Мать – домашняя хозяйка. Детство провел в Москве с родителями.

1929 год – поступление в школу. Ученические годы. Занятия по рисованию.

1937 год – окончание средней школы. Учеба в школе живописи. Поездка по Союзу. Выставки работ.

В этот же год были написаны первые серьезные стихи. Начинается изучение литературы.

Работа в театре помогла мне собраться.

В 1939 году поступаю в Литературный институт. Появляются стихи в печати. Читаю в рабочих клубах и аудиториях. Перевожу некоторых немецких поэтов (Германа Гессе, Бределя).

1940 год – работа в газетах и журналах как поэта и художника. Еще работа на заводе им. Авиахима – газетный работник.

1941 год – война.

Июнь, 26 – доброволец РККА.

Ныне нахожусь в истребительном батальоне.

Август – вступление в ВЛКСМ.


Женя достиг многого: участвовал в выставках, работал художником в Московском театре юного зрителя.

А вот стихи его были впервые опубликованы только в 1965 году. Подготовил публикацию и написал предисловие к ней Валентин Португалов – поэт и переводчик с трагической судьбой. Он поступил в Литинститут на четыре года раньше Евгения Полякова, но вскоре Валентина арестовали и на одиннадцать лет он был выброшен из жизни в колымские лагеря. Только в 1960 году ему удалось издать первую книгу. Вернувшись из Магадана в Москву, Валентин Валентинович Португалов стал преподавать на Высших литературных курсах, заведовал кафедрой литературного мастерства.

Тетрадь со стихами Евгения Полякова ему передал преподаватель Литературного института Василий Семенович Сидорин. Валентин Португалов в предисловии к стихам Жени пишет, что тетрадь была «тоненькой».

Сразу после войны Сидорин был ректором Литинститута. Василия Семеновича очень любили студенты. Многое говорит о нем и тот факт, что одновременно с работой в Литинституте Сидорин читал лекции в духовной семинарии. В общем, ничего случайного не было в том, что, уходя на фронт, Евгений Поляков передал тетрадь со стихами своему учителю.

После «Дня поэзии – 1965» можно было ожидать более полных публикаций стихов Евгения, но их не появилось. Возможно, потому, что в 1969 году умер Валентин Португалов.

Тонкая тетрадка Жени Полякова затерялась.


Из писем с фронта родным:

Маме Анне Андриановне 15 мая 1942

Милая моя мамка!

С большой сыновней радостью перечитывал твое коротенькое письмо. Я его читал товарищам и будто с тобой говорил, будто я своими ушами услышал твое напутственное материнское слово. Благодарю тебя за милые добрые строчки.


19 мая 1942

Мама, милая моя!

Я получил твое письмо – короткое и грустное. Мне было до боли тяжело его читать. Здесь все вместе: и смерть бабушки, и ваша тяжелая жизнь, и моя беспомощность чем-либо помочь вам. Ты пишешь, что вряд ли придется тебе увидеть нас. Но это чудовищно, мама. Ты пойми – ведь ты у меня самая близкая, самая любимая. Ты мне друг. Я не хочу ни о чем думать, я надеюсь на лучший исход. Самое главное – иметь сильный дух. Стойкость помогает бороться с трудностями. Ну это я все не то говорю. Надо что-то другое, но я не знаю что. Ты спрашиваешь, как отец? Я его видел. Он сейчас выглядит лучше. Служит он в Москве в аварийной бригаде. Он командир отделения, и ему неплохо.

Мама, я знаю, ты меня любишь. И я прошу тебя – это для меня, – перестань курить. Я прошу тебя. Напиши мне о своем решении. Сделала ли ты это для меня? Целую. Тебя и всех. Женя.


1942

Дорогая моя мама!

Я хорошо понимаю тебя – твои чувства. Тебе очень хочется приехать в Москву увидеть своего сына и находиться рядом с ним. В столицу я заехал проездом, находился всего три дня. Мамочка, я считаю, что пока там тебе будет лучше. На днях вышлю тебе денежный аттестат и буду с тобой поддерживать регулярную переписку. Сейчас я причислен к новой части. Люди здесь – герои. У них хорошие и добрые глаза. Командование ко мне относится прекрасно. Должность моя – военный переводчик. Всем сердечный привет. Целую тебя. Твой любящий сын Женя.


1942

В этом письме высылаю тебе аттестат на 500 руб лей. Больше не могу – полагается 75 %. При первой возможности отправлю причитающиеся фронтовые. По аттестату в районном военкомате будешь получать деньги до декабря, начиная с 1 марта.

Мне еще представился случай побывать в Москве. Опять знакомые, затемненные улицы родного города. Знакомых осталось мало. Комната наша одинокая, холодная, пустая.

…Отец ничего. Пока крепится. Мы с ним очень хорошо поговорили. Шли по улицам и беседовали. Так лучше. Он славный и добрый человек.

Я по вас здорово соскучился, мои любимые; но стараюсь себя убедить в том, что видел вас совсем недавно и что скоро опять свидимся. Все вы всегда близко около меня, и это радует и вселяет надежды.


1942

Мама, дорогая, моя маленькая мама!

Твои письма и ободряют меня, и наводят грусть. Я хорошо понимаю трудности вашей жизни. Но помочь, кроме тех денег, которые выслал, ничем не могу. Я вовсе не врунишка, как ты пишешь отцу, что вместо 600 – только 500. Считал не я. Я предполагал первую сумму. Ну ничего, – еще несколько дней, и мне пойдет новый счет (на фронте 25 % заработной платы). Постараюсь прислать. Новый же аттестат выслал.


1942

Мама, моя милая!

Инициатива опять в моих руках. Пишу опять я. От вас ни строчки.

Как-то на днях удалось мне еще раз посетить Москву мою. Это было для меня посещением тяжелым и горестным. Из последнего письма вашего узнал о трудностях жизни в районе, в котором проживаете, мои дорогие.

Главное – безденежье. Поэтому в первую очередь тревожит – аттестат. Получен он?

…Любимые мои люди, прошу вас, будьте стойкими. Впереди предстоит еще многое испытать.

Конечно, я скучаю по вам. Но ничего – наша разлука откупится торжественными днями предстоящих будней.

С болью и прискорбием сообщаю вам известие о безвременной кончине всеми нами горячо любимого Татки Жиганова. Мне тяжело писать. Это произошло по пути на фронт. Он честно выполнял порученную работу, хотя и чувствовал себя отвратно. Суровая простуда пробила легкие. Крупозное воспаление. И ужасная гибель.

Я совсем случайно мимоходом зашел к Жигановым. Холодная квартира. Тетя Валя сидела на постели сына. Она сидела в углу – маленькая, сгорбленная по-старушечьи, и глаза ее, воспаленные от слез, нервно прыгали. Ей стоило больших усилий, чтобы сдержать себя – не разрыдаться при виде меня. Я вошел и все понял. Она же вдруг спросила меня совершенно спокойным голосом и даже несколько насмешливым: «Как мама?» Говорить я не мог. И было тихо, и она разрыдалась. Плакала она с причетом: «единственный сын», «бедный мальчик», – и еще я разобрал: «Береги себя». Мне было очень тяжело, и я не мог сдержаться…

Мне не верилось, что в комнату, в которой еще свежи прикосновения хозяина, – недочерченные схемы, книги, рисунки… в комнату не войдет веселый очкарь Татон. Это был честный и искренний человек. Он был с золотистыми волосами и такой же золотистой душой. Последнее время Толя меня очень искал. В письмах он писал: где я, где я… и не нашел. Но я его никогда не потеряю – любимого.

Он умер стойким и добрым парнем – русским солдатом. Я сижу и курю его трубку. Ее мне передала мать в память о нем. Горечь табака и потери друга жжет горло…


18 июня 1942

Милая моя матушка!

Наконец получил извещение о получении тобой аттестата. Ваше положение и тяжелая жизнь очень удручают меня. Но я уже писал раньше, что более того, что предпринято мной, сделать не в состоянии. Я хотел послать вам небольшую посылку, но (это) оказалось невозможным (вышел новый приказ). Буду еще пытаться.


19 августа 1942

Милая мамка моя!

Прости меня, что давно тебе не присылал о себе никаких известий. Все это было связано с трудностями. Сейчас, улучив свободную минуту, засел за письмо. Право, не знаю даже, что и написать, ибо так много скопилось всего.

В суровой фронтовой обстановке забываешь обо всем, но я думаю о тебе, моя мамка.

Нашей дивизии присвоили звание гвардейской. И я, как гвардеец, вместе с моими славными товарищами бьюсь за Русскую землю.

…Ты не беспокойся, если письма от меня задержат ся некоторое время. Ты сама понимаешь обстановку.

Целую тебя крепко, крепко, мою драгоценную.

Всем огромный, необхватимый привет и мои поцелуи. Женя.


13 сентября 1942

Дорогая моя мамочка!

Я очень беспокоюсь – получили ли вы мои письма и деньги? …Обычно когда люди в разлуке, они живут воспоминаниями о близких. А я не вспоминаю о вас – я живу вами, вашими переживаниями, горестями и радостями. В суровые дни боев, в особенно тяжелые минуты меня всегда сопровождает твое материнское благословение. Я знаю, что на нашей земле будет конец фашистской нечисти, и знаю, что увижу вас здоровыми и невредимыми. … Сейчас я далеко от Москвы17. Наша часть гвардейская и действует успешно.


Младшему брату Леониду 13 сентября 1942

Милый мой братишка, что же это ты мне не пишешь? Как ты там живешь, учишься, проводишь свободное время. Я от тебя получил только одно письмо. Помнишь, в стихах ты написал? Ну и вот мне будет очень приятно, если ты мне еще напишешь большое, подробное письмище. Присылай стихи, если написал новые. Я слышал, ты помогаешь маме. Это очень хорошо, ибо ты там единственный мужчина, который в состоянии что-либо сделать. Ну, тебе говорить нечего, ты сам все хорошо понимаешь. А я вот пишу письмо тебе из блиндажа. Кругом рвутся мины и снаряды. Высоко в небе – воздушный бой. Сегодня он уже второй. Наши летчики здорово дерутся, они сбили три «мессершмитта» Скоро мы разобьем фашистов и тогда все съедемся в Москву. Я жду от тебя писем. Береги маму. Твой брат Женя.

Последнее письмо отцу

17 октября 1942

Дорогой мой батька!

Опять произошел большой перерыв – я тебе давно не писал. Ты, вероятно, беспокоишься. Дело в том, что мы опять потеряли на некоторое время связь. Сообщаю тебе, родной, что пока я жив, здоров и вообще бодр. Наша часть вела 3 жестоких больших боя. Я потерял много своих товарищей. За них мы будем мстить.

От мамы я не имею ни одного письма. Как они там обитают? На днях послал им еще 500 руб. Кстати, ты получил деньги? Напиши обстоятельно, как вы там живете, как бабушка и мои дядьки.

Если есть возможность переслать небольшие посылки, то пришли немного кофе. Я очень берег твой кофе – он вкусный.

Привет всем нашим. Целую. Женя.

Стихотворения Евгения Полякова

Крест-накрест

суета, уют

зачеркнуты в клетках окон,

и улицы одним намеком

повелевают,

и бойцы идут,

и у каждого жена молодая

смотрит в тьму,

и потому они

по фонарям гадают:

убьют, не убьют,

убьют, не убьют…

Кто жалуется на молодость свою?

Тихо.

На седьмом небе

с проклятьем самолет

теребит пространство.

Я с удовольствием сегодня б пьянствовал,

я в парке бы шатался налегке…

Кто жалуется на молодость свою?

Тихо.

Самолет пошел в пике.

Январь 1942

Людмиле

Я хочу, чтоб ты думала обо мне,

ночи думала обо мне,

ночи бредила во сне

и думала, думала обо мне.

Я тебя очень любил весной,

когда захлебывались занавески

и вечер, как густой настой,

до тошноты поил,

в глазах двоил,

а я стоял один

на площади на той,

на Пушкинской

(на бывшей на Страстной),

и говорить мне было

не с кем.

О! Ты в те года была горда.

О! Ты в те года не ведала войну.

И я теперь, любимая,

иду по городам,

любимая,

я именем твоим по городам

окрапливаю тишину.

Но только тишина

приходит очень редко

сквозь минометный гул

и самолетный гуд,

и даже в тишине

на самой тонкой ветке

нас меткие кукушки стерегут.

И, может, в этот час

я получу такую рану

что сердце остановится

в затянутом ремне,

и я к обеду

неожиданно нагряну,

когда подумаешь ты только

обо мне.

1942

О звездах

Как горький черный кофе,

я пил предчувствие ночи

и не знал, придется ли

встретить еще раз свет,

и если я был растрепан,

и если я был всклокочен,

то это я был случайно

последней звездой задет.

Она упала,

и мало рассыпалось блесток,

а те, что подмигивали мне

еще в Москве —

у Каменного моста,

померкли в синей трясине.

И небо раскинулось

в виде негра —

сплошная темень, —

хоть бы одно пятно,

и земля от траншей —

спина зебры,

и все это было – одно.

Только на горизонте

пара звезд

зоркость свою не утратили,

и как одна,

так и другая

смотрели долго, не мигая,

мудро,

как глаза

матери.

1942

Еще о звездах

Меня никто не провожал,

не согревал никто вагонного стекла,

когда луна, как лезвием ножа,

последний вздох мой

у горла пресекла.

И я остался не дыша —

один.

А может, нет.

Звезда еще одна, —

она заботлива, как мать,

и верить ли?

Кто мог сказать:

«Смотри, родной, не упади».

Я шапку снял

и встал на цыпочки,

чтоб видеть говорящую звезду,

а ветер взял и небо выпачкал,

и я не видел говорящую звезду.

А ветер взвыл

от непосильной тяжести

еще носить беду

в сорок втором году.

И на шапке

я нащупал, кажется,

ту самую Звезду.

Сталинград

1942

1. Женя Поляков с двоюродной сестрой



2–3. Автобиография, 1-й лист


4. Письмо матери с фронта


5. Похоронка


Владислав Занадворов 28 лет

«Пусть труса празднует другой…»




Гвардии лейтенант, командир минометного взвода. Погиб 27 или 28 ноября 1942 года в бою у деревни Русаково Чернышевского района Ростовской области.


На его стихах запеклась кровь отступающих. В его строках – сорванный голос тех, кто прорывался из окружения.

О контрнаступлениях, о взятии городов, о Победе Владислав Занадворов написать не успел. Но погиб он в наступлении.

Чудом дошедшие до наших дней письма лейтенанта Занадворова жене Кате (Екатерине Павловне Хайдуковой) – это оплаканные, ветхие, пожелтевшие листочки, с гаснущими карандашными строчками.


Под ногами была бесконечная осенняя грязь, смешанная с мокрым снегом. Густой туман лежал в балках сутками. Почти нулевая видимость. Фашисты вряд ли ждали ответного броска в такую пору. Но именно 19 ноября 1942 года в 7 часов 30 минут началось контрнаступление войск Юго-Западного фронта под Сталинградом.

Командир минометного взвода гвардии лейтенант Владислав Занадворов был одним из тех, кто в то утро поднялся в атаку. 510-й полк в составе 47-й гвардейской стрелковой дивизии должен был выбить противника из станицы Чернышевской. За три часа ожесточенного боя удалось лишь на километр-два приблизиться к станице. Немцы и румыны превратили ее в крепость.

Еще летом у Чернышевской шесть суток сражались десантники из ударного отряда 33-й гвардейской дивизии, отвлекая на себя огонь механизированных бригад противника. В это время основные силы дивизии успели подготовиться к обороне. В тех боях отличился командир роты связи гвардии младший лейтенант Григорий Чухрай, будущий кинорежиссер. Истоки его «Баллады о солдате» здесь, в степи у станицы Чернышевской. А в герое фильма – Алеше Скворцове – можно узнать черты Владислава Занадворова.

Сестра Татьяна вспоминала о брате: «С великой нежностью он относился к своей возлюбленной, а потом жене – Кате Хайдуковой. Его любимое обращение к ней – девочка, моя девочка… Ухаживая за Катей, он своеобразно преподносил ей цветы: засунет букет за ручку двери со стороны коридора и уйдет…»

Из письма Владислава Занадворова жене: «Дорогая моя любимая девочка! Завтра выезжаю на фронт. Ради Бога, не горюй. Когда-нибудь все это кончится, и мы снова будем вместе. За это время наш сынуля подрастет, станет совсем большим, мужественным парнем, а я снова сяду за книги и письменный стол. А пока мой адрес: 510-й стрелковый полк, огнеметная команда, младшему лейтенанту Занадворову…»

Из воспоминаний сестры Татьяны: «Когда в 1941 году ему предложили перейти работать на завод, где обеспечивалась бронь, он ответил: „Если все по заводам будем прятаться, кто воевать будет“. Вскоре брат был призван в армию…»

Владислав Занадворов родился в Перми 15 сентября 1914 года в семье инженера-строителя. Через несколько дней был крещен с именем Владислав, в честь святого короля Сербского, милосердного и доброго правителя.

Отца часто переводили со стройки на стройку, и семья вслед за ним кочевала по стране. Среднюю школу-восьмилетку Владислав окончил в Свердловске. Поступил в геологоразведочный техникум. Позже – в Пермский университет, который окончил с отличием. Подражая старшему брату Герману, писал стихи и рассказы. Талантливого юношу стали печатать в ленинградских и свердловских журналах.

С восемнадцати лет Владислав работал в геологических экспедициях в Казахстане, на Кольском полуострове, на Крайнем Севере, за Полярным кругом. Незадолго до войны в Перми вышла первая книга Занадворова – поэтический сборник «Простор», и одновременно у него родился сын.

Уже на фронте у Владислава созрел замысел романа. 18 октября 1942 года он писал другу: «Думается о большом настоящем романе, я над ним посижу несколько лет, конечно, если вернусь. Поэтическое время ушло безвозвратно, пора браться за спокойную прозу. Не знаю, как ты, а я за это время здорово постарел, – словно сердце остыло…»

…К исходу дня 23 ноября 1942 года, после четырех суток сражения, бойцам удалось взять станицу Чернышевскую и выйти к реке Чир. Из вечерней сводки Совинформбюро: «В течение 23 ноября наши войска продолжали вести успешное наступление с северо-запада и с юга г. Сталинграда на прежних направлениях. Наши войска заняли г. Чернышевская, г. Перелазовский, местечко Погодинский, г. Тундутово и г. Аксай…»

Фашисты подтянули резервы, и двинуться на этом участке фронта дальше нашим войскам не удавалось до начала декабря. Две недели боев у реки Чир обескровили 47-ю гвардейскую дивизию.

27 ноября у деревни Русаково принял последний бой лейтенант Владислав Занадворов.

От Владислава долго не было писем. Катя Занадворова, думая, что муж тяжело ранен и не может ответить ей, в отчаянии написала письмо командиру взвода Горохову и старшине Шаурову.

Пока она ждала от них ответа, пришла похоронка: «Уважаемая Екатерина Павловна! Ваш муж Занадворов Владислав Леонидович погиб в наступательном бою 27 ноября 1942 года. Он убит вражеской пулей в 10 часов вечера в деревне Русаково Чернышевского района Ростовской области. Верьте, что враг жестоко поплатился за смерть вашего мужа и нашего командира».

Вслед за похоронкой пришло письмо от сослуживцев Владислава. Его написали смертельно уставшие люди, прошедшие через ад и душой еще не вернувшиеся к жизни.

«28 января 1943 г.

Добрый день!

Здравствуйте, Екатерина Павловна! На днях получил ваше письмо и хочу вам написать ответ, который вас так сильно поразит. Я хочу вам написать о смерти вашего мужа.

Ваш муж Занадворов Владислав Леонидович погиб 27 ноября 1942 года в бою с немецкими захватчиками. Тов. Занадворов убит вражеской пулей в 10 часов вечера 27 ноября 1942 в деревне Русаково Чернышевского района Ростовской области. Когда мы получили ваше письмо и видим, что из штаба извещения не было, и я решил вам написать. Хотя это для вас будет нерадостная вещь.

Екатерина Павловна, пожелаю вам всего хорошего в вашей молодой жизни.

Командир взвода Горохов.

Старшина П. Шауров».

В «Донесении о безвозвратных потерях» дата гибели Занадворова – 28 ноября. Возможно, Владислав был тяжело ранен и умер на следующий день.

Из стихов, написанных Занадворовым еще в сентябре 1942 года:


В беспрестанных сраженьях

ребята мои повзрослели,

Стали строже и суше

скуластые лица бойцов…

…Вот сейчас предо мной

на помятой кровавой шинели

Непривычно спокойный

лежит лейтенант Кузнецов.


510-й полк с 19 по 28 ноября потерял 24 офицера. В одном горестном списке с Владиславом Занадворовым – двадцатилетние лейтенанты. Это о них писал Владислав: красноярец Сергей Крицкий, Иван Бокадоров с ростовского хутора Арпачен, Тембат Айдаров из осетинского села Чкалы, иркутянин Филипп Тимченко, рязанец Сергей Юдаев, Андрей Северов из ярославской деревни Ракульской, Константин Желандовский с сибирской станции Юрга, Петр Казаков из Мордовии, Василий Игнатов из тамбовского колхоза «20 лет Октября», Михаил Гусак из полтавской Решетиловки, Иван Заднипрянский из села Нижняя Марковка Воронежской области…

Здесь же – имена погибших политруков: Евгений Шванюк с Украины, Николай Соколов из Шадринска, Моисей Эберлин с башкирской станции Торбеево, Тимофей Ломовцев из мордовского поселка Ковылкино, Анатолий Зайцев из Пензы, омич Иван Разборов…

Погиб и начальник штаба полка старший лейтенант Ибраим Аманбаев, уроженец казахского села Кегень.

Владислав Занадворов и его сослуживцы похоронены в братских могилах у станицы Чернышевской. Таких могил в Чернышевском районе двадцать три.

Это стихотворение Владислав написал еще до войны:


Моих друзей не надо искать

На кладбищах городских,

В два метра длиной кровать

Кажется тесной для них.


По-братски обнявшись, они лежат,

Воинский выполнив долг.

Словно выспаться спешат,

Пока тревогой не поднят полк.


Но, заглушая метели плач,

Без отдыха, день за днем,

Над ними каменный трубач

Трубит, задыхаясь, подъем…


Из вечернего сообщения Советского информбюро:

В течение субботы 28 ноября наши войска в районе города Сталинград, преодолевая сопротивление противника, продолжали наступление на прежних направлениях…


Из писем Владислава Занадворова:

22 июля 1942

Часто вспоминаю то, что было: какой-нибудь занятный случай, чью-нибудь улыбку, невзначай сказанные слова, чей-нибудь голос, – тысячи мелочей, которые вдруг делают живым давно умершее.


21 августа 1942

Но иногда, моя любимая, нужно быть ко всему готовым. Я не верю в это, но если я не вернусь, помни, что я тебя любил всеми силами души моей – как только умел, и с каждым месяцем, с каждым годом привязывался все больше и больше к тебе. И сегодня, девочка, я не буду трусом, я могу наделать каких-нибудь глупостей, но только не по трусости.

И еще о нашем сыне. С какой бы радостью я бы сейчас подержал его на руках! Самое главное, мне бы хотелось, чтобы он был радостным – без той затаенной печали, какая есть у меня, да и у многих…

Катюшка моя, знаешь, как бы хорошо сейчас видеть тебя, даже просто смотреть – ничего не говорить. Пиши – чаще, чаще. Крепко и долго целую и обнимаю тебя и сынку. Владислав.


2 сентября 1942

Родная моя Катюшка!

Несколько дней назад получил твое письмо от 15 августа. Что-то ты стала писать совсем редко, моя хорошая. Я уже думал – не случилось ли чего-нибудь. Вот ты говоришь – писать нечего, а сама пишешь о Юрашке, о себе и не можешь представить себе, с какой радостью я читаю эти строки. Они даже заставили меня написать стишок, что со мной давно не бывало. Правда, стихотворение неважное – писано в блиндаже, когда осыпался песок от минометного обстрела, – к тому же – самое сырое. Если хочешь – вот оно:


Когда и в жилах стынет кровь,

Я грелся памятью одной.

Твоя незримая любовь

Всегда была со мной.

В сырой тоске окопных дней,

В палящем огненном аду,

Я клялся памятью моей,

Что я назад приду.

Хотя б на сломанных ногах,

Хоть на карачках – приползу

Я в окровавленных руках

Свою любовь несу.

Как бьется сердце горячо!

В который раз – идя на бой,

Я чувствовал твое плечо,

Как будто ты со мной.

Пусть труса празднует другой,

А я скажу в последний час,

Что в мире силы нет такой,

Чтоб разлучила нас!


Вот видишь, девочка, я остаюсь все таким же чудаком, – даже и здесь меня порой настигает лирика. Не могу я без этого – вот и все. А вообще-то – я отвык от настоящей человеческой жизни, от обычных житейских чувств и дел. Но верю – когда-нибудь для них придет время.


15 сентября 1942

Хорошая моя!

Сегодня – 15 сентября – Юрашке 2 года, а мне 28. Крепко, крепко потормоши за меня сынку, подурачься с ним, расцелуй его – до слез. Парень-то станет совсем большим, а наше время уходит. Вот я как-то и не заметил, каким образом дожил до этих солидных лет; времени, смотришь, прошло много, а ничего хорошего, настоящего сделать еще не сумел и сам мало видел хорошего, да и другим его мало давал. Помнишь, у Маяковского: «Так и жизнь пройдет, как мимо прошли Азорские острова». Грустно.

Пишу это письмо, сидя в блиндаже, у самодельного очага – углубления, вырытого в песчаной земле. Погода стоит холодная, ветреная, а у огня не только греем руки, но и душой как-то отогреваемся.

Знаешь, я часто ловлю себя на мысли: очень хорошо, что где-то далеко отсюда, за сотни дней и верст от нашей фронтовой жизни, у меня осталась ты, моя девочка, наш сынка… Подумаешь, и как-то делается не так одиноко. Это великая вещь, когда знаешь, что есть куда, есть к чему возвращаться.

И я должен вернуться, несмотря ни на что, несмотря на то, что мало кто отсюда вернется живым. Мне порой кажется: сейчас я сумею сказать такую правду о человеке, что у всех, кто узнает ее, дух захватит, что я и сам стану удивляться, как я сумел ее найти.


10 октября 1942

Родная моя девчурка!

Пишу эту открытку снова с фронта. Где-то в версте от нас – передовая. А я сижу в каменном сарае, приспособленном нами под жилье, правда, тесновато, но зато тепло – стоит железная печь, и устроены нары – можно спокойно спать. Это – фронтовой комфорт. Лучшего и желать нечего. А на передовой в окопах – весьма несладко. Стоят ясные, морозные дни, без снега; ветер свободно гуляет по степи, пронизывает насквозь. Несколько дней назад, когда мы шли сюда, получилось совсем паршиво, сперва шел дождь – люди промокли, а после, ночью, ударил ветер с крупой, плащ-палатки и шинели обледенели, встали колом.


27 октября 1942

Родная моя, любимая моя девочка!

…Сейчас сижу в горнице казачьего дома, – за окном степи, сухой ковыль, заросли репейника, а за низким пологим холмом, между крыльев мельницы, садится солнце, почти летнее, теплое солнце.

Через полчаса оно совсем зайдет, и тогда мы отправимся дальше – в путь. Сидим курим, разговариваем о чем попало – и смеемся. Это у нас вообще вошло в привычку, смеяться в любом случае, – так проще и лучше. Если ко всему относиться серьезно, будет слишком тяжело.

Подробней обо всем напишу через пару дней, а сейчас крепко, крепко целую тебя и сынку. Сейчас мне попали в руки его фотокарточки, – да так и потянуло повозиться с ним.

Еще раз – крепко целую,

твой Владислав.


16 ноября 1942

Родная моя девчурка!

Сегодня пришла почта, но от тебя опять ничего нет, – и вообще ни от кого. Последнее письмо твое датировано 15.10 – с тех пор от тебя ни строчки. Не знаю – то ли потерялись письма твои, то ли ты почему-то забываешь писать. Или случилось что-нибудь? Ради Бога, девочка, – пиши чаще. Здесь с огромным удовольствием читаешь о тебе, о Юрашке. Что сейчас поделывает наш парнишка? Стал разговорчивый или все так же молчит? Как ты чувствуешь себя? Наверное – живешь впроголодь? Здесь хочется знать все мелочи, они приобретают какой-то особый смысл, как-то приближают к тебе оставленную жизнь.

У меня пока что нет никаких изменений. По-прежнему живем в сарае, вблизи от передовой. День проходит за днем, от завтрака до ужина, от дневного сна до ночного. Никаких новостей. Сейчас на нашем участке тихо, но это затишье перед бурей. Она вот-вот разразится. Знаешь, что будет тяжело, что трудно уцелеть в ней, и все-таки ждешь ее…

Недавно получил кой-чего из зимнего обмундирования: теплые портянки, подшлемник, меховую безрукавку; рукавицы сшил для меня Леденев, мой ординарец.

Смотри, моя хорошая, сколько уже прошло времени, наступила зима. А сколько еще должно пройти его, прежде чем мы вернемся к мирским делам, – одному черту неизвестно. Мне иногда кажется, что и вообще это время не наступит. Впрочем, такие мысли меня посещают не часто. Я все же остаюсь оптимистом – того же и тебе желаю, моя родная. Крепко целую тебя и сынку. Твой Владислав.


Стихотворения Владислава Занадворова

Н. Букановой18

Еще друзьям в учебниках потрепанных

Спокойно плавать, словно карасям.

Я ухожу неторенными тропами,

С восходов на закаты колеся.


Иду в туман, и в дождь, и в гололедицу

Туда иду, где ночь и лопари,

Чтоб неожиданно с тобою встретиться,

Когда Нева качает фонари.


Рука при встрече дрогнет и опустится,

Перчатку в пальцах теребя.

Но пусть, Теперь хорошая, чужая спутница,

Которая знакома наизусть.


Которая потеряна. И нечего

Отныне дорого терять.

По-прежнему волнуется доверчиво

Волос твоих растрепанная прядь.


А город взбудоражен мостовыми торными,

Он в ночь упал, громоздок и тяжел.

Я ехал беспредельными просторами,

Но ласковой подруги не нашел.


От прошлого единственным осталось,

Еще не отгоревшим на ветру,

Как мутный дым нахлынувшей усталости,

Тобою скупо сказанное: – Друг!


И мне в ответ вязать беседы кружево,

Глуша безумный, неумерший бред…

Так мы идем, и так приходит мужество,

Сменяя бесшабашность юных лет.

1934


На другой день

На том гвозде, что в стенку вбит,

Вчера твое пальто висело…

Сейчас на нем всю ночь висит

Мужской пиджак осиротело.


А воздух, что мне сердце жжет,

Ко мне наполнен состраданьем, —

Еще как будто бережет

Твое последнее дыханье.


Еще во всем – в страницах книг,

В цветах, грустящих надо мною,

Я ощущаю в этот миг

Твое присутствие немое.


Я стану ждать, что ты войдешь,

Еще в теченье многих суток,

Хотя не верит в эту ложь

Привыкший к истине рассудок.


И мнится мне, что в силах я,

Над расставаньем торжествуя,

Тебя вернуть из небытья

В тот мир, где без тебя живу я.

29 июля 1939

* * *

Над моею кроватью

Все годы висит неизменно

Побуревший на солнце,

Потертый походный рюкзак.


В нем хранятся консервы,

Одежды запасная смена,

В боковом отделеньи —

Завернутый в кальку табак.


Может, завтрашней ночью

Прибудет приказ управленья,

И, с тобой не простившись,

Рюкзак я поспешно сниму…


От ночлега к ночлегу

Лишь только дорога оленья

Да в мерцании сполохов

Весь берег, бегущий во тьму.


Мы изведали в жизни

Так много бессрочных прощаний,

Что умеем разлуку

С улыбкой спокойной встречать,


Но ни разу тебе

Не писал я своих завещаний:

Да, по совести, что я

И мог бы тебе завещать?


Разве только, чтоб рукопись

Бережно спрятала в ящик

И прикрыла газетой

Неоконченный лист чертежа,


Да, меня вспоминая,

Склонялась над мальчиком спящим,

И отцом бы, и матерью

Сразу для сына служа.


Но я знаю тебя —

Ты и рукопись бережно спрячешь,

От людей посторонних

Прикроешь ревниво чертеж,


И, письма дожидаясь,

Украдкой над сыном поплачешь,

Раз по десять, босая,

Ты за ночь к нему подойдешь.


В беспрерывных походах

Нам легче шагать под метелью,

Коль на горных вершинах

Огни путевые видны.


А рюкзак для того

И висит у меня над постелью,

Чтобы сын в свое время

Забрал бы его со стены.

1940


Прифронтовая ночь

Костры погасли. Ночь прифронтовая.

Все громче шаг дневального в тиши.

Она пришла, любовно прикрывая

Поставленные наспех шалаши.

В них спят мои собратья по оружью,

Прикрыв рукой усталые глаза.

Вдали стоят начерченные тушью

На фоне зарев тихие леса.

И даже птицы смолкли до рассвета,

Чтобы спокойней воинам спалось.

Храня наш сон, мелькнет хвостом ракета,

Как будто небо пламенем зажглось.

И снова в темном небе потонули

Прожектора зеленые лучи.

И ястребки в воздушном карауле

Летят почти неслышные в ночи.

И где-то в чаще леса на мгновенье

Зажегся фонаря сигнальный глаз,

Как будто в эту ночь перед сраженьем

Вся мощь отчизны охраняет нас…

1942


Память

Когда и в жилах стынет кровь,

Я грелся памятью одной —

Твоя незримая любовь

Всегда была со мной.


В сырой тоске окопных дней,

В походе, в огненном аду,

Я клялся памятью моей,

Что я назад приду.


Хотя б на сломанных ногах,

На четвереньках приползу,

Я в окровавленных руках

Свою любовь несу.


Как бьется сердце горячо!

Летя стремительно на бой,

Я чувствовал твое плечо,

Как будто ты со мной.


Пусть труса празднует другой,

А я скажу в последний час,

Что в мире силы нет такой,

Чтоб разлучила нас!

1942


На высоте N

На развороченные доты

Легли прожектора лучи,

И эти темные высоты

Вдруг стали светлыми в ночи.


А мы в снегу, на склонах голых,

Лежали молча, как легли,

Не подымали век тяжелых —

Высот увидеть не могли.


Но, утверждая наше право,

За нами вслед на горы те

Всходила воинская слава

И нас искала в темноте.

1942


Холм

Холм пахали из орудий

Два томительных часа.

Он глядел разбитой грудью

На сожженные леса.


Мча в пике, как на ученье,

Самолеты всех сортов

Разбомбили холм в теченье

Двух томительных часов.


Все навыворот, казалось,

Что земля сошла с ума,

Лишь название осталось,

Будто не было холма.


Пусть убитые почили,

Все же вдоль и поперек

Пулеметы прострочили

Каждый камень и пенек.


Лишь тогда, на всякий случай

Малость лишнего хватив,

Двинулись эсэсы тучей

На решительный прорыв.


Но лишь кости на петлицах

Стали видимы для глаз —

Холм разбитый задымился,

Приподнялся мертвый, враз.


Злые, черные, как черти,

В пятнах крови и пыли,

В полный рост виденьем смерти

Наши встали из земли.


Встали, выросли без страха,

Словно тени мертвецов;

Иль сама земля из праха

Воскресила тех бойцов?

1942


Последнее письмо

Лишь губами одними,

бессвязно, все снова и снова

Я хотел бы твердить,

как ты мне дорога,

Но по правому флангу,

по славным бойцам Кузнецова,

Ураганный огонь

открывают орудья врага.


Но враги просчитались:

не наши – фашистские кости

Под косыми дождями

сгниют на ветру без следа,

И леса зашумят

на обугленном черном погосте,

И на пепле развалин

поднимутся в рост города.


Мы четвертые сутки в бою,

нам грозит окруженье:

Танки в тыл просочились,

и фланг у реки оголен,

Но тебе я признаюсь,

что принято мною решенье,

И назад не попятится

вверенный мне батальон.


…Ты прости, что письмо,

торопясь, отрываясь, небрежно

Я пишу, как мальчишка – дневник

и как штурман – журнал.

Вот опять начинается…

Слышишь, во мраке кромешном

С третьей скоростью мчится

огнем начиненный металл?


Но со связкой гранат,

с подожженной бутылкой бензина

Из окопов бойцы

выползают навстречу ему

Это смерть пробегает

по корпусу пламенем синим,

Как чудовища, рушатся

танки в огне и дыму.


Пятый раз в этот день

начинают они наступление,

Пятый раз в этот день

поднимаю бойцов я в штыки,

Пятый раз в этот день

лишь порывом одним вдохновения

Мы бросаем врага

на исходный рубеж у реки!


В беспрестанных сраженьях

ребята мои повзрослели,

Стали строже и суше

скуластые лица бойцов…

…Вот сейчас предо мной

на помятой кровавой шинели

Непривычно спокойный

лежит лейтенант Кузнецов.


Он останется в памяти —

юным, веселым, бесстрашным,

Что любил по старинке

врага принимать на картечь.

Нам сейчас не до слез —

Над товарищем нашим

Начинают орудья

надгробную гневную речь.


Но вот смолкло одно,

и второе уже замолчало,

С тылом прервана связь,

а снаряды приходят к концу.

Но мы зря не погибнем!

Сполна мы сочтемся сначала.

Мы откроем дорогу

гранате, штыку и свинцу!


Что за огненный шквал!

Все сметает…

Я ранен вторично…

Сколько времени прожито —

сутки, минута ли, час?

Но и левой рукой

я умею стрелять на отлично,

Но по-прежнему зорок

мой кровью залившийся глаз.


Снова лезут, как черти.

Но им не пройти, не пробиться.

Это вместе с живыми

стучатся убитых сердца,

Это значит, что детям

вовек не придется стыдиться,

Не придется вовек

и украдкой краснеть за отца!


Я теряю сознанье…

Прощай! Все кончается просто.

Но ты слышишь, родная,

как дрогнула разом гора? Это голос орудий

и танков железная поступь,

Это наша победа

кричит громовое «ура!».

1942


1. Слава Занадворов (на качелях) со старшим братом Германом, 1915 г.


2. Слава в школе (крайний справа в третьем ряду)


3. Владислав Занадворов в юности


4. Владислав с женой Екатериной Хайдуковой, 1940 г.


5. Автограф стихотворения, посвященного жене



6–7. Последнее письмо жене


8. Обложка книги стихов Владислава Занадворова, изданной в 1945 г.


1.А. С. Пушкин. «Пора, мой друг, пора!»
2.Печатаются по изданию: Леонид Крапивников. Возвращение. Стихи / Предисловие Ф. Зубанича. Киев: Молодь, 1984.
3.Печатаются по изданию: Леонид Крапивников. Возвращение. Стихи / Предисловие Ф. Зубанича. Киев: Молодь, 1984.
4.Дату написания стихотворения указала мать автора.
5.Стихотворения печатаются по изданиям: Борис Смоленский. Стихи. М.: Молодая гвардия, 1976; Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне / Составители В. Кардин и И. Усок. Вступительная статья В. Кардина. Предисловие Алексея Суркова. Большая серия «Библиотека поэта». М.—Л.: Советский писатель, 1965.
6.ИФЛИ – легендарный институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского, ставший альма-матер целого поколения русских поэтов.
7.Публикация А. Анпилова.
8.Из «Слова о полку Игореве». Перевод с древнерусского языка Г. Вайнштейна.
9.Публикация состоялась благодаря Виктору Николаевичу Болховитинову, который вел литературный отдел университетской многотиражки. После войны Болховитинов стал главным редактором журнала «Наука и жизнь» и готовил к выходу в свет Колины стихи. В этом ему помогали довоенные друзья Коли: литературовед Николай Банников, историк Александр Немировский, поэт Владимир Жуков, художник Николай Шеберстов, актер Константин Титов.
10.Александр Немировский вспоминал: «В середине октября мы с Колей Майоровым без вызова пришли в Краснопресненский райвоенкомат проситься на фронт. Но нам предложили – уходить из Москвы по единственно безопасному шоссе Энтузиастов…» После войны Александр Немировский написал: «Прости меня за то, что я живу, // Что я домой вернулся после боя, // Что я топчу зеленую траву, // А не лежу недвижно под травою».
11.Новый 1941-й Николай и Ирина собирались встречать вместе, но Коля был вызван телеграммой в Иваново: «Приезжай, умер отец». Николай примчался домой – с отцом все было в порядке. Телеграмма оказалась чьей-то злой шуткой.
12.Стихи печатаются по следующим изданиям: Имена на поверке. Стихи воинов, павших на фронтах Великой Отечественной войны / Составитель Сергей Наровчатов. М.: Молодая гвардия, 1963; Сквозь время. Стихи поэтов и воспоминания о них / Составитель В. А. Швейцер. Предисловие Ильи Эренбурга. М.: Советский писатель, 1964; Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне / Составители В. Кардин и И. Усок. Вступительная статья В. Кардина. Предисловие Алексея Суркова. Большая серия «Библиотека поэта». М.—Л.: Советский писатель, 1965; Николай Майоров. Избранные стихотворения. Иваново: «Издатель Ольга Епишева», 2019.
13.Василий включил Ветхий и Новый Завет в составленный им список «Сто лучших книг о человеке».
14.Из недавних изданий Василия Кубанёва: Монологи большого мальчика. Тамбов, 2002; Пламя юного сердца. Рязань: Ваганты, 2011.
15.Это стихотворение звучало в легендарном спектакле «Павшие и живые» (1965) Театра на Таганке.
16.Музыка и слова знаменитой песни родились в один день. Автором музыки был 18-летний студент Георгий Лепский. Слово «синем» («В флибустьерском дальнем синем море…») для соблюдения размера предложил добавить Евгений Агранович.
17.«Далеко от Москвы» – это Сталинград.
18.Наташа Буканова училась с Владиславом в школе, потом переехала в Ленинград. В 1934 году знакомство возобновилось. Наташа училась в пединституте имени Покровского. Стихотворение ранее не печаталось.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
10 mart 2023
Yazılma tarixi:
2022
Həcm:
516 səh. 295 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-907457-84-3
Tərtibçi:
Дмитрий Шеваров
Müəllif hüququ sahibi:
Никея
Yükləmə formatı: