Kitabı oxu: «Экономические теории в пространстве и времени»

Предисловие

Эта книга возникла в результате многочисленных дискуссий в ходе международной конференции, посвященной забытым и отвергнутым теориям в экономической науке, проходившей в Москве в течение трех дней в октябре 2019 г.

Интерес к такой теме объясним: в отличие от ситуации в естественных науках, где отвергаются теории, ложность которых доказана с помощью строгих экспериментов, объект экономической науки можно исследовать с помощью различных абстракций, ни одна из которых не может окончательно вытеснить остальные. Из этого следует, что отвергнутые теории в экономике не значат опровергнутые.

Можно говорить даже о наличии такой специфической формы существования «научной материи», как пространственно-временной континуум: окружающий нас мир имеет три пространственных измерения и одно временное, которые органически связаны в единое целое. Все зависит от точки отсчета, которую выбирает наблюдатель, – в данном случае экономист, исследующий различные теоретические конструкции, сформировавшиеся в разных странах и разное историческое время, отвергаемые в прошлом и возрождающиеся при смене обстоятельств в новом времени.

В связи с этим мы попытались выделить несколько направлений исследований, которые, собственно, и определили состав авторов и структуру данной монографии, состоящую из пятнадцати глав.

* * *

Открывает книгу глава, в которой содержатся попытки общего анализа причин того, почему некоторые теории подвергаются разного вида критике, их ставят на полку, а затем иногда берут обратно и находят в них созвучие новым реалиям. Этот анализ продолжен в главе, где исследуется общее и особенное двух теоретических построений, имеющих разную историческую судьбу, – мериторики и либертарианского патернализма.

Популярная тема экономического национализма – обоснования протекционистской политики, меркантилизма и камерализма – представлена в трех главах. Это легко понять: из двух канонов экономической мысли, выделяемых рядом авторов¹, более конкретный из них, не игнорирующий в анализе уровень нации и нацеленный на активную политику по развитию производительных сил, традиционно находился на периферии магистрального пути экономической науки. По сравнению с более абстрактным каноном в последние лет 80 его вполне можно назвать отвергнутым, но вряд ли забытым. В некоторые периоды он выходит на первый план, особенно если речь идет не об академической науке, а о политике, ориентированной на определенным образом понятые национальные интересы. Последние годы, богатые кризисами и потрясениями в мировой политике, ознаменовались очередным возрождением экономического национализма – отсюда, видимо, и интерес к данной теме.

Близки к вышеупомянутой тематике главы, посвященные роли государства в экономике. Между политическим активизмом и либеральной политикой существует постоянная борьба, в которой верх одерживает то одна, то другая сторона. Соответственно, оппоненты пополняют ряды отвергнутых теорий, чтобы на следующей фазе движения маятника вернуться в центр внимания.

Вряд ли может удивить и то, что в монографию включены главы, посвященные марксистской экономической теории. Совсем недавно научный мир отмечал 200-летие Карла Маркса. Его наследие для мировой и особенно русской экономической мысли – предмет оживленных дискуссий, и если для одних участников экономическое учение Маркса по-прежнему всесильно и верно, то для других оно представляет собой наиболее яркий пример отвергнутого мировой экономической наукой теоретического направления. Думаем, не случайно и то, что второй теоретической традицией, удостоившейся внимания, стала австрийская школа, накопившая длительный опыт развития основных идей, усвоения и неприятия.

Отдельные главы монографии посвящены развитию национальной экономической мысли отдельных стран. В одной из них рассматривается вопрос недооценки или, если хотите, незаслуженного забвения вклада итальянских экономистов по сравнению с англо- франко- и немецкоязычными. Совсем недавно на русском языке вышел учебник истории экономической мысли итальянского автора Алессандро Ронкальи², который позволяет отечественному читателю убедиться в этой исторической аберрации. В последнее время глобальный интерес к Китаю охватил и историков экономической мысли. Но пока для подавляющего большинства историков китайская экономическая мысль – это terra incognita, и в этом смысле глава, посвященная ее истокам, позволит хоть немного заглянуть за завесу нашего незнания.

Ну и, наконец, отметим главы, посвященные одному из центральных сюжетов данной монографии, – истории русской и советской экономической мысли, в которой, с нашей точки зрения, очень много незаслуженно забытого и отвергнутого.

В целом, как нам кажется, настоящая книга является подтверждением того, что отвергнутые и забытые экономические теории – интересный и достойный объект исследования, и они могут еще не раз сыграть свою роль в разные исторические эпохи.

Монография подготовлена международным авторским коллективом в составе:

предисловие – В.С. Автономов (НИУ ВШЭ, ИМЭМО РАН им. Е.М. Примакова), А.Я. Рубинштейн (ИЭ РАН, ГИИ),

глава 1 – В.С. Автономов (НИУ ВШЭ, ИМЭМО РАН им. Е.М. Примакова),

глава 2 – А.Я. Рубинштейн (ИЭ РАН, ГИИ),

глава 3 – Г.Д. Гловели (НИУ ВШЭ),

глава 4 – G.J.-P. Campagnolo (CNRS, France, Aix-Marseilles University, CNRS and EHESS, London School of Economics),

глава 5 – В.В. Арсланов (ИЭ РАН),

глава 6 – О.А. Славинская (ИЭ РАН, ГИИ),

глава 7 – Р.С. Гринберг (ИЭ РАН),

глава 8 – Д.Е. Расков (СПбГУ, РАНХиГС),

глава 9 – О.Н. Борох (ИДВ РАН),

глава 10 – Н.Н. Неновски (University of Picardie, France, НИУ ВШЭ),

глава 11 – В.М. Полтерович (ЦЭМИ РАН, МШЭ МГУ),

глава 12 – А.Л. Дмитриев (СПбГЭУ, СПбГУ),

глава 13 – П.А. Минакир (ИЭИ ДВО РАН),

глава 14 – F. Allisson (University of Lausanne),

глава 15 – Р.М. Нуреев (Финуниверситет при Правительстве РФ, ИЭ РАН).

Надеемся, что это издание окажется интересным и полезным для многих исследователей, преподавателей, аспирантов и студентов, в центре внимания которых находится проблематика истории экономической мысли и в целом теоретической экономики.

Член-корреспондент РАН, профессор В.С. Автономов

Заслуженный деятель науки РФ, профессор А.Я. Рубинштейн

Глава 1
Кто, как и почему отвергает экономические теории

В.С. Автономов

В главе приводится классификация подходов к тому, как и за что выдающиеся экономисты критикуют своих предшественников. Выделяются инкрементальная критика за несоответствие старой теории новым реалиям, радикальная критика, отвергающая старый метод и заменяющая его новым, и тотальная критика, направленная не только на прежнюю теорию, но и на социально-экономическую систему, ее породившую. Классификация рассматривается на примерах Смита, Листа, Маркса, Джевонса, Менгера, Веблена, Шумпетера, Кейнса и Лукаса.

***

В данной главе речь будет идти не о забытых, а об отвергнутых теориях, т.е. отброшенных сознательно, волевым актом. Это позволит нам сосредоточиться на ученых-экономистах, тогда как «забывать» экономические теории может и широкая публика. Используя шумпетеровские термины, наверное, можно сказать, что вопрос о забытых теориях скорее относится к «экономической мысли», а об отвергнутых – к «экономическому анализу».

Кроме того, необходимо уточнить, что мы будем преимущественно говорить об отвержении теорий, доселе господствовавших. Так что речь пойдет о сдвигах или революциях в мейнстриме экономической науки.

Вопрос об отвергнутых теориях имеет для экономической науки, как и для других общественных дисциплин, более важное значение, чем для естественных. В экономической науке не бывает заведомо правильных и неправильных теорий. Экономические теории, изучающие такой сложный объект как поведение людей, вначале упрощают его с помощью абстракций. Выбор абстракции, на которой строится теория (предположим, что последняя логически непротиворечива), зависит от автора, он не может считаться безусловно правильным или неправильным, а лишь адекватным или неадекватным поставленной задаче. Отвержение не подразумевает опровержения. Поэтому отвергнутые теории не выбрасываются в мусорную корзину, а, скорее, ставятся на полку, чтобы достать их, когда придется решать подходящую задачу. Как остроумно отметил Луиджи Пазинетти: «В экономике необходима защита потенциала меньшинств» (Pasinetti, 2002. Р. 134). История экономической науки гораздо более важна, чем, например, история физики, в которой последующие теории либо опровергают предыдущие, либо включают их в себя как частные случаи.

Роль научного сообщества

В настоящее время главную роль в критике и отвержении экономических теорий играет научное сообщество экономистов. У него для этого есть такие инструменты, как конференции, научные журналы (с различными рейтингами), авторитетные премии и т.д. Но так было не всегда. В домаржиналистскую эпоху судьбу экономических теорий решала более широкая и менее однородная группа читателей и ценителей. В середине XIX в. тон задавала пресса (в Англии, например, газета «Экономист»). Не случайно Блок назвал «век девятнадцатый, железный» веком «разбиванья лбов о стену экономических доктрин» (Блок, 1989. С. 327). Лбы разбивала обширная публика вроде «глубокого эконома» Евгения Онегина, читавшего Адама Смита и занимавшего последовательно антимеркантилистские позиции, а также «иной дамы», читающей Сэя и Бентама. Именно к этой широкой просвещенной публике и были обращены «Богатство народов» Смита, «Трактат политической экономии» Сэя и «Национальная система политической экономии» Листа. Именно ей, по вполне понятным причинам, не пришлись по вкусу труды протомаржиналистов и первых экономистов-математиков Курно, Дюпюи, Тюнена и Госсена³. Успех Рикардо, видимо, был вызван «рикардианским грехом» – политическими предложениями об отмене Хлебных законов, которые Рикардо пытался основать на весьма абстрактной для своего времени теории. Научное сообщество возникло только в конце XIX в. как важнейшее последствие маржиналистской революции, которая создала язык и метод исследования, применение которых (между прочим, в силу их абстрактности) оказалось универсальным. Правда, экономисты расширяли применение маржиналистского/неоклассического инструментария постепенно, но национальные ассоциации экономистов, экономические факультеты и первые экономические журналы возникли в 1890-е гг., когда второму поколению маржиналистов удалось закрепить за своей теорией ведущие позиции. С тех пор неоклассика составляет основу так называемого мейнстрима, т.е. ведущего течения, признаваемого таковым большинством экономистов (хотя и не консенсусом). Таким образом, то, что входит в мейнстрим, является принятым, а то, что не входит – можно считать отвергнутым большинством экономистов. Здесь следует отметить, что состав мейнстрима не является постоянным: одни направления выходят из него (кейнсианство), другие входят (неоинституционализм, поведенческая экономика). Так что отторжение не является проклятием на всю жизнь. Достаточно надежным критерием входа в мейнстрим экономической теории являются Нобелевские премии, которые, за редчайшим исключением, отражают точку зрения научного сообщества. В отличие от Нобелевской премии мира, которую можно получить авансом, в надежде, что человек совершит, то, что обещает, премии по экономике часто присуждаются с опозданием на несколько десятилетий (Хайек, Коуз). Что же происходит с теориями, или точнее теоретическими направлениями, исследовательскими программами, не признанными частью мейнстрима? Они существуют в своей нише, не позволяющей их приверженцам служить в самых престижных университетах, получать Нобелевские премии, медали имени Дж.Б. Кларка и т.д. Но каждая такая ниша имеет свою ассоциацию, свои журналы и конференции, свой «гамбургский счет», а также может учредить свои премии.

Но в этой главе мы остановимся не на коллективном, а на индивидуальном отвержении экономических теорий. Отвержение научным сообществом – в первую очередь, проблема социологии науки. Но научное отвержение теорий так или иначе основывается на их критике индивидуальными экономистами, предлагающими определенные альтернативы. Вместо отвергнутой теории выдвигается своя. Индивидуальное отвержение – проблема в значительной степени психологическая: так маржиналист Джевонс сознавал себя революционером, а маржиналист Маршалл – эволюционистом-систематизатором. Ниже мы приводим классификацию видов индивидуальной критики.

Критика 1-го типа (инкрементальная): теория устарела относительно новых фактов

В данном случае критик исходит из того, что старая теория была вполне адекватна прежним реалиям, но в новое время является анахроничной и не может быть приложена к практике без существенных исправлений и усовершенствований. При этом критерием адекватности метода и научной строгости является соответствие фактам, а поскольку они со временем меняются, этот критерий является исторически относительным. Здесь возникает важный вопрос: существуют ли основополагающие вневременные законы, на которые должна опираться любая теория? С одной стороны, если дело можно поправить дополнениями и исправлениями, это наводит на мысль, что такие законы могут быть, и поэтому новый подход может обладать преемственностью относительно прежнего. Критики, делающие акцент на преемственности, позиционируют себя не как революционеры, а как систематизаторы всего накопленного до них теоретического багажа. Самый яркий пример такого систематизатора представляет собой Альфред Маршалл, который именно благодаря этим своим свойствам смог внести мощный вклад в победу маржиналистской революции. Этим он, в частности, отличался от Джевонса, ощущавшего себя именно революционером, сбросившим старый миллевский метод с парохода современности.

Инкрементальная критика допускает возможность движения по спирали и возвращения к отвергнутым ранее идеям на новом уровне. Например, последовательность – Мальтус – Рикардо – Кейнс – сопровождалась переходом от краткосрочного к долгосрочному подходу и обратно.

Критика 2-го типа (радикальная): теория устарела относительно новой методологии

В данном случае прежний метод экономической науки признается неверным, в том числе и в случае применения к прошлой реальности. Здесь мы имеем революционную ситуацию: необходим полный разрыв с прошлым подходом, преемственность невозможна и может носить лишь иллюзорный характер (например, так называемая цепочка Джевонса объясняет кажущееся влияние издержек на ценность благ, в то время как на самом деле ее полностью определяет предельная полезность). Критерии адекватности метода в данном случае носят абсолютный характер: это, прежде всего, соответствие методам естественных наук, логическая последовательность, техническая продвинутость, степень общности (теория предельной полезности была универсальной, тогда как классическая теория издержек пыталась объяснить лишь случай свободно воспроизводимых благ на внутреннем рынке). Радикальная критика (по крайней мере, с точки зрения тех, кто ее осуществляет) воплощает собой прогресс без всяких возвращений к элементам прошлого. Но на практике дело может обстоять несколько иначе. Мы не случайно возвращаемся здесь к маржиналистской революции, которая является самым ярким примером радикальной критики. Но, как видим, здесь мы можем наблюдать переход радикальной критики (Джевонс) в инкрементальную (Маршалл).

Критика 3-го типа (тотальная): теория устарела вместе со всей экономической системой

Критики этого типа отвергают не только преобладавшую до сих пор теорию, но и политику и даже экономическую систему, которым она, как предполагается, соответствует.

К такому типу относится критика моральная и идеологическая (за необъективность представителей господствующей теории, ставящих свои концепции на службу господствующему классу или слою общества). Для читателей, не понаслышке знакомых с советским опытом, «идеологическая критика» звучит как приговор. Такая критика, казалось бы, вообще не должна иметь отношения к науке. Но вопрос, возможно, более сложен: обязательно ли пристрастность позиции теоретика ведет к теоретическим искажениям? Известна позиция Шумпетера, который считал, что можно отделить идеологию от теории. Но более распространена другая позиция. Согласно ей, истинная цель идеологии – направить мысль, продиктовать, что может и что не может быть сказано о нашей жизни. Идеология как бы говорит: «не думай», задает вопрос так, что ответ подразумевается сам собой (Pilkington, 2015. Рр. 16–17). В современной экономической литературе тотальной критикой, казалось бы, занимаются представители радикальной, феминистской, исламской экономики.

Два слова о научных революциях

Отвержение существующей доминирующей теории есть часть всякой научной революции. Напомним лишь, что революции должны кончиться удачей – хотя бы локальной (Маркс) или частичной («поведенческая революция» Саймона-Катоны). Поэтому Госсена, книга которого осталась незамеченной, мы не можем назвать революционером, хотя он впервые изложил цельную теорию предельной полезности, и амбиции у него были вполне соответствующие. Революции в экономической науке, на наш взгляд, связаны с радикальной критикой. Инкрементальная критика явно не тянет на революционную, а тотальная критика может быть связана с революцией социальной и политической, а не с революцией в рамках экономической науки.

Три типа критики в истории экономической науки

Теперь попробуем, пользуясь нашим разделением на инкрементальную, радикальную и тотальную критику, разобрать несколько известных эпизодов из истории экономической науки.

Смит

Как известно, Адам Смит посвятил критике систем политической экономии книгу IV «Богатства народов». Большая часть ее посвящена критике теории и политики так называемых меркантилистов. Несмотря на достаточно мягкий и умеренный характер самого Смита, эту критику мы причислили бы к тотальной, основанной на моральных аргументах. То, что меркантилисты были склонны мерить богатство в драгоценных металлах, было, с точки зрения Смита, не столько логической ошибкой, сколько аморальной позицией. Политическая экономия, с позиции Смита, должна ставить перед собой цель сделать богаче и население, и властителя, тогда как меркантилисты меряли богатство нации количеством золота в государственной казне, а не благосостоянием ее жителей. Конечно, если мы применим к данному случаю рассуждения об абстракциях в начале статьи, то вспомним, что трактаты и памфлеты меркантилистов предназначались одному читателю – королю или князю, основной хозяйственной заботой которого было содержание армии и двора. Для того чтобы выполнить эту задачу, в казне должно было быть достаточно золота и серебра. Забота о подданных, конечно, тоже находилась в поле зрения властителей, но осуществлялась все же «по остаточному принципу». Таким образом, здесь мы сталкиваемся со сменой не только позиции экономистов, но и господствующей морали. Смит был одним из представителей более демократических взглядов, которые видели благосостояние нации в максимальном счастье для максимального числа людей. Заслуживает моральную критику Смита и экономическая политика, насаждаемая меркантилистами. Монополии и протекционизм, подрывающие свободную конкуренцию, парализуют творческие силы общества. Характерно, что физиократов Смит критикует гораздо более кратко, мягко и, по нашей терминологии, инкрементально. Им достается только за неправомерное сужение источников ценности сферой сельского хозяйства, которое не так трудно исправить. Радикальной же, методологической критики в адрес оппонентов у Смита мы не видим ни в том, ни в другом случае.

Лист

Следующий выдающийся критик – Фридрих Лист, который, в свою очередь, критиковал Смита и его последователей в «Национальной системе политической экономии». Учение Смита Лист считал продолжением физиократической системы и находил в нем серьезные моральные изъяны. Лист противопоставлял теоретической системе классиков, которая основывалась на концепции меновой ценности, свою систему, в центре которой находилась концепция производительных сил (понимаемых, впрочем, достаточно широко, включая инфраструктуру, духовные блага и политические институты).

Концепция меновой ценности, защищающая свободу торговли, отражает точку зрения индивидуального купца (Pribram, 1983. Р. 213). Меновые ценности имеют отношение только к материалистически настроенным индивидам. Напротив, чтобы создать производительные силы, нужно активное участие коллективистского и морально ориентированного государства.

Помимо критики моральной (за индивидуализм и материализм) Лист обращает против Смита и методологическую. Политическую экономию Смита Лист иронически называл «космополитической», поскольку она абстрагируется от национального уровня анализа. В целом критику Листом Смита можно назвать тотально-радикальной.

Заметим, что последователи Листа, которых в отличие от него принято относить к немецкой исторической школе – Б. Гильдебранд и К. Книс – тоже критиковали подход Смита за неисторичность и излишнюю абстрактность, но считали, что он был вполне адекватен применительно к Англии конца XVIII в. Здесь в позицию немецких экономистов проникали элементы инкрементальной критики.

Маркс

Вероятно, наиболее ярко выраженным «тотальным» критиком в истории экономической науки был Карл Маркс, главный труд которого, «Капитал», имеет, как известно, подзаголовок «Критика политической экономии». Критика Маркса была направлена не только против политической экономии, но и всего капитализма как экономической системы. Последовательность была при этом довольно сложной. Молодой Маркс критиковал капитализм с позиций философии истории (большую роль в этой критике играла категория отчуждения). Но затем настал черед критического разбора существующей экономической науки. Политическая экономия имела дело с самым важным аспектом капитализма. Посвященные осмыслению политической экономии рукописи Маркса, позднее изданные под заглавием «Теории прибавочной стоимости», по сути дела, расчистили поле для «Капитала» (работа над ним началась через пять лет после завершения «Теорий»).

В методологической области Маркс, в отличие от своих предшественников и современников, попытался применить гегелевский диалектический метод. Вместо гипотетических концепций, из которых строится теория Рикардо, Маркс активно применял схоластическую концепцию сущности. Диалектика сущностей и явлений ясно прослеживается между первым и третьим томами «Капитала». Буржуазная политическая экономия основана на объективно искаженных поверхностных представлениях агентов производства и не проникает глубже, на уровень сущностей. Ввиду ее объективной обусловленности, подлинная научная критика (отмена) политической экономии должна состоять в устранении условий, ее порождающих, т. е. капиталистических общественных отношений. Но Маркс проводит четкую границу между восходящей и нисходящей ветвями политической экономии. К первой относится движение в сторону трудовой теории ценности. Петти и Рикардо получают от Маркса высокую оценку за научную честность, путь в правильном направлении. Критика, которую Рикардо тем не менее заслуживает, видимо, можно отнести к инкрементальной (определенную преемственность можно зафиксировать). Но экономистов, отклонившихся от восходящей линии трудовой теории, Маркс относит к вульгарным и апологетическим: пошлый Сэй, плоский синкретист Милль и т.д. То есть критика их моральна (тотальна). Естественно, как можно предположить, особо злонамеренными являются экономисты, игнорирующие истину, сущностный уровень экономических категорий, открытых самим Марксом в «Капитале». Что же касается диалектического метода, то надо констатировать, что последователи Маркса (начиная, вероятно, с Э. Бернштейна) не смогли или не захотели развивать его дальше. В догматическом, «засушенном» виде он сохранился в советских курсах политэкономии, которые изучали наши экономисты многих поколений.

Маржиналисты

Наверное, самым значительным поворотом или переворотом в истории экономической науки следует считать маржиналистскую революцию. Известно, что между тремя «отцами-основателями» маржинализма существовали очень значительные различия (Истоки, 2015. С. 57–130). Сильно отличалось и их самоощущение, сознание своего места в истории науки. Пожалуй, Джевонс в наибольшей степени ощущал себя как революционер, который пошел на разрыв с классической традицией, которую до него воплощал Джон Стюарт Милль. Этот разрыв характеризовался, с одной стороны, сенсуалистскими и утилитаристскими взглядами Джевонса на человеческую природу⁴, а с другой – его стремлением математизировать экономическую теорию. В итоге Джевонсу удалось создать единую теоретическую схему, опирающуюся на теорию предельной полезности и описывающую производство, обмен, распределение и потребление вместо отдельных теорий, существовавших у классиков (Perlman, McCann, 1998. Р. 320). Такую критику можно считать методологической( т. е., радикальной), но не тотальной: речи об изменении экономической системы не заходило, менялся лишь метод ее исследования, который характеризовался «заменой реального мира фиктивной одномерной картиной» (Ронкалья, 2018. С. 347). При этом резко повышался уровень абстракции.

Джевонс сохранял элемент преемственности по отношению к утилитаризму Бентама, но не к его экономической теории. Поэтому инкрементальной его критику классической политической экономии мы назвать не сможем.

Что касается другого сооснователя маржинализма Карла Менгера, то ему пришлось выяснять отношения не с классической политической экономией, а с исторической школой, лидировавшей в немецкоязычном пространстве. Вначале он не ощущал себя революционером в науке (посвящение «Оснований» основоположнику исторической школы Вильгельму Рошеру ясно на это указывает). Но после рецензии Г. Шмоллера и в процессе разгоревшегося «спора о методах» Менгер смог сформулировать критику исторической школы. (Отношение Менгера к другим его предшественникам мы оставляем здесь за скобками.) Критика «историцизма» формулировалась Менгером в специализированных методологических трудах, что облегчает ее восприятие. Действительно, его позиция касается принципиальных методологических вопросов: дедуктивизм против индуктивизма, универсальные законы против культурно-исторических (специфических), суждения, свободные от ценностей, против политически ориентированной науки. Перед нами, может быть, наиболее отчетливый пример радикальной методологической критики. Тотальная же критика для них характерна не была, и современный им общественный порядок маржиналисты, как правило, не отвергали, за некоторым исключением (взять, к примеру, умеренно-социалистические взгляды Вальраса).

Веблен

Пожалуй, следующим за Марксом примером тотальной критики в экономической науке можно считать Торстейна Веблена. Она высказана в его работе «Почему экономика до сих пор не эволюционная наука» (Истоки, 2005. С. 10–32). Веблен отвергал не только современную ему экономическую науку (классическую и «неоклассическую»⁵), но и капитализм в целом. Казалось бы, моральных аргументов против капитализма и в пользу более совершенного общественного порядка у Веблена не должно было быть (известно, что телеологию он решительно отвергал), но проявляющееся в некоторых его произведениях уважение к техническому прогрессу, которому противостоит институт делового предприятия, а также прославление инженеров как потенциальных лидеров общества однозначно свидетельствуют о его ценностях. Но еще более важен для Веблена новый стандарт научности (идеалом должен быть не Ньютон, не Гегель, а Дарвин). Поэтому основной упор делается на устарелую методологию политической экономии и, главное, на застывшую гедонистическую концепцию человека, унаследованную от Бентама. Согласно Веблену, человеческую природу надо воспринимать не как данность, а как эндогенную переменную (Ронкалья, 2018. С. 441), и экономическое развитие происходит под воздействием культурных и институциональных изменений. Это вполне можно воспринять как радикальную критику, но в рамках экономической науки альтернативу критикуемой классике и неоклассике Веблену, по общему мнению, создать не удалось, а его проницательная критика пошла на пользу скорее социологической теории.

Шумпетер

Экономистом, всегда плывущим против течения, по праву считался Йозеф Шумпетер. Перечислить все критикуемые им концепции в рамках данной работы невозможно, но отметим модель совершенной конкуренции А. Маршалла и К. Викселя, которую Шумпетер оценивал в работе «Капитализм, социализм и демократия». В ходе этой критики Шумпетер отметил, что «значение имеет другая конкуренция, основанная на открытии нового товара и т.д …. По своим последствиям она относится к традиционной как бомбардировка к взламыванию двери» (Шумпетер, 1995. С. 128). Эта новая конкуренция приобрела свое значение сравнительно недавно, что и заставило Шумпетера выдвинуть свою динамическую (и, отметим, вербальную) концепцию конкуренции в 1940-е гг.

Еще один пример из более ранней работы «Теория экономического развития» – критика теории процента Бем-Баверка, которая по сути представляла собой выдвижение на первый план динамического подхода к явлению процента.

В целом можно сказать, что Шумпетер критиковал концепции других авторов за неадекватность новым изменившимся условиям, в которых роль динамических факторов возросла. В наших терминах это следует отнести к инкрементальной критике, несмотря на полемический темперамент автора и эффектное впечатление, которое эта критика производит.

Кейнс

Джон Мейнард Кейнс был достойным и во многих отношениях верным учеником великого «инкременталиста» Альфреда Маршалла, который постоянно подчеркивал свою преемственность относительно не только классиков, но и представителей исторической школы. Однако в историю науки он вошел как основоположник современной макроэкономики, совершивший прорыв в этой области экономической теории. Свои взгляды на экономическую теорию и политику он противопоставлял так называемым классикам, под которыми прежде всего имелся в виду преемник Маршалла по Кембриджу А.С. Пигу⁶. Непосредственным объектом критики Кейнса, особенно в «Общей теории занятости, процента и денег», являлась книга Пигу «The Theory of Unemployment» (1933). Но следует отметить, что элементы тотальной критики появились у Кейнса еще в работе «Конец laissez-faire» 1926 г., где содержится явное признание анахроничности капитализма свободной конкуренции. Кроме того, у Кейнса, очевидно, была своя новая концепция (правда, не всегда явная и не всегда последовательная) того, как должна выглядеть экономическая наука методологически и технически (Pilkington, 2015. Р. 10). Экономика, по нему, не должна быть похожа ни на физику, ни на биологию – это отрасль логики, способ мышления, моральная наука, имеющая логическую форму (Perlman, McCann, 1998. Рр. 388–389).

Пигу и «классики» пользовались слишком простыми и устарелыми моделями, а Кейнс осуществил отказ от жестких детерминированных моделей в пользу «осторожных открытых моделей ad hoc» (Ронкалья, 2018. С. 466). Здесь, очевидно, просматриваются элементы радикальной критики.

Впрочем, инкрементальная преемственность у Кейнса тоже присутствует⁷. Так, если в «Трактате о деньгах» он заменил равновесный анализ неравновесным, то в «Общей теории» перешел от неравновесия к равновесию с безработицей, сохранив основную концепцию классической теории. Таким образом, у Кейнса мы можем найти элементы всех трех типов критики, нами обозначенных.

Лукас

Здесь логично будет перейти к критике самого Кейнса и кейнсианства Робертом Лукасом. Заметим, что нас интересует не знаменитая «критика Лукаса» больших эконометрических моделей, а его личное отношение к экономической теории самого Кейнса. Согласно Лукасу, «Кейнс был политическим активистом от начала до конца, а не ученым-экономистом» (Lucas, 2004. Р. 22). Лукас же видел прогресс экономики в лучшей математике, лучших математических формулировках, данных, методах обработки данных, статистических и вычислительных методах. При этом он считал, что этот прогресс не имеет издержек: за технический прогресс в моделировании не приходится платить, например, завышением уровня абстракции. Соответственно Лукас видел свою критику кейнсианства технической (центральное место занимала в ней усовершенствованная модель ожиданий). По мнению не только Лукаса, но и других критиков, Кейнс ввел ожидания экзогенно, поскольку идея их эндогенности была технически не подкреплена, а гипотеза рациональных ожиданий позволила это сделать (Laidler, 2010. Р. 40). Кейнсианские построения, к которым можно было отнести модель IS-LM, большие эконометрические модели, кривую Филлипса, не работают, если включить в них рационального ожидающего агента, максимизирующего свою полезность. Т. е. мы имеем дело с радикальной критикой, по крайней мере, если удовлетвориться оценкой самого Лукаса. Однако в целом успех Лукаса обусловили не только методологические, но и идеологические факторы, действовавшие заодно, хотя и скрыто⁸. Прогрессивная техника имела под собой важную идеологическую основу – самодостаточность рынка, так что тотальная критика присутствовала подспудно.

Эконометристы

Особый случай представляет собой полемика вокруг методов не в теории, а в экономико-статистических исследованиях. Здесь, очевидно, нет места для тотальной критики, но радикальная встречается. В качестве примера мы можем привести полемику членов Эконометрического общества (1930-е гг.) и Комисcии Коулза (1940–1950-е гг.) против эмпирических методов, принятых в Национальном бюро экономических исследований под руководством У. Митчелла. Квинтэссенцию этой критики можно найти в труде Коопманса (Koopmans, 1947). Митчелл и NBER понимали cтрогость анализа не как логическую, а как эмпирическую. В соответствии с институционалистскими идеалами они отвергали высокоабстрактные теории, предлагали графический или вербальный анализ, обработку статистических рядов и описание практики бизнеса. Любимым предметом анализа для Митчелла и NBER стали экономические циклы – объект, особо трудно поддававшийся экономико-теоретическим исследованиям. Даже такие видные теоретики маржиналистского направления, как Джевонс, Парето, Пигу, выдвигали на первый план в своих концепциях цикла психологические факторы. Типичный пример институционалистского подхода к циклу – работа Митчелла (Mitchell, 1951). Усилиями НБЭИ была построена система очищенных от сезонности статистических рядов, делившихся на опережающие, совпадающие и запаздывающие индикаторы по отношению к «референтному циклу». Эта система довольно успешно использовалась для прогнозирования цикла и применяется по сей день.

Основатель эконометрики Тинберген, а вслед за ним и Коопманс настаивали, что эконометрические исследования должны базироваться на теоретических концепциях и, в частности, использоваться для эмпирической проверки их. Эконометрики понимали эконометрическую модель как промежуточную стадию между теорией и фактами, с которой можно сопоставить и теорию, и факты. Рассуждая в наших терминах, эконометристы занимались радикальной критикой предшествующих экономико-статистических теорий. Интересно, что в последние десятилетия в связи с появлением новой техники обработки больших масс данных, маятник качнулся в обратную сторону (Капелюшников, 2018. С. 110–128). Критерием строгости метода снова стало соответствие данным, анализируемым более точными способами, свойственными естественным наукам (например, медицинской статистике). По сравнению с ними формальная экономическая теория, построенная на абстрактных моделях, в строгости как раз уступает.

***

Что мы можем сказать в итоге? Чистой картины, кажется, нет. Инкрементальная, радикальная и тотальная критика иногда сочетаются в произведениях одного автора. При этом критика одних предшественников бывает инкрементальной, других – радикальной, а третьих – тотальной. Но чаще один из видов критики преобладает, что объясняется внешними условиями, внутренней логикой развития самой экономической теории, а также особенностями личности каждого критика.

ЛИТЕРАТУРА

Блок А. (1989). Поэма «Возмездие». Первая глава // Александр Блок. Стихотворения. Поэмы. Воспоминания современников. М.: Правда.

Истоки (2005): из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Издательский дом Высшей школы экономики.

Истоки (2015): качественные сдвиги в экономической реальности и экономической науке. М.: Издательский дом Высшей школы экономики.

Капелюшников Р.И. (2018). О современном состоянии экономической науки: полусоциологические наблюдения // Вопросы экономики. №5. C. 110–128.

Ронкалья А. (2018). Богатство идей. История экономической мысли. М.: Издательский дом Высшей школы экономики.

Шумпетер Й.А. (1995). Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика.

Backhouse R.E. (2010). The Puzzle of Modern Economics. Science or Ideology? Cambridge: Cambridge University Press.

Boehm S., Gehrke Ch., Kurz H., Sturn R. (Eds.) (2002). Is There Progress in Economics? Knowledge, Truth and the History of Economic Thought. Cheltenham, Northampton: Edward Elgar.

Knight F. (1937). Unemployment and Mr. Keynes’ Revolution in Economic Theory//Canadian Journal of Economics and Political Science. Vol. 11. No. 1. Рр. 100–123.

Koopmans T. (1947). Measurement without Theory // The Review of Economics and Statistics. Vol. 29. No. 3. Aug. Рр. 161–172.

Kurz H. (2019). Adam Smith über das Merkantil- und das Agrikultursystem / Hendrik Hansen, Tim Kraski Lic. (Hrsg.) Politischer und wirtschaftlicher Liberalismus. Das Staatsverständnis von Adam Smith. S. 67–92. Nomos-elibrary. Reihe: Staatsverständnisse, Bd. 135.

Laidler D. (2010). Lucas, Keynes, and the Crisis // Journal of the History of Economic Thought. Vol. 32. No. 1. Рр. 39–62.

Lucas R. (2004). My Keynesian education / M. de Vroey, K. Hoover (Eds.). The IS-LM model: its Rise, Fall and Strange Persistence. Annual Supplement to HOPE 2004. Durham: Duke University Press.

Mitchell W.C. (1951). What Happens During Business Cycles: A Progress Report. Boston, NBER, Books from National Bureau of Economic Research, Inc.

Pasinetti L. (2002). Progress in Economics / Boehm S., Gehrke Ch., Kurz H., Sturn R. (Eds.). Is There Progress in Economics? Knowledge, Truth and the History of Economic Thought. Cheltenham, Northampton: Edward Elgar. Рр. 131–135.

Perlman M., McCann C.R. Jr. (1998). The Pillars of Economic Understanding: Ideas and Traditions. Ann Arbor: The University of Michigan Press.

Pilkington Ph. (2015). The Reformation in Economics. A Deconstruction and Reconstruction of Economic Theory. L.: Palgrave Macmillan.

Pribram K. (1983). A History of Economic Reasoning. Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press.

Глава 2
Мериторный и либертарианский патернализм: общее и особенное

А.Я. Рубинштейн

В главе рассматриваются отстоящие друг от друга на полстолетия две теории, обосновывающие государственное вмешательство в рыночные отношения, – «Теория мериторных благ» Ричарда Масгрейва и «Либертарианский патернализм» Ричарда Талера. В рамках сравнительного методологического исследования обсуждаются истоки и предпосылки указанных теоретических конструкций, характерный для каждой из них дизайн государственного вмешательства, а также критика мериторного и либертарианского патернализма. Обосновывается тезис, что обе теории опираются на одни и те же исходные предпосылки, предполагают одинаковые цели вмешательства государства, формулируется вывод – в них больше общего, нежели различного. Отличает их лишь институциональный дизайн «подталкивания»: в одном случае речь идет о создании экономических стимулов для правильного индивидуального выбора, в другом – манипулировании «опцией по умолчанию», где используется арсенал психологических средств.

Показано, что при всей новизне «новый патернализм» – это, по сути, основанная не просто на допущении нерациональности индивидуумов, а на ее психологическом объяснении «новая мериторика», созданная поведенческими экономистами и ставшая частью мейнстрима, что и обусловливает ответ на поставленный вопрос. Вместе с тем этот ответ не дает целостной картины, а негативная коннотация патернализма по-прежнему сохраняется в экономической науке. В главе также раскрывается другая сторона успеха либертарианского патернализма: присущая теории Масгрейва «языковая игра» начала 50-х гг. устарела, и потому сама теория оказалась в числе «забытых», а концепция Талера и его коллег соответствует новой «языковой игре», ключевыми элементами которой являются слово «либерализм» и речевые конструкции, соответствующие современному языку и терминологии основного русла экономической теории.

Введение

Вряд ли кто-то решится утверждать, что некоторые научные теории исходно несут в себе ген истинности, а другие, не имея нужной хромосомы, обречены на забвение. История мысли говорит об обратном: свидетельствуя в пользу принципа фальсификации (Поппер, 1983. С. 112–123), она указывает на отсутствие непогрешимых концепций. Так почему же тогда одни теоретические построения приобретают сторонников, последователей и даже успешно применяются на практике, а другие находятся под огнем критики или вовсе оказываются незамеченными?

Может быть, дело в исходных предпосылках? Но здесь далеко не все ясно, потому как и сами предпосылки не могут считаться истиной в последней инстанции⁹. Нет достаточных объяснений и в смене парадигм, отличающих старые и новые теории, ибо еще больше вопросов вызывает разная «судьба» близких по методологии и историческому времени теоретических концептов. С учетом такого видения и в этой оптике в данной главе будут проанализированы в сравнении почти забытая мериторика Ричарда Масгрейва и весьма популярный ныне либертарианский патернализм, их общее и особенное.

Истоки

Рождение мериторики экономисты справедливо связывают с появлением «Теории общественных финансов». Успех этой книги в большой степени был обусловлен новаторским введением в анализ бюджетных расходов двух, принципиально разных, функций: удовлетворение «социальных потребностей», отражающих совокупность предпочтений индивидуумов, и «мериторных потребностей общества» (Musgrave, 1959. Р. 13), которые, говоря современным языком, к ним не сводятся (Гринберг, Рубинштейн, 2013. С. 180).

Отметим, что эту знаменитую книгу, переведенную впоследствии на многие языки, Масгрейв готовил довольно долго. Еще в 1931–1933 гг., будучи студентом Гейдельбергского университета, он более всего интересовался проблемами общественного сектора экономики, которые оставались предметом его исследований и в период обучения в аспирантуре Гарвардского университета в 1934–1937 гг. При этом главным образом Масгрейв занимался общественными финансами; успешный старт его научной карьере положила, по-видимому, статья «The Voluntary Exchange Theory of Public Economy» (Musgrave, 1939), опубликованная за двадцать лет до «Теории общественных финансов» («The Theory of Public Finance») и спустя два года после защиты докторской диссертации в Гарвардском университете (Musgrave, 1937).

До работ Р. Масгрейва расходы государства в соответствии с англосаксонской традицией обусловливались производством общественных благ. Этот взгляд на общественные финансы, прошедший со временем через сито «камерализма», немецкой «Finanzwissenschaft», итальянской «Scienza delle Finanze» (Wagner, 1883; Stein v., 1885; Mazzola, 1890; De Viti de Marco, 1936), и «маржиналистской революции», был закреплен в «Чистой теории общественных расходов» (Samuelson, 1954). Испытывая неудовлетворенность объяснениями расходов государства лишь необходимостью предоставления общественных товаров, Р. Масгрейв предложил концепцию «мериторных благ» (Musgrave, 1959), которая, по выражению Десмаре-Трембле, имела «тернистую историю» (Desmarais-Tremblay, 2017). С появлением этой теории общественных финансов сформировался новый взгляд на функции государства в сфере распределения ресурсов, который в значительной мере определил современную практику бюджетной политики.

Следует особо подчеркнуть, что введенная им категория мериторных потребностей не позволяет рассматривать разработанную теорию с позиций развития индивидуалистической методологии общественных расходов (Samuelson, 1954), и, наоборот, она определяет «альтернативную норму» экономической теории (Musgrave, 1987. Р. 453; Head, 1988. Р. 37). Собственно, именно альтернативная норма, вызванная общим скепсисом в отношении рационального поведения людей, и породила концепцию мериторного патернализма с ее особым объяснением вмешательства государства в потребительские предпочтения индивидуумов (Musgrave, 1959. Р. 13; De Amico, 2009. Рp. 24–25).

Рассмотрев ряд конкретных проблем микроэкономики – наличие у индивидуумов дефицита информации, воли, ресурсов и т. п., Масгрейв показал, что некоторые спорные вопросы, вытекающие из нерациональности индивидуумов, могут быть успешно решены, если использовать предложенный им подход. Главное же, на что надо обратить внимание в контексте настоящего исследования, относится к истокам самой мериторики – бюджетным расходам, направленным на удовлетворение особых потребностей общества, обусловленных его нормативным стандартом, отличающимся от предпочтений индивидуумов.

Иная история характерна для концепции «либертарианского патернализма», истоки которого лежат в поведенческой экономике. Это направление исследований, по ряду оценок, изменило «облик экономической науки» (Капелюшников, 2013а. С. 68), дополнив ее экспериментальными методами анализа (Kahneman, Tversky, 1974, 1979; Tversky, Kahneman, 1986; Kahneman, Knetsch, Thaler, 1990). Черты принципиально нового подхода к анализу поведения людей унаследовал и «либертарианский патернализм» (Benartzi, Thaler, 2007, 2013).

Причем, если Масгрейв рассматривал мериторный патернализм как способ исправления нерационального выбора индивидуумов в известных ситуациях (дефицит информации, воли и ресурсов), то Талер и его коллеги сформировали собственную коллекцию нерационального поведения, опирающуюся на психологические особенности человека: эффект наделенности (endowment effect), неприятие потерь (loss aversion), ментальность учета (mental accounting), точка отсчета (reference point), гиперболическое дисконтирование и т.д. (Капелюшников, 2013b; Воробьев, Mайборода, 2017; Паниди, 2017; Белянин, 2018).

В методологическом же плане опорой послужил все тот же отказ от абсолютизации рациональности поведения индивидуумов, обоснованность которого поведенческие экономисты доказывали с помощью ряда лабораторных экспериментов. Но если Масгрейв, почти «стесняясь», обосновывал мериторный патернализм, стараясь не представлять вмешательство государства в нежелательном свете (Рубинштейн, 2010. С. 45–46), то поведенческие экономисты и непосредственно Талер произвели «настоящий переворот в нормативном экономическом анализе, полностью отбросив антипатерналистскую установку» (Капелюшников, 2013а. С. 68). Более того, Талер и его коллеги постарались преподнести патернализм в «белых одеждах» либерализма, убеждая себя и экономическое сообщество, что «либертарианский патернализм – это не оксюморон» (Sunstein, Thaler, 2003b)¹⁰. Это ключевое утверждение Р. Талера «интуитивно понять невозможно» (counterintuitive)¹¹. Но, можно ли в принципе сосуществование «свободы выбора» и «патернализма» подтвердить, подобно физикам, строгой теорией? Похоже, нет. Объяснение такого симбиоза оправдано лишь на метафорическом уровне. При этом отмечу, что метафорические оксюмороны украшают многие литературные произведения. В качестве примера можно привести «Мертвые души» Гоголя и «Живой труп» Толстого.

Если же отвлечься от литературы, то любой патернализм – мериторный, либертарианский или асимметричный (Camerer et al., 2003), остается патернализмом, который по природе своей «отбирает» часть свобод индивидуума. В этом смысле «подталкивание» (nudge) людей к принятию верных, с точки зрения патера, индивидуальных решений мало чем отличается от стимулирующих механизмов мериторики¹².

Исходные предпосылки

Сопоставим теперь исходные предпосылки мериторного и либертарианского патернализма. Подчеркну, и та, и другая концепции базируются на скептицизме в отношении рационального и ограниченно рационального поведения индивидуумов (Katona, 1951; Simon, 1955), который в конечном счете перерос в поведенческую экономику с присущими ей экспериментальными исследованиями (Chamberlin, 1948; Smith, 1962). При этом повторю, исходной предпосылкой концепций мериторного и либертарианского патернализма послужило одинаковое признание возможности иррациональности индивидуумов.

Следует обратить внимание и на одинаковый характер объяснений, почему в случае нерационального поведения целесообразно государственное вмешательство, будь то мериторный или либертарианский патернализм. Так, несмотря на определенное различие в причинах нерационального поведения, оба подхода опираются на одну и ту же методологическую конструкцию множественности «Я» с фактической легитимацией патернализма, направленного на поддержку того «Я», предпочтения которого совпадают с преференциями «патера», соответствующими его нормативному стандарту.

И теория мериторных благ, и концепция либертарианского патернализма исходят из общей посылки, что в индивидууме «живут» многие «Я», обладающие различными наборами предпочтений. В агрегированной форме такая модель постулирует некое «раздвоение личности» – одновременное исполнение человеком ролей безвольной жертвы искусителя («исполнитель») и ее рационального антипода и «гордости создателя» («программатор»). Если «исполнитель» ориентируется на эгоистические и близорукие действия, то «программатор» стремится к реализации долгосрочных и просвещенных интересов (Thaler, Shefrin, 1981. Рр. 392–406)¹³.

Интересно, что в обеих теориях, при допущении наличия «искаженных» и «истинных» предпочтений индивидуумов, в обоснование исходных предпосылок и методологии используется одна и та же работа Талера и Шеффрина. Причем одни авторы считают, что она имеет непосредственное отношение к мериторике (Head, 1988. Р. 30; Koboldt, 1995. S.13; Tietzel, Muller, 1998. S. 117), а другие – к либертарианскому патернализму (Sunstein, Thaler, 2003а, b).

В этой логике определяется и нормативный стандарт. Каждая из анализируемых теорий прямо или косвенно утверждает, что она опирается на истинные предпочтения индивидуумов. Не допуская того, что патер может иметь собственные предпочтения¹⁴, отличные от предпочтений индивидуумов, они постулируют нормативный стандарт как тождественный «истинным предпочтениям» индивидуумов. Иначе говоря, мериторный и либертарианский патернализм, по твердому убеждению их создателей, направлен на помощь людям в достижении лишь всего того, чего хотят они сами. При этом обе теории никак не обосновывают указанное тождество и, главное, само знание патером истинных предпочтений индивидуумов.

Масгрейв, конструируя нормативный стандарт, рассматривает его как результат передачи в «политический траст» предпочтений индивидуумов и дефинитивно декларирует совпадение между их «истинными» предпочтениями и преференциями политиков (Рубинштейн, 2010. С. 46–47). Также без должного обоснования постулируются знание истинных предпочтений индивидуумов и нормативный стандарт в либертарианском патернализме: «Патерналистский аспект состоит в том, что архитекторы выбора наделяются полномочиями влиять на поведение людей с целью оздоровления, улучшения и продления жизни» (Талер, Санстейн, 2018. С. 15).

Механизмы вмешательства государства

Одно из самых распространенных объяснений вмешательства государства и в мериторике, и в концепции либертарианского патернализма обусловлено вполне человеческими причинами – дефицитом воли людей или их недостаточной информированностью, из-за которых они не всегда действуют в своих интересах. Обе теории декларируют в качестве цели государственного вмешательства стимулирование (подталкивание) индивидуумов к принятию верных с позиций патера решений.

Так, в соответствии с либертарианским патернализмом «социально желательные изменения в человеческом поведении могут быть достигнуты путем проведения минимально агрессивной политики, которая подталкивает людей к принятию правильных для них решений» (Воробьева, Майборода, 2017. С. 10). Главным же инструментом мериторики являются субсидии и налоговые льготы производителям соответствующих благ или трансферты их потребителям, которые генерируют экономические стимулы, подталкивающие к принятию индивидуальных решений, отвечающих желанию патера обеспечить «оздоровление людей, улучшение и продление их жизни» (Musgrave, 1969. Р. 147; 1974. S. 10; 1987. Рр. 452–453). В этом контексте характер вмешательства государства выглядит почти одинаковым.

Следует обратить внимание на особенность либертарианского патернализма, отличающую данный тип государственных интервенций от традиционного патернализма, которая заключена в специальном инструментарии с психологической начинкой – манипулирование так называемой опцией по умолчанию (default option). В том числе она предоставляет право индивидууму «отказаться от выбора» (Либман, 2013. С. 33). Однако и здесь, несмотря на разный дизайн вмешательства, не видно больших различий между мериторным и либертарианским патернализмом. Предоставление субсидий и налоговых льгот производителям, снижающим цену блага, или трансфертов потребителям, повышающих их покупательную способность¹⁵, также сохраняет за индивидуумами право «отказаться от выбора» и не потреблять это благо в объеме, за который ратует патер (Andel, 1984. S. 644).

И все же различия в механизмах подталкивания, характерных для мериторики и либертарианского патернализма, существуют. Дело в том, что сравнение дизайна государственного вмешательства не исчерпывается возможностью отказа индивидуумов от выбора, к которому стремится патер. Да и сам этот отказ имеет для индивидуумов разные последствия: в либертарианском патернализме они выглядят экономически более мягкими. В сущности, для индивидуума, наверное, вообще ничего не изменится, если, игнорируя нормативный стандарт патера, он не изменяет свои предпочтения и выбирает то, что ему нравится. В мериторике же отказ от такого стандартного инструмента, как денежный трансферт, вызовет снижение платежеспособности индивидуума.

Добавлю к этому, что кроме отказа изменять свои предпочтения, отвечая представлениям патера о лучшем выборе, следует обратить внимание и на тот факт, что психологические средства воздействия на решение индивидуума, присущие либертарианскому патернализму, обходятся государству дешевле, нежели создание мериторных стимулов, требующих, как правило, государственных расходов в форме субсидий, налоговых льгот и/или трансфертов. И все же сопоставление мериторного и либертарианского патернализма свидетельствует, что в указанных двух теориях явно больше общего, нежели различного.

Можно утверждать, что обе теории опираются на одни и те же исходные предпосылки, предполагают фактически одинаковые цели вмешательства в потребительский выбор индивидуумов, направленный на его приближение к нормативному стандарту патера. Отличает их институциональный дизайн подталкивания: в одном случае речь идет о создании экономических стимулов для правильного индивидуального выбора, в другом – о манипулировании «опцией по умолчанию», где используется арсенал психологических средств (табл. 2.1). Неудивительным поэтому выглядит и тот факт, что критика в адрес мериторного и либертарианского патернализма осуществляется фактически по одинаковому сценарию, по одним и тем же основаниям, характеризующим его природу.

Таблица 2.1. Сравнительный анализ

Критика

За более чем полувековую историю мериторики ей были посвящены многочисленные исследования, отмечающие слабые и сильные стороны этой концепции¹⁶. Напуганные досмитовской феодальной властью, а затем, сильнее прежнего, тоталитарной экономикой национал-социализма и коммунизма, когда государственное вмешательство и подавление частной инициативы стали сутью системы хозяйствования, либеральные экономисты возвели индивидуалистическую ортодоксию в ранг непреложной истины. И тогда всякая теоретическая концепция стала подвергаться обязательному тестированию на верность индивидуалистической методологии.

В эпицентре таких проверок на «чистоту крови» оказалась и мериторика Масгрейва, предполагающая коррекцию индивидуальных предпочтений и государственный патернализм. Достаточно вспомнить дискуссию вокруг этой теории, чтобы выделить ее главные вопросы – в какой мере мериторную активность государства можно обосновать с индивидуалистических позиций, и насколько это вообще реально сделать¹⁷. Сам же Масгрейв был твердо уверен, что он придерживается исключительно «индивидуалистической парадигмы договорного общества индивидуумов» (Рубинштейн, 2009. С. 108).

Однако, объяснения Масгрейва не во всем убеждали критиков мериторики, которые справедливо видели в данной концепции прямое нарушение суверенитета потребителей (McLure, 1990, S. 479; Brennan, Lomasky, 1983. S. 183–206; Head, 1988. Рр. 1–37; Priddat, 1992. S. 239–259; Koboldt, 1995. S. 153). И хотя не всегда благие намерения государства «ведут в ад», дела, по сути, это не меняет – вмешательство в потребительский выбор остается вмешательством, ограничивающим свободу человека. Наиболее развернутая критика мериторного патернализма, с учетом его ахиллесовой пяты – незнания патером истинных предпочтений индивидуумов, и других, уже упоминавшихся, базовых предпосылок данной теории – содержится в работах (Schmidt, 1988; Tietzel, Muller, 1998; Muller, Tietzel, 2002; Рубинштейн, 2018. С. 160–208)¹⁸.

Обширная литература посвящена и либертарианскому патернализму¹⁹. И совсем не удивительно, что критический «обстрел» этой теории идет по тем же реперным точкам (defining points), которые определяют основания мериторики. В другое время и другие ученые высказывали свои сомнения в отношении корректности исходных предпосылок либертарианского патернализма (Glaeser, 2004, 2006; Mitchell, 2005; Leonard, 2008; De Amico, 2009; Hausman and Welch, 2010; Grüne-Yanoff, 2012; Либман, 2013; Капелюшников, 2013b, c; Воробьев, Майборода, 2017; Epstein, 2018; Le Grand, 2018).

Подчеркнем особо, что при всей новизне «нового патернализма» его можно рассматривать в качестве «второго открытия» мериторики, которое сделали поведенческие экономисты, продемонстрировавшие на экспериментах множество конкретных ситуаций, когда люди в определенных обстоятельствах принимают не лучшие для себя решения. С точки же зрения исходных предпосылок и методологии, либертарианский патернализм почти ничем не отличается от мериторного вмешательства в потребительские предпочтения индивидуумов (De Amico, 2009; Kirchgaessner, 2012). «Разница между ним и традиционным, «старым», патернализмом оказывается чисто символической: в конечном счете и тот, и другой нацелены на то, чтобы навязывать людям – вопреки их желанию – чуждые им поведенческие нормы» (Капелюшников, 2013c. С. 41).

Нетрудно понять также, что патернализм в любой форме основан на нормативном знании – «как должно быть». Поэтому вполне ожидаемыми следует считать и упреки со стороны специалистов, стоящих на платформе позитивного экономического анализа. По мнению Р. Сагдена, например, либертарианский патернализм – это «концепция, предусматривающая плановика, несущего ответственность за сопоставление сведений об индивидуальных предпочтениях и благосостоянии, который затем, руководствуясь этими данными, будет способствовать росту всеобщего блага» (Sugden, 2008. Р. 229). Де-факто же эта теория, как и мериторика, исходит из предположения, что потери благосостояния из-за поведенческих провалов индивидуумов превосходят издержки общества, направленные на их устранение (Wright, Ginsburg, 2012)²⁰.

Рассмотрев принципиальные замечания, я оставил в стороне претензии, непосредственно касающиеся «каталога» нерационального поведения индивидуумов в поведенческой экономике и случаев нерациональности в мериторике. Данному аспекту сравниваемых теорий посвящено множество работ экономистов, психологов, социологов и даже юристов. С позиций же настоящего исследования эти вопросы характеризуют частные особенности мериторного и поведенческого подходов, генетически связанные с истоками указанных теорий, но не меняющие отношения к их общей методологической основе, – отказу от абсолютизации рационального поведения индивидуумов и легитимации патернализма государства.

Как же случилось, что близкие по исходным посылкам и методологии, наконец, по характеру критических замечаний теории совершенно по-разному воспринимаются сообществом экономистов? Почему мериторика осталась в прошлом, а идеи поведенческой теории, получив признание и став частью мейнстрима, применяются в различных разделах экономической науки и практики, где отклонение от нормативных стандартов, так же как и в мериторике, служит основанием патерналистских действий государства?

Конечно, надо учитывать, что сравниваемые теории разделяет почти половина столетия. За этот период экономическая наука и экономическое сообщество изменились качественно. Можно говорить, наверное, об эмпирическом сдвиге в экономических исследованиях, о накопленном огромном опытном материале и новых возможностях его обработки (big data). Всего этого во времена Масгрейва не было и, наоборот, стало одним из оснований поведенческой и экспериментальной экономики, из которых, собственно, и вырос либертарианский патернализм.

Судя по всему, именно эти обстоятельства и дают ответ на основной вопрос, обозначенный в данной главе, с которым, наверное, согласятся большинство экономистов, признающих закономерность успеха либертарианского патернализма. При этом выполненный анализ свидетельствует, что либертарианский патернализм в методологическом плане представляет ту же самую мериторику, но на другом витке спирали экономической мысли. Я склонен думать, что либертарианский патернализм – это «новая мериторика», в основании которой лежит не просто допущение нерациональности индивидуумов, а его психологическое обоснование, созданное поведенческой экономикой. Объяснением успеха этой теории, служат, наверное, и заслуга собственно «поведенческой экономики, способствовавшей обретению экономической теорией статуса “экспериментальной науки”» (Капелюшников, 2013а. С. 12).

Вместе с тем относится это лишь к поведенческой экономике в целом, ставшей частью основного русла экономической теории. При этом негативная коннотация патернализма и философия, пусть не классического либерализма, но все же экономической свободы, по-прежнему сохраняются в экономической науке. Так почему же прилагательные «либертарианский» и «асимметричный», в отличие от «мериторного», послужили оправданием патернализма в его прямых нарушениях свободы потребительского выбора индивидуума? Наконец, почему один из уязвимых элементов поведенческой экономики – экспериментальные демонстрации аномалий поведения людей, подвергаясь регулярной критике экономистов²¹, стали одновременно визитной карточкой и пропуском либертарианского патернализма в современный мейнстрим?

Думаю, что сформулированный выше ответ не дает все же целостной картины. Поэтому мне представляется важным дополнить его еще одним соображением, раскрывающим другую сторону успеха нового патернализма, за пределами истоков и предпосылок сравниваемых теорий. Речь идет о гипотезе Дейдры Макклоски, опираясь на которую можно предположить, что причины данного феномена кроются в риторике, в словарных средствах убеждения экономического сообщества (Макклоски, 2015).

Языковые игры?

Используя этот вердикт и категории «мысли и язык», присущие концепции Людвига Витгенштейна, ответы на поставленные вопросы можно найти в его «фоновом пространстве значений»²². Так, цитируя Витгенштейна, А. Ронкалья подчеркивает, что существует не один тип языка, но «бесчисленное множество таких типов – бесконечно разнообразны виды употребления всего того, что мы называем “знаками”, “словами”, “предложениями”. И эта множественность не представляет собой чего-то устойчивого, раз и навсегда данного, наоборот, возникают новые типы языка или, можно сказать, новые “языковые игры”, а другие устаревают и забываются» (Витгенштейн, 1994. С. 90)²³.

Судя по всему, языковая игра, присущая теории Масгрейва, устарела и потому оказалась в числе «забытых», а концепция Талера и его коллег, рожденная поведенческой экономикой, соответствует новой языковой игре, ключевыми элементами которой остаются слово «либерализм» и речевые конструкции, соответствующие языку и терминологии основного русла экономической теории – «риторики мейнстрима» (Болдырев, 2008. С. 22).

Именно данная речевая конструкция – «либертарианский патернализм», несмотря на то, что это оксюморон, создала иллюзию свободы индивидуума и оказалась в границах доминантной модальности фонового пространства мейнстрима, что, собственно, и определило успех либертарианского патернализма у экономистов и его привлекательность для политиков. В этом смысле речевые конструкции, относящиеся к бюджетной политике, процессам распределения и перераспределения с целью реализации мериторных потребностей общества, плохо вписываются в фоновое пространство значений современной экономической теории, даже в ситуации, когда сама эта политика является неотъемлемым элементом практики современного государства. Иначе говоря, сконструированный Талером оксюморон стал речевой конструкцией – языковой игрой, которая в глазах многих исследователей создала иллюзию примирения индивидуалистического характера господствующей экономической теории и свободы потребительского выбора индивидуумов с фактическим вмешательством государства в этот выбор²⁴.

* * *

Перефразируя Норта, можно сказать – слово имеет значение. Но дело не только в этом. Хочу обратить внимание и на другой аспект научного дискурса. По-видимому, мы наблюдаем очередной этап эволюции государства (Ананьин и др., 2018. С. 42–63), его перерастания из государства благосостояния в патерналистское (Капелюшников, 2013с. С. 28–32) и, главное, изменение в этой эволюции самой парадигмы патернализма. Речь идет о смысловой трансформации данного понятия: от негативной коннотации, характерной для патриархального содержания патернализма, как системы отношений, основанной на подчинении индивидуумов патеру, заботящемуся об их счастье и указывающему, что надо для этого делать, до более сдержанного отношения к вмешательству государства в индивидуальный выбор индивидуумов.

В этой эволюции «отсутствие необходимой теоретической санкции долгое время сдерживало «врожденные» патерналистские устремления современных государств. …Ситуация изменилась, когда поведенческая экономика такую санкцию предоставила» (там же. 2013с. С. 44). Не менее важен и тот факт, что поведенческие экономисты, а вслед за ними и авторы либертарианского патернализма, в своей языковой игре придали государственному вмешательству интеллектуальную респектабельность. В то же время речевые конструкции мериторики не вписываются в языковую игру мейнстрима с его негативным отношением к патернализму.

Сделаю еще одно замечание в отношении главной предпосылки сравниваемых теорий. Дело в том, что наблюдаемое изменение парадигмы патернализма непосредственно связано с признанием возможности поведенческого провала – нерационального поведения индивидуумов, наносящего ущерб своему благосостоянию. Рассматривая подобные ситуации, современная теория акцептировала вмешательство государства.

Иначе говоря, признание возможности нерационального поведения тождественно легитимации патернализма. В этом смысле и мериторный, и либертарианский патернализм, строго говоря, являются частными случаями теории опекаемых благ, определяющей патернализм как неотъемлемый элемент существования государства – с его позитивными и негативными последствиями вне зависимости от языкового оформления концепции государственного вмешательства (Рубинштейн, 2018).

Что же касается сравнения мериторного и либертарианского патернализма, то соглашусь со справедливым замечанием А. Либмана: «Многие выводы современной поведенческой экономики в нормативном плане полностью идентичны утверждениям Р. Масгрейва, хотя это обсуждается гораздо реже, чем следовало бы» (Либман, 2013. С. 38).

ЛИТЕРАТУРА

Ананьин О.И., Воейков М.И., Гловели Г.Д., Городецкий А.Е., Гринберг Р.С., Рубинштейн А.Я. (2018). На пути к новой экономической теории государства / Под ред. А.Я. Рубинштейна. М.: Институт экономики РАН.

Белянин А.В. (2018). Ричард Талер и поведенческая экономика: от лабораторных экспериментов к практике подталкивания / А.В. Белянин // Вопросы экономики. №1. С. 5–25.

Болдырев И. Языковые игры и экономическая теория мейнстрима [несколько иллюстраций]. М.: Институт экономики РАН, 2008.

Витгенштейн Л. (1958) [2009]. Логико-философский трактат / Пер. с нем. М.: Изд-во иностранной литературы.

Витгенштейн Л. (1994). Философские работы / Пер. с нем. Ч. I. М.: Гнозис.

Воробьев В.А., Майборода Т.Л. (2017). Либертарианский патернализм Р. Талера: основания, возможности, концептуальные провалы // Белорусский экономический журнал. №4. С. 4–22.

Гринберг Р.С., Рубинштейн А.Я. (2000). Экономическая социодинамика. М.: ИСЭПРЕСС.

Гринберг Р.С., Рубинштейн А.Я. (2013). Индивидуум & Государство: экономическая дилемма. М.: Весь мир.

Докинз Р. (2008). Бог как иллюзия. М.: Издательство КоЛибри.

Капелюшников Р.И. (2013a). Поведенческая экономика и новый патернализм [Текст]: препринтWP3/2013/03 / Р.И. Капелюшников; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». М.: Изд. дом Высшей школы экономики.

Капелюшников Р. (2013b). Поведенческая экономика и «новый» патернализм // Вопросы экономики. №9. Ч. 1. С. 66–90.

Капелюшников Р. (2013c). Поведенческая экономика и «новый» патернализм // Вопросы экономики. №10. Ч. 2. С. 28–46.

Либман А.М. (2013). Социальный либерализм, общественный интерес и поведенческая экономика // Общественные науки и современность. № 1. С. 27–38.

Макклоски Д. (2015). Риторика экономической науки. М.: Изд-во Института Гайдара: Издательство «Международные отношения»; СПб.: Факультет свободных искусств и наук СПбГУ.

Паниди К.А. (2017). Нобелевская премия по экономике – 2017: вклад Ричарда Талера // Экономический журнал ВШЭ. Т. 21. № 4. С. 702–720.

Поппер К. (1983). Логика и рост научного знания. М.: Прогресс.

Ронкалья А. (2018). Богатство идей: история экономической мысли / Под науч. ред. В.С. Автономова. М.: Изд. дом «Высшая школа экономики».

Рубинштейн А. (2008). Дилеммы экономиста-теоретика // Вопросы экономики. №11. С. 62–80.

Рубинштейн А.Я. (2009). Мериторика и экономическая социодинамика: дискуссия с Р. Масгрейвом // Вопросы экономики. №11. С. 98–109.

Рубинштейн А.Я. (2010). Рождение теории. Разговоры с известными экономистами. М.: Экономика.

Рубинштейн А.Я. (2018). Теория опекаемых благ: учебник. СПб.: Алетейя.

Талер Р., Санстейн К. (2018). Nudge. Архитектура выбора / Пер. с англ. Е. Петровой. М.: Манн, Иванов и Фербер.

Тейлор Ч. (2001). Неразложимо социальные блага // Неприкосновенный запас. №4[18]. С. 7–18.

Andel N. (1984). Zum Konzept der meritorischen Guter // Finanzarchiv N.V. Band. 42. S. 630–648.

Benartzi S., Thaler R. (2007). Heuristics and Biases in Retirement Savings Behavior // Journal of Economic Perspectives. Vol. 21. No. 3. Рр. 81–104.

Benartzi S., Thaler R. (2013). Behavioral Economics and the Retirement Saving Crisis // Science. Vol. 339. Issue 6124. Рp. 1152–1153.

Brennan G., Lomasky L. (1983). Institutional Aspects of «Merit Goods» Analysis // Finanzarchiv 41. S. 183–206.

Camerer C., Issacharoff S., Loewenstein G., O’Donoghue T., Rabin M. (2003). Regulation for Conservatives: Behavioral Economics and The Case for «Asymmetric Paternalism» // University of Pennsylvania Law Review. Vol. 151. No. 1. Pp. 1211–54.

Chamberlin E.H. (1948). An Experimental Imperfect Market // Journal of Political Economy. Vol. 56. No. 2. April. Рр. 95–108.

Conly S. (2018). Moral Paternalism // Review of Behavioral Economics. December. Vol. 5. Issue 3–4. Рр. 291–302.

D’Amico D. (2009). Merit Goods, Paternalism and Responsibility. In Paper presented at XXI Conference Public Choice and Political Economy. Рр. 24–25.

De Viti de Marco A. (1936). First principles of public finance. London: Jonathan Cape. Translated from Principe Di Economia Finanziaria.

Desmarais-Tremblay M. (2017). Musgrave, Samuelson and the crystallization of the standard rationale for public good // History of Political Economy. Vol. 49. No. 1. Рр. 59–92.

Epstein R.A. (2018). The Dangerous Allure of Libertarian Paternalism // Review of Behavioral Economics. December. Vol. 5. Issue 3–4. Рр. 389–416.

Epstein R.A., Rizzo M.J. (2018). Introduction: Behavioral Economics and New Paternalism // Review of Behavioral Economics. December. Vol. 5. Issue 3–4. Рр. 197–200.

Glaeser E.L. (2004). Psychology and the Market // American Economic Review. Vol. 94. No. 2. Рр. 408–413.

Glaeser E.L. (2006). Paternalism and Psychology // The University of Chicago Law Review. Vol. 29. No. 2. Рр. 133–156.

Grüne-Yanoff T. (2012). Old Wine in New Casks: Libertarian Paternalism Still Violates Liberal Principles // Social Choice and Welfare. Vol. 38. No. 4. Рр. 635–645.

Hausman D. and Welch B. (2010). To Nudge or Not to Nudge // Journal of Political Philosophy. No. 18. Рр. 123–136.

Head J.G. (1988). On Merit Wants: reflections on the evolution normative status and policy relevance of a controversial public finance concept. Finanzarchiv, N.F. 46, Рр. 1–37.

Kahneman D. (1994). New Challenges to the Rationality Assumption // Journal of Institutional and Theoretical Economics. Vol. 150. No. 1. Рр. 18–36.

Kahneman D., Knetsch J.L., Thaler R.H. (1990). Experimental Tests of the Endowment Effect and the Coase Theorem // Journal of Political Economy. Vol. 98. No. 6. Рр. 1325–1348.

Kahneman D., Tversky A. (1974). Judgment under Uncertainty: Heuristics and Biases // Science. Vol. 185. No. 4157. Рр. 1124–1131.

Kahneman D., Tversky A. (1979). Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk // Econometrica. Vol. 47. No. 2. Рр. 263–291.

Katona G. (1951). Psychological Analysis of Economic Behavior. New York: McGrow-Hill.

Kirchgaessner G. (2012). Sanfter Paternalismus, meritorische Gueter und der normative Individualismus. CREMA Working Paper. No. 09. S. 1–27.

Koboldt C. (1995). Ökonomik der Versuchung; Drogenverbot und Sozialvertragstheorie. Tübingen.

Le Grand J. (2018). Future Imperfect: Behavioral Economics and Government Paternalism // Review of Behavioral Economics. December. Vol. 5. Issue 3–4. Рр. 281–290.

Leonard T.C. (2008). Review of «Richard H. Thaler, Cass R. Sunstein, Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness» // Constitutional Political Economy. Vol. 19. No. 4. Рр. 356– 360.

Mazzola H. (1890). I dati scientifici della finanza pubblica, Roma: in part translated in: R.A. Musgrave and A.T. Peacock (eds.). (1958). Classics in the Theory of Public Finance. London. Рр. 37–47.

McLure C.E.Jr. (1990). Merit Wants. In: Rationality, Individualism, and Public Policy, edited by G. Brennan and C. Walsh. Canberra: Centre for Research on Federal Financial Relations. Рр. 178–85.

Milberg W. (1988). The Language of Economics: Deconstructing the Neoclassical Text // Social Concept. Vol. 4. No. 2. Р. 33–58.

Mitchell G. (2005). Libertarian Paternalism Is an Oxymoron // Northwestern University Law Review. Vol. 99. No. 3. Рр. 1245–1277.

Müller Ch., Tietzel M. (2002). Merit goods from a constitutional perspective. In: Brennan G. et al. (eds.). Method and morals in constitutional economics. Essays in honor of James M. Buchanan. Berlin & New York: Springer. Рр. 375–400.

Musgrave R.A. (1937). The Theory of Public Finance and the Concept of «Burden of Taxation». PhD dissertation. Harvard University.

Musgrave R.A. (1939). The Voluntary Exchange Theory of Public Economy // The Quarterly Journal of Economics. Vol. 53. No. 2. Feb. Рр. 213–237.

Musgrave R.A. (1959). The Theory of Public Finance: A Study in Public Economy. New York: McGraw-Hill.

Musgrave R.A. (1969). Provision for Social Goods. In: J. Margolis, H. Guitton (eds.). Public Economics. London: McMillan. Рр. 124–144.

Musgrave R.A. (1974). Finanztheoretische. Tubingen.

Musgrave R.A. (1987). Merit Goods. In: J. Eatwell, M. Milgate, Р. Newman (eds.). The New Palgrave: A Dictionary Economics. London-Basingstoke: MacMillan. Рр. 452–453.

Plott Ch.R., Zeiler K. (2011). The Willingness to Pay – Willingness to Accept Gap, the “Endowment Effect,” Subject Misconceptions, and Experimental Procedures for Eliciting Valuations: Reply // American Economic Review. Vol. 101. No 4. Рр. 1449–1466.

Priddat B.P. (1992). Zur Ökonomie der Gemeinschaftsbedurfnisse: Neuere Versuche einer ethischen Begründung der Theorie meritorischer Guter // Zeitschrift für Wirtschafts-und Sozialwissenschaften. Band 112. S. 239–259.

Rizzo M., Whitman G. (2018). Rationality as a Process // Review of Behavioral Economics. December. Vol. 5. Issue 3–4. Рр. 201–219.

Samuelson Р. (1954). The Pure Theory of Public Expenditure // Review of Economics and Statistics. Vol. 36. No. 4. Рр. 387–389.

Schmidt K. (1988). Mehr zur Meritorik. Kritisches und Alternatives zu der Lehre von den öffentlichen Gütern // Zeitschrift für Wirtschafts – und Sozialwissenschaften. Bahd. 108. Helf 3. S. 383–403.

Schneider W., Shiffrin R.M. (1977a). Controlled and Automatic Human Information Processing I. Detection, Search, and Attention // Psychological Review. Vol. 84. No. 1. Рр. 1–66.

Schneider W., Shiffrin R.M. (1977b). Controlled and Automatic Human Information Processing II. Perceptual Learning, Automatic Attending and a General Theory // Psychological Review. Vol. 84. No. 2. Рр. 127– 190.

Shefrin H.M., Thaler R. (1978). An Economic Theory of Self. Center for Economic Analysis of Human Behavior and Social Institutions // Working Paper No. 208.

Simon H.A. (1955). A Behavioral Model of Rational Choice // Quarterly Journal of Economics. Vol. 69. No. 1. Рр. 99–118.

Smith V. (1962). An Experimental Study of Competitive Market Behavior // Journal of Political Economy. April. Рр. 111–137.

Stein L. v. (1885). Lehrbuch der Finanzwissenschaft, Erster Teil, 5th ed. Leipzig.

Sugden R. (2008). Why Incoherent Preferences Do Not Justify Paternalism // Constitutional Political Economy. Vol. 19. No. 3. Рр. 226–248.

Sugden R. (2018). Paternalism and Entrepreneurship // Review of Behavioral Economics. December. Vol. 5. Issue 3–4. Рр. 243–259.

Sunstein C., Thaler R. (2003a). Libertarian Paternalism // American Economic Review. Vol. 93. Pp. 175–179.

Sunstein C.R., Thaler R.H. (2003b). Libertarian Paternalism Is Not an Oxymoron // The University of Chicago Law Review. Vol. 70. No. 4. Рр. 1159–1202.

Thaler R.H. (1999). Mental Accounting Matters // Journal of Behavioral Decision Making. No 12. Рр. 183–206.

Thaler R.H., Shefrin H.M. (1981). An Economic Theory of Self-Control // Journal of Political Economy. Vol. 89. No. 2. Рр. 392–406.

Thaler R.H., Sunstein C.R. (2008). Nudge: Improving Decisions About Health, Wealth, and Happiness. New Haven and London: Yale University Press.

Tietzel M., Muller C. (1998). Noch mehr zur Meritorik // Zeitschrift fur Wirtschafts – und Sozialwissenschaften. Band. 118. Heft 1. S. 87–127.

Tversky A., Kahneman D. (1986). Rational Choice and the Framing of Decisions // The Journal of Business. Vol. 59. No. 4. Part 2. Рр. 251–278.

Wagner A. (1883). Finanzwissenschaft, Erster Teil, 3rd ed., Leipzig; in part translated in R. A. Musgrave and A. T. Peacock [eds.], 1958, Classics in the Theory of Public Finance. London. Рр. 1–8.

Waldfogel J. (2005). Does Consumer Irrationality Trump Consumer Sovereignty? // The Review of Economics and Statistics. Vol. 87. No. 4. Рр. 691–696.

Wright D.J., Ginsburg D.H. (2012). Behavioral Law and Economics: Its Origins, Its Fatal Flaws, and Its Implications for Liberty // Northwestern University Law Review. Vol. 106. No. 3. Рр. 1–106.

Глава 3
Протоанализ национальной конкурентоспособности в «Политической арифметике» У. Петти

Г.Д. Гловели

Глава посвящена протоанализу национальной конкурентоспособности в «Политической арифметике» У. Петти как выводу из меркантилистских рассуждений по поводу причин «голландского чуда». В соответствии с мир-системным подходом И. Валлерстайна доктрина торгового баланса оценивается как дискурс, стимулированный голландской гегемонией и соперничеством в северо-западноевропейском центре после консолидации капиталистической мир-системы. Подчеркнуто, что в XVII в. экономика Голландии заняла самую выгодную структурную позицию в мир-системе и доминировала в сельскохозяйственной и промышленной диверсификации.

Введение

Место У. Петти в истории экономической теории довольно парадоксально. С одной стороны, нет разногласий в признании его первопроходцем в обосновании количественного подхода к экономике, мыслителем, который ввел в ее изучение «язык чисел, весов и мер» (Петти, 1940. С. 156), «пионером макроизмерений» (Мэддисон, 2012. С. 391–397). С другой – беглый и часто «мимоходный» характер разбросанных по сочинениям Петти замечаний по вопросам методологии, экономической теории и политики открывает простор для широкого диапазона интерпретаций научного вклада, часто произрастающих на почве идеологических пристрастий. Как известно, К. Маркс провозгласил Петти «отцом»-основателем классической политэкономии, увидев у «нашего приятеля» страницы с зачатками трудовой теории ценности и анализом дифференциальной ренты (Маркс, 1960. С. 282; 1962. С. 356, 363). То, что Петти придал «самые широкие начала политической экономии» разбору прекрасно подобранных фактов, не отрицал и составитель первой русской библиографии политэкономии, переводчик «Богатства народов» А. Смита П. Бибиков, но аттестовал Петти прежде всего как «робкого» (!) «защитника свободы торговли» (Бибиков, 1869. С. 391). Й.А. Шумпетер и вслед за ним Э. Ролл главной новацией Петти считали внесение фактора скорости обращения денег в монетарный анализ (Schumpeter, 1954. Р. 206; Roll, 1957. Р. 110). А. Ронкалья отводит Петти главную роль в генезисе политической экономии (Roncaglia, 2005. Р. 53), тогда как Т. Негиши (Negishi, 1989) и А. Сандмо (Сандмо, 2018) не упоминают «отца» политической экономии вовсе.

Пристальное внимание Петти к «завоеванию мирового рынка Голландией, которая в то время была… образцовой страной для английских экономистов», было отмечено Марксом (Маркс, 1959. С. 39). Однако этот аспект взглядов Петти в ретроспективе затушевался, и в исследованиях национальной конкурентоспособности не был востребован.

В настоящее время широким признанием пользуется кластерная теория конкурентных преимуществ наций М. Портера, заявленная как новая парадигма, актуализирующая понятие инновационного кластера Й. Шумпетера. В ней за отправной пункт приняты все же классические теории абсолютных преимуществ Смита и сравнительных преимуществ Рикардо (Портер, 1993. С. 29–30). Два южнокорейских автора опубликовали специальное исследование об эволюции теории конкурентоспособности от Адама Смита до Майкла Портера (Dong-Sung Cho & Hwy-Chang Moon, 2013), сочтя углубление «родословной» до Петти ненужным.

Обоснователь иной – мир-системной – парадигмы И. Валлерстайн дал в ее рамках принципиально новое толкование меркантилизма, вращающееся вокруг анализа лидирующего места Голландии (Республики Соединенных провинций Северных Нидерландов) в ядре («сердцевине», core) cформировавшейся капиталистической мир-системы. Валлерстайн согласился с теми, кто оценил его книгу как «внушительную попытку» исторического опровержения «ключевой предпосылки макроэкономического мейнстрима» – закона сравнительных преимуществ Рикардо (Валлерстайн, 2015. С. XXII). Хронологические границы голландской гегемонии – первой в капиталистической мир-системе – Валлерстайн датирует 1625–1672 гг. Это почти совпадает с основной частью жизни У. Петти и описанной им в «Политической арифметике» эпохой, но Валлерстайн его не упомянул.

Проходит мимо фигуры У. Петти и Э. Райнерт в своем конструировании «Другого канона», противостоящего опять-таки «стандартной теории международной торговли», основанной на принципе сравнительных преимуществ Рикардо. Через «головы» Смита и Рикардо Райнерт обращается к «меркантилистскому проекту в Европе», переоценивая меркантилизм как осознание преимуществ отраслей с возрастающей отдачей – т.е. перерабатывающей промышленности и развитого сектора услуг – и соответствующих структурных сдвигов для национального экономического успеха (Райнерт, 2011. С. 38, 109). Примером такого успеха для меркантилистов была Голландия, по максимуму использовавшая возможности диверсифицированного мануфактурного производства и торговли, достигшая опережающего роста предприятий с возрастающей отдачей от масштаба, технологического прогресса, синергии и кластерных эффектов (там же. С. 123–125, 131–132). Райнерт вслед за идеологом «воспитательного протекционизма» Ф. Листом (List, 1856. Р. 407) высвечивает смутную фигуру неаполитанца А. Серра²⁵, уловившего разную динамику отдачи диапазона дифференциации продукции в сырьевых и обрабатывающих отраслях (там же. С. 184); цитирует Дж. Чайлда – но не У. Петти, отчеканившего в «Политической арифметике»: «Промышленность доставляет больше барыша, чем сельское хозяйство, а торговля – больше, чем промышленность» (Петти, 1940. С. 162).

Петти не употреблял вводимого Э. Райнертом в экономический анализ слова «эмуляция», толкуемого Окфордским словарем английского языка как «попытка сравниться с другими или превзойти их в каком-либо достижении или качестве» (Райнерт, 2011. С. 46). Но «Политическая арифметика» У. Петти пронизана духом британского стремления уяснить и «эмулировать» достижения Республики Соединенных провинций. Из этого духа родился анализ голландских преимуществ, чрезвычайно интересный для сравнения с современными концепциями национальной конкурентоспособности.

«Ромб» и «веер» национальных преимуществ: «политическая арифметика» конкурентоспособности

Как известно, Петти имел за плечами опыт корабельного юнги и нидерландского студента-медика, прежде чем стать «смелым мыслителем, но совершенно фривольным армейским хирургом, который одинаково был способен грабить Ирландию под эгидой Кромвеля, как и, пресмыкаясь, вымаливать у Карла II титул баронета за этот грабеж» (Маркс, 1959. С. 40). Первой книгой Петти стал «Трактат о налогах и сборах» (1662); в том же году вышел снискавший международную известность памфлет амстердамского купца П. де ла Кура «Интерес Голландии».

Революционный диктатор Кромвель был посмертно обезглавлен после династической реставрации, но одновременно его направленный против коммерческих интересов Голландии Навигационный акт был усилен Законом о мореплавании (1660), проведенным канцлером казначейства и бывшим посланником в Голландской республике Дж. Даунингом. Весьма ко двору пришлась изданная старая рукопись Т. Мана «Богатство Англии во внешней торговле, или Баланс нашей внешней торговли как регулятор нашего богатства» (1664). До того времени, как Петти завершил «Политическую арифметику», вышел еще целый ряд книг о выгодах от активного торгового баланса и способах его достижения в Англии (по образцу Голландии!): С. Фортрея, директора Ост-Индской компании Дж. Чайлда, английского посланника в Голландии У. Темпла и т.д.

В этих книгах, особенно в «Наблюдениях над Соединенными провинциями Нидерландов» (1673) баронета У. Темпла, назвавшего голландский флот «подвижным составом океана», было указано на такие составляющие голландского экономического успеха, как: выгоды для экономики Соединенных провинций от легкости и дешевизны транспортировки товаров по рекам, каналам и морям; масштабы нидерландского рыболовства и торгового посредничества между разными частями Европы, а также достигнутого колониального могущества; умение трудолюбивого голландского населения обогащаться промышленностью, улучшающей в мануфактурах продукцию, ввозимую из-за границы; законодательство и правосудие, гарантировавшие права личности и собственности; веротерпимость, привлекшую в Северные Нидерланды множество предприимчивых иммигрантов, искушенных в ремеслах и коммерции; налаженное банковское дело, позволяющее всякому без опасений переводить свои деньги в любое место.

Петти, своими глазами видевший впечатляющую гавань Амстердама, куда заходило в один день до 2 тыс. кораблей, крупные припортовые предприятия (например, сахарорафинадные) и др., систематизирует все вышеперечисленное и идет дальше.

1. Он уточняет, что ни одно промышленное предприятие Голландии не отдалено более чем на милю от судоходных вод. При огромном преимуществе водной транспортировки из-за дешевизны (расходы ^1/₁₅–^1/₂₀ от сухопутной) голландцы наладили «самым решительным и отменным образом» доставку иноземного сырья и обратный вывоз разнообразной мануфактурной продукции. «Не перерабатывают ли они сахарный тростник Западной Индии, лес и железо Балтики, пеньку России, олово, цинк и шерсть Англии, ртуть и шелк Италии, пряжу и красящие вещества Турции?» (Петти, 1940. С 162, 163–164).

2. Петти подчеркивает, что морское рыболовство стимулировало развитие «нескольких, дающих большую выгоду отраслей промышленности», углубляя разделение труда до строительства многих специальных сортов судов и поставок различных принадлежностей для флота (там же. С. 163, 165). По существу, он описывает то, что И. Валлерстайн при характеристике голландской гегемонии в XVII в. называет «поразительной связкой судостроения с индустриально-коммерческим комплексом» (Валлерстайн, 2016. С. 51), а Э. Райнерт – экономией от диверсификации производства и синергией (Райнерт, 2011. С. 133).

3. Петти отмечает, что ровная поверхность Голландии, во всех частях продуваемая с моря, благодатна для многочисленных ветряных мельниц. Применение их энергии, по его подсчетам, увеличило производительность труда в 40 раз (Петти, 1940. С. 162). Эта оценка несколько завышена, но в целом верно характеризует эффект от ветромеханизации голландского судостроения и производства потребительских товаров, который был достигнут за счет внедрения изобретений Корнелиса Корнелисзона из Ёггеста – ветромеханизмов лесопиления и неоднократного размола растительного сырья (Дэвидс, 2019. С. 219–220, 213). Ветер не только сделал Голландию свободной, как писал К. Маркс (Маркс, 1960. С. 386). Ветромеханическая энергетика обеспечила отрыв голландцев в судостроении от всей остальной Европы (число голландских кораблей, по подсчетам Петти (Петти, 1940. С. 159), достигло почти половины общеевропейского) и появление новых типов судов большего размера, стимулированное спросом со стороны рыболовства и торгового мореплавания.

Голландцы первыми применили ветряные мельницы для дубления кожи, изготовления замши, белил, синьки, шлифовки металла (Дэвидс, 2019. С. 274–275).

4. Наконец, Петти указывает, что благодаря доходам от экспорта разнообразной промышленной продукции голландцы освободились от трудоемкого и маловыгодного патриархального сельского хозяйства, они «переложили на датчан и поляков» разведение скота и земледелие, покупая у тех молодой скот и хлеб (Петти, 1940. С. 171). Это позволило опять-таки разнообразить и само сельское хозяйство, занимаясь возделыванием масличных и технических культур (рапс, лен, конопля, марена) и откормом молочного скота, и промышленную переработку продукции земледелия и животноводства.

Сравним теперь анализ Петти с «ромбом национальной конкурентоспособности» теории М. Портера, объединяющим четыре детерминанты конкурентных преимуществ (Портер, 1993. С. 93) :

• параметры факторов производства;

• родственные и поддерживающие отрасли;

• параметры спроса;

• структура и стратегия фирм (в контексте отраслевых рынков).

Несомненно, что Петти проанализировал три из четырех детерминант. К уже сказанному о преимуществах Голландии в факторах производства следует добавить приток умений и капиталов благодаря иммиграции в веротерпимые Северные Нидерланды массы религиозных диссидентов. Они, как подметил Петти (предвосхитив более чем на два века полемику о «духе капитализма» между М. Вебером и В. Зомбартом), везде являются наиболее энергичной и предприимчивой частью населения (Петти, 1940. С. 167). Среди новых голландских изысканных производств – curious arts, как называли их во времена Петти (Petty, 1899), были изготовление курительных трубок и алмазогранильное ремесло; первое было внедрено в Северных Нидерландах англичанами, второе – португальскими евреями-сефардами (Дэвидс, 2019. С. 201, 226).

Описывая многочисленные виды деятельности, спрос на продукцию которых предъявляют голландский флот и рыболовство, Петти, по существу, раскрыл значение того, что Портер называл сегментной структурой спроса (Портер, 1993. С. 108) на внутреннем рынке для достижения национального конкурентного преимущества. Петти обратил внимание на преимущества, обеспеченные информированностью об избытках или нехватках того, «что имеется в том или ином месте», и возможностями растущего сбыта на внешних рынках за счет специализации на том, чего никто более не производит (Петти, 1940. С. 163). А рассмотренную Петти цепочку – «низкий фрахт – заморское сырье – голландская мануфактура – экспорт» – можно рассматривать как яркий исторический пример указанных Портером «определенных механизмов», посредством которых спрос «буквально выталкивает производимые в стране товары и услуги на мировой рынок» (Портер, 1993. С. 120).

Захват голландцами морских торговых перевозок и дальних рынков сбыта обеспечил новаторство в использовании сырья, зачастую импортного, и внушительное расширение ассортимента продукции с вхождением в самые высокие сегменты рынков в главной отрасли мануфактурной промышленности – текстильной. Голландцы развили у себя шелкоткачество, освоили производство различных сортов льна и создали новую отрасль – производство смесовых тканей из льна и шерсти, льна и хлопка, шерсти и хлопка (Дэвидс, 2019. С. 169, 187, 191).

Единственная сторона портеровского «ромба национальной конкурентоспособности», не проанализированная У. Петти, – стратегия и структура фирм. Современные историко-экономические исследования позволяют восполнить этот пробел, а заодно и таковой в анализе мануфактурной стадии капитализма К. Марксом, который ограничился противопоставлением «гетерогенной» и «органической» мануфактур как разновидностей централизованной, не уделив внимания типу предприятий, названному в знаменитой просветительской «Энциклопедии» «рассеянной мануфактурой». (Мануфактура, 1978. С. 161).

Но уже историческая школа в политэкономии показала, что для мануфактурного периода в Европе было характерно преобладание «рассеянной» и «смешанной» мануфактур, особенно в ведущей группе промышленных отраслей – текстильной. «Смешанная» мануфактура была эпохальной организационной инновацией – вертикальной интеграцией производства, позволившей удешевлять конечную продукцию за счет значительного сокращения операционных издержек и осуществляемой богатыми торговцами-предпринимателями. В Голландии их называли reders. Они закупали сырье, организовывали кардочесание, прядение, ткачество силами текстильщиков-надомников, которых снабжали необходимым инвентарем; при этом строили собственные красильные, гладильные и отделочные централизованные мастерские, а также брали на себя сбыт готового товара на международных рынках. Вдобавок reders для работы в текстильных отраслях стали активно привлекать детей, что позволяло экономить на заработной плате²⁶ (Дэвидс, 2019. С. 164).

И нельзя, конечно, не упомянуть о Голландской Ост-Индской компании (VOC), ставшей первой крупной фирмой современного типа, сделавшей популярной акционерную систему и само слово «акция» (Вебер, 2001. С. 260). Запечатленная нидерландским художником Яном Вермеером Делфтским, современником У. Петти, монограмма Голандской Ост-Индской компании стала самой известной торговой маркой того времени, возможно, даже «первым глобальным логотипом», а выстроенная компанией кругосветная корпоративная сеть – моделью для крупных коммерческих предприятий, которые в настоящее время доминируют в мировой экономике (Brook, 2007. Рр. 12–14). Именно благодаря налаженным VOC прямым связям между дальними производителями и финансовыми институтами Амстердама голландские капиталисты получили ту, отмеченную Петти, информацию об избытках или нехватках товаров «в том или ином месте», которая дала возможность «наблюдать за дисбалансом мировой торговли, регулировать его и наживаться на нем» (Арриги, 2006. С. 196). Прибыли и быстрый рост Голландской Ост-Индской компании внесли решающий вклад в превращение Амстердамской биржи в первый постоянно действующий фондовый рынок (Бродель, 1988. С. 88), а Амстердама, с его отмеченным Петти процветающим банковским делом, – в мировой финансовый центр.

Протоанализ национальной конкурентоспособности, осуществленный У. Петти на примере Республики Соединенных провинций Северных Нидерландов, выглядит еще более впечатляющим, если обратиться к классификации национальных конкурентных преимуществ, разработанной на материале промышленности США российским экономистом С.В. Емельяновым (Емельянов, 2001. С. 30–31, 46, 59). Эта классификация, в отличие от «ромба» М. Портера, может быть уподоблена развертывающемуся «вееру» пяти типов конкурентных преимуществ, к которым относятся:

1) ресурсные, возникающие благодаря выгодному местоположению (близости к транспортным и информационным коммуникациям), доступности природных ресурсов, заемного капитала и рабочей силы;

2) технологические, обеспечивающие экономию от масштаба при применении технологий массового производства и позволяющие изменять структуру экспорта в пользу продуктов более высокой степени переработки;

3) инновационные, позволяющие увеличивать потребительский эффект от качественных параметров приобретаемой продукции, реализующие результаты НИОКР и эффекты от привлечения квалифицированных иностранных специалистов;

4) глобальные, связанные с формированием общественно значимых стандартов хозяйственной деятельности;

5) культурные.

О трех первых типах этой классификации применительно к Республике Соединенных провинций «золотого века» уже достаточно сказано выше. К четвертому типу во времена Петти, называвшего самой полезной из всех профессию моряка, относилось, говоря словами современника Петти нидерландца П. де ла Кура, извлечение национальных выгод «из моря, которое является общим для всех» (цит. по: (Weststeijn, 2012. Р. 229)).

Что касается культурных преимуществ Голландии, то Петти указывает на «всенародное изучение» в этой стране «искусства чисел, мер и весов»²⁷ (Петти, 1940. С. 166). Это преимущество переходило в глобальное в океанской навигации. Голландские моряки стали первыми применять новые разновидности навигационных таблиц, по которым можно было определять координаты в открытом море, зная курс на руле, пройденное расстояние, перемену широты и долготы (Дэвидс, 2019. С. 164). Специально для мореплавания еще один современник Петти, знаменитый астроном, физик и математик Х. Гюйгенс (сын председателя госсовета Республики Соединенных провинций), изобрел маятниковые часы (1658) и дал их математическую теорию (1673).

Однако глобальные преимущества Голландии могут и должны быть рассмотрены и в ином ракурсе – как обусловленные структурной позицией страны-гегемона в сформировавшейся капиталистической мир-системе.

Доктрина торгового баланса и голландская мир-системная гегемония

Выше упоминалась знаменитая книга Т. Мана «Богатство Англии во внешней торговле, или Баланс нашей внешней торговли как регулятор нашего богатства» (1664). Ее заглавие А.Смит отождествил с «фундаментальной максимой политической экономии не только в Англии, но и во всех других коммерческих странах» (Smith, 1776. Р. 8), конструируя «меркантилизм» как антитезу себе. С Мана (Петти – следующий) в хронологическом порядке ведет отсчет «ста великих экономистов до Кейнса» М. Блауг (Блауг, 2005. С. 9), для которого несомненно, что «сердцевина меркантилизма» – доктрина благоприятного торгового баланса (Blaug, 1985. Р. 10).

Но «Богатство Англии» – не первая книга Мана. До этого было «Рассуждение о торговле Англии с Ост-Индией» (1621), где он еще не выделял особо Нидерланды в ряду государств, преуспевших в активном торговом балансе. В посмертной же его книге Соединенные провинции уже подробно рассматриваются как «чудо», «величайший и славный пример» того, как добиться большого богатства и мощи за счет размаха флота и своей усердной торговли с иностранцами, с одновременным раздражением тем, что «не существует другого народа, который бы в большей мере подкапывался, вредил и затмевал нас ежедневно в нашем мореходстве и торговле за границей и у себя стране» (Ман, 1935. С. 177, 183). Она была написана где-то на рубеже 1620–1630-х гг., т. е. в начале периода, определяемого И. Валлерстайном как голландская гегемония в капиталистической мир-системе.

Согласно концепции «исторического капитализма» Валлерстайна, голландская гегемония – первая в современной мир-системе, результат победы сложившейся и расширяющейся (до сих пор) западной мир-экономики над западной же мир-империей испанских и австрийских Габсбургов. Благодаря этой победе западная мир-экономика стала глобальной исторической системой, постепенно подчинившей себе все мир-империи и мини-системы. (Все предыдущие рыночные мир-экономики оказывались непрочными, и они распадались, либо поглощались редистрибутивными мир-империями – более или менее длительными крупными территориальными образованиями с централизованной политической властью, в которых связность поддерживалась военной силой и бюрократией).

Подчеркивая, что связность капиталистической мир-системы обеспечивается относительно автономными и притом расширяющимися цепочками рыночных обменов, Валлерстайн настаивает, однако, что эти обмены не являются взаимовыгодными, и западоцентричный капитализм возник и воспроизводится как иерархия мир-системных уровней, определенная неравными структурными позициями центра, полупериферии и периферии в международном осевом разделении труда (Валлерстайн, 2016. С. XII).

Благодаря сплетению некоторых исторических случайностей, страны приатлантического северо-западного «треугольника» Европы (Нидерланды, Англия, Франция) составили центр («сердцевину», «ядро» – core) формировавшейся мир-системы, оказавшись лучше, чем остальная Европа, приспособленными к тому, чтобы разнообразить свою сельскохозяйственную специализацию, а затем и промышленность – текстильную, кораблестроение, металлообработку. Эта диверсификация способствовала развитию аренды и наемного труда, а также наращиванию доли экспортной продукции с высокой добавленной стоимостью. В то же время Восточная Европа и Западное полушарие стали периферийными зонами, специализирующимися на экспорте сырьевых товаров – зерна, древесины, хлопка, сахара, а юго-западная Европа, включая Италию, – полупериферийной зоной, экспорт которой был связан с ограниченным кругом дорогой промышленной продукции (например, шелком), кредитными операциями и трансакциями со специями. Такая специализация способствовала использованию рабства, барщины и издольщины как форм контроля над трудом (Валлерстайн, 2001. C. 37–38).

Валлерстайн по-новому интерпретировал такие исторические феномены, как плантационное рабство и «второе издание крепостничества» (Бродель, 1988. С. 259–272), оценивая их не как «аномалии» или «пережитки предшествующих формаций», а как логичное следствие периферийного включения в капиталистическую мир-систему – принудительного производства урожая на экспорт. Другой его новой интерпретацией, подчеркнутой в заглавии 2 тома его книги, было объяснение меркантилизма как государственных мер, среднесрочной целью которых было увеличение общей эффективности производственной сферы, хотя «во главу угла меркантилизм ставил вопрос обращения товаров – как в смысле оборота драгоценных металлов, так и в плане формирования балансов торговли» (Валлерстайн, 2016. С. 44). Наконец, анализ Валлерстайном гегемонии Голландской Республики и ее превращения в «модель цивилизации» для всей Европы (там же. С. 79) высвечивает причины голландского эталона для доктринеров благоприятного торгового баланса по всей Европе – от Атлантики до Зауралья.

С одной стороны, Валлерстайн на примере Голландии показал, что при гегемонии промышленная продукция лидирующей державы производится столь эффективно, что оказывается в целом конкурентоспособной даже в других государствах центра мир-системы (там же. С. 44–45). Эти государства в период голландской гегемонии – Англия и Франция – ожесточенные соперники Северных Нидерландов в борьбе в центре мир-системы (там же. С. 87–152). Их «меркантилистская» литература свидетельствует, что именно в то время голландские мануфактурные товары достигли конкурентоспособности указанного уровня. Англичане долго жалуются на импорт многих материй и утвари из Соединенных провинций; француз А. де Монкретьен, автор первого «Трактата по политической экономии», видит за успехами голландского экспорта и транзита промышленную изобретательность голландцев и негодует, что они не только ввозят во Францию «новые» ткани (камлот, саржу), мыло, сыр, масло, но и вытесняют его соотечественников с рынков полотна, на которых Франция, казалось бы, имела укорененное в ее угодьях и ремесленных традициях прочное преимущество (Montchrétien, 1889. Рр. 119, 207).

С другой стороны, отосланный московским царем в почетную ссылку в зауральский Тобольск хорват-панславист Крижанич сетует, что «поляки и весь народ славянский совершенно не умеют вести дальней торговли ни на море, ни посуху», посему «немцы» из Польши «вывозят всю пшеницу» (Крижанич, 1997. С. 198). Под «немцами», которыми католик Крижанич называл всех протестантов, он в данном случае подразумевал именно голландцев, поставивших под свой контроль балтийский вывоз из Гданьска (Данцига) спускавшихся по Висле ластов шляхетского зерна, выколачиваемого из крепостных на шестидневной барщине (Бродель, 1988. С. 260, 263–264). А собственно «немцы» из периферийных государств Священной Римской империи германской нации, не имея доступа к морской торговле, рассчитывали на мелкодержавный абсолютизм и «камеральные науки», чтобы по примеру голландцев улучшать торговый баланс за счет экспорта мануфактурных изделий (И.Й. Бехер. См.: (Валлерстайн, 2016. С. 49–50)), внутреннего судоходства (каналы), налоговых поступлений (акцизы) (Ф.Л. фон Зекендорф. См.: (Райнерт, 2011. С. 222–223)).

В историографии экономических учений У. Петти обычно рассматривается как автор, с которого началась «реакция против меркантилизма» (Ингрэм, 1897. С. 74; Левитский, 1914. С. 269), в марксистской традиции – как зачинатель классической политэкономии, оставивший меркантилистские воззрения своих ранних произведений (Плотников, 1935. С. 62). Но, несомненно, что Петти сохранял до конца приверженность доктрине торгового баланса. Он считал бессмысленным запрещение вывоза денег, но при этом отдавал явное предпочтение драгоценным металлам, поскольку золото и серебро почитаются за богатство не в определенное время и в определенном месте, а везде и всегда (Петти, 1940. С. 46, 165). Он видел в жадном стремлении к золоту, охватившем общество его времени, мощный стимул к завоеванию рынков (Топер, 1929. С. 136).

Но, будучи проницательнее всех прочих доктринеров торгового баланса, Петти увидел и другое: связь благоприятного торгового баланса и диверсификации сельскохозяйственной и промышленной продукции с выгодной структурной позицией в международном разделении труда. Одна из ключевых составляющих голландского успеха, по Петти, – перекладывание на датчан и поляков старинных патриархальных занятий скотовода и хлебопашца, «убыль» собственного земледелия ради того, чтобы заниматься постройкой домов, плотин, верфей, кораблей, оборудования и разведением «необыкновенных цветов и фруктовых деревьев» и технических культур, являющихся «основой нескольких дающих большую выгоду отраслей промышленности» (Петти, 1940. С. 164, 171). Иными словами (мир-системными), Петти акцентировал внимание на структурных конкурентных преимуществах, обусловленных «выносом» наиболее обременительных и малодоходных производств; опережении страной-гегемоном всех прочих в диверсификации хозяйственной деятельности и сосредоточении на высокоприбыльных производствах конечной отделки, и, напротив, – закреплении за периферийными странами в период их вхождения в капиталистическую мир-систему односторонней специализации на габаритных товарах с низкой добавленной стоимостью. Это подталкивало данные страны (Данию, Польшу и другие государства к востоку от Эльбы) ко «второму изданию крепостничества» как социальной цене коммерциализации сельского хозяйства и активизации торгового баланса (Виппер, 1944. С. 14; Фриз, 1998. С. 75–79; Валлерстайн, 2016. С. 166).

Заключение

Отмеченное во введении парадоксальное место У. Петти в истории экономической теории нашло отражение и в работах самого, пожалуй, известного специалиста в этой области за последние несколько десятилетий – М. Блауга. В своем главном труде (Blaug, 1985) он упоминал «политического арифметика» мельком, ни разу не удостоив даже отдельного абзаца. Зато в галерее «ста великих экономистов до Кейнса» рассыпался в похвалах автору «ослепительных работ», который «генерировал идеи, касающиеся всех аспектов экономики» и оставил «настоящий рог изобилия терминов и концепций, которые стали преобладать в экономической мысли в течение последующих трех веков» (Блауг, 2005. С. 236–237).

К этой характеристике можно смело добавить и еще один век – нынешний, а к длинному перечню новаций Петти – содержащийся в «Политической арифметике» протоанализ конкурентных преимуществ наций. В «голландский век» капиталистической мир-системы Петти разглядел как последствия расхождения в ней структурных позиций, так и преимущества диверсификации национальной экономики, обеспечивающие перевес отраслям с возрастающей отдачей. Остается отразить этот протоанализ в новых курсах по истории экономических учений и в преамбулах к новым ретроспективным исследованиям национальной конкурентоспособности.

ЛИТЕРАТУРА

Арриги Дж. (2006). Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени. М.: ИД «Территория будущего».

Бибиков П.А. (1869). Библиография замечательнейших сочинений по политической экономии // Бланки Ж.А. История политической экономии в Европе. Т. 2. / Пер. П.А. Бибикова. Спб.: Тип. И.И. Глазунова.

Блауг М. (2005). Сто великих экономистов до Кейнса. СПб.: Экономическая школа.

Бродель Ф. (1988). Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 2. Игры обмена. М.: Прогресс.

Валлерстайн И. (2001). Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб.: Университетская книга.

Валлерстайн И. (2015). Мир-система Модерна I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М.: Ун-т Дмитрия Пожарского.

Валлерстайн И. (2016). Мир-система Модерна II. Меркантилизм и европейская консолидация европейского мира-экономики (1600– 1750). М.: Ун-т Дмитрия Пожарского.

Вебер М. (2001). История хозяйства. Город. М.: «Канон-Пресс Ц»: «Кучково поле».

Виппер Р.Ю. (1944). Иван Грозный. М-Л.: Издательство Академии наук СССР.

Дэвидс К. (2019). 450 лет лидерства: Технологический расцвет Голландии в XIV–XVIII вв. и что за ним последовало. М.: Альпина Паблишер.

Емельянов С.В. (2001). США: международная конкурентоспособность национальной промышленности. М.: Международные отношения.

Ингрэм Дж.К. (1897). История политической экономии. М: К.Т. Солдатенков.

Крижанич Ю. (1997). Политика. М.: Новый Свет.

Левитский В.Ф. (1914). История политической экономии в связи с историей хозяйственного быта. Харьков: тип. А. Дарре.

Ман Т. (1935). Богатство Англии во внешней торговле, или Баланс нашей внешней торговли как регулятор нашего богатства / Меркантилизм: Сборник / Под ред. И.С. Плотникова. Л.: Соцэкгиз.

Мануфактура (1978) / История в Энциклопедии Дидро и д’Аламбера / Пер. и примеч. Н.В. Ревуненковой / Под общ. ред. А.Д. Люблинской. Л.: Наука.

Маркс К. (1959). К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 13. М.: Политиздат.

Маркс К. (1960). Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. М.: Политиздат.

Маркс К. (1962). Теории прибавочной стоимости // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 26. Ч. I. М.: Политиздат.

Мэддисон Э. (2012). Контуры мировой экономики в 1-2030 гг. М.: ИИГ.

Петти У. (1940). Экономические и статистические работы. Т. I-II. М.: Соцэкгиз.

Плотников И.С. (1935). Меркантилизм и его разложение / Меркантилизм: Сборник / Под ред. И.С. Плотникова. Л.: Соцэкгиз.

Портер М. (1993). Международная конкуренция. Конкурентные преимущества стран. М.: Международные отношения.

Райнерт Э. (2011). Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. М.: ИД ГУ-ВШЭ.

Сандмо А. (2018). Экономика – история идей. М.: Институт Гайдара.

Топер С. (1929). Вильям Петти (Жизнь замечательных людей). М.: Московский рабочий.

Фриз П.Г.Г. (1998). Социально-экономическая структура европейского общества и ее изменения в XV–XVIII вв. // От аграрного общества к государству всеобщего благосостояния. М.: РОССПЭН.

Blaug M. (1985). Economic theory in retrospect (4th ed.). Cambridge, New York: Cambridge University Press.

Brook T. (2007). Vermeer’s Hat: The Seventeenth Century and the Dawn of the Global World. London: Bloomsbury Press, Profile Books.

Dong-Sung Cho & Hwy-Chang Moon. (2013). From Adam Smith to Michael Porter: Evolution of Competitiveness Theory. Singapore: World Scientific.

List F. (1856). National System of Political Economy. Transl. from the German. Philadelphia: Lippincott and Co.

Montchrétien A. de (1889). Traicté de l’oeconomie politique, ed. Th. Funck-Brentano. Paris, Librairie Plon, E.Plon, Nourrit et Cie.

Negishi A. (1989). A History of Economic Theory. Amsterdam. N.Y.; Oxford; Tokyo: North-Holland.

Petty W. (1899). The economic writings / Еd. Ch. H. Hull. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press. /oll.libertyfund.org/titles/petty-the-economic-writings-of-sir-william-petty-vol-1.

Roll E. (1957). History of Economic Thought. Р. London: Faber & Faber.

Roncaglia A. (2005). The Wealth of Ideas. A History of Economic Thought. Cambridge: Cambridge University Press.

Schumpeter J.A. (1954). The History of Economic Analysis. New York: Oxford University Press.

Smith A. (1776). An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. Vol. II. London. Printed for W. Strahan and to T. Cadell in the Strand.

Templ W. (1705). Observations upon the United Provinces of the Netherlands. 7 ed. Corrected and augmented. L.: J. Tonfon. books.google.ru/books?id=_Su2ogKHsUEC&pg=PP9&hl=ru&source=gbs_selected_pages&cad=2#v=onepage&q&f=false.

Weststeijn A. (2012). Commercial Republicanism in the Dutch Golden Age: The Political Thought of Johan & Pieter de la Court. Leiden. Boston: Brill.

Глава 4
From Karl Menger to Charles Menger at Last: The (very) long delayed Reception in France of the Works by Austrian School Founder Carl Menger

G.J.-P. Campagnolo

Father of the “Austrian” Marginalist revolution and founder of the so-called “Austrian School of economics”, Carl Menger (1840–1921) had a mixed reception in different periods of French economics. Despite the fact that Menger’s ideas were acknowledged and welcomed around 1900, his works were not made available in French. The grounding stones of the Austrian school were two major works by Menger. They were translated in many of the languages of science, yet not in French for more than a hundred years, indeed almost a century and a half. At last they were published in French in the decade 2010–2020: (1) Menger’s methodological treatise, the Investigations (1883) was fully translated and commented in 2011; (2) his theoretical treatise, the Principles (1871), was fully translated and commented in 2020 – in both cases, by the author of this paper.

Why it is so? I have already partly answered elsewhere. A key point about the French context, in comparison with other countries, is that Austrian ideas found there a less than warm welcome. Early reception was followed by almost a century of oblivion and no attention was paid to a major stream of thought whose supporters bypassed France in their exile from Mitteleuropa to the UK (for instance, the London School of Economics) or to the US (NYC, the Midwest or the Deep South). France remained among the major countries of science the only one not to have a translation in their language: one century after he deceased and one and a half century after his original masterwork, we may at last speak of Charles Menger.

Introduction

Proceeding from a chronology of the reception in France of the works of Carl Menger (1840–1921), the following essay shall present:

– firstly, Menger’s ideas were welcomed before World War I, and how a translation of his works was called for by French economists, yet this call remained unanswered;

– secondly, how the Interwar, War and Postwar then passing, no renewal of interest happened before the contemporary period. As the relay was taken by the “Austrian school” from its Mitteuropa original grounds to a new land of election in the United States, what “American-Austrian disciples” disciples passed on was quite different from the genuine brand.

As the arts and sciences flourished in 1900 Vienna, they were also received in France. With the end of the Austro-Hungarian Empire (defeat in WWI in 1918) and the march towards the end of Austria altogether (the Anschluss in 1938), during the Interwar Austrian exiles bypassed France on their path from Europe to America. This explains the first reception and then the lack of impact, and the entire neglect that followed. And when Austrian economic made their way, they were rejected. This was partly the result of a total lack of translations of the works by Menger. Hence a long rejected tradition of Austrian economics shall find a new understanding as translations come at last during the decade 2010–2020, the Investigations into the Method in 2011 and the French translation and first publication of the annotations of the 1871 Principles of Economics in 2020, that is to say almost 150 years after the original publication.

From Menger’s death in 1921, a time period when the defeat of Austria in World War I meant the end of the Habsburg Empire, a century has passed. During that century, there were indeed less and less “continental” Austrians – and a moment came when US-born school members made it sensible to speak of an “Austro-American school” as a synonym for “Neo-Austrian school”. This is also where Menger’s influence might have faded, vanished, or at least have been tarnished for good. It is on the contrary from Vienna and in a context of theories born in “old” Europe that Menger had “fathered” and “grand-fathered” disciples in a school whose denomination passed to posterity by the name of its original place.

This essay starts by recalling an astonishing letter by Charles Rist for the Jubiläum of Menger: Rist regretted the lack of a translation into the French language. That was in 1909. The request was answered in the 21st century, and through efforts in the archives, more material has been added. This is what shall be presented in the following pages.

Early reception of Menger in France

The need for a translation of Menger’s Works

The early reception of the ideas of Menger was somehow productive in the French academia despite the lack of a translation into the French language. Indeed, as a witness of this situation, let us quote the following letter by Charles Rist, dated “26 octobre 1909” and sent to the Organizer of the Jubilaümfest by Rist from his Montpellier residence (“Villa Pauline, Chemin de Nazareth”). It goes like that (my translation from the French):

“Monsieur /Sir […]

It is a great honor to be associated with Professor Karl [sic] Menger jubilee. It is a joy […]

One may truly say that a new era of political economy as a science has been opened by M. Menger’s Grundsätze der Volkswirtschaftslehre. Not only has M. Menger given a fruitful view, whose triumph he could himself see, but he also gave the pitch and provided a new style within economic debates. He saved economic theory from tedious and ordinary talks in bringing a lofty philosophical tone, together with intellectual vigor which has become the brand of his own school and contributed much in bringing him the liking and admiration that his school has won nowadays. I myself gladly acknowledged somewhere else²⁸ my very high opinion of his Untersuchüngen [sic] über die Methode der Socialwissenschaften, a volume that ranks amongst the classics, and whose role in the literature can only grow thereafter […]

May I, however, express one regret? It is the fact that no volume by M. Menger has not yet been translated into French. I am convinced that the translation of the Grundsätze would bear as a consequence in France a major leap forward in economic ideas. Many readers who are reluctant to follow mathematical formulae, like those expressed by Stanley Jevons or Léon Walras, would do so much more willingly with the beautiful deductive sentences formulated in M. Menger’s book in his strong and appealing manner. Would not M. Menger provide the chance to remember his jubilee by allowing a French translator to undertake such a task, most worthy for science? This is the wish I dare here to express. I would be most grateful to you, Sir, if you could kindly convey it to M. Karl [sic] Menger […]

Charles Rist, professor of political economy, Montpellier University”.²⁹

Until very recently³⁰, this missing piece in French economic publications, a full translation of Menger’s works, remained a shame to French academia. The lacuna is now fulfilled for both pillars of the Mengerian doctrine, which Rist equally mentioned as missing to French-language readers. In 2020, at last, the situation has changed as follows:

– the major methodological opus by Menger, his Unter-suchungen of 1883 (Untersuchungen über die Methode der Socialwissenschaften und der politischen Ökonomie insbesondere, published in Leipzig by Duncker & Hum-blot: the Investigations into the Method) in its full French translation was completed in 2011.³¹

– And the main theoretical opus, the Grundsätze der Volkswirtschaftslehre (Vienna, published by Wilhelm Braumüller Principles of Economics) of 1871, is now at last available, from February 2020, after one and a half century of delay after the original text (!)

Both publications are by the author of the present essay. Comments are numerous and it is impossible to sum them up in the present paper. However some important features should be stressed: like the fact that the manuscript notes in the copies of the 1871 edition that Menger owned are here used to better discuss Menger’s wish of bringing out a second edition of his Principles. After he died, his son carried on this task in the 1923 edition. But, as is explained in the new French edition, there would thus be some doubts as to whether the original views by Menger were guaranteed. The long delay for a translation in the context of the French language gave the advantage to publish these notes alongside the translation. As this edition contains manuscript annotations by the author, their input may seem critical to further commentators since previously published material did not contain that information³².

There were only two texts available in French in Menger’s times – and for a century:

• «Contribution à la théorie du capital», adapted by Charles Secrétan from the essay Zur Theorie des Capitales, and published in the Revue d’économie politique, 1887/2, pp. 577–594.

• «La monnaie, mesure de valeur» initially published under the name Charles Menger, in the Revue d’économie politique as well (1892/6, pp. 159–175)³³.

Despite the lack of any other translation, Menger actually met with some non-insignificant relative success in France while he was alive. This was partly due to fame he already obtained. It was possibly not foreign to strong feelings in France against anything “German” after France that was defeated in 1870 against the same Bismarckian Prussia, whereby France lost Alsace-Lorraine to a new Second Reich proclaimed in the Galerie des Glaces of Versailles palace. Had not Austria also fell victim to Prussian troops in 1866 at Königgrätz? Austrians surely did not like the Hohenzollern crown. While not all Frenchmen saw differently Berlin and Vienna (moreover united in the Triple Alliance), the intellectual elites were sensitive to this and to influences from Vienna in so many arts and sciences ‒ the Secession, the new trends in architecture by Loos, literature by Musil, painting by Klimt, Kokoschka, Schiele, music with Schönberg, but also logic, philosophy, physics, and so on.

Austria’s capital, Vienna, was the “Paris of Central Europe”. Parisian elites acknowledged they had a special relationship, to some extent. Austrians resented being subordinate to a Prussian-led German Empire. At the Austrian court may have felt more sympathy towards the French, whom they regarded as Catholics like themselves, and also saw as more cultivated than the Germans. Austrian intellectual elites fought against German influence in the arts and sciences – in economics, the Methodenstreit (“Dispute over the methods”) can also be seen as part of this, as Menger fought Berlin Academia master in economics, Gustav von Schmoller. Thus between France and Austria, an ambivalent relationship prevailed. And to have Menger in the French language was a feast long awaited.

The recognition of the founder of the Austrian school of economics by the French showed best in the recruitment by the “Académie des sciences morales et politiques”, as Menger was made its international corresponding member for the German-speaking world. The “Institut de France” is the highest French academic body. When it needed to replace previous holder Wilhelm Roscher (deceased in 1894), Menger was chosen for the German-language section of “Political economy, statistics and finance”. This was highly symbolic: Roscher was the founder of the German Historical School in the 1840s and surely expectations were high that Schmoller, who presented himself as his legitimate successor, would be succeeding Roscher. As, in the 1880s Menger and Schmoller fought the famous “Dispute over the Methods”, the fact that Menger was chosen was a sign against the “Younger” Historical School of Schmoller. Menger respected more Roscher indee, to whom he had paid tribute to Roscher in the dedication of his Principles of Economics, in 1871.

Nonetheless, there was more than a diplomatic strategy of science involved and Menger was recognized for his theoretical input in economics as a pure theory. Menger had indeed the wish to set such a theory, as shows in his notes as he modified the title-page of his work into allgemeine theoretische Wirtschaftslehre³⁴. However, as Rist had pointed out, almost none of Menger’s works, whether under the title of their first publication or the one Menger had wished to see republished, could be read in French. The key-point and one that explains why speaking of a rejection of Menger and the Austrian school of economics in France makes sense is that this situation would last for more than another hundred years!

French readers of Menger’s works in the original German around 1900

As a consequence of those circumstances, those French scholars who could not read German but who would be interested by Menger would get used to reading his major works in translation. One reason why Menger still met some success is that, before WWI, the interested scholars would often read German, while this would change later on, and especially after WWI and even more WWII, when English would come to dominate. But this was not the case then, and both the theory and the methodology were published in languages of science like Italian – and Russian³⁵, while they were not in English before the 1950s.

The Italian versions, translated early in the twentieth century, were of quite good quality that they served well the community, as long as no translation was available in English, that is to say until 1951 (for the Principles of 1871)³⁶. French economists in general were then trained mostly in English among any other foreign language and they would read Menger from then on in the English translation of the Principles by Hoselitz & Dingwall, (1871/1951) and of the Investigations by Nock & White (1883/1963/1985). I would argue (as I did in presenting my translation³⁷) that it would have served better French economists to keep using the Italian translation – as long as no French one was available. In any case, any double translation worked as a double screening (from the German to another language and reading in this language by French scholars), bringing much confusion in the comments by non-German-reading French social scientists and economists. Often an original German concept was just altogether lost in translation, with misunderstandings so numerous that they still exist to this day and impact scholarship in unfortunate ways³⁸.

But around 1900s, the circumstances that Rist indicated as dearly to be wished for were somehow less of a hindrance as they would become later on. There were more young scholars trained in the “language of the enemy”. As far as those French scholars were concerned, only a few were involved and interested in discovering and uncovering Menger’s views but those ancestors who read German around the 1900s may tell us something that later coming scholars would not – we shall thus discuss more this first period of a reception that appeared as short-lived but indeed productive.

French so-called “liberal” economists had played a major role in nineteenth century French academic landscape, notably through their journal, the long-lived and respectable Journal des économistes. The latter was mostly focused on French erudition and clearly supported the ruling classes. That, plus the criticisms it often received in this respect, induced some younger French scientists to found a new journal, the Revue d’économie politique. The Revue was more oriented toward innovative theories and the international context of science. They invited foreign contributors and soon had a growing audience – as the French language was then, together with German and both more than English, used in the world of science.

Readers of Menger’s works were mostly from this new generation of thinkers and authors, educated either in the French elite school known as “Grandes écoles” (like the École Normale Supérieure and the École Polytechnique) or in the new Departments of economics opened within Law faculties by a decree of the Third Republic (established in 1870 and consolidated in 1876), with the intent of revitalizing Republican spirit and social concerns.

Menger had been critical of earlier French nineteenth-century economics that he had read³⁹. Menger did not approve of advocating causes and added comments to barbed remarks between Say and David Ricardo, showing both his deep interest in Say and his generally unfavorable views on the wording by Say’s heirs. More often Menger was critical of propagandists who, like free-trader Frédéric Bastiat, for example, supported landowners and became the champions of the privileged class. To plea against the State is not a goal in itself, it all depends on economic theories. And the attitude of many French liberals was just as wrong just as that of most German advocates of the Prussian state from within the famous Historical school of economics. Menger clearly rebuked the advocates of a cause rather than the champions of science⁴⁰.

This is not to say that sometimes Menger would not be laudatory of the French, like Count Pellegrino Rossi (actually an Italian exile) whose views on the goal set for economics as a whole he regarded as a true development inasmuch as it extolled following the cogs and wheels of voluntary material exchange between human agents⁴¹.

Hence, despite the lack of translations, a French readership of Menger’s works developed within some of the best young thinkers educated in the new frame provided by Faculties of Economics and the Écoles, especially those students supervised by tutors like the École Normale Supérieure main librarian, Lucien Herr who professed first of all to start and read in depth German-language social sciences in the original. Economics and social sciences were then close to philosophy, social philosophy or “economic philosophy”. Those students would later fill the Academies and honor Menger. Yet they did not translate, as Rist pointed out in 1909⁴².

Amongst members of the newer generation who would access the original text by Menger and spread the word, let me mention here three promising young intellectuals: Élie Halévy (1870–1937), Charles Rist (1874–1955) (quoted above for his 1909 letter) and François Simiand (1873–1935).

All three were born shortly after the French were defeated at Sedan and they belonged to a generation that marked French intellectual history, in particular in defending Dreyfus⁴³. Their vigorous stand for justice was grounded in their staunch Republican views, in contrast with senior economists who often still favored a constitutional monarchy, as well as in their interest in the “social question”. All three young men had started with studies in law or in philosophy before they turned to economics, where they sought solutions to improve the first wave of social reforms in France in the 1900s⁴⁴. All three young men became observers and actors in political life through their intellectual achievements. They found sources for their academic works as well as their ideas for a larger audience within public opinion in reading German-language economists, whom they largely quoted.

Later, their views would diverge: Halévy became a specialist of British history as well as of the development of so-called “radicalism” in philosophy⁴⁵, as he had greatly favored Karl Marx’s writings on the Industrial Revolution. Simiand was inspired by German Historicism and cherished Schmoller. Rist cautiously read the Menger brothers: Anton, the younger of three brothers and Carl, the economist. Anton was an anti-Marxist socialist, and an advocate of enlightened consumerism, in charge of the first part on consumption in Austro-Hungarian imperial commercial law. He wrote The Right to the Whole Produce of Labour⁴⁶. The name of the Menger was first famous through this socialistic opus and only later did ideas of Marginalism together with utility-value pervade the intellectual milieu, thus putting forth the name of Carl, who then superseded his brother Anton⁴⁷.

Labor-value still found support in doctrines based upon Neo-Ricardian and Marxist economic analysis while more innovative views on pure economics took time to emerge. In this perspective, readers of the German economists would often tend to assimilate the views they found in the enormous literature produced by German-language schools. This would create confusion, far from helping clarifying convergences between various theories. Diverging points would often wrongly go unnoticed, and for instance at the École Libre des Sciences Politiques, from 1902, Halévy’s lectures on Austrian Marginalism related it to traits of earlier classical political economy initiated by Adam Smith through spontaneous behavior⁴⁸.

In Halévy’s eyes, a strong argument in favor of the Austrian school was that the methodology raised against German historicism – resulting in the Methodenstreit during the 1880s – was synonym with scientific progress: facts were usefully acknowledged from a theoretical standpoint. However, one should never elude theory, which should necessarily be deductive and “pure” in the sense that Menger had pointed. Socialists would discard the toolbox of methodological individualism and favor the notions of class, nation or race. Halévy was more cautions, however rebuking French liberalism when it advocated peculiar, often petty interests instead of displaying the universality of science.

Among the generation of French readers of Menger around 1900 who were active in introducing marginalist views, the then revolutionary doctrine, I should also name Albert Aftalion.

Adolphe Landry and Étienne Antonelli⁴⁹. They referred more often to works in French by Walras, or in French and in Italian, by Vilfredo Pareto (both in Lausanne, Switzerland, and with no academic positions in France) and in English by Alfred Marshall, Irving Fisher or, while he switched from German to English, to Joseph Schumpeter. The French orientation is anyhow less rich than in other European countries that were impacted by the Austrian school: though glorious, names of supporters are few, and their views mitigated with other concerns⁵⁰. The case of Rist is probably one of the most illustrative.

An example of the reception of Menger’s views in France with Charles Rist

Rist was a member of the French Académie des Sciences morales et politiques. The Académie was aware of the innovative work achieved in Vienna to renew the methods of political economy. Neither the Classical Smithian-Ricardian perspective, nor the inductivist program of German historicism were seen as adequate to build a pure theory of economics. The Académie made clear this awareness in recruiting Menger, who was providing such a new frame with his marginalist reasoning. By choosing Menger as a corresponding member against Schmoller, French Académiciens chose Modernity and proclaimed it. Among them, economists Rist and E. Levasseur wrote (in French) personally to congratulate Menger while the Academy Secretary M. Block stated officially the decision (Block wrote in German)⁵¹.

Moreover Unlike other Marginalists (Walras, Jevons) though, he was a subjectivist, and neither a collectivist (like Walras) nor a supporter of mere mechanisms (like Jevons). More honors had already befallen Menger in France: in 1897 he had been made a member of the Société Statistique de Paris, for instance. Menger’s correspondence shows, besides satisfaction, his concern for a wide audience of his theories over the world, including France, beyond building a specifically “Austrian” school. Menger read French and used it, as show manuscripts in his Nachlass.

His prestige in France, however, did not compensate the absence of a translation of his works, as Rist stressed in the letter quoted above. Rist himself was a product of this newer education implemented by the Third Republic with regard to Law faculties. Whereas economics had been a minor, Faculties of economics now would become autonomous. As Rist was mostly interested in the “social issue”, he wrote his two dissertations (compulsory at the time in Law) on industrial accidents and the workday of the laborer and hourly wages. Law concerns faded in his work in view of economic notions, as happened with the newly created Revue d’économie politique (1887) to counterbalance the Journal des économistes⁵².

Another significant undertaking by Rist was his Histoire des doctrines économiques (History of economic doctrines, first edition 1909) co-authored with Charles Gide. Rist certainly wrote the chapters on the more recent theories and schools (from Saint-Simon to state-socialism of the early twentieth-century: Rodbertus, Lassalle, and Marx as well) with a special interest in Anton Menger’ Neue Staatslehre⁵³. He got to know Carl’s works as well. Once more the two brothers faced each other. Although Rist lauded socialism, he pointed to danger in the pressure of the state over freedom and property. He wished for social laws to fight inequality and benefit workers, but foresaw a future far from glorious if that quest ended freedom. On the one hand, Rist praised Anton for social achievements like the first Austro-Hungarian Code of consumption rights, and on the other hand, aware of Carl’s analytics, he realized potential failures in an interventionist state. As a result, he questioned state interference in the economy: the state would fail discerning the behavior by individual agents, fail to acknowledge individual choice, while favoring their deterrents. Consequently, big structures (large cooperatives, banks “too big to fail” so to speak, federations of industries, like the German Konzerne, as well as private or state bureaucracies) would come to dominate. Rist saw well what Max Weber heralded as well: a hierarchy of norms and constraints (at the judiciary and administrative levels) would bring a future economic bureaucratic order, more appealing to statesmen than to free men. Even in the name of reform, one should keep trusting individual action (Rist, 1903, p. 911) against a threatening growing confidence in bureaucracy.

As he became more and more interested in economics, Rist grew critical of a holistic approach to the economy and favored methodological individualism. He partly joined in Carl’s criticisms against Anton and socialist ideal. Individual behavior enhances intentionality and is proper to fellow human beings while socialism tends to authoritarianism. Individualism in the marginalist doctrine thus displays both rigorous logic for a scientific body of economic knowledge and a moral as well as political basis. Paradoxically, it was Rist’s interest in socialism that gradually brought him to free-trade issues via the discovery of Marginalism. He then explored views by Walras and Pareto, besides Carl Menger. In his long essay in two instalments (1904 and 1907) on “optimistic economics and scientific economics”, Rist depicted, on the one hand, Marginalism as the analysis of trade, production and distribution, while, on the other hand, he delineated the perimeter of normative economics in a positivistic manner. He strictly severed Marginalism and laisser-faire, each being determined in its own right. Rist wrote that “free-competition realizes justice in wealth distribution, as well as the maximal possible welfare accessible through trade and production” (Rist, 1904, p. 645). In his eyes, to uphold Marginalism and to defend proprietors were very different things and he thus fought older French liberal economists (the likes of Bastiat, Leroy-Beaulieu) while endorsing Menger’s views⁵⁴. In a free competition society, prices clear themselves on the market and this signal provides each and every agent with the maximal possible amount of satisfaction that can be gotten in the circumstances. This, plus “subjective utility”, Rist termed “ophelinity” and discard common “utility” (when understood only with an objective meaning).

Rist added that one should not be too optimistic, but rely on mechanisms and devices as Menger had displayed in his books. Trust in pure science bore no specific political contents, since to ascribe such contents to any theory, one needs to know more: essentially the initial endowments of the partners in trade. Justification of wealth differs from free-competition as a « notion agreed by convention” (“une conception conventionnelle”). This also meant that Rist was not simply espousing Menger’s views. He rather sought a path in the French context where economic analysis was influenced either by old-style liberalism or by newly-built (Walrasian) Marginalism. Using notions that mirrored some of the views by Menger, Rist did not endorse Austrian views, as his stand was finally opposite to the “spontaneity” view that Hayek inherited from Menger’s 1883 Investigations into the Method about institutions. Yet Rist acknowledged how Menger distinguished two types of institutions in Part III of the Investigations, on the one hand institutions that are born spontaneously (like money, markets, the state itself in a way) and on the other hand institutions born “pragmatically” through a covenant passed between agents (for instance, how rulers of the state get promoted, often).

In the second part of his 1907 essay, Rist dealt with wealth distribution, and stated that free competition tends to bring equity in the contribution/compensation of productive factors. Free competition acts thus like a device to fix prices of services “correctly”. Once again, initial endowments only are responsible for actual wealth distribution while marginalist economic analysis, if dynamic, describes inflows and outflows of individual income in terms of flux. The stock is heir to historical circumstances. Earlier property endowments can be explained through earlier use of force, skills and intelligence (or trickery). But later evolution follows rules set in competition economics. (Rist, 1907, p. 607): for Rist, the key is dynamics in an Austrian perspective. Inequality should be fought against, as it creates undeserved income but all this gets cleared not through less free activity, but through more free agency. Free competition provides chances wealth may change hands. It is granted that hazardous chance brings “undue” opportunities, but as selection happens, things get cleared. Rist writes:

Humans are not only content with benefitting, in various degrees, of income created by changes in economic equilibria, due to unconscious collective forces and causes. They mean more, they create changes, they voluntarily put themselves in the position of changing these equilibria […] The most perpetual active cause of economic disequilibrium is the agent as such: that agent ceaselessly causes new flux of income to appear and the simultaneous action of all these individuals who bear the same dream and the same worry and compete to reach the same goal, what is it else than a fight for life, in its most brutal and oft cynical manner, but also in its most productive and, yes, most beautiful side? (Rist, 1907, p. 608, our translation).

Creation (innovation) is the key factor – Rist almost heralds “creative destruction” in the sense later set by Joseph Schumpeter (with the notion of schöpferische Zerstörung). Evolutionism and Darwinian selection influence Rist, who speaks of “vital competition”, and the idea of spontaneous order emerges while it was previously discarded. In a nutshell, Rist’s reception of Mengerian themes is clear in the following: 1°. Mengerian Marginalism explains price theory, production and distribution, based upon flux of income whose real-typical laws relate to individual behavior – while only initial endowments explain original differences in wealth, not to subside in the long term; 2°. In socio-economics, “fight for life is the cause of countless conflicts” (Rist, 1907, p. 616) and thus, class warfare in the Marxist sense may be true, but it remains a simplistic view as society cannot be reduced to two classes; 3°. Wealth distribution varies along conventions and institutions and Marginalism details its mechanisms. Individual action is the basic typical relationship to base economy on. Whereas some of those themes are not specifically Mengerian, French readers like Rist read Menger through such lenses and actually read those works, which was to change as none translated Menger’s works.

First reception before WWI ended, followed by a long period of oblivion and rejection

Before WWI, attention was paid to Menger’s views in France. Then followed a long period of oblivion and rejection. That was true for most so-called “liberal” views of any kind. They were often simply rejected as the times called for the “masses” and “mass-leaders”. The Austrian school was almost forgotten, when some of its members did not themselves espouse such views (like Wieser in Das Gesetz der Macht). Most Austrians, true to their individualistic creed, had to flee. They did not come to France. This spans the Interwar, World War II and its aftermath into the Cold War well until the Sixties and Seventies. The 1980S was a turning point, with the fall of Eastern European planned economics. Only in the three more recent decades a revival of Austrian ideas reached France with, last but not least, the translation of the two major works by Menger well into the 21st century, more than a hundred years after Rist’s call. Why was the French so long immune to the posterity of the Austrian school? In a sense this helps understands French economic doctrines and bring into light what the recent work brought with translations long awaited for: a reassessment of Menger’s views.

The Interwar period and the “big sleep” of liberal economic thinking in France

While Rist claimed Marginalism helped clarify mechanisms of value and prices, his attempt to make Menger’s views accepted largely failed. French economists followed other paths, while Austrian ideas were received in other lands⁵⁵. In their place of origin, in Vienna, Ludwig von Mises, holding radical subjectivist lines came after Eugen Böhm-Bawerk, who had set forth more objectivistic views, which indeed makes somehow difficult to reconcile various Austrian orientations (not to mention Wieser). Mises and Hayek saw themselves as Enkelschüler of Menger, while both heirs and critics to Böhm-Bawerk and Wieser⁵⁶.

It is well-known that Austrians stress disequilibria, pointing to complex process with conclusions antagonistic to interventionism. In France, trust in the state is traditionally embedded in the perception of economics, dating back to Ancien Regime Colbertism and finding renewed approval in each regime. Austrians could see the end of the Habsburg Empire, and even the end of Austria with waves of revolutionaries from all extremes, until the final 1938 Anschluss. In the Third republic French economists stuck to their usual “pré carré”.

In a nutshell, the Interwar, between the collapse of Central and East-European Empires, and World War II, saw the heyday of nationalistic and “planist” views, with no room for liberal ideals. The exception is the gathering in Paris in 1938 of what would be known as the “Lippman Conference”. There, liberals sought to save their creed through innovative forms. There were French engineers discussing ideas brought by American journalist, Walter Lippmann, the author of the best-seller The Good Society. Louis Rougier was the organizer of the Congress and the only Frenchman member of the Vienna circle (around Moritz Schlick). His interest in Austrian epistemology and in economics helped defend a doctrinal liberalism. But when it came to Austrian views, epistemology and philosophy of science were the focus of interest, not economics, like at the Congress for the Philosophy of Science held at the Sorbonne in 1935⁵⁷. The Lippmann Conference was mythified, yet its contents largely left in oblivion: its Acts were only retrieved and published recently⁵⁸.

Besides Rougier, economists interested in Austrian matters were the exception, like François Perroux (1903–1987), who did much to favor the reception of free economics distinct from French liberal nineteenth century views, favoring Marginalism and pointing to its distinctive traits (like subjectivism in the Mengerian approach). Perroux found more echo for other works, unrelated though⁵⁹. For most of the French Academia, such debates were regarded as what the French call “querelles d’Allemands” (abstruse disputes without end by German Professors and not worth a settlement). This is a major mistake and had first been illustrated with the “Dispute over the methods” (Methodenstreit) in economic metholodogy.

When merit was granted to Marginalism, it was often limited to its French (and Swiss) version with Walras and Pareto, some of the British school (Jevons, Francis Edgeworth, Alfred Marshall). French economists were often back to the genuine national tradition of economic-engineering, from early influence of École Polytechnique in the nineteenth century. The new times favored collective organization within firms and competitive schemes were less in need of individualist schemes (subjectivist along Austrian ideas) than economy-building through rational schemes. In a nutshell, the French were Cartesian. And Hayek would discern therein one trait of the “Abuse of Reason” program he intended to develop. State voluntarism is typical and approved by most who revived French traditions that had been buried with the Journal des économistes. Austrian ideas seem always to be coming as a novelty in France. While they evolve elsewhere, they find no hear or a mitigated success there.

Mises and Hayek had participated in the “Lippman Conference”, but their voices were subdued and when the term “neo-liberalism” was then first coined, it was with the meaning of mitigating liberalism with planning views, hence at the opposite end of its Austrian meaning that would be raised higher later on. The Austrian path to a free society sounded the most strange at the time and Mises demonstration that socialist calculation was impossible (1920) for theoretical reasons was rejected, even within the circle of free trade supporters. “Planning” was the key-word, including within such circles (in England, Keynesianism was its name). In France, Jacques Rueff was later to defend liberal policies while endorsing indicative planning after WWII. Not by coincidence Hayek chose to target socialists “of all parties” in his Road to Serfdom “war effort” since interventionism could take many aspects⁶⁰.

From Postwar to Cold War: Liberalism paired with Atlantism

After WWII, each and every scholar would have to determine his stand with respect to the USSR and Soviet-style planned-economy experiments. French governments of the Fifth Republic implemented quite efficiently (in its beginnings) a Commissariat général au plan, which had had some forerunners in previous wartime Vichy-state administrative circles. Freethinkers in France, who had previously debated for a century over religious freedom (laïcité), now discussed national and international political alignment or containment, and social issues as well (like Raymond Aron did), however still much less free trade and relevant economic policies. In France, ideas that had the Manchester school dominate the nineteenth century were doomed, and ideas making the US Marshall Plan palatable were as well. At stake was which kind of society the French wished and, strangely enough, economic debate was rather absent, although the 1944 program of the Conseil national de la résistance had hinted at a socialized economy. However French intellectuals of the 1950s and 1960s often mostly ignored the teachings of economics, while with the war, Austrian economists and thinkers had fled to many places and at last populated UK and especially US teaching institutions. Those migrants remained in the place of their new careers after the war – some could come back from faraway places to high academic positions, like the London School of Economics⁶¹.

As a consequence of exile, the Austrian school of economics changed. Generations that migrated due to the upheavals of European history, passed on ideas difficult to grasp to US-newly born generations. True, those waves of academic immigrants from Mitteleuropa shaped parts of the US Academia, but not all with the same success. Schumpeter would chair the American Economic Association, but Mises would just hold a seminar at New York University. Gottfried Haberler, Hayek (in Chicago), Karl Menger Junior (1902–1985, exiled in 1938 and finishing his career at Princeton) and other economists (like Oskar Morgenstern and Jansci von Neumann, among the founders of cybernetics and game theory) had to adapt to their new environment (down to details like changing first names like Jansci who became John Neumann). Some translated their voluminous previous works written in German or wrote new ones in English. Schumpeter at Harvard was stressing less his Austrian roots than his work on entrepreneurship (Campagnolo and Vivel, 2012) The Polanyi brothers (Michael and Karl, the author of The Great Transformation) would split ways, the latter as much a heir to Menger in his own way as Hayek, much more openly, claimed to be. Karl Polanyi worked on the 1923 edition of the Principles published by Karl Menger Junior. Most Austrian exiles chose North America, and indeed contributed to the arch-dominance of the US Academia over economics for the next half-century. None was in France – indeed not a safe haven.

But after the war, circumstances were no more favorable to their views in Europe and in France in particular. Strong influences were the Communist and Gaullist parties whose members favored national and/or protectionist views. The building of the European Economic Community, the project led by Jean Monnet, de Gasperi and Robert Schuman, in the 1950s and 1960s, as the most daring in terms of industrial recovery and the circulation of goods, industries, capital and workers. Later on, pro-free trade policies would been strongly pushed for, although Cold War, decolonization (and wars in that respect for France in Indochina and in Algeria) dominated the agenda of the Fourth Republic (1946–1958) and at the start of the Fifth Republic (born in 1958 from an attempted Coup related to the situation in Algiers). Among few exceptions, Rueff contributed to liberal monetarist policies when he would run the Ministry of economy after 1958. With the rise of leftist movements, economics was even less a focus of attention for as de Gaulle’s power gradually faded until May 1968. The spirit of the times was “indicative planning”, in line with French Colbertism pleasing the Gaullists, not infuriating the Communists. Any Austrian-style view was, at the least, “exotic”.

The wake-up call of Austrian did not come during the Cold War, even after diplomatic easing of Soviet politics and the only option of liberals was so-called “Atlantism”, which was the choice of Centrist parties only in France, both Communists and Gaullists being against. In intellectual circles, Sartre had proclaimed Marxism “the horizon of all socio-political thought”. Sartre’s intimate opponent since their École Normale years, Raymond Aron, was an Atlantist, but not an economist. Many French economists were Keynesians, endorsing it as another version of interventionism at odds with free-trade. The latter was more and more embodied in the construction of the European Union on the basis of the German “Marktsozialwirtschaft”, thus more from an Ordoliberal stand in the line of Wilhelm Röpke and Walter Eucken earlier on. There had been an alliance and a dispute between the Austrians and German Ordoliberals, from the 1938 Lippmann Conference through founding and guiding the Mount Pelerin Society over diverging economic governance views. Important in that regard was the fact that Austrian ideas came no longer from Europe but the United States and, so to speak, were not Mitteleuropa but Midwest (like Hayek in Chicago, for instance).

The Austrian revival actually came from the US from the 1970s on. Austrian influence in France would not follow in turn that detour before a series of key events: self-claimed “leftism” would culminate in violent actions in the 1970s and the Presidency of socialist leader François Mitterrand, from 1981 to 1995. After postwar France had been busy reconstructing its infrastructure and productive capacities along the “Trente glorieuses” years of continuous growth, oil-shocks and ensuing crises (1974 and 1979), times were little favorable to liberal policies⁶². From 1981 the government made of socialist and communist ministers was indeed at odds with the US of Ronald Reagan and the UK of Margaret Thatcher: Hayek was deemed a counsellor to the latter. Hayek received the so-called “Nobel Prize of economics” in 1974⁶³. The same year, the conference held at South Royalton was a pivotal moment in the evolution of the Austrian school in the US (Vaughn, 1994). However, actual programs in Austrian economics remained scarce in the Academia: NYU, where Mises taught to Israel Kirzner, Murray Rothbard and Ludwig Lachmann⁶⁴; George Mason, active in market studies; Johns Hopkins, depending on who held tenure. Among major large institutions, entrepreneur and leadership studies would follow, but little in France, although entrepreneurship gained momentum in the second half of the 1980s. The key moment was when Misesian views of the 1920s found echo with the 1989–1991 collapse of the Soviet Bloc. What had re-emerged in the 1970s reached Europe and France with a two-decade delay.