Kitabı oxu: «ГДР. Миролюбивое государство, читающая страна, спортивная нация?»

Thomas GROßBÖLTING (Hg.)

Friedensstaat, Leseland, Sportnation?

DDR-Legenden auf dem Prüfstand

© Мысль, 2017

Томас Гроссбёльтинг¹
Легенды ГДР в культурной памяти и в науке
Вместо предисловия

Мы все еще не закрыли тему немецкого государства, которое недовольство его граждан и повороты мировой политики отправили в небытие в предпоследнем десятилетии ХХ столетия. Вопрос о том, чем была ГДР и что она значит для нас сегодня, продолжает вызывать споры. Разброс суждений был велик еще при существовании этого государства. ГДР, которую ее основатели объявили «другой Германией» и «антифашистско-демократической» альтернативой западногерманской государственной модели, возникшей на территории нацистской Германии, по другую сторону «железного занавеса», рассматривали как «государство, не имеющее никакой легитимности»². И если Сталин в 1949 г. назвал образование ГДР – в духе советской великодержавной политики – «поворотным пунктом в истории Европы»³, то писатель Стефан Гейм, свидетель процесса упадка той же самой ГДР, заявлявшей о себе как о государстве реального социализма, опасался, что в конечном итоге от нее останется не более чем «сноска в истории»⁴.

Прошло уже почти двадцать лет с начала Мирной революции и политических перемен, которые в 1989 году привели к концу ГДР, а в 1990-м – к воссоединению Германии, а интерес, по крайней мере в общественном и медийном пространстве, до сих пор не угасает. Когда сотрудники госбезопасности ГДР – Штази – продолжают оставаться на государственной службе, когда политики ломают копья по поводу понятия «неправовое государство» или когда предполагаемый стрелок-убийца Карл-Хайнц Куррас (полицейский в Западном Берлине, в 1967 г. во время протестной демонстрации застрелил студента-пацифиста Бенно Онезорга. – Перев.) был разоблачен как агент Штази, прошлое ГДР вновь напоминает о себе кричащими заголовками в прессе, вызывая, как и прежде, в высшей степени противоречивые оценки. Воспоминания о ГДР в воссоединившейся Германии продолжают носить взаимоисключающий характер, их едва ли возможно привести к единому знаменателю. Тем не менее определенные тенденции выходят на поверхность, если попытаться «протоптать тропинки» в прошлое, ориентируясь на отдельные регионы, на мнения представителей разных поколений, на доступные документальные свидетельства, не забывая учитывать при всем этом различные политические позиции очевидцев.

На большей части страны, на ее бывшем Западе, преобладают незнание и безразличие. Тем не менее нельзя не обратить внимания на явные изменения в партийной системе: в лице «Левой партии» и ее предшественников здесь существует политическая сила с отчетливо выраженными традициями, уходящими в прошлое ГДР, которая намерена занять прочное место в старой партийной системе Федеративной Республики. Тем самым, наряду с другими факторами, она ставит под вопрос, казалось бы, незыблемое послевоенное устройство когда-то Боннской, ныне все больше смещающейся к Берлину республики.

На Востоке, прежде всего в восточной части Берлина, – бывшем центре власти государства СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии. – Перев.) и одновременно одном из мест, где происходили решающие события Мирной революции 1989 г., – связь с ГДР более наглядна, а ее свидетельства более многочисленны. Она почти осязаема, идет ли речь о том, что Бранденбург называют «маленькой ГДР», о столичном дизайнерском отеле «Остель»⁵, в свое время образце панельной архитектуры эпохи социализма Хонеккера, или об архитектурных решениях застройки некоторых улиц. Помимо этого здесь же расположены штаб-квартиры учреждений и ведомств, занятых осмыслением немецкой истории: специальные комиссии и экспертные группы, федеральные фонды и федеральные уполномоченные не покладая рук стараются создать исторический образ ГДР, который не противоречил бы современной политической культуре. Вместе с ними работают союзы жертв и лиц, преследовавшихся при прежнем режиме, чтобы по возможности выхлопотать своим подопечным денежную компенсацию или по крайней мере обеспечить им достойное место в пантеоне памяти республики. И наконец, здесь толкутся некоторые из тех, кто в старые времена принадлежал к системе, кто был сотрудником министерства госбезопасности, другими словами, «вечно вчерашние», развивая бурную, но малоуспешную деятельность в попытках довести до общественности свой скомпилированный взгляд на прошлое.

О том, как наука и средства массовой информации участвуют в процессе осмысления истории, уже неоднократно писалось: история ГДР превратилась в специальную область исследований, которая породила бесчисленные проекты и соответственно огромное количество публикаций. При этом, несомненно, по крайней мере часть исследователей научились новому общению со средствами массовой информации и создали новую форму работы с материалами политической истории. Пожалуй, сложившаяся ситуация сравнима с определенными этапами изучения национал-социалистского прошлого, когда ученые, занятые в исследованиях, не только управляли грантами, выделяемыми политическими структурами, но и в качестве советников участвовали в соответствующих проектах по осмыслению исторического наследия или пытались сами выступить в роли политиков. Не менее впечатляет то, какой резонанс результаты эмпирических исследований вызывают в медийной сфере, когда они отвечают таким действующим в ней внутренним критериям, как сенсация, конкретика фактов и актуальность. Как бы ни радовал этот общественный резонанс, определенную обеспокоенность тем не менее вызывает следующее обстоятельство: там, где громкие заголовки в ежедневной прессе приобретают большую ценность, чем статьи в специальных журналах, возникает угроза пренебрежения строго научными подходами при анализе исторического материала⁶.

Такая, возможно, единственная в своем роде взаимосвязь науки и политики в вопросах исторической памяти придает дискуссиям по проблемам истории ГДР особую остроту. В значительно большей степени, чем в других частных областях исторической науки, речь идет о делегитимации и легитимации прошлого, о сведении счетов и самоутверждении. Этой взаимосвязи история ГДР вплоть до наших дней обязана в значительной степени обращенному к ней вниманию. Осмысление прошлого, историко-политическое просвещение и современная история – как и все те, кто ими занимаются, – живут за счет этого вида public history («публичной истории». – Перев.).

Несмотря на большой интерес к этой теме и на значительные усилия, затраченные на ее изучение, итоги двадцатилетней работы выглядят неоднозначно. Такое впечатление складывается не только вследствие жалоб со стороны части самих исследователей, которые в средствах массовой информации с удивительной регулярностью сначала возмущаются неосведомленностью, особенно молодежи, привлекая к себе через СМИ внимание общественности, чтобы в качестве следующего шага потребовать больше внимания и большей финансовой поддержки, заявляя о необходимости представить ситуацию в ГДР при соответствующем учете мнения критиков⁷. Также нельзя назвать причиной такой оценки всплеск ностальгических настроений в связи с появлением на рынке некоторых типично восточногерманских изделий, как, например, светофоры с изображением человечков. Будучи продуктом средств массовой информации и промышленности потребительских товаров, такая ностальгия не может длиться долго. То, что от нее останется, никак не скажется на политической культуре воссоединенной Германии⁸.

Пытаясь составить представление о том, как немцы – теперь уже на протяжении двадцати лет – занимаются критическим осмыслением ушедшей в прошлое диктатуры СЕПГ, будет весьма полезно обратиться к наблюдениям и аналитическим материалам, которые имеются на этот счет за пределами Германии. Среди зарубежных публицистов и ученых, представляющих различные точки зрения, процесс воссоединения и то, как объединенная Германия обращается со своим ГДРовским прошлым, вызывают на удивление большой интерес. При всех различиях в оценках многие из участвующих в этом разговоре в двух из них сходятся.

С одной стороны, существует далеко идущее согласие в отношении того, насколько всесторонни и основательны были усилия, связанные с «осмыслением» диктатуры СЕПГ и ее истории. Так, один из наиболее энергичных американских исследователей истории Германии Макадамс подчеркивает, что, вероятно, трудно будет отыскать другое государство, которое действовало бы столь же «быстро, двигаясь по самым разным направлениям, чтобы разобраться с собственным прошлым»⁹.

Наряду с многочисленными словами восхищения мирным характером коренного поворота в ГДР и процесса воссоединения у немалого числа этих авторов одновременно чувствуется определенное недовольство тем, что они наблюдают.

Речь идет о втором шансе, который не был использован, или о колонизации Востока¹⁰. «Учиться у немцев?» – вопрошает, например, Эндрю Битти. Имея в виду расширяющуюся Европу, австралийский эксперт по Германии, видимо, не посоветовал бы этому объединению государств двигаться к объединению немецким путем, а если бы и посоветовал, то только с большими оговорками. Вместо разнообразия перспектив, самокритики и саморефлексии, полагает он, внимание было сосредоточено в основном на том, чтобы спроецировать на историческое прошлое современные ценностные и этические представления. По этой причине процесс объединения и, особенно, критическое осмысление истории происходили под решающим воздействием политически несбалансированных подходов, а также перекосов в истолковании социально значимых символов. Не европейский девиз «единство в многообразии» – «diversity in unity», а противопоставление «сверхупрощенной истории успеха Запада» «ужасной истории Востока» определяет официальное направление исторических изысканий¹¹. Работа двух специальных комиссий по «осмыслению истории и последствий диктатуры СЕПГ в Германии» вызывает критику не только Битти, но и его коллег, хорошо владеющих всем методологическим арсеналом «правосудия переходного периода»: она слишком политизирована, слишком элитарна, а главное – совершенно игнорирует граждан бывшей ГДР¹². «Truth without reconciliation» – «правда без примирения» – так в переводе однозначно звучит приговор политолога Дженнифер А. Йодер, акцентирующий внимание на ее слабостях¹³.

При том что результаты исследований по отдельности не могут не вызывать вопросов, они тем не менее объясняют нам, почему граждане, выросшие в ГДР, как и граждане старой Федеративной Республики, все больше и больше оказываются вне рамок этих дискуссий, довольствуясь заранее изготовленными клише или вообще утратив к ним интерес. «Следует опасаться, что многочисленный и чрезмерно политизированный аппарат, созданный для того, чтобы пролить свет на историю ГДР, скоро перестанет интересовать публику точно так же, как это удалось его предшественникам в ГДР», – написал еще в 1999 г. Лутц Нитхаммер¹⁴.

Наблюдения за текущей дискуссией на самом деле внушают опасения, что в этом случае историк оказался прав и как пророк. То, что, тем временем, значительная часть восточных немцев стала ностальгировать по прежней жизни, имеет различные и неравнозначные причины. Сами по себе различные опыт и судьбы большинства граждан в Восточной Германии дают немного «зацепок», чтобы задним числом выявить в них общие элементы¹⁵. Сама диктатура зачастую скорее разъединяла, чем объединяла людей, что без труда можно увидеть на примере наиболее экстремальных среди всех возможных жизненных позиций – от сотрудников Штази до критиков режима. Очевидно, что наиболее важным фактором, под воздействием которого формировалось отношение к прошлому, был опыт, приобретенный в ходе объединения страны и в последующие за ним годы. Однако помимо этого ретроспективное формирование восточногерманской идентичности также явилось реакцией на историческую политику, возникшую в русле официального осмысления прошлого ГДР. Хотя, как показали различные опросы общественного мнения, после 1990 г. во многих отношениях происходило сращивание обоих немецких обществ, тем не менее эмоционально они отдалялись друг от друга. Наряду с жесткими темами политических и социальных конфликтов в сфере распределения, таких как безработица, взнос солидарности и т. д., особенно бросался в глаза еще один элемент: взгляд на историю и связанные с этим восприятие и оценка прошлого. Даже те из наблюдателей, которые в целом констатировали успех сближения Востока и Запада, делали при этом одно исключение, каким была, по словам американского политолога Лоуренса Макфоллса, «разумеется», историческая память¹⁶.

Даже растущее чувство принадлежности к Востоку, о чем свидетельствовали результаты демоскопических исследований, в большей мере явилось следствием ситуации, которую Мэри Фалброк в своем анализе описывает как «парадоксальное положение народа». То есть хотя многие из бывших граждан ГДР не были согласны с политической системой прошлого, они не находят ни в результатах исторической науки, ни в том, что предлагает политическое образование, адекватного описания близких и хорошо знакомых им сфер жизни, которые они воспринимали как вполне «нормальные»¹⁷.

Воспоминания, нередко личного характера, о репрессивной системе ГДР утрачивают свою остроту, когда речь заходит о том, чтобы попытаться оправдать собственную жизнь или жизнь родителей ввиду их огульного осуждения, воспринимаемого как несправедливое.

К сказанному следует добавить второй аргумент: мы имеем дело с неверной дихотомией, согласно которой государства держатся или на принуждении, или на одобрении (сошлемся опять на Мэри Фалброк). Также неверно, когда те, кто указывают на подавляющее одобрение деятельности государства, оспаривают существование принуждения¹⁸. Особенно в отношении ГДР после сооружения Берлинской стены и в эпоху Хонеккера можно, по ее словам, утверждать, что на этом этапе государство «пользовалось активной поддержкой многих своих граждан». «Сотовая структура патриципаторной демократии допускала, чтобы граждане – точнее сказать, те из них, которые были готовы использовать эти структуры и придерживаться принятых правил игры, – могли самостоятельно обустраивать свою жизнь и при этом испытывать чувство хотя бы крошечной независимости»¹⁹. Помимо этого, как считает Фалброк, «СЕПГ не только разделяла и отстаивала цели значительного числа граждан… более того, в ее патерналистской претензии на то, чтобы попытаться осуществить эти цели (хотя, в конечном итоге, безуспешно) в интересах народа, даже была частичка правды»²⁰. Несмотря на все это, люди были встроены в «прочную, как сталь» коммунистическую систему, которую государство создало и поддерживало, используя все располагаемые средства власти. В этом смысле в высшей степени противоречивыми для большинства населения ГДР были два последних десятилетия: участие граждан в социалистическом проекте и поддержка, которую они получали в его рамках, происходили в условиях политического манипулирования и при существовании ниш несогласия. Это была та реальность, с которой постоянно соприкасались не только различные группы людей, но и отдельные граждане. Там, где после падения Берлинской стены Запад увидел экономически разрушенную страну и политическое насилие, степень которого было трудно представить, в действительности ситуация носила существенно более дифференцированный характер, в которой в отдельных случаях также встречались «островки совершенно нормальной жизни».

Дискуссия о том, чем была ГДР, регулярно подогревается определенными клише и устоявшимися представлениями, которые связаны именно с этой противоречивой исходной ситуацией. Статьи, включенные в настоящую книгу, рассматривают стереотипы, которые в публичных дискуссиях вызывают наибольшие споры. Причем некоторые из них обсуждаются без учета тех данных, которые может предъявить историческая наука. Не следует переоценивать ее влияние, приписывая ей способность реально преодолеть дихотомию между «черным» и «белым» в трактовке ГДР в публичном дискурсе. С другой стороны, научная дисциплина, ориентирующаяся на идеалы просвещения, не может не быть ответственной за то, чтобы внести свою лепту в общественную дискуссию и в этом смысле способствовать созданию адекватной, прозрачной и методологически выверенной реконструкции прошлого. При этом историческая наука не начинает свою работу с нуля. Напротив, с 1990-х годов благодаря огромным исследовательским усилиям были собраны конкретные знания, которые позволяют утверждать, что ГДР, вероятно, является самым хорошо изученным периодом немецкой истории. Многие из них не были востребованы в общественной дискуссии. По этой причине цель этого сборника заключается в том, чтобы ликвидировать, хотя бы частично, разрыв, который существует между общественным восприятием проблем и их интерпретацией в сфере исторической политики, с одной стороны, и специальными знаниями исторической науки – с другой.

В этом контексте Райнер Карлш задается вопросом о том, каков был экономический и технический потенциал ГДР. Во всяком случае, ее производство и экономика не находились на «мировом уровне». Сначала его достижению мешало тяжелое исходное положение страны после Второй мировой войны. Однако в последующие годы все большим препятствием становились собственные структурные слабости, блокировавшие быстрый экономический рост, что, впрочем, было характерно для восточноевропейского экономического блока в целом.

Определение ГДР как «государства Штази» было одной из наиболее спорных ее характеристик. В статье на эту тему я не только рассматриваю вопрос о том, какое значение имело министерство государственной безопасности в системе государственной власти в ГДР, но и о том, как воссоединенная Германия обошлась с этой частью наследия ГДР.

«Тошно было до невозможности, но мы оттягивались на полную катушку». Этими выдуманными словами одного молодого парня из повести Томаса Бруссига Марк-Дитрих Озе начинает статью о молодежи в ГДР, подтверждая в своем историческом исследовании выраженную в них противоречивость восприятия действительности того времени. Реальное поведение молодежи, которое принимало чрезвычайно разнообразные формы, никак не соответствовало надуманным представлениям СЕПГ о ней как о «боевом резерве партии».

Была ли ГДР в сфере женской эмансипации более успешным государством, как часто это утверждалось? Вне всякого сомнения, социальная политика ГДР, особенно в сравнении со старой Федеративной Республикой, сильно изменила роль женщины. Тем не менее и в ГДР сохранялись рудименты неравноправных отношений между мужчиной и женщиной, более того, возникали новые формы такого неравноправия. Гунилла Будде в своем исследовании, учитывая различные точки зрения, анализирует намерения и направления «эмансипационной политики» ГДР, сопоставляя их с реальными результатами в общественной жизни.

Формула «рабоче-крестьянского государства», которой ГДР описывала саму себя, была, несомненно, политически лживой, о чем пишет Кристоф Кисман. Тем не менее в социальном отношении она играла известную роль. Вербальная дань уважения и разносторонние усилия подчеркнуть связь ГДР с определенными базовыми требованиями немецкого рабочего движения порождали настроения лояльности, которые, однако, постоянно подавлялись в условиях режима «политической опеки».

По отношению к иностранцам из братских социалистических стран ГДР демонстрировала свой «интернационализм» и тем самым гостеприимство. Патрис Путрус в своей статье показывает, что тем не менее они не были равноправными членами социалистического общества, задуманного как транснациональное, а скорее являлись гостями, которых приходится терпеть и которые представляли общество, состоящее из многих отдельных наций.

Социалистический интернационализм, антиимпериалистическая солидарность и мирное сосуществование – таковы были максимы внешней политики ГДР, позаимствованные из государственной идеологии. Герман Венткер описывает в своей статье, насколько велик был разрыв между этими формулами и реальными побудительными причинами. Одновременно он показывает, как сильно вместо них действия правительства ГДР на международной арене определяли стремление обеспечить собственное выживание и желание расширить возможности внешнеполитического маневра.

Начиная с 1976 г. ГДР постоянно была в числе лидеров по количеству завоеванных олимпийских медалей, далеко опережая не только Федеративную Республику, но и США с их более многочисленным населением, а однажды даже оставив позади СССР. Ютта Браун не только исследует вопрос о том, какие факторы сделали возможными эти успехи спортивной нации ГДР, но и показывает, насколько психологически нездоровым и лживым был мир спорта ГДР. ГДР называла себя «читающей страной», что, как полагает Кристоф Линкс, вполне справедливо. Не только в сравнении с Федеративной Республикой, но и восточноевропейскими странами чтение как форма досуга имело для граждан республики особую ценность. То, что до 1990 г. частично объяснялось специфическими функциями, в первую очередь беллетристики, постепенно утратило свое значение после глубокой перестройки книжного производства и системы реализации книгопродукции.

Изображение себя в качестве антифашистского государства и тем самым в качестве «другой Германии» было одной из наиболее эффективных легенд, связанных с основанием ГДР. Рюдигер Шмидт исследует различные этапы собственного «антифашизма» ГДР и показывает, как этот идеологический элемент все больше утрачивает свой смысл, особенно для представителей молодого поколения.

Что представляла собой система социального обеспечения в ГДР, которая и сегодня остается предметом обсуждений, мнения участников которых полярно расходятся? На примере трудового права, политики занятости и пенсионного обеспечения Дирк Хоффман представляет дифференцированную картину, наглядно демонстрирующую противоречивость процессов в этих сферах в их историческом развитии.

Какими возможностями располагали граждане в ГДР для того, чтобы принимать участие в управлении государственными и общественными делами? На примере жилищной политики Штефан Хаас анализирует формы этого участия. Посредством общественных слушаний и выставок, специально организованных в этих целях, органы управления и партия побуждали к тому, чтобы граждане принимали участие в публичных обсуждениях социально значимых вопросов и в их практическом решении. Однако эти коммуникационные процессы в первую очередь служили для того, чтобы символически представить действующую систему как демократическую партисипативную общность людей.

Армия ГДР была важным элементом общества не только из-за своей численности, но и потому, что вследствие всеобщей воинской обязанности оказывала глубокое воздействие по крайней мере на мужскую часть населения. Была ли она по этой причине Национальной «народной армией», каковой она себя называла? Маттиас Рог исследует эту тему и показывает, что армия и общество были чужды друг другу во многих принципиальных вопросах.

Историк Вольфганг Ламбрехт посвятил свою статью системе образования ГДР, сравнивая ее якобы образцовый характер со школой в Финляндии, среднее образование которой является одним из лучших в Европе в соответствии с критериями международной программы по оценке образовательных достижений учащихся (PISA). Несмотря на имеющиеся структурные сходства, между ними остаются существенные различия, причем наиболее важными являются политические ограничения, препятствующие доступу отдельных молодых людей к более высоким ступеням образования.

Цель настоящего сборника состоит в том, чтобы проверить содержание «легенд» ГДР на их достоверность или недостоверность, но в первую очередь показать их неоднозначный характер. С одной стороны, быстро становится очевидным, что только описания фактов для этого недостаточно. Нередко мы обсуждаем историю ГДР так, как если бы речь шла прежде всего о поиске «правильной трактовки», чтобы затем в максимально концентрированном виде донести ее до получателей информации (преимущественно школьников), что могло бы, наконец, помочь им выработать правильное отношение к событиям прошлого. Такое как минимум наивное представление показывает прежде всего, что мы все еще слишком мало знаем о процессах обучения и усвоения, которые сопровождают весь путь готовых продуктов исторической науки до их «потребителей». И даже если мы знаем, что, безусловно, не только книги, а уж тем более не научные статьи формируют представления о ГДР, мы тем не менее так и не сделали из этого факта необходимых выводов для нашей исследовательской, обучающей и распространительной деятельности. Индивидуальные воспоминания, семейная память, различные печатные материалы, телевидение и разнообразные развлекательные продукты, имеющие отношение к истории, от компьютерных игр до празднований исторических событий, в этом многообразии наука и историко-политическое просвещение являются лишь одним из элементов, который при индивидуальном приобщении к истории в лучшем случае играет подчиненную роль. Мы мало знаем о взаимодействии этих отдельных элементов. Для того чтобы понять его, видимо, требуется активное сотрудничество на стыке исследований в области исторической культуры, исторической дидактики и исторической науки²¹.

В настоящем сборнике представлена работа, которая очерчивает круг связанных с решением этой задачи проблем исторического обучения, исторической культуры и передачи результатов проведенных исследований. Антропологи Анзельма Галлинат и Сабине Киттель, используя присущий их научной дисциплине методический инструментарий, рассматривают вопрос о том, как соотносятся между собой «официально» предлагаемые исторические сведения и индивидуальные воспоминания. При этом они показывают, насколько сложны и дисгармоничны процессы взаимодействия этих двух факторов.

Авторов предлагаемого сборника объединяет желание внести вклад в то, чтобы «приземлить» процесс осмысления диктатуры СЕПГ, сегодня часто принимающий форму дискуссий, в которых не столько важны веские аргументы, сколько (политические) пристрастия и отстаивание сиюминутных убеждений, и повернуть его к тем проблемам, которые уже раскрыты в ходе проведенных исследований и поэтому более доступны для понимания. Также авторы не только надеются на то, чтобы внести замешательство в лагерь как тех, кто приукрашивает действительность в ГДР, так и тех, кто продолжает думать категориями «холодной войны». Прежде всего речь идет об идее привлечь к настоящей теме внимание хотя бы некоторых из тех многих, кто до сих пор не проявил к ней интереса. История ГДР гораздо интереснее, интеллектуально познавательнее и в переносном смысле даже более «поучительна», чем ее слишком упрощенные трактовки.

Мы особенно благодарны Центру политического просвещения земли Саксония-Ангальт, который оказал щедрую поддержку при подготовке настоящей публикации. Слова нашей благодарности также относятся к издателю Кристофу Линксу и редактору Яне Фребель – их товарищеское общение с коллективом автором оставило самые приятные воспоминания. Штеффи Кальтенборн из института истории Марбургского университета взяла на себя важную задачу координации между авторами и издательством.

Мюнстер, июль 2009 г.

Райнер Карлш²²
«На мировом уровне»
Наивысшие достижения в производственно-технической области…?

Предваряя тему

Среди студентов-экономистов в ГДР сатирический журнал «Ойленшпигель» (Eulenspiegel) пользовался особым спросом, поскольку нередко они узнавали из него больше о действительном положении на предприятиях и комбинатах, нежели из других источников, не говоря уж о газетных репортажах на тему выполнения производственного плана. Сегодня, бросая взгляд в прошлое, можно высоко оценить уровень немалого числа публикаций в «Ойле», как и бесчисленных анекдотов про «узкие места в системе снабжения».

Иначе обстояло дело с пресловутым «мировым уровнем» в научно-технической и производственной областях. Исчезновением в октябре 1990 г. ГДР в немалой степени была обязана именно провалу своей экономической политики. В общественном восприятии этот факт ассоциировался главным образом с «Трабантом», автомобилем технически допотопным и одновременно притягательно-бесхитростным, на десятилетия отставшим от технического уровня и объемов производства автомобилей ведущих производителей. После 1990 г. «Траби» в качестве знакового символа перекочевал в мир искусств и медиакоммуникаций, при том что автомобиль неизменно воспринимался как явление по преимуществу трогательно-курьезное. От десятилетий напряженных усилий автомобилестроителей из Цвиккау, похоже, не осталось ничего, кроме иронии²³.

В отличие от автомобилей микрочипы никак не подходят на роль культовых объектов. И поскольку построить государство на автомобилях уже давно и никак не получалось, руководство СЕПГ в сентябре 1988 г. предприняло пропагандистскую попытку раскрутить факт создания прототипа компьютерного чипа емкостью в 1 мегабит, представив его как высшее достижение. Большинство граждан ГДР, годами стоявших в очереди на домашний телефон, такого рода сообщениям не верили. Одномегабитный чип оказался пустышкой в красивой обертке²⁴. Причина в том, что электронная промышленность ГДР к этому моменту достигла пределов своих возможностей в «повторном изобретении» микрочипов, отставая от уровня развития мировой отрасли лет этак на восемь.

Иногда ход событий по иронии истории принимает неожиданный оборот: спустя двадцать лет после исчезновения ГДР и ликвидации автозавода «Заксенринг» в Цвиккау и Дрезденского комбината по производству электронной техники «Роботрон» именно автомобилестроение и производство чипов по численности занятых и обороту превратились в две наиболее важные промышленные отрасли в Саксонии. Последнее было бы невозможным без квалифицированных кадров специалистов, подготовленных в ГДР. Зададимся поначалу вопросом о стартовых условиях экономического развития в восточной части Германии.

Экономика и техника в послевоенное время

О «мировом уровне» в послевоенное время не могло быть и речи. Восстанавливать хозяйство приходилось с использованием оставшейся после войны техники. Такое положение не было специфической чертой Советской зоны оккупации (СОЗ)/ГДР, оно было типичным для восстановительной фазы практически во всех национальных экономиках Европы. Несмотря на военные потери, предпосылки для восстановления хозяйства были неплохими. Достаточно сказать, что Саксония, Тюрингия и провинция Саксония (с марта 1947 г. Саксония-Ангальт) относились к наиболее индустриализованным территориям Германии, в то время как провинции Бранденбург и Мекленбург—Передняя Померания были преимущественно территориями аграрными. Промышленность Средней Германии (здесь в смысле экономического комплекса на территории будущей ГДР) отличалась в общем высоким техническим и технологическим уровнем производства и готовой продукции. Станки из Хемница, самолеты из Дессау, объективы из Йены, фотоаппараты из Дрездена, фото- и кинопленка из Вольфена, конторское оборудование из Зёммерда, текстиль из Плауэна – вот далеко не полный список изделий, пользовавшихся до войны повышенным спросом во всем мире. Характерным для экономической структуры Средней Германии было наличие большого числа малых и средних предприятий, глубоко интегрированных в систему внутригерманского разделения труда.

Часть этих преимуществ была утрачена как следствие экономической политики национал-социалистского режима и войны. В частности, проводимая нацистами политика автаркии привела к тому, что химическая промышленность Германии сошла с магистрального пути мирового технологического развития. Так, в больших масштабах производилось синтетическое моторное топливо из угля, хотя специалисты концерна «ИГ Фарбениндустри» еще в начале 1930-х годов пришли к выводу о том, что используемые в этом производстве технологии были неконкурентоспособны из-за их высокой стоимости. Некоторые из крупнейших гидрогенизационных заводов в городах Лойна-Мерзебург, Бёлен, Магдебург, Цайц, Шварцхайде находились на территории будущей СОЗ²⁵. Аналогичным результатом политики автаркии было и создание новых либо расширение существующих мощностей по производству ацетилена и хлора (химические заводы «Буна» в Шкопау, электрохимические заводы в Биттерфельде). То же относится и к производству вискозного штапельного волокна в городах Вольфен и Шварца²⁶. Но даже с учетом этих фактов не следовало бы излишне активно ссылаться на чрезмерную затратность и экологическую вредность крупного химического производства, доставшегося в качестве проблемного наследства²⁷. Подобные предприятия имелись и в Западной Германии, причем некоторые из них эксплуатировались вплоть до 1960-х годов (в этом, заметим попутно, важную роль сыграло продолжение практики господдержки, унаследованной из 1930-х годов). Тем не менее химической отрасли Западной Германии удалось заключить стратегические союзы с крупными нефтяными концернами и в течение нескольких лет полностью отказаться от угля, переориентировавшись на нефтегазовое сырье. В ГДР переход на нефтехимию по причинам, которые рассмотрим позже, так и не был доведен до конца.

В аспекте долговременных экономических последствий нельзя недооценивать такое явление, как отток из восточных территорий в период с 1945 по 1961 г. более 2,7 млн человек и вывод бизнеса. За всю историю своего существования немецкая промышленность не сталкивалась с трансфером технологий столь крупных масштабов, как после Второй мировой войны. В западногерманской статистике предприятия, которые перенесли свое местонахождение из СОЗ/ГДР в Федеративную Республику, учитывались как «предприятия-иммигранты». Согласно этой статистике, в сентябре 1953 г. их насчитывалось 3436 с численностью занятых порядка 190 000 человек²⁸. И это при том, что официальной статистикой фиксировалась лишь небольшая часть случаев.

«Ауди», «Вандерер», «Агфа», «Тееканне», «Велла» и немало других громких имен навсегда исчезли из экономической действительности Средней Германии. Вместе с ними ушел и самый ценный капитал – люди: инженеры, рабочие-специалисты, коммерсанты. Эту потерю невозможно оценить даже приблизительно. Усугублялось положение еще одним феноменом, известным по довоенным временам: большинство научно-исследовательских и конструкторских отделов крупных предприятий находились на Западе Германии или в Берлине. Важным исключением был завод «Карл Цейс» в Йене, но именно он в 1945–1946 гг. понес двойной урон в результате демонтажа и вывоза оборудования американцами и русскими либо вывоза научных работников²⁹.

Индустриальный рывок в промежутке между 1934 и 1944 г., обусловленный военно-экономическими соображениями, обернулся для территории будущей ГДР лишь кажущимся преимуществом. Вновь созданные мощности в авиа-, машино-, автомобилестроительной отраслях и в химической промышленности после окончания войны были в большинстве демонтированы³⁰. Однако же неким «скрытым благословением» в смысле ликвидации избыточных мощностей и устаревшей техники – как в черной металлургии и химической промышленности Западной Германии – демонтаж в СОЗ так и не стал. Напротив, репарации лишь ослабляли на перспективу экономику СОЗ/ГДР. На долю СОЗ/ГДР пришлись самые крупные в ХХ в. репарационные платежи, в совокупности превышавшие объем репарационных требований Советского Союза, которые он первоначально предъявлял ко всей Германии. Советский Союз оценивал общую сумму выплаченных СОЗ репараций всего лишь в 4,3 млрд долл. США, фактическая же сумма репарационных платежей превосходила ее, предположительно, минимум в три раза³¹.

Резюмируем: технологический уровень в СОЗ серьезно уступал таковому в западных зонах, что было обусловлено особенностями структурного развития территории в довоенное время, уходом бизнеса, но прежде всего репарационной политикой Советского Союза. Но даже в этих условиях формировавшаяся в течение многих десятилетий инновационная культура, высокий уровень квалификации работников, а также традиционно высокое качество продукции сделали возможным восстановление экономики темпами, в которые современники поначалу отказывались верить. И все же «чудо восстановления на Востоке» (оснований называть это явление именно так имеется более чем достаточно) поблекло на фоне западногерманского «экономического чуда». Необходимо, следовательно, задаться вопросом о причинах регрессивного развития экономики ГДР³².

Фальстарт или сбой на дистанции? Дефицит производительности

К началу Второй мировой войны экономика среднегерманского региона была очень эффективной, хотя и не столь современной, как западногерманская, что выражалось прежде всего в превалировании «старых» отраслей, в частности текстильной промышленности. Эти структурные различия явились причиной ее более низкой в сравнении с западногерманской экономикой продуктивности: так, в 1936 г. отставание составило около 9–12 %³³. В завершающий период существования ГДР продуктивность ее экономики составляла уже лишь около трети западногерманского уровня.

Большинство экономистов видят решающее препятствие для роста экономики ГДР в дефиците инновационности плановой системы хозяйствования³⁴. Эксперты в области истории экономических учений, не подвергая сомнению это утверждение в целом, делают упор на конкретные исторические условия³⁵. Однако аргументация в стилистике чисто государственного регулирования экономики перестает работать, лишь стоит обратиться к статистическому анализу показателей экономического роста на Востоке и Западе Германии³⁶. В частности, сегодня существует широкий консенсус в отношении того, что в 1950 г. производительность в ГДР составляла в лучшем случае около двух третей западногерманского уровня. То есть в большей части это отставание сформировалось уже в период между 1936 и 1950 г., точнее – с середины 1948 по 1950 г. Решающую роль в этом сыграли два фактора: сокращение основных фондов вследствие демонтажа оборудования и дезинтеграция среднегерманской экономики. Именно с потерей своих основных рынков на Западе Германии и в Западной Европе она стала уступать по темпам роста западногерманским землям³⁷. Традиционно более чем высокая внешнеторговая интенсивность экономики Саксонии и Тюрингии, выражавшаяся в экспорте готовых изделий, прежде всего товаров потребительского спроса и продукции машиностроения, и в импорте сырья и полуфабрикатов, в изменившихся общих геополитических условиях превратилась в тормоз роста.

«Репарационные отрасли»

Структура промышленности СОЗ/ГДР претерпела серьезные изменения, вызванные репарационными требованиями Советского Союза, и последствия этих изменений еще долго ощущались и после 1953 г. – последнего года выплаты репараций. Упомянем в этом контексте уранодобывающую промышленность, судостроение, тяжелое машиностроение и вагоностроение, т. е. отрасли промышленности с ярко выраженной репарационной направленностью³⁸. На первом месте в этом ряду стоит Акционерное общество «Висмут». Учреждаемое согласно первоначальным замыслам лишь на короткий срок, АО «Висмут» – до 1953 г. 100 %-ная собственность советского государства – выросло в комбинат с практически самодостаточными структурами и за несколько лет вышло на третье место среди мировых производителей урана, насчитывая в начале 1950-х годов более 200 000 занятых³⁹.

Создание этого комбината, контролируемого советскими спецслужбами, было сопряжено с колоссальными социальными и экологическими издержками. Технологический уровень на начало разработки урановых руд был крайне низким⁴⁰, отсутствие техники компенсировалось дополнительной нагрузкой на рабочих. Такое положение, однако, очень скоро изменилось. Техническое оснащение за счет поставок изо всей СОЗ/ГДР и из СССР, а позднее и за счет единичных поставок по импорту было выведено на современный для Восточного блока уровень. И все же конкурировать с техническим уровнем крупных горнодобывающих предприятий Запада «Висмут», преобразованный в 1954 г. в Советско-Германское АО (СДАГ), ставший к этому моменту показательным предприятием с высокомотивированным коллективом, не мог даже в лучшие свои времена.

Вторая крупная репарационная отрасль сформировалась на базе судостроительных верфей на балтийском побережье⁴¹. Если к началу Второй мировой войны в судостроении будущей СОЗ/ГДР насчитывалось всего 5000 занятых, то в 1953 г. их было уже более 56 000⁴². На конец 1953 г. для «мировой державы без флота», т. е. для Советского Союза, было построено либо отремонтировано 1160 судов. В долговременной сравнительно-исторической перспективе расширение судостроительной отрасли следует оценить по преимуществу положительно. Приводимый порою аргумент затратности не учитывает того обстоятельства, что в то время в мире практически отсутствовали примеры успешного создания крупных судостроительных мощностей без солидной поддержки со стороны государства.

К «репарационным отраслям» следует отнести и важнейшие предприятия вагоно- и тяжелого машиностроения. Крупносерийное производство для «удобного» рынка с СССР в качестве главного потребителя продукции создавало для вагоностроительной отрасли и тяжелого машиностроения, как и для многих других предприятий ГДР, идеальные условия в плане экономики и организации производства, вело, с другой стороны, к ослаблению их инновационной активности. В этом смысле уместно говорить о германо-советской «общности судеб».

С крушением Восточного блока рухнули и эти структуры – тяжелое машиностроение и вагоностроение исчезли практически полностью, судостроительные верфи – вопреки всем мерам господдержки – все еще доживают свой «закат в рассрочку», добыча урана была прекращена в 1991 г., а ее экологические последствия ликвидированы с очень большими затратами.

В тупике «социалистической индустриализации»?

1950-е годы оказались для классических отраслей «индустрии дымовых труб» еще одним периодом великих свершений. Не случайно символом послевоенного восстановления стал шахтер, причем не только в ГДР, где забойщик Адольф Хеннеке был превращен в культовую фигуру Героя соцтруда, но и во многих западно- и восточноевропейских странах. Уголь, чугун, сталь в первое десятилетие существования ГДР находились в фокусе ее экономической политики. При жизни Сталина, но прежде всего ускоренными темпами во время Корейской войны (1950–1953) все страны Восточного блока начали создавать собственную тяжелую промышленность. Реализуя «железную концепцию», называемую иначе «социалистической индустриализацией», все они без исключения руководствовались как теоретическими догмами (из Марк-совой теории воспроизводства выводилась необходимость приоритетного развития производственной сферы и производства средств производства), так и в большей степени соображениями военного порядка. В то время как в Западной Европе центр тяжести народнохозяйственных структур все больше смещался в направлении производства потребительских товаров и сектора услуг, государства Восточного блока делали ставку на модель индустриализации позднего XIX либо раннего XX столетия.

В дискуссии о просчетах государственного регулирования промышленной политики часто указывается на неоправданное копирование руководством СЕПГ в 1950-е годы советской модели индустриализации, что, в свою очередь, обусловило ошибочное приложение народнохозяйственных ресурсов⁴³. Низкая отдача от капиталовложений в тяжелую промышленность – факт неоспоримый. Вопрос в другом: имела ли место историческая ситуация вынужденного (вос)создания тяжелой промышленности и имелась ли этому какая-либо альтернатива. На территорию будущей ГДР приходилось лишь около 7 % мощностей германской металлургической отрасли, около 3 % общегерманской добычи каменного угля и порядка 5 % добычи железной руды. В ГДР для характеристики такого положения использовалось понятие «диспропорция разделения»⁴⁴. Соответственно приоритетные направления двухлетнего плана (1949–1950) и первой пятилетки (1951–1955) закладывались исходя из внутренней логики. При этом экономисты первоначально отдавали предпочтение продолжению внутригерманских поставок стали либо ее импорту из других стран. Запрет на поставки чугуна и стали фирмами ФРГ, введенный распоряжением западных держав в начале 1950 г., усилил позиции тех лиц в хозяйственной администрации, которые требовали независимости от поставок из Западной Германии.

Необходимо также учитывать, что ГДР спустя всего несколько лет после окончания войны не была для других государств Восточного блока предпочтительным торговым партнером. Советский Союз и Польша с их собственными потребностями и понятной неприязнью к немцам не спешили поставлять сталь в Восточную Германию. Сложность создавшейся ситуации оттеснила на задний план вопрос о затратах. Вот почему важнейшим инвестиционным проектом первого пятилетнего плана (1951–1955) стало строительство металлургического комбината «Ост» (МКО) в городе Айзенхюттенштадт. В контексте «холодной войны» «антиимпортное производство» чугуна и стали на МКО могло вполне расцениваться как успех: в период с 1950 по 1955 г. ГДР уменьшила долю импортного чугуна с 42 до 15 %⁴⁵. Не случайно МКО в глазах формирующейся восточногерманской экономической элиты стал символом «созидания собственными силами»⁴⁶. Конечный продукт из советской железной руды, добытой в Криворожье, и из польского каменного угля, добытого в Верхней Силезии, торжественно именовался «сталью мира», объединяющей народы. Сооружение МКО демонстрирует как возможности, так и пределы государственной промышленной политики. Благодаря реализации этого амбициозного проекта, сравнимого с металлургическим заводом того же поколения в Фос-Сюр-Мер (Франция)⁴⁷, обеспечивалась живучесть экономики ГДР. С другой стороны, множество ошибок на стадии проектирования привело к существенному удорожанию строительства.

Вплоть до конца существования ГДР объект оставался незавершенным. Замкнутый металлургический цикл, включая прокатное производство, так и не был реализован. В том числе и по этой причине себестоимость проката в ГДР существенно превышала его себестоимость на предприятиях Федеративной Республики. К тому же однажды созданная технологическая схема – более 75 % производимой в ГДР стали выплавлялось вплоть до середины 1970-х годов в мартеновских печах, т. е. по технологии, разработанной в XIX в., – отличалась неимоверной инерционностью⁴⁸. ГДР вкупе с Канадой и Венгрией были единственными в мире промышленно развитыми странами, которые к описываемому моменту еще не перешли на кислородное дутье – новую технологию в производстве стали. Если строительству МКО альтернативы не существовало, то она вполне реально существовала применительно к дальнейшему формированию структур в сталелитейной промышленности. Речь идет прежде всего о внедрении новых технологий, расширении второго передела, сокращении избыточных мощностей при одновременном увеличении импорта стали. Наряду со сталью промышленность ГДР остро нуждалась в коксе. Традиционно кокс получали из каменного угля. По мнению плановиков, каменный уголь, импортируемый главным образом из Польши и СССР, как и каменный уголь, добываемый в неблагоприятных геологических условиях в районе Цвиккау, был слишком дорог для использования в ежегодно возрастающих объемах в целях получения кокса и газа. Возможное решение виделось в переходе на высокотемпературный кокс из бурого угля (ВТБ-кокс). Профессоры Эрих Раммлер и Георг Билькенрот из Фрайбергской горной академии продолжили начатые еще во время войны исследования по получению высокотемпературного металлургического кокса из бурого угля. ВТБ-кокс стал одним из немногих инновационных достижений ГДР. Государственная плановая комиссия (Госплан) непривычно оперативно отреагировала на изобретение фрайбергских ученых. Испытания нового кокса еще не завершились, а уже было получено добро на его промышленное применение. В октябре 1951 г. Совет министров ГДР принял постановление о строительстве коксохимического комбината в Лаухаммере, а менее чем через год на нем были введены в эксплуатацию первые коксовые батареи. Построенный с нуля металлургический завод в Кальбе, оборудованный низкошахтными печами, работал исключительно на ВТБ-коксе из Лаухаммера.

Самым важным и бесспорно самым дорогим проектом в рамках энергетической политики приоритетного использования отечественного буроугольного сырья стало строительство комбината «Шварце Пумпе» по переработке бурого угля с получением в качестве основной продукции ВТБ-кокса, электроэнергии, смол и сетевого газа. Одновременно было принято решение о вскрытии новых буроугольных карьеров и строительстве жилого массива в Хойерсверде для работников комбината. На сооружение комбината выделялись 2,7 млрд марок, на вскрытие карьеров – 1,2 млрд марок, итого – 3,9 млрд марок⁴⁹. «Шварце Пумпе» был крупнейшим инвестиционным проектом второго пятилетнего плана (1956–1960). Программой (второй) развития угольно-энергетической отрасли, принятой в марте 1957 г., предусматривалось сокращение разрыва между потребностями промышленного развития и наличием энергоресурсов. Эта «энергетическая брешь» образовалась, с одной стороны, в силу исторических причин и как результат разделения Германии, а с другой – как следствие советских репарационных изъятий, а также отсутствия стимулов к бережливому обращению с энергией⁵⁰.

«Шварце Пумпе» стал символом энергетической политики приоритетного использования бурого угля. На комбинате было установлено оборудование, разработанное в 1930-е годы, которое вследствие затянувшегося почти на 15 лет строительства на момент ввода в эксплуатацию уже не соответствовало последнему слову техники. Временные решения, как смолоотстойники и хранилища шламов смолистых веществ, а соответственно и высокая нагрузка на окружающую среду – на все это шли сознательно. Из анализа мировых цен на газ следует, что стоимость бытового газа из бурого угля существенно превышала цену импортированного природного газа.

Технологический прорыв Ульбрихта

После того как послевоенное восстановление в основном было завершено – весомым исключением оставалось лишь железнодорожное хозяйство, – руководство СЕПГ сделало ставку на ускоренный технический прогресс, следуя тем самым замыслам нового партийно-государственного руководства Советского Союза во главе с Хрущевым. Главным лозунгом этого периода стала «научно-техническая революция».

Весной 1956 г. Ульбрихт обозначил отрасли, с которыми СЕПГ отныне в первостепенном порядке связывала свои ожидания: техника полупроводников, авиастроение, ядерная энергетика, машиностроение. Через два года к ним добавилась химическая промышленность. Такая расстановка приоритетов покоилась на убеждении в том, что плановая экономика открывает более широкие возможности для ускорения темпов научно-технического прогресса и реализации крупных проектов («big science»), чем это могут позволить себе рыночные экономики. Министр внешней и внутри-германской торговли Генрих Рау говорил о необходимости «в техническом плане догнать и перегнать капиталистические страны»⁵¹. Дополнительный обнадеживающий импульс эти ожидания получили в октябре 1957 г. в результате запуска Советским Союзом первого искусственного спутника Земли, который рассматривался как символ технического превосходства социалистической системы. Хрущев провозгласил начало экономического соревнования с США, и все страны Восточного блока приняли перспективу построения социализма и достижения благосостояния. ГДР поставила перед собой в качестве «главной экономической задачи» достижение к концу 1961 г. по всем важным продовольственным и потребительским товарам западногерманского уровня душевого потребления (1957).

Авиастроение

Особые надежды руководство СЕПГ связывало с возобновлением производства авиационной техники. Первые соображения на этот счет датируются 1952 г. Причем на начальном этапе мотивы были исключительно военного характера. Однако с идеей организации производства истребителей и бомбардировщиков плановикам под впечатлением июньского кризиса 1953 г. пришлось распрощаться, и предпочтением стала пользоваться идея производства гражданских самолетов по советским лицензиям, как и идея разработки собственных моделей. Важную роль в этих планах сыграл факт возвращения авиационных инженеров и техников из Советского Союза⁵², куда они были вывезены на работу в рамках «интеллектуальных репараций» 1945–1946 гг. Группа специалистов во главе с главным конструктором Брунольфом Бааде, возвратившаяся в 1953–1954 гг., привезла в ГДР разработанный группой еще в СССР эскизный проект реактивного пассажирского самолета типа «152». Самолет представлял собой модификацию бомбардировщика средней дальности «150», спроектированную конструкторами фирмы «Юнкерс» в Советском Союзе. Иными словами, применительно к первому пассажирскому самолету ГДР речь шла о «побочном продукте» военных разработок.

Экономически проект себя оправдывал, учитывая хорошие перспективы экспорта продукции, прежде всего в Советский Союз и Китай. На создание авиационной промышленности в период с 1955 по 1960 г. было выделено около 1,6 млрд марок, и за какие-нибудь два года возникла полноценная самолетостроительная отрасль с числом занятых 25 000 человек⁵³.

На пути реализации проекта стояли колоссальные технологические вызовы. Лишь немногие государства в 1950-е годы могли позволить себе реактивное самолетостроение для гражданских нужд и регулярные пассажирские авиаперевозки реактивными самолетами: Великобритания (1952), Советский Союз (1956), США (1958) и Франция (1959). ГДР не желала отставать от них.

Первый немецкий реактивный пассажирский самолет типа «152» взлетел в небо 4 декабря 1958 г. А на чертежных досках уже прорабатывалась его последующая модификация – «153 A», должная стать конкурентоспособной на международном рынке. Кардинальной технической проблемой оказались постоянные обращения к концепции бомбардировщика «152» и отсутствие либо запоздалый ввод в эксплуатацию испытательных стендов. Во время второго испытательного полета 4 марта 1959 г. «152» потерпел катастрофу. Однако подлинные причины прекращения работы над проектом в феврале 1961 г. крылись в резко ухудшившихся перспективах сбыта продукции и слишком высоких затратах⁵⁴.

Советский Союз в 1959 г. начал реорганизацию своего авиастроения, расширяя производство гражданских самолетов. Без советского же рынка восточногерманский проект был обречен на провал.

В создании и ликвидации самолетостроительной отрасли проявилась двойственная суть ГДР: чувство восхищения техникой и сознание сопричастности давним промышленным традициям побуждали к тому, чтобы помериться силами с ведущими мировыми производителями, в том числе в сфере самых что ни на есть высоких технологий. Инженерно-технические достижения ГДР, тем более при ограниченности ресурсов этой небольшой страны, заслуживают всяческого признания. С другой стороны, сотрясаемая политическим и экономическим кризисом 1960–1961 гг. ГДР в попытке реализовать проект ракетного самолетостроения просто перенапрягла свои силы.

Программа развития химической промышленности

В ноябре 1958 г. принимается Программа развития химической промышленности («Химия – это хлеб, благосостояние, красота»). Цель программы – удвоение объемов химического производства до 1965 г. при опережающих темпах роста производства пластмасс и синтетического волокна и переход на нефтехимические технологии. Были определены важнейшие проекты: строительство нефтепровода «Дружба» и нефтеперерабатывающего завода в Шведте-на-Одере, разработка собственной технологии более глубокого крекинга нефти, строительство современного нефтехимического производственного комплекса («Лойна-II»), строительство комбината химического волокна в Губене.

За сообщениями о намеченных темпах роста производства современной, изготавливаемой на основе нефтехимических технологий продукции в общественном восприятии как-то отошла на задний план оборотная сторона Программы. Дело в том, что она одновременно имела своей целью и расширение углехимической отрасли. Эта двунаправленность отражала дилемму промышленной политики ГДР. Из эксплуатации была выведена лишь часть углеобогатительных фабрик. Более или менее значимые поставки сырой нефти стали возможными лишь с середины 1960-х годов после завершения строительства нефтепровода «Дружба». Чрезвычайно дорогостоящие геологоразведочные работы по выявлению собственных нефтяных залежей не увенчались успехом, так же как и усилия ГДР заключить договоры на поставку сырой нефти с арабскими государствами⁵⁵. Единственным крупным поставщиком оставался в конечном итоге Советский Союз. Соответственно именно возможность доступа к нефтегазовым ресурсам устанавливала пределы структурным преобразованиям в химической промышленности ГДР.

Программа 1958 г. была попыткой восполнить инновационный пробел собственными силами. Требовалось остановить регресс в химической отрасли ГДР. Однако уже в марте 1961 г. отдел тяжелой промышленности ЦК СЕПГ был вынужден констатировать: «Программа развития химической промышленности при нынешнем планировании более не существует. <…> По химии мы гарантированно скатимся на уровень второстепенной страны, если продолжим следовать запланированным курсом. <…> Даже в случае сохранения темпов, как они первоначально предусматривались Программой развития химической промышленности ГДР, в 1965 г. наше отставание от Западной Германии будет больше, чем к началу реализации Программы»⁵⁶.

В начале 1964 г. принимается вторая Программа развития химической промышленности. Ее цель – обеспечить продолжение начавшихся структурных преобразований. Однако, несмотря на солидные инвестиции, результаты оставались скромными. Особенно в растущих отраслях – в производстве пластмасс, синтетических волокон и в фармакохимии – предприятия ГДР в результате запоздалой модернизации оказались на положении отстающих. «Омоложение» химической промышленности не удалось, так как приобретение нового оборудования не сопровождалось соответствующим списанием устаревшего. Вследствие этого выросли затраты по его техническому обслуживанию и ремонту.

В Восточной Европе у химической промышленности ГДР почти не было равноценных партнеров, а на Западе ее возможности по кооперации – по политическим причинам – носили ограниченный характер. В то же время такая небольшая страна, как ГДР, была не в состоянии самостоятельно разрабатывать все наиболее важные химические технологии.

На сокращение поставок советской нефти в ГДР после второго нефтяного кризиса 1979–1980 гг. хозяйственная бюрократия ГДР отреагировала принятием программы, предусматривавшей отказ от использования нефти в качестве жидкого топлива и увеличение доли угля в топливном балансе. Вместо давно запланированного сокращения углехимического производства в 1980-е годы его объемы еще больше выросли. Повышение экономической эффективности химической промышленности больше не рассматривалось как самая важная задача, в качестве таковой теперь выступало сокращение импорта нефти⁵⁷. Лозунг «выбор в пользу нефти» эпохи Ульбрихта превратился в лозунг «назад к углю» эпохи Хонеккера. Сохранение углехимии в конечном счете вылилось в фиаско всей энергетической и экологической политики.

Атомные электростанции

От строительства атомных электростанций в 1960-е годы пришлось вынужденно отказаться в пользу традиционных источников получения электроэнергии на базе бурого угля. Причины имели как экономический, так и политический характер. Планы Ульбрихта по созданию атомных электростанций вплоть до независимого топливного цикла – важнейшим аргументом в пользу такого выбора являлись крупные инвестиции в развитие добычи урановой руды на комбинате «Висмут» – были отвергнуты ответственными товарищами в Советском Союзе: восточные немцы ни в коем случае не должны были получить автономию в области изготовления ядерных установок⁵⁸.

Программа создания полупроводниковой промышленности (завод элементной базы для техники связи в Тельтове, производство полупроводников во Франкфурте-на-Одере, центр молекулярных технологий в Дрездене) хотя и не была отменена, однако ее реализация была отложена на неопределенный срок. При этом ГДР, которая довольно рано начала разработки в этой новой области, имела хорошие шансы стать одним из важнейших производителей полупроводниковой продукции, сравнимым, например, с Южной Кореей. Руководство Академии наук и Совета по научным исследованиям не рассматривало, однако, создание полупроводников, а позднее микроэлектронных компонентов в качестве приоритетного направления⁵⁹. Все еще свежи были впечатления от провала программы создания гражданского авиастроения, никто не желал вновь услышать в свой адрес критику по поводу ненадлежащего использования ресурсов.

Причины неудачи большинства крупных технологических проектов в эпоху Ульбрихта были многоплановы. Назовем пять главных из них: неэффективность плановой экономики, западное эмбарго на экспорт технологий, советские возражения по поводу идеи Ульбрихта о развитии ГДР как страны высоких технологий, недооценка возможностей ГДР, а также непоследовательность ответственных функционеров в поддержке технологических проектов. Напротив, значительные успехи отмечались в промышленных отраслях, на которые экономическая политика руководства СЕПГ обращала не столь пристальное внимание.

Технологический прогресс в станкостроении

Примерно с середины 1950-х годов с внедрением программного управления началась технологическая революция в станкостроении. Была поставлена задача сохранять все необходимые команды по обработке какой-либо детали таким образом, чтобы стало возможным любое количество их повторов. В результате упрощалась переналадка оборудования и сокращались издержки производства⁶⁰.

В экспериментах использовали перфокарты, реле и вращающийся распределитель. Эти элементы управления позволяли сформулировать технологические команды с помощью цифр (цифровое управление). Таким образом, станкостроение ожидал скачок в производительности.

В целях объединения имеющихся исследовательских ресурсов в 1956 г. был создан Институт станкостроения (ИС) в городе Карл-Маркс-Штадт. Инженеры-исследователи нового института, в большинстве молодые люди, с самого начала с огромным энтузиазмом взялись за разработку проблем числового программного управления, хотя на тот момент экономика ГДР не испытывала потребности в станках с числовым управлением; интерес к ним был не слишком велик и в других странах – членах СЭВ⁶¹.

В ИС были созданы первые лабораторные образцы аналоговых устройств контурного управления, на основе которых в итоге возникла программа числового управления «Парамат». Ввиду недостатка валюты ИС не мог приобрести лицензии за рубежом и поэтому был вынужден рассчитывать только на полупроводниковую промышленность ГДР, что сдерживало дальнейший ход работы. Оставался только путь затратного по времени дублирования разработок существующих технологий. Хотя уже в 1950 г. институт располагал действующим образцом, потребовалось еще пять лет, прежде чем на весенней Лейпцигской ярмарке впервые были представлены три станка с числовым управлением, изготовленные на народных предприятиях из Карл-Маркс-Штадта «VEB Großdrehmaschinenbau 8. Mai» и «VEB Fritz Heckert Werk».

Ситуация изменилась в лучшую сторону в начале 1970-х годов. Теперь ГДР располагала более мощными интегральными схемами памяти, а также микропроцессорами емкостью 8 и 16 бит. Командные системы «Призма 2» и «Рота FZ-200» – гибкие производственные системы – по своей производительности соответствовали высоким международным параметрам. Производители станков с числовым управлением из ГДР не уступали изготовителям аналогичных изделий из Федеративной Республики. С конца 1990-х годов они смогли существенно увеличить экспорт своей продукции в Западную Европу.

Киносъемочная камера с беспараллаксным визирным устройством – экспортный товар нарасхват

Производство киносъемочного оборудования также не входило в число отраслей промышленности, особенно заботливо курируемых руководством СЕПГ. Его стабилизация стала возможной только в середине 1960-х годов на основе мер, предпринятых в целях преодоления затянувшегося на годы кризиса. Объединение – в соответствии с решением государственных органов – наиболее важных предприятий отрасли преследовало цель максимально задействовать имеющийся инновационный потенциал для производства современного киносъемочного оборудования. В результате впервые в Европе народному предприятию VEB Pentacon в Дрездене удалось наладить конвейерное производство кинокамеры с беспараллаксным визирным устройством Praktica Nova⁶². В период с 1964 по 1989 г. в страны западного зарубежья было продано почти 63 % произведенных изделий, т. е. более чем 4,9 млн кинокамер. 19 % продукции было продано на внутреннем рынке и около 18 % в странах Восточного блока. Такие высокие показатели уровня продаж в «несоциалистическую валютную зону» (НВЗ) могли продемонстрировать лишь очень немногие комбинаты ГДР. В целом же с 1964 по 1989 г. за счет экспорта кинокамер было заработано более 830 млн немецких марок. Тем не менее эта цифра не имела решающего значения с точки зрения количественных показателей ни экспорта ГДР в целом, ни ее промышленной отрасли. Значение экспорта кинокамер в НВЗ заключалось прежде всего в том, что он позволил относительно быстро обеспечить поступления в валюте, что помогло поддержать, как правило, напряженный платежный баланс ГДР.

Экономическая проблема в данном случае состояла в соотношении между издержками производства кинокамер и размером полученной от их реализации выручки. При образовании комбината уровень рентабельности все еще равнялся 0,4, т. е. для получения выручки в размере 0,4 немецкой марки было необходимо затратить одну марку ГДР. В конце 1980-х годов этот показатель равнялся всего лишь 0,15. Другими словами, без значительной государственной поддержки сбыт этой продукции за рубеж был едва ли возможен.

В исторической ретроспективе конец 1960-х и 1970-е годы можно назвать наиболее успешными для промышленного производства кинокамер. Например, производство малоформатных кинокамер с беспараллаксным визирным устройством было доведено со 100 тыс. в 1968 г. до максимального показателя почти в 450 тыс. в 1984 г. В лучшие годы 10 % мирового производства кинокамер такого рода приходилось на комбинат в Дрездене⁶³. Однако с началом революции в микроэлектронике технологические основы изготовления традиционных кинокамер с беспараллаксным визирным устройством утратили прежнюю устойчивость. К тому же недостаток валютных средств вынудил комбинат Pentacon в Дрездене самому изготавливать почти все комплектующие детали, необходимые для производства кинокамер. Это повлекло сокращение выпуска готовой продукции и одновременно резко повысило издержки.

Попытки реформ

1963 год был ознаменован началом серии экономических реформ, которые должны были быть завершены к 1971 г. Реформаторов возглавил сам Ульбрихт. Речь шла о попытке использовать рыночные механизмы, но без создания основ рыночной экономики. Единовластие СЕПГ, как и господствующее положение государственной собственности, под сомнение никто не ставил. Распределение экономических ресурсов, как и прежде, оставалось прерогативой государства.

Реформа, сначала получившая название «Новая Экономическая Система планирования и управления народным хозяйством» (НЭС), преследовала цель модернизации экономики⁶⁴. Планирование оставалось главным инструментом хозяйственного управления. Новация состояла лишь в том, чтобы дополнить его «системой экономических рычагов» (цены, премии, проценты, кредиты и т. д.). Наиболее важным показателем стала прибыль. Экономическая реформа имела определенные успехи, имея в виду более рациональное использование ресурсов, рост профессионализма руководящего звена специалистов и освоение косвенных методов управления. Вместе с тем продолжали отсутствовать адекватные экономические критерии для оценки решений, касающихся развития структуры экономики и распределения. Слабыми оставались стимулы инновационной деятельности.

Эти проблемы в конце 1960-х годов привели к тому, что в ход реформ все более активно начинают вмешиваться «сверху». Экономике диктуют совершенно нереальные показатели темпов роста. Сворачивание реформ произошло постепенно. На всех уровнях хозяйственной иерархии возобладали настроения усталости от реформ. В конечном счете их крах наступил вследствие несовершенства изначального плана действий⁶⁵. С переходом власти от Ульбрихта к Хонеккеру, начиная с 1971 г., большие перспективы были забыты. Новая линия была консервативна по отношению к существующим хозяйственным структурам, она обещала быстрый рост благосостояния и поэтому сначала снискала известную популярность.

«Любой ценой»: создание микроэлектроники

В середине 1970-х годов в связи с возникшими трудностями в сбыте изделий станкостроительной промышленности стало очевидно, что нельзя далее сдерживать развитие производства электронных элементов управления. Отставание по производству аналоговых интегральных схем оценивалось в 4–9 лет, микропроцессоров – в 6–8 лет, а по некоторым специальным изделиям даже в девять лет. Было необходимо исправлять положение. На «пленуме по микроэлектронике» ЦК СЕПГ в июне 1977 г. были определены задачи развития. При этом речь шла не о концепции автаркии, а о попытке установить контакты с зарубежными производителями. Однако быстро выяснилось, что легальный импорт технологий невозможен по причине эмбарго. Кооперация в рамках СЭВ также не решала вопроса, поскольку военно-промышленный комплекс Советского Союза отказывался от сотрудничества в области микроэлектроники. Таким образом, у ГДР не осталось другого выбора, кроме как сделать то, на что не решился ни один западноевропейский концерн и ни одно западноевропейское государство: создать собственную микроэлектронику, отказавшись от лицензий.

Согласно различным оценкам, с 1981 по 1988 г. в микроэлектронику было инвестировано 20 млрд марок ГДР и 4 млрд валютных марок⁶⁶. Этот объем средств сопоставим со всеми инвестициями, например, во все отрасли легкой промышленности взятые вместе. Три комбината микроэлектроники «Роботрон» в Дрездене, «Карл-Цейс» в Йене и «Микроэлектроника» в Эрфурте по числу занятых входили в пятерку самых крупных предприятий ГДР. Этот факт также подчеркивает, какие огромные ресурсы были направлены на то, чтобы практически с нуля создать новую отрасль промышленности⁶⁷.

Развитие микроэлектроники в ГДР в значительной степени происходило за счет нелегального трансфера технологий, организованного министерством государственной безопасности (МГБ) и управлением коммерческой координации (структурное подразделение в министерстве внешней и внутригерманской торговли. – Перев.)⁶⁸.

Только благодаря импорту сотен 16 и 32-битовых счетных машин была создана база для развития компьютерного производства на комбинате «Роботрон». Как бы ни был успешен промышленный шпионаж, он одновременно высвечивал зависимость ГДР от трансфера технологий с Запада. С помощью шпионажа удалось смягчить негативные последствия эмбарго, но не удалось создать условия, равноценные тем, которые существуют при нормальном трансфере технологий. Развивая микроэлектронику, ГДР просто переоценила свои возможности⁶⁹. Эта задача для маленькой страны была неподъемной. Почему, тем не менее, было решено двигаться этим путем? Гюнтер Миттаг, секретарь ЦК СЕПГ по экономическим вопросам, назвал создание микроэлектроники вопросом выживания экономики ГДР. Его аргументы имели веские основания: начиная с 1980-х годов, резко сократилась доходность станкостроительной промышленности, когда-то столь успешной на мировом рынке.

Главной причиной неудачи ГДР при создании компьютерной промышленности, с самого начала интернациональной по своему характеру, в конечном счете была глобализация. Самостоятельное развитие таких технологий в одной отдельно взятой стране невозможно. Ни одна экономика мира, за исключением США, не в состоянии мобилизовать ресурсы, необходимые для создания самостоятельной и конкурентоспособной микроэлектроники. Проводя промышленную политику, ориентированную на внутренний рынок, ГДР не имела шансов занять свое место в рамках мировой экономики в условиях ее усиливающейся глобализации. Объемы производства были слишком малы, чтобы обеспечить его рентабельность.

Микропроцессоры для станкостроения

1960–1970-е годы были для станкостроения ГДР «золотым временем». Под товарной маркой WMW более 70 % изготовленных в объединении народных предприятий станкостроительной и инструментальной промышленности уходило на экспорт. Спрос был так велик, что за счет собственного производства не представлялось возможным удовлетворить внутренние потребности.

Позиции этой ориентированной на экспорт отрасли оказались под угрозой с конца 1970-х годов, когда на смену станков с числовым управлением стало приходить оборудование с компьютерным цифровым управлением (Computerized Numerical Control). В системе ЧПУ ее переналадка для использования применительно к различным станкам и операциям все еще происходила посредством изменения аппаратной конфигурации. Новая система управления CNC, напротив, позволяла осуществлять такую переналадку за счет замены программного обеспечения. В отличие от станков с ЧПУ, развитие рынка систем CNC шло гораздо более быстрыми темпами. Технический переворот, вызванный внедрением новой системы управления CNC, привел к изменению ситуации на мировом рынке⁷⁰. На национальном уровне конфликт, связанный с необходимостью принять решение или в пользу преимущественного развития станкостроения, или микроэлектроники, разрешить было невозможно. Решать обе задачи параллельно означало бы одновременно оказывать государственную поддержку и станкостроению, и производству интегральных микросхем, для чего не было ни материальных, ни кадровых ресурсов. В результате обе отрасли так и не смогли ликвидировать отставание от других стран. Объем производства систем CNC на народном предприятии VEB Numerik в Карл-Маркс-Штадте в конце 1980-х годов составлял не более 11 % западногерманского уровня. Еще более очевидным становится это отставание при анализе финансовых показателей экспорта станкостроительной промышленности ГДР. Без современных микропроцессоров станки больше не пользовались спросом. Поскольку собственное производство микропроцессоров было не в состоянии обеспечить их поставку станкостроению в необходимых количествах, более 80 % всех станков приходилось оснащать западными системами управления. Валютные потери вследствие их закупок составляли от 30 до 40 % общей выручки от продажи каждого станка. С точки зрения валютного баланса средства, вложенные в создание современных систем управления, были потеряны.

К отраслям, изделия которых дольше всего оставались на уровне международных стандартов, принадлежало производство оргтехники и полиграфического оборудования⁷¹. Высокое качество полиграфических машин во многом объяснялось сильно выраженным чувством ответственности производителей за качество своей продукции. Благодаря прочным позициям на международных рынках они находились в известном смысле на особом положении. Основу их успеха составляли развитые сетевые структуры, к которым, в частности, относились эффективные научно-исследовательские подразделения, поддерживавшие связи с университетами и высшими техническими школами, а также очень хорошая кооперация между изготовителями и внешнеторговыми организациями. В частности, народное предприятие VEB Planeta Radebeul сумело освоить важнейшую инновационную технологию в полиграфическом производстве и наладить производство офсетных печатных машин.

Однако с конца 1970-х годов технологическое отставание затронуло и производство печатных машин. Низкий технический уровень электроники и микроэлектроники в ГДР все больше сказывался на их качестве. Еще одной причиной технического отставания производителей ГДР были сравнительно невысокие требования к их продукции со стороны потребителей в странах – членах СЭВ. Они не создавали стимулов для разработки новых инновационных продуктов.

Торможение программы автомобилестроения

В начале 1960-х годов в городе Цвиккау стали разрабатывать новую малолитражку с кузовом из дюропласта. Разработчики создали Трабант 603 – автомобиль с угловатыми линиями и с наклонной задней частью. В чем-то он был похож на более поздний прототип «Гольфа» от Фольксвагена (VW). Запуск модели в производство был запланирован на 1967 г. Однако в 1966 г. решением Политбюро работа над автомобилем была приостановлена. Это был удар, от которого автомобилестроение страны не смогло оправиться до самого конца ГДР. Эта отрасль так и осталась на техническом уровне второй половины 1950-х годов⁷².

Повторная попытка модернизировать автомобильное производство была предпринята в середине 1980-х годов в сотрудничестве с VW. Речь шла об эксплуатации оборудования по производству четырехтактных двигателей, которое должен был поставить западногерманский концерн. Мощность производственной линии составляла 430 тыс. бензиновых и дизельных двигателей в год. Стоимость линии, включая лицензионные сборы, оценивалась в 345 млн немецких марок. Предполагалось, что ГДР оплатит оборудование ежегодными поставками VW 100 тыс. двигателей⁷³. Наряду с покупкой сборочного оборудования автомобилестроители в ГДР должны были привлечь собственные значительные инвестиционные ресурсы. Однако именно с этим постоянно возникали проблемы. Если по первоначальной оценке 1984 г. их объем должен был составить 3,7 млрд марок ГДР плюс 0,6 млрд валютных марок, то действительные расходы в конечном итоге увеличились вдвое – до 7,2 млрд марок ГДР плюс 1,5 млрд валютных марок.

В ходе реализации проекта автомобилестроительная промышленность ГДР сделала большой шаг вперед. Технологическое отставание в моторостроении, формировавшееся на протяжении многих лет, было ликвидировано. Тем не менее ресурсов для создания автомобиля, который целиком отвечал бы международным стандартам, оказалось недостаточно. Модернизация производственного аппарата носила точечный характер. Износ оборудования, предназначенного для изготовления автомобиля Трабант, увеличился с 40 % в 1970 г. до почти 50 % в 1989 г.

Кризис как финал

Задачи обеспечения населения товарами повседневного спроса и стабильности цен – какими бы бессмысленными в экономическом отношении они ни были – оставались главными болевыми точками политики, направленной на сохранение существующего режима. Руководство СЕПГ исходило из того, что потребительские цены должны оставаться стабильными, поскольку в случае повышения цен «Политбюро и также правительство должны были бы немедленно уйти в отставку»⁷⁴. В первое десятилетие эпохи Хонеккера (1971–1980 гг.) стоимость израсходованного социального продукта на 210,5 млрд марок превысила стоимость, произведенную собственной экономикой. То есть социальная политика Хонеккера с самого начала никак не соотносилась с экономическим потенциалом ГДР.

Экономическая и социальная политика 1970-х и 1980-х годов привела к стремительному росту внешней задолженности ГДР. В начале 1970-х годов она составляла всего лишь 2 млрд валютных марок, а в 1982 г. она достигла своего максимума, превысив 25 млрд валютных марок. Парадоксальность ситуации была в том, что в этот же период времени международный авторитет ГДР был высок как никогда⁷⁵. Насколько к тому времени она уже исчерпала свои экономические ресурсы, в полной мере стало ясно только в 1989–1990 гг. Усилия по снижению внешней задолженности все больше диктовали действия руководства в экономике. На экспорт шло все, что могло быстро принести валюту: мясо, произведения искусств, оружие, даже камни старых мостовых, которые продавали за твердую валюту.

В последние десять лет существования ГДР произведенный национальный доход превышал потребленный на 88,1 млрд марок. Благодаря этому неимоверному напряжению сил ГДР смогла получить передышку, но коренного поворота в ситуации с задолженностью не произошло. С начала 1980-х годов чистые инвестиции в производящие отрасли сокращались, уменьшились создаваемая стоимость-брутто и производительность⁷⁶. Государственная поддержка немногих промышленных отраслей не дала ожидаемого эффекта для экспорта. Цену за эту политику пришлось уплатить непрофильным для руководства страны отраслям экономики и потребителям: в строительной промышленности, на транспорте и в сфере почтово-телеграфной связи износ оборудования превысил 50 %. Почти половина скоростных автотрасс требовала значительного ремонта, количество участков пути «с ограниченной скоростью движения» на железной дороге было уже не счесть, а качество связи не поддавалось описанию.

Не все на промышленных предприятиях было «металлоломом», некоторые производственные подразделения имели современное оборудование. Эти островки прогресса являлись, однако, именно островками в расширяющемся море экономически несостоятельных предприятий⁷⁷.

Тем не менее ГДР не была государством-банкротом. В 1989 г. ее платежный баланс имел дефицит в 20 млрд валютных марок. Однако, чтобы обслуживать долг и одновременно поддерживать прежний уровень жизни, требовалась более эффективная экономика. Меры по сокращению государственных дотаций и повышению потребительских цен, квартирной платы и т. д., вновь и вновь предлагаемые экономистами, привели бы к очевидному снижению жизненных стандартов, чего руководство СЕПГ явно не желало. Его неспособность удовлетворить растущие потребительские запросы населения была не единственной, хотя и важной причиной Мирной революции осенью 1989 г.

Томас Гроссбёльтинг⁷⁸
ГДР – «государство Штази»?
Министерство государственной безопасности как объект воспоминаний в воссоединенной Германии и структурный элемент диктатуры СЕПГ

«Государство Штази»⁷⁹ – наверное, ни одно другое название ГДР не вызывало за прошедшие двадцать лет столько эмоций. Оно по-прежнему является предметом споров, причем не только в академических кругах, но и – как вновь показали недавние публичные дискуссии – далеко за их рамками в среде медийной общественности и на политическом уровне⁸⁰. «Государство Штази» – это одно из тех словосочетаний, при упоминании которых вновь моментально возникает образ так часто упоминаемой «стены в головах» и которые напоминают о том, что различия между Востоком и Западом все еще существуют. В то время как в течение двадцати лет в структурах и формах повседневных жизненных связей между Восточной и Западной Германией многое выровнялось, чувство единства так и не появилось. Если посмотреть на оценку настроений граждан организациями, изучающими общественное мнение, то ножницы в течение 1990-х годов раздвинулись даже еще больше, прежде чем – спасибо поколенческим переменам – в последние годы вновь сомкнуться. Между Востоком и Западом существует глубокий раскол из-за различий в пережитом в 1989–1990 гг. Если на Западе жизнь, в общем и целом, продолжалась, как и до этого, то многие граждане ГДР пережили глубокий шок, который помимо множества перемен к лучшему означал и разрыв с прежней жизнью, и появление чувства неуверенности. К этому добавился частью негативный опыт жизни в воссоединенной Германии, который побуждал кое-кого из граждан бывшей ГДР идеализировать прошлое реального социализма и видеть его в позитивном свете.

У такого хода событий есть, разумеется, целый набор причин. Тем не менее публичная дискуссия и германо-германский спор удивительным образом концентрируются вокруг одного комплекса тем: несмотря на то что налоговая надбавка в поддержку солидарности, разница в оплате труда государственных служащих и многое другое создали большое количество поводов для трений, на первом плане в германо-германских дебатах об эмоциональном настрое населения оказались отнюдь не конфликты вокруг интересов и распределения. Вместо этого часто возникали разногласия из-за различий в интерпретации прошлого самими немцами, которые в конечном счете в течение 1990-х годов ослабили ощущавшееся вначале чувство единения⁸¹. В центре сложного процесса дискуссий оказались картины истории и связанная с ними оценка ГДР и множества отдельных судеб. С этим наблюдением солидарны даже те авторы, которые считают слияние Востока и Запада в принципе удавшимся⁸². Это обстоятельство представляется важным и потому, что такие различия в воспоминаниях не только разделяют поколение «обученных» граждан ГДР и ФРГ, но и грозят сохраниться у их детей.

С историей разделенной Германии мы еще не совладали. В этой дискуссии о воспоминаниях проблема Штази занимает особое место. Когда после воссоединения выяснилось, каковы были масштабы аппарата МГБ и как сильно он влиял на большинство сфер общественной жизни ГДР, Штази, в особенности в средствах массовой информации, очень быстро превратилась для ГДР в pars pro toto – ту часть, которая заменяет собой целое⁸³. МГБ стало одним из главных элементов картины ГДР, представлявшей ее в первую очередь в соответствии с теорией тоталитаризма. Огромный аппарат служил в качестве инструмента репрессий внутри страны, целью которых было добиться от населения полного послушания и сломить возможное сопротивление. Особенно коварными выглядят в этой картине неофициальные сотрудники – люди, которые доносили государственной власти на своих друзей, членов семьи или коллег и таким образом поддерживали существование диктатуры.

В противовес этому инспирированному понятием тоталитаризма и (в большинстве случаев абстрактному) сравнению с диктатурой представлению ГДР исключительно в черном цвете возникли встречные проекты, которые опирались на данные из самых разных источников, развивались на разных уровнях и проявляли – то в большей, то в меньшей степени – политическую вирулентность: от привязанной к определенным привычным продуктам и товарам «остальгии» до ссылок на удачно сложившуюся в ГДР собственную биографию. Большинство из этих высказываний и их идейных контекстов не годятся для того, чтобы создать устойчивую и хотя бы приблизительно коллективно оформленную восточную идентичность. Слишком разрозненно наследие ГДР, слишком различны позиции людей, бывших социализированными в ГДР, слишком различен их опыт жизни при диктатуре. Если это вообще происходит, то эти фрагменты восточной идентичности складываются в единое целое исключительно под давлением извне и в результате совместного разоблачения неверной картины ГДР⁸⁴. Исключением здесь является лишь апологетическая историческая стряпня бывших сотрудников Штази. Из их среды систематически и целенаправленно предпринимаются попытки стилизовать Министерство государственной безопасности под обычную – иногда даже «лучшую в мире» – секретную службу и представить аппарат власти ГДР в позитивном свете.

Следующие далее размышления опираются на описанную чересполосицу несовместимых, частью даже противоречивых воспоминаний, представлений и интерпретаций и исходят из того, что мы не изучили Штази как основной элемент спорной картины ГДР научно адекватным образом и не можем правильно описать ее в различных общественных сферах публицистики, политики или образования. Будучи мотивированными на это многочисленными исследованиями о политике в области историографии в воссоединенной Германии, принадлежащими не-немецким ученым⁸⁵, мы в качестве первого шага в общих чертах определим, насколько и с какими импликациями воссоединившаяся Германия на материале воспоминаний на тему Штази смогла понять, что представляла собой ГДР⁸⁶. Одна лишь эта связь показывает, что изучение и общественная тематизация Штази в течение двадцати лет после объединения никогда не были вызваны исключительно научными интересами, а зачастую, и часто в первую очередь, преследовали цель услужить историко-политическим, а иногда и даже преимущественно партийно-политическим интересам. «Игра в политику с историей» – так называлось исследование, в котором Эндрю Х. Бетти проанализировал методы работы, результаты и общественное восприятие деятельности комиссии Бундестага по осмыслению истории и последствий диктатуры СЕПГ в Германии. Методы и результаты работы комиссии отмечены стремлением не к историзации, а к политизации – так звучит суровый вывод австралийского исследователя, который – это надо сказать сразу – в некотором отношении может быть перенесен и на наш подход к этому вопросу⁸⁷.

По этой причине Йенс Гизеке, ссылаясь на неоспоримые аргументы, говорил о необходимости появления «второго дыхания» в изучении Штази для того, чтобы в большей мере, чем до сих пор, перенести его в контекст общественной истории ГДР и тем самым – так я продолжу эту мысль – вызволить его из ловушки политизированной инструментализации⁸⁸. В качестве второго шага мы представим и обсудим некоторые общепринятые исторические представления о Штази, чтобы таким образом отточить наше восприятие феномена Штази.

История Штази как «публичная история»

История Штази всегда была «публичной историей», т. е. такой историографией, которая в положительном смысле инспирируется общественной заинтересованностью, а в негативном смысле детерминируется этой заинтересованностью. Там, где, с одной стороны, широкий интерес может окрылить историографию, он, однако, проявляет себя «как балласт в той мере, в которой приоритет принадлежит не любопытству, а стремлению к подтверждению стереотипов»⁸⁹.

Широкое распространение названия «государство Штази» или «диктатура МГБ»⁹⁰ получили во время и после падения режима СЕПГ. Как и многие другие широко распространенные представления, этот взгляд оформился вместе с ликвидацией диктатуры СЕПГ. То, что современники тогда не могли знать, в ретроспективе можно распознать как постепенную утрату власти государственной партией, которая завершилась крахом ГДР. МГБ находилось в центре этого процесса. Самое позднее с 1985 г. когда-то важнейшая опора власти вынуждена была перейти к обороне. С началом политики реформ, проводимой Михаилом Горбачевым, объем задач – проверка носителей гостайн и лиц, выезжающих за границу, на предмет соблюдения требований госбезопасности, сопротивление растущему напору движения за выезд – увеличился, но партия теперь не разрешала применять жесткие меры⁹¹. Ставшая известной в 1987 г. далеко за пределами узкого круга оппозиции как «битва за Сион» попытка Штази криминализировать Экологическую библиотеку в берлинской Ционскирхе стала кульминационным моментом в целой цепи ошибок и неудач Министерства государственной безопасности. Все больше вырывающееся наружу движение за выезд из страны и его драматическое обострение в западногерманских посольствах в Восточной Европе, открыто формирующееся реформаторское и оппозиционное движение, выражением которого были лейпцигские понедельничные демонстрации и митинг на Александерплац 4 ноября – эти и многие другие события являлись отражением приобретающего все большую динамику оппозиционного движения и демонстраций, из-за которых МГБ было вынуждено прижиматься спиной к стене. Самое позднее 8 ноября 1989 г. репрессивный аппарат ГДР был вынужден полностью перейти к обороне после того, как Политбюро СЕПГ, включая Эриха Мильке, ушло в отставку и власть, как минимум на переходный период, частично перешла в руки правительства под руководством Ханса Модрова. Вначале правительство ГДР попыталось ослабить требования масштабных реформ тем, что начало расследование бесчинств полиции 7 и 8 октября и пообещало наказать высших товарищей за превышение полномочий и коррупцию. Однако быстро стало ясно, что попытки свести дебаты к отдельным лицам или группам были обречены на провал⁹².

В дополнение к распаду властных структур ГДР Штази оказалась объектом атак в первую очередь со стороны оппозиционного движения и демонстрантов. Под «массивным давлением демонстраций» Штази «не нашла способа вновь перейти в наступление – выдвигаемые требования во все большей степени прямо касались ее как организации»⁹³. С точки зрения оппозиционеров и участников демонстраций, не один только опыт издевательств и деморализации в период до 1989 г. делал репрессивный аппарат главным врагом. Прежде всего Штази была тем единственным фактором власти, который, скорее всего, мог оказаться в состоянии сохранить стабильную ситуацию в соответствии с требованиями СЕПГ, а в крайнем случае даже насильно подавить все, что грозило привести к развалу ГДР. «Штази на производство», «Резиновые уши», «Ленивый сброд» – не только главные лозунги демонстрантов были обращены против МГБ и его сотрудников, но и сами колонны протестующих демонстрантов все чаще выбирали в качестве своей цели здания Штази⁹⁴.

В сумятице и борьбе за власть 1989–1990 гг. два момента стали главными темами дебатов за круглым столом между правительством и силами оппозиции: роспуск службы государственной безопасности и обращение с ее наследием⁹⁵. Из-за концентрации на этих аспектах многие другие составляющие государственного аппарата, как и государственной партии и ее массовых организаций, выпали из поля зрения. Начало тому, что СЕПГ смогла уйти под воду, прикрывшись «своей Штази», было положено именно тогда⁹⁶. То, что, как утверждал шеф дрезденской СЕПГ Вольфганг Бергхофер (Wolfgang Berghofer), на встрече 3 декабря 1989 г. на самом деле был согласован «генеральный план», в котором пять ведущих товарищей из СЕПГ договорились выставить Штази в качестве козла отпущения и таким способом спасти партию, выглядит более чем сомнительным⁹⁷. Тем не менее в конечном результате мы наблюдаем именно это: концентрация расследований и борьбы за власть новых и старых элит на министерстве государственной безопасности помогла большей части старой элиты ГДР, не будучи допрошенной и опрошенной, интегрироваться в новую систему. Вместе с этим ограничением рамок дебатов утвердилась историко-политическая константа и на последующий период: концентрация на Штази осталась основным фактором восприятия ГДР и является таковой, возможно, и по сей день.

Прежде всего такой ход событий поддается хорошему обоснованию и объясняется борьбой за власть против репрессивного аппарата, которая, в частности, велась с помощью политики в сфере истории: планам реорганизации МВД под маркой Ведомства национальной безопасности с точки зрения гражданского и оппозиционного движения можно было помешать наиболее эффективным образом, разоблачая деятельность МГБ и одновременно лишая Штази возможности уничтожить свои документы и тем самым доказательства⁹⁸.

Общественность была шокирована, когда были вскрыты весь масштаб деятельности Штази и размер аппарата этого монстра: по данным на 31 октября 1989 г., в МГБ в качестве штатных сотрудников трудились 91 000 человек, 173 000 человек к моменту краха ГДР состояли на учете в качестве неофициальных сотрудников. За время его существования более 600 000 человек успели потрудиться в интересах этого репрессивного аппарата в роли неофициальных сотрудников⁹⁹.

Масштаб этих цифр становится понятным прежде всего в сравнении, ведь ГДР по плотности слежки среди диктатур восточного блока находилась на первом месте: если в Советском Союзе один сотрудник секретных служб следил за 595 гражданами, а в Польше на одного штатного сотрудника приходилось 1547 человек, то в ГДР один штатный сотрудник отвечал за 180 граждан¹⁰⁰.

Глядя на эти цифры, легко объяснить ужас, жажду узнать правду и – тесно связанный с ней – сенсационализм. На этом этапе первых разоблачений возникли и по сей день распространенные в наибольшей степени стереотипы: когда в первой половине 1990 г. в Берлине вышла книга Кристины Вилкенинг «Государство в государстве. Что говорят бывшие сотрудники Штази» (Christina Wilkening «Staat im Staate. Auskünfte ehemaliger Stasi-Mitarbeiter»), она стала небольшой сенсацией. Будучи сама не последним человеком в истеблишменте ГДР, она проинтервьюировала двенадцать бывших сотрудников МГБ, работавших на различных иерархических уровнях аппарата. «Райнер», 47 лет, сообщил читателям, что под наблюдением находилось «всё и вся». Благодаря этому и иным примерам приобрела популярность идея о «поголовной слежке». Западногерманские иллюстрированные журналы подхватили тему Штази, публикации шли нарасхват. Бестселлер о Штази Штефана Волле и Армина Миттера – двух влиятельных основателей Независимого союза историков ГДР – был озаглавлен цитатой из последней речи Эриха Мильке перед Народной палатой «Я ведь люблю вас всех», содержал «Ситуационные отчеты МГБ за январь–ноябрь 1989 г.» и продавался с кузова грузовика тысячам ожидающих граждан. Сегодня «невозможно себе представить», что в первые пять лет после воссоединения «тема Штази была доминирующей во всем» – так Клаус-Дитмар Хенке подводит итог своей деятельности в качестве руководителя отдела образования и исследований при Уполномоченном по документам Штази¹⁰¹. Общественный интерес был, как и потребность в информации, огромным.

Вскоре и тогдашние исполнители стали пытаться использовать свои знания для того, чтобы сформировать и приукрасить имидж Штази: Маркус Вольф, до 1986 г. в течение многих лет шеф Главного управления разведки МГБ, уже в период переломных событий сам попытался представить себя в качестве политика-реформатора и быстро превратился в телегеничное лицо Штази. Часть прессы обращалась с ним мягко, почти уважительно, окрестила его замаскированным «восточным аристократом» или называла его «бесспорно лучшим шефом шпионской службы в мире»¹⁰². Вольф старался не только придать руководимому им Главному управлению разведки имидж элиты, но помимо этого и представить его в качестве обычной секретной службы. Он при этом мог опираться на дискуссию вокруг документов Главного управления разведки, поскольку они со ссылкой на принципиальную легитимность секретных служб были уничтожены¹⁰³.

Результаты исследований однозначно противоречат таким утверждениям: Главное управление разведки было полностью интегрировано в МГБ и, несмотря на иначе определенные главные задачи, участвовало в преследованиях внутри страны¹⁰⁴. К этой попытке приукрашивания истории присоединяются другие «бывшие», прежде всего из иерархии тогдашнего МГБ, организовавшиеся в так называемый «Инсайдерский комитет содействия критическому изучению истории МГБ» и без большого резонанса пытающиеся популяризировать свой взгляд на ГДР¹⁰⁵.

Для общественности наследие Штази существует в первую очередь в виде длинного списка разоблачений неофициальных сотрудников. На первом плане оказались не структуры, не влияние МГБ на обе части немецкого общества или другие насущные вопросы, а личности и то, в чем они были замешаны: политическая карьера соучредителя Альянса за Германию Вольфганга Шнура неожиданно оборвалась, когда стало известно о том, что он с 1965 г. поддерживал интенсивные контакты с МГБ¹⁰⁶. Ибрагим Бёме, Манфред Штольпе, Герхард Линднер, Грегор Гизи и многие другие имена политических деятелей из почти всех партий связывались и связываются со Штази. В общественном восприятии взгляд по причине такого хода событий во второй раз сузился и сконцентрировался на образе неофициального сотрудника, хотя и значительном, но тем не менее явно переоцененном элементе структуры МГБ¹⁰⁷. Образ соседа, друга, даже супруга в роли стукача особенно выделялся с моральной точки зрения. При этом из поля зрения выпадало то, что неофициальные сотрудники хотя и поставляли важные сведения, но в иерархии и в системе принятия решений в МГБ в лучшем случае играли второстепенную роль. Лишь после обеспечения регулярного доступа к документам благодаря закону о документах Штази начался регулируемый процесс, который, правда, не положил полностью конец сенсационализму.

Подлинные задачи исторических исследований, для которых тема Штази представляла собой особый вызов, заключались в том, чтобы поставлять надежную информацию, интерпретировать обстоятельства и раскрывать контексты. Что могло быть более привлекательным, чем расположенный практически перед дверью четко оформленный комплекс тем, к тому же еще обладающий взрывным политическим потенциалом, обещавшим вызвать интерес далеко за пределами узких границ профессии? Тема Штази на самом деле является отражением «самого мощного перелома внутри конъюнктур западногерманской науки в сравнении с периодом до и после 1990 г.»¹⁰⁸. Уже в прежних западногерманских исследованиях на тему ГДР имелись, правда, в деталях хотя и неполные, однако в основных своих чертах солидные знания о деятельности МГБ, но сведены воедино они были исследователями, находившимися вне рамок мейнстрима этой области исследований. Общественное восприятие этих знаний осталось ограниченным¹⁰⁹. Кристоф Клессманн (Christoph Kleßmann) говорил о «совершено недостаточном уровне осознания и анализа роли аппарата госбезопасности и армии в государстве и обществе» и оценил это обстоятельство как «видимо, самый большой дефицит историографии ГДР»¹¹⁰.

После 1990 г. бывшая ранее «белым пятном» тема Штази начала вновь играть особую роль. Она стала самой востребованной темой в изучении ГДР и уже в 2002 г. расценивалась как «одна из лучше всего изученных тем ГДР»¹¹¹. Как и во многих других случаях, исторически уникальная ситуация с наличием документов и поддерживаемая на политическом уровне «потребность» в воспоминаниях решающим образом влияли на развитие исследовательской деятельности: прежде всего подходы первых лет часто определялись стремлением приобрести неограниченное право на интерпретацию наследия ГДР и любыми способами делегитимировать режим СЕПГ. Вместе с этим ограничение взгляда исключительно документами привело к сужению рамок рассмотрения до дихотомии исполнителей и жертв. Гизике называет это «осознанным или неосознанным перениманием точки зрения МГБ, хотя и с обратным знаком: мир вдруг стал полон неофициальных сотрудников, офицеров по особым поручениям, неизвестных сотрудников или еще более тщательно законспирированных сотрудников и информаторов госбезопасности. С другой стороны, такое восприятие имеет тенденцию переоценивать сопротивление и оппозицию в обществе ГДР»¹¹². Соответственно, как он считает, сложно совместить эти исследования с другими разделами изучения ГДР.

На потребность в пополнении имеющейся информации в первые годы после Мирной революции ориентировался и другой сегмент исследований, часто называвшийся «штазиологией»: подробная реконструкция организационных структур и путей принятия решений внутри разветвленного бюрократического аппарата Штази служила важной основой дальнейших исследований. Кроме этого, здесь вырабатывались и важные импульсы и поправки для распространенных представлений о Штази. В то же время пределы такого подхода в отношении плодотворного воздействия на общественную дискуссию и ее ориентирования очевидны¹¹³.

Общественная потребность в информации, поддержанное на политическом и общественном уровне стремление к проведению расследований, как и иные факторы бума изучения истории ГДР, стали еще одним шагом в сторону изменившегося соотношения историко-политической науки и как медийной, так и политической общественности. Этот тренд существовал, как показывает даже беглый взгляд, и раньше¹¹⁴. Если инициированный историком Фрицем Фишером в 1961 г. спор вокруг начала Первой мировой войны еще преимущественно ограничивался узкими рамками профессии, то разгоревшаяся в 1986 г. дискуссия между историками вокруг вопроса о правомерности сравнения преступлений сталинизма и нацизма уже инсценировалась и эксплуатировалась СМИ. Несмотря на всю ее остроту, эта дискуссия в научном отношении не дала никаких результатов. Дебаты вокруг опубликованного в 1996 г. тезиса Даниэля Гольдхагена о специфическом немецком элиминаторском антисемитизме «послушных исполнителей» были инсценированы СМИ, их аудитория предоставляла форум для этой дискуссии, и ее протагонисты приняли решение о завершении дебатов, перестав проявлять к этой теме после периода концентрированного внимания со стороны публицистики какой-либо интерес. Ученые соответствующего профиля в лучшем случае выступали во второстепенных ролях, благодаря чему автор книги Гольдхаген предстал в еще более ярком свете¹¹⁵. Аналогично обстояло дело с так называемой «выставкой о вермахте», на которой роль германской армии в войне на уничтожение на Востоке при исключении большого объема имеющихся научных знаний скорее скандализировалась, нежели дискутировалась¹¹⁶.

* * *

Воссоединение Германии и исследование истории ГДР положили начало новой фазе «публичной истории». В той мере как исторические знания стали пользоваться спросом, а прошлое приобрело популярность и им начали заниматься средства массовой информации, некоторые результаты исследований стали адаптироваться к новым правилам: актуальность, сенсационность, персонализация – эти и другие факторы гарантировали внимание общественности и политических органов. «Тот, кто вбрасывал в дебаты самые высокие оценки количества неофициальных сотрудников, арестов, погибших, прослушиваемых телефонов и так далее, рисовал самые брутальные случаи преследований и слежки, получал наибольший отклик»¹¹⁷. Тем самым обострялся всегда вирулентный вопрос, какую дистанцию от политики и ее учения о цветовой гамме может или должна соблюдать наука, или, если сформулировать вопрос в обратной последовательности: в какой степени всегда бывшая близкой к политике история ГДР имеет право оказаться в струе политики, ее интересов и ее целевого финансирования?

За бумом вокруг Штази и возникшей в результате странной чересполосицы интерпретаций и инструментализаций последовала их критика. Проблемы вскрывались и комментировались с разной степенью серьезности с самых разных сторон: так, журналист Петер Йохен Винтерс в 1992 г. жаловался на то, что исследования, касающиеся ГДР, почти исключительно заключаются в том, чтобы разоблачать бывших сотрудников Штази¹¹⁸. И Йоахим Гаук (Joachim Gauk), которого нельзя заподозрить в каком-либо стремлении что-то приукрасить или обелить, еще в 1991 г. говорил об «истерии вокруг Штази», которую он объяснял как «результат недостаточного переосмысления прошлого» и неправильного подхода к этому прошлому¹¹⁹.

Дискуссия особым образом сфокусировалась на бумажном наследии Штази: послужат ли эти документы в качестве «инструмента примирения», как на это надеялась Марианне Биртлер (Marianne Birthler)¹²⁰, или они спровоцируют лишь разлад и месть, как предполагал Фридрих Шорлеммер (Friedrich Schorlemmer) в целом ряде своих публикаций?¹²¹

«Вначале вспомнить, а потом прощать», – потребовал Йоахим Гаук в апреле 1990 г. и высказал опасения большого вреда для строящейся демократии, если наследие Штази будет наступательным образом вскрыто и осознано. Прямо противоположные аргументы выдвигал Вольфганг Шойбле (Wolfgang Schäuble), когда он вначале даже поддержал идею уничтожить все документы, чтобы не подвергать опасности первые шаги в направлении вновь обретенной демократии из-за отравляющих всё и вся воспоминаний о Штази¹²². И никто иной как Петер-Михаэль Дистель (Peter-Michael Diestel), бывший министр внутренних дел ГДР в правительстве де Мезье, а в 1994 г. депутат ландтага от бранденбургского ХДС, театрально простонал: «Боже, что происходит с Германией?» – и в дискуссии с Луцем Ратеновым ответил отрицательно на вопрос «Можем ли мы позволить себе такого Гаука?»¹²³.

Вскоре появилось огромное количество самых разных оценок и высказываний, в значительной степени определяемых различными интересами, а также попыток выделиться и курьезов, которые были уже весьма слабо связаны с содержанием дебатов как таковым¹²⁴: Матиас Вагнер, сам будучи разоблаченным в качестве неофициального сотрудника, клеймил «синдром Штази» как «арену битвы оппортунизма и ограниченности», на которой с помощью документов можно «при необходимости раскрывать биографии и ставить разоблаченных таким образом к позорному столбу»¹²⁵. Вольфганг Энглер критиковал стилизацию Штази под молоха, которая в первую очередь обеспечивала возможность выделиться тем, «кто занят этим осознанием истории»¹²⁶. Петер Маркузе, сын философа Герберта Маркузе, назвал интерес к Штази прежде всего преднамеренно используемым инструментом, который должен обеспечить Западу сохранение статус-кво и лишить объединенную Федеративную Республику возможности устремиться к новой утопии¹²⁷. Используя родственные наблюдения и схожие результаты, психоаналитики и социальные психологи проецировали на дебаты свои представления о немецком табу на прикосновение или родстве с козлом отпущения¹²⁸.

* * *

Независимо от того, как мы оцениваем отдельные аргументы и точки зрения, уже один этот краткий и в любом случае неполный перечень достаточно ясно подтверждает тезис Доротеи Вирлинг (Dorothee Wierling): Штази «как стержень истории ГДР во все большей степени превращалась в западногерманскую историю… в то время как именно те, кто может подтвердить все это на собственном опыте, все больше отстранялись от такой интерпретации, вплоть до тенденции в качестве восточных немцев идентифицировать себя с теми, кто, например, будучи восточногерманским политиком периода после воссоединения Германии, попал под подозрение из-за возможного сотрудничества со Штази (см. Штольпе, Гизи…)»¹²⁹. Целый резервуар опыта жизни со Штази, а именно опыт восточных немцев, сохраняет по сей день абсолютно маргинальный статус. Это тем более удивительно, что существование Штази в ГДР не было тайной, совсем наоборот: в некоторых провинциальных городах отдельные места на общественных парковках помечались надписью «зарезервировано для транспортных средств МГБ»¹³⁰. Целые участки улиц в Восточном Берлине были заселены исключительно сотрудниками МГБ и их семьями, остановки общественного транспорта действовали там только перед началом и после окончания рабочего дня. Хотя в ГДР, в отличие от других государств Восточного блока, существовал лишь весьма умеренный общественный культ вокруг создателя советской секретной полиции Феликса Дзержинского¹³¹, тем не менее ежегодно 8 февраля отмечалась очередная годовщина создания МГБ в 1950 г., и по этому поводу оказывались всяческие почести генералу армии Эриху Мильке. Само МГБ вело «работу с общественностью» с использованием передвижных выставок и акций по привлечению новых кадров из молодежной среды¹³². В шпионских романах и фильмах постоянно возникал концерн Мильке, насаждался образ врага, а миф о всеведении приукрашивался образом заботливого ведомства¹³³.

Этот и другие примеры показывают, что существовал обширный опыт жизни с Штази, причем не только у самих сотрудников Штази, но и у активистов оппозиционного движения и движения за права человека. Самые обычные граждане ГДР знали о существовании этого репрессивного аппарата, Штази изменяла, ограничивала и контролировала и их жизнь и могла в случае проявления враждебности к режиму разрушить ее. Некоторые оппозиционные группы пытались защититься от Штази, договариваясь между собой о том, чтобы просто игнорировать внедрение сотрудников МГБ в их среду. Из биографических и автобиографических текстов мы знаем, как отдельные лица вели себя с МГБ и как им, например, удавалось успешно избежать попытки вербовки, «деконспирируясь» перед общественностью. Мы хорошо информированы о методах вербовки новых кадров, типичных карьерах и смене поколений на разных уровнях служащих Штази¹³⁴. Новаторское исследование Йенса Гизике о штатных сотрудниках Штази характеризуется прежде всего социально-историческим подходом, однако, несмотря на это, оно дает возможность получить представление о формирующихся, а с 1985 г. также и меняющихся структурах чекистского¹³⁵ мира.

Но в целом мы знаем об опыте и буднях жизни во времена существования Штази слишком мало. Как протекала жизнь оппозиционного активиста, который должен был постоянно опасаться того, что это «оно» вмешается в его судьбу? Как взаимодействующие между собой борцы за права человека воспринимали угрозу со стороны МГБ? Как функционировало и могло действовать «разложение», известно в первую очередь на примере таких выдающихся оппозиционеров ГДР, как Юрген Фукс или Вольфганг Темплин¹³⁶. Ценную информацию сообщает и Бабетт Бауэр, исследуя индивидуальный опыт «Контроля и репрессий» в отношении людей, попавших в ГДР в жернова Штази¹³⁷.

Как протекали служебные будни Штази, какое самосознание служило для сотрудников мотивацией в их работе? Как внутри аппарата воспринимались различные фазы в существовании ГДР? «Доверчивость» в сочетании с «дисциплиной» – так заместитель министра госбезопасности и, в течение короткого срока, шеф Ведомства национальной безопасности Вольфганг Шваниц описывает свое собственное восприятие действительности, однако сразу же отмечает, что с «середины восьмидесятых годов неслыханно обостряющееся противоречие между тем, что говорилось на заседаниях ЦК, и реальной жизнью становилось все очевиднее»¹³⁸. Документальный фильм «Будни одного ведомства» («Alltag einer Behörde») указывает на большой познавательный потенциал такого подхода¹³⁹. Схожим образом следовало бы изучить до сих пор не привлекавшие к себе большого внимания рассказы офицеров Штази о самих себе¹⁴⁰.

И – конечно же – как Штази влияла на жизнь большинства населения? Насколько распространен и насколько эффективен был «миф Штази» о тотальном присутствии аппарата?

«Мы жили, как под стеклом, подобно наколотым на булавки жукам, и любое дергание ножками с интересом фиксировалось и подробно комментировалось», – говорит, будучи сам глубоко укорененным в истеблишменте ГДР, писатель Стефан Гейм¹⁴¹. За исключением этих и схожих ссылок в вымышленных текстах, анекдотах и (авто)биографических набросках мы знаем об этой стороне истории Штази очень мало¹⁴².

В чем мы нуждаемся, так это в подходе к Штази, не столько ориентированном на бюрократические структуры, сколько рассматривающем в большей степени проявления и эффекты в повседневной жизни¹⁴³. Так у преобладающего до сих пор изображения в черном и белом цвете могли бы появиться оттенки, и оно благодаря этому стало бы в то же время и более точным. Одновременно мы смогли бы лучше понять, как функционировала диктатура СЕПГ и как она была повержена. В общественной памяти такой подход помог бы лучше интегрировать разнообразные воспоминания о жизни в ГДР как важную часть истории.

Не следует опасаться выхолащивания сути или приукрашивания диктатуры ГДР, наоборот: более глубокое понимание механизмов власти, подавления и адаптации к режиму может лишь обогатить общественное осознание истории ГДР.

Легенды и дискуссия вокруг них: «всемогущая Штази» и «народ стукачей»

Была ли Штази «условием существования государственного социализма»?¹⁴⁴

Обеспечивалась ли власть СЕПГ в первую очередь или даже исключительно ее всеохватывающим и повсеместным присутствием?

Разоблачения и дебаты 1990-х годов питали идею о вездесущей, всесведующей и всепроникающей Штази. Популярность этой идеи нашла свое отражение даже в популярном анекдоте: через несколько месяцев после роспуска МГБ многие из его сотрудников занялись поисками новой работы. Многие, как рассказывали, пошли работать в такси. Согласно одному из чаще всего рассказываемых анекдотов, садясь в такси, было достаточно назвать свое имя и фамилию, после чего водитель уже знал, куда везти пассажира¹⁴⁵.

Тот, кто хочет задаться вопросом, насколько Штази обеспечивала возможность существования ГДР или, наоборот, насколько диктатура СЕПГ могла бы существовать без Штази, должен понимать, что он требует ответа, в высочайшей степени дифференцированного по времени: в принципе, ГДР скорее всего никогда – в отличие, например, от нацистской диктатуры, – не опиралась на поддержку большинства населения и не строилась при его поддержке. Это относится в первую очередь к концу 40-х и к 50-м годам. До и после создания государства функционеры КПГ и СЕПГ реализовали свои притязания на власть с применением часто грубой силы. Созданное в 1950 г. Министерство государственной безопасности продолжило ту работу, которая была начата его предшественниками, как, например, подчиненным министерству внутренних дел Главным управлением по защите народного хозяйства. С образованием МВД стало также ясно, что руководство СЕПГ в принципе преследовало цели, которые противоречили попыткам замаскировать их демократическими лозунгами: «трансформацию в “народную демократию” по сталинскому образцу и адаптацию политической системы ГДР к аппарату власти Советского Союза»¹⁴⁶.

В течение ярко выраженной сталинистской фазы, продолжавшейся до 1956 г., эту цель приходилось реализовывать вопреки сопротивлению многочисленных сил, которые преследовали иные политические и общественные цели и из-за этого могли представлять опасность для претензий СЕПГ на власть. Вместе с ростом аппарата расширялся круг задач, вследствие чего Штази по указке партии могла вмешиваться не только в политику, но и в жизнь общества далеко за ее пределами. Наивысшими проявлениями сталинистского террора стали внутренние партийные чистки, начавшиеся в 1949 г., и антисемитские кампании 1953 г. Укрепление власти СЕПГ и – как это называлось на техническом жаргоне аппарата – «обезвреживание» политических противников было бы без МГБ неосуществимо. В том, что касается периода 1950-х и начала 1960-х годов, практически неоспоримо, что Штази представляла собой неотъемлемую предпосылку установления и существования диктатуры СЕПГ.

Более вирулентной, более настоятельной дискуссия вокруг роли Штази становится, однако, в особенности тогда, когда речь идет о 1970-х годах. Остальгические реминисценции, как правило, ссылаются на это десятилетие, часто называемое «золотым». Свое место в жизни заняло выросшее в ГДР и, в случае полной идеологической покорности и лояльности к государству, пользовавшееся частью просто удивительными возможностями послевоенное поколение. Национализация частной экономики, целенаправленное и ориентирующееся на классовую модель управление карьерными и образовательными шансами, как и монополизация возможностей доступа к общественности, создали социальную базу общества, ориентированного на требования диктатуры. Вместе с этим благодаря провозглашенному Хонекером «единству экономической и социальной политики» вырос скромный, но надежный уровень жизни. Вместе с переходом от красного пиетизма в его ульбрихтовском варианте к «жизни в социализме» а-ля Хоннекер уменьшились и масштабы идеологического давления на большинство населения. Помимо этого, согласно оценке британского историка Мэри Фулбрук, «возможно, шестая часть населения… через “микросистемы” власти» оказалась втянутой в функционирование диктатуры»¹⁴⁷. Помимо от 300 000 до 400 000 «ключевых функционеров, которые в осуществлении и укреплении власти на самом деле играли важную роль», она выделяет группу численностью «от 1 до 2 млн взрослых граждан», участвовавших в деятельности многочисленных массовых организаций, политических партий, представительных органов или аппарата управления. В это число не входят многочисленные граждане, которые время от времени выступали в роли внештатных активистов. «С течением времени многие люди каким-то образом, почти как если бы это было чем-то само собой разумеющимся, оказывались втянутыми в функционирование системы». Если диктатура тем самым опиралась на население, то она, возможно, даже приобрела легитимность в такой степени, что все меньше нуждалась в репрессиях?¹⁴⁸

Такому предположению противоречит не только сама «мирная революция», которая в значительной мере стала следствием недовольства граждан, но и внутреннее развитие Штази и ее деятельность в этом десятилетии. Прежде всего режим отказался от жесткого преследования политических противников, как это происходило в период расцвета сталинизма. В служебных кабинетах министерства обосновалось новое поколение штатных сотрудников – технически и психологически образованных, по большей части закончивших собственный ВУЗ МГБ. На первый план теперь вышли сбор информации, контроль и именно манипуляция. Масштабы использования грубого насилия уменьшились из-за стремления к международному признанию, слишком явные нарушения прав человека могли этому лишь мешать.

В результате такой переориентации деятельность Штази стала более деликатной, но вместе с этим расширился и круг лиц, которых Штази могла брать в разработку. Не только активные оппозиционеры, но и каждый гражданин ГДР был теперь потенциально объектом наблюдения, если возникала повышенная необходимость собрать информацию и предотвратить политическое сопротивление. Самое позднее, вместе с ростом движения за выезд из страны, с которым Штази активно боролась, она начала воздействовать на все большее число граждан ГДР с использованием самых разных средств и стратегий. Речь, в лучшем случае, могла идти не о каком-то ослаблении репрессий, а лишь об изменении их характера.

На вопрос, какое количество восточных немцев на выборах отдало бы свой голос за эту систему, ответить с уверенностью не представляется возможным. Но многое говорит за то, что диктатура в 1950–1960-х годах смогла утвердиться исключительно с помощью своего репрессивного аппарата. Неоспорим и тот факт, что масштабы ожесточения и недовольства с конца 1970-х годов очень сильно выросли, так что без Штази политически непреклонный режим вряд ли смог бы сохраниться так долго.

С образом государства Штази и всемогущества МГБ был тесно связан вопрос о готовности большого числа граждан к доносительству, который приобрел актуальность после 1990 г. Было ли население ГДР «народом стукачей»? Прежде всего образ неофициального сотрудника давал повод для разнообразных спекуляций¹⁴⁹. Так, если взять только один пример из масштабных дебатов, то весной 1990 г. разные источники оценивали число информаторов Штази в 2 млн¹⁵⁰. Не один только министр внутренних дел ГДР Петер-Михаэль Дистель трубил в этот рог, заявляя, что, по его мнению, в системе ГДР никакой вины не было только за новорожденными и никогда не просыхающими алкоголиками¹⁵¹. Назначенный на должность министра по делам обороны и разоружения пастор Райнер Эппельманн (Rainer Eppelmann) вначале считал, что примерно одна треть населения с той или иной степенью интенсивности сотрудничала со Штази¹⁵².

Сегодня мы знаем, что эти цифры были значительно завышены: на основании изученных до настоящего момента архивных материалов МГБ Мюллер-Энбергс показал, что количество неофициальных сотрудников выросло с 5200 в 1950 г. до 173 000 к моменту развала ГДР. Всего МГБ за весь период своего существования привлекло в качестве неофициальных сотрудников 624 000 человек¹⁵³. Таким образом, МГБ создало, вне всякого сомнения, исключительно плотную сеть информаторов, от помощи которых система в значительной степени зависела и которых верхушка МГБ не только риторически постоянно называла «главным оружием МГБ»¹⁵⁴.

Тем не менее представление о «народе стукачей», как показывают некоторые углубленные и сравнительные размышления, не соответствует действительности: система неофициальных сотрудников прямо опиралась на пример советского репрессивного аппарата, который во многих отношениях определял построение, структуру и методы работы МГБ. Но помимо этого интенсивные усилия по созданию в высшей степени формализованной сети доносчиков показывают и принципиальную слабость режима. Если, например, гестапо в качестве тайной полиции национал-социалистической Германии едва могло справиться с огромным количеством поступающих доносов, то диктатура СЕПГ в гораздо меньшей степени могла рассчитывать на признание и поддержку населения и по этой причине опиралась на в высшей степени формализованную сеть неофициальных сотрудников¹⁵⁵.

Также с полным на то основанием указывалось, что привлечение большого числа неофициальных сотрудников было отражением «психологии валовых показателей», свойственной режиму, и само по себе мало что говорит об эффективности этого инструмента. Намного основательнее, чем до сих пор, необходимо исследовать мотивы согласия неофициальных сотрудников на сотрудничество, поставляемую ими информацию и результаты этой деятельности. Лишь после этого можно будет понять, как и насколько деятельность неофициальных сотрудников распространялась на непосредственные социальные отношения в семье, на рабочем месте и в кругу друзей – и какова была реакция на разоблачение доносительства и его последствия после 1990 г.

Марк-Дитрих Озе¹⁵⁶
«Мы оттягивались на полную катушку»
ГДР – «государство молодежи»?

«Тошно было до невозможности, но мы оттягивались на полную катушку». Так Томас Бруссиг в повести «Солнечная аллея» (1999) подытожил годы своего юношества (на русском языке книга вышла в переводе М. Рудницкого. – Перев.). Книга, а еще больше фильм «Солнечная аллея» (режиссер Леандер Хаусманн, 1999) показывает хаотическую повседневность восточноберлинской молодежи, жизненную свободу которой ограничивала не только Берлинская стена. Полутона, которые в угловатой истории на фоне громкой музыки и кричащих красок легко можно не заметить или не услышать, будят воспоминания многих из тех, кто вырос в ГДР, воспоминания о бурном времени, когда надо было отважиться на определенные решения. Нельзя сказать, что это не типично для молодежи, однако жизненные условия, в которых молодым людям нужно было принимать эти решения в ГДР, сильно отличались от тех, в которых жили их сверстники, скажем, на Западе Германии.

То, что в этих воспоминаниях о юношеских годах в ГДР «оттягивание на полную катушку» занимает большее место, чем все то, что тогда воспринималось как «тошнота», кажется вполне естественным, поскольку хорошие воспоминания всегда более приятны, чем нехорошие. Действительно, повседневность в ГДР вполне могла приносить немало радости и веселья. Многие просто не ощущали существующие ограничения и вытекающие из них неудобства, большинство их просто не замечали. Так что было принято рассматривать ГДР как то место, где молодежь живет исключительно радостно и беззаботно.

Вопреки всем официальным заявлениям неразделимая связь между государством и Социалистической единой партией Германии (СЕПГ), с одной стороны, и молодежью ГДР – с другой, в первую очередь носила преимущественно пропагандистский характер. Ведь как бы там ни было, молодежь составляла «боевой резерв партии». Одновременно партийно-государственное руководство постоянно должно было держать в поле своего неусыпного внимания вопрос о том, кто, если не молодежь, будет поддерживать и продолжать его политику¹⁵⁷. Как заклинание высшие руководители государства и партии повторяли слова о неразрывном единстве молодежи и социализма. «Социализму… и только социализму принадлежит будущее. И это будущее молодежи», – заявил, например, Эрих Хонеккер в 1972 г.¹⁵⁸, а за пять лет до этого он более образно сформулировал ту же мысль так: «Молодежь помогает своими идеями и своим трудом завершить строительство социализма»¹⁵⁹.

Как же в действительности обстояло дело с нерушимой связью молодежи с «реально существующим социализмом» в ГДР? Какую роль при этом играла молодежная политика СЕПГ? И была ли Свободная немецкая молодежь на самом деле так свободна, как сегодня, возможно, кто-то думает об этом, надевая форменную голубую рубашку ССНМ?

Молодежный союз как любой другой? Свободная немецкая молодежь

«Созидай! Созидай! Созидай! Созидай! Свободная немецкая молодежь, созидай!» Это припев известной песни ССНМ. Под созиданием понималась суть социалистического общества, которое в последние годы ГДР стыдливо называли «реально существующим социализмом», невыполненным обещанием всеобщего благоденствия. Подразумевалось, что молодежь примет активное участие в этом процессе созидания, в первую очередь Союз свободной немецкой молодежи.

Образование этой якобы «надпартийной, единой демократической молодежной организации» произошло в феврале 1946 г. по решению Центральной комиссии по делам молодежи советской оккупационной зоны¹⁶⁰. Уже эта молодежная комиссия называла себя надпартийным органом. В нее наряду с членами Коммунистической партии Германии и Социал-демократической партии (с апреля 1946 г. Социалистической единой партии – СЕПГ) входили молодые люди из буржуазных партий Христианско-демократического союза и Либерально-демократической партии, а также представители двух крупнейших церквей. При этом ведущую роль в комиссии, как и позднее в ССНМ, играли коммунисты или, по прошествии нескольких лет, члены СЕПГ. Одновременно буржуазным партиям было запрещено создавать собственные молодежные союзы. Надпартийный характер ССНМ был, таким образом, не более чем шулерским приемом подмены понятий. Именно на это обстоятельство с порицанием указывали церкви при создании ССНМ. По их мнению, «Свободная немецкая молодежь воспринимается в самых широких кругах – несмотря на подчеркивание добровольного характера членства в союзе – как насильственно «осоюзенная» молодежь или государственная молодежь в новом обличье»¹⁶¹.

Высказываемые опасения вскоре подтвердились, хотя в первое время приток новых членов в ССНМ был на удивление велик. Уже скоро (к концу 1949 г.) союз насчитывал в своих рядах почти 1 млн членов, что составляло почти одну треть молодых людей, проживавших в советской оккупационной зоне¹⁶². (В Берлине, где в соответствии с его особым статусом согласно Четырехстороннему соглашению существовали и другие молодежные союзы, только 4,8 % молодежи были членами ССНМ, что свидетельствовало о не слишком большой популярности организации). В первые годы ССНМ вполне сумела позиционировать себя как союз, представляющий интересы молодежи. Снижение избирательного возраста и возраста совершеннолетия в ГДР, а также прежде всего проведение общегерманского сбора ССНМ в (Восточном) Берлине в 1950 г. рассматривались как важные успехи молодежной организации.

Однако уже в июне 1949 г. она заявила, что признает руководящую роль СЕПГ. В своем уставе ССНМ записал, что действует «в интересах укрепления и развития нового демократического строя на Востоке Германии»¹⁶³. В следующем году кадровые назначения в союзе стали частью общей кадровой политики СЕПГ; с того времени его официально стали называть «боевым резервом партии». Хотя ССНМ и дальше должен был представлять интересы молодежи во взаимоотношениях с государством и партией, тем не менее и в этой сфере последнее слово оставалось за партийным руководством. Основные направления деятельности союза определял Центральный Комитет (ЦК) СЕПГ, в котором существовал самостоятельный отдел по делам молодежи как главный пункт управления всей молодежной политикой. Ее идеологию разрабатывала партийная молодежная комиссия при Политбюро ЦК, которой в начале шестидесятых годов даже был присущ дух определенного реформаторства. В то время были подготовлены два коммюнике, касающиеся положения молодежи. В одном из них, опубликованном в 1963 г., содержался призыв к партии не понукать молодежью. В результате на короткое время у нее появилось больше свободы социального самоопределения¹⁶⁴. При Совете Министров ГДР также существовало специальное ведомство, занимавшееся вопросами молодежи; правда, его деятельность носила скорее исполнительный характер, т. е. оно занималось решением конкретных задач в рамках общей молодежной политики партии. ССНМ также скорее играл роль исполнителя, хотя и был наделен правом законодательной инициативы. В целом же молодежный союз выполнял главным образом агитационную функцию, связанную с обеспечением одобрения и поддержки политики партии со стороны молодежи. Он должен был доносить ее содержание до молодежи и вместе с ней реализовывать ее на практике. Тем самым ССНМ был, как и многие другие массовые организации, «приводным ремнем», который существовал в интересах скорее СЕПГ, чем собственных потребностей молодежи.

Особенно наглядно это проявилось, когда в пятидесятые годы членов ССНМ активно задействовали в кампании против молодежной работы в церкви¹⁶⁵, а после постройки Берлинской стены в 1961 г. – в борьбе против прослушивания передач западных радиостанций. И молодежная работа в церкви, и западные радиопередачи пользовались в то время большой популярностью, так что было очевидно, что группы порядка ССНМ, созданные для борьбы с молодежным служением и «вражескими голосами», никак не отвечали интересам молодежи. Небольшую привлекательность молодежного союза также показали события в связи с более значительными политическими кризисами. Хотя данные о членстве в ССНМ были сильно сфальсифицированы¹⁶⁶, тем не менее из них следует, что как во время народного восстания 17 июня 1953 г., так и в связи со строительством Берлинской стены 13 августа 1961 г. организацию покинули многие ее члены. А с крахом ГДР осенью 1989 г. наступил и крах ее молодежной организации.

Эти наблюдения показывают, что Союз свободной немецкой молодежи в конечном счете был именно той организацией насильственно «осоюзенной или государственной молодежи», о которой предупреждали представители церкви. В качестве кадрового резерва государства СЕПГ Свободная немецкая молодежь предлагала своим членам возможность сделать в ГДР хоть какую-нибудь «карьеру». Это хорошо понимали многие молодые люди (и их родители). Тем не менее, или, лучше сказать, именно поэтому членство в ССНМ рассматривалось как нечто само собой разумеющееся, как нечто обязательное и неизбежное. Его принудительный характер часто осознавали только те, кто не хотел быть членом союза. В своем большинстве это были дети из семей верующих. И именно у них чаще всего возникали проблемы с выбором образования, поскольку, не имея возможности принять участие в акте гражданского посвящения во взрослую жизнь, они тем самым не могли принести «клятву на верность» социалистическому государству, которую этот акт символизировал¹⁶⁷.

Неполитический праздник? Гражданское посвящение во взрослую жизнь

«Если вы, как молодые граждане Германской Демократической Республики… готовы работать в интересах великого и благородного дела социализма и бороться за него, то тогда скажите: да, мы клянемся в этом»¹⁶⁸. С этих слов с 1964 г. начиналась клятва при посвящении во взрослую жизнь в ГДР. Ритуал атеистического посвящения во взрослую жизнь не был изобретен СЕПГ, а позаимствован ею из атеистических кружков в рабочем движении XIX в. Однако этот ритуал никогда ранее не был столь распространен, как во времена существования ГДР. Причем это был единственный из ритуалов, введенных СЕПГ, который пережил крах ГДР.

Соответствующее решение было принято незадолго до народного восстания 17 июня 1953 г. Цель гражданского посвящения во взрослую жизнь как «одной из основных форм антирелигиозной пропаганды» заключалась в том, чтобы «широко распространять научные и политические знания среди населения»¹⁶⁹. При этом имелась в виду в основном молодежь, которая ранее, выбирая между предложениями ССНМ и церквей, часто принимала решение в пользу вторых. После ряда попыток, которые сначала не дали ожидаемого результата, в 1956–1957 гг. гражданское посвящение во взрослую жизнь получило статус обязательного ритуала. Хотя участие в нем было якобы добровольным, однако уже скоро оно стало одним из критериев для получения доступа к более высоким ступеням образования¹⁷⁰.

Клятва, начиная с 1958 г., содержала обещание молодых людей «отдать все силы великому и благородному делу социализма». За это их принимали «в большую семью трудового народа, который под руководством рабочего класса и его революционной партии… строит в Германской Демократической Республике развитое социалистическое общество»¹⁷¹. Характер гражданского посвящения во взрослую жизнь как клятвы на верность социализму был, таким образом, очевиден почти с самого начала. Одновременно решение Политбюро ЦК СЕПГ, на основании которого ритуал был введен, содержит подтверждение антицерковной направленности этой политической меры: гражданское посвящение во взрослую жизнь должно было вытеснить широко распространенные церковные обряды конфирмации и тем самым ослабить церковное служение молодежи. Это СЕПГ действительно удалось.

Церкви тщетно пытались помешать быстрому распространению гражданского посвящения во взрослую жизнь, применяя санкции против участвующих в нем молодых людей¹⁷². Эти санкции могли включать в себя даже отлучение от таинств, что практически означало невозможность участия в главных церковных ритуалах. Однако санкции обеих церквей ни к чему не привели и лишь породили у многих ее прихожан, в первую очередь у молодых верующих, острый внутренний конфликт с собственной совестью. Молодые христиане были поставлены перед выбором: или отказаться жить христианской жизнью, или поступиться образованием более высокой ступени. Только в конце шестидесятых – начале семидесятых годов последние из земельных церковных организаций прекратили применять свои санкции; хотя в некоторых церковных общинах и в последующие годы молодые люди, принявшие участие в гражданском посвящении во взрослую жизнь, допускались к обряду конфирмации на один год позже, чем другие сверстники, если таковые вообще были.

Привлекательность гражданского посвящения во взрослую жизнь объяснялась не только давлением, которое государство СЕПГ оказывало в сфере образования; образовательный фактор и без того активно использовался при подготовке и проведении этого гражданского акта¹⁷³. Подготовительные мероприятия, так называемые «молодежные уроки», часто сопровождались интересными программами, призванными помочь молодым людям лучше понять общество (социалистическое), в котором они живут. Например, эти программы включали посещение судебных заседаний или даже, начиная с конца шестидесятых годов, сексуальное просвещение. Посвящение само по себе было большим событием. Таковым его делала не столько клятва на верность, сколько завершающий акт – неформальный праздник, нередко в кругу одноклассников. Как и при церковных ритуалах, на первом месте здесь были не столько демонстрация веры, сколько подарки, а также доброжелательные поздравления по поводу присоединения к миру взрослых, тем более что эти поздравления нередко сопровождались веселым застольем с многочисленными тостами. И так же, как и раньше в случае с конфирмацией, количество участников посвящения уже почти ничего не говорило о его идеологической значимости. Во всяком случае, гражданское посвящение никак не годилось в качестве показателя уровня политической сознательности молодежи.

Ритуал с его клятвой воспринимался многими как нечто такое, что надо было перетерпеть, одновременно используя его как повод для большого праздника в кругу друзей, который является частью жизненной истории большинства людей, выросших в ГДР. Старательное игнорирование политических и идеологических аспектов посвящения во взрослую жизнь и восприятие его как просто личного праздника в конечном счете обеспечили сохранение этого ритуала и после того, как ГДР прекратила свое существование. Его следствием также стал выход из-под влияния церкви значительной части восточногерманского населения¹⁷⁴.

Равные права, равные шансы? Молодежь и церковь

«Требование признать верность марксистского мировоззрения ограничивает всеобщее право на образование для верующих граждан. Верующие школьники с прекрасными результатами часто не допускаются к обучению в полной средней школе, поскольку они вместе со своими родителями отказываются от атеистического воспитания. <…> Заявленный основополагающий принцип добровольности участия в гражданском посвящении во взрослую жизнь на практике не применяется»¹⁷⁵. В этом заявлении епископы Готтфрид Нот и Фридрих-Вильгельм Круммахер в 1966 г. пожаловались на то, что верующие дети и молодые люди подвергаются в ГДР сильной дискриминации в сфере образования, что еще больше усиливает атеизацию восточногерманского общества. Действительно, с конца 50-х годов под влиянием церквей находилась только очень незначительная часть молодежи. Она состояла отнюдь не из послушных «зашоренных» верующих, но из уверенных в себе молодых людей с активной жизненной позицией. Церковная работа с молодежью хотя и не могла уже серьезно конкурировать с молодежной работой СЕПГ и ССНМ по количественному охвату молодежи, что имело место в первые годы ГДР, тем не менее в качественном отношении всегда оставалась альтернативой государственной молодежной политике. Церковная работа с молодежью оказалась – в отличие от государственной – на протяжении всего существования ГДР достаточно привлекательной для многих молодых людей.

Отношения между государством и церковью были отнюдь не бесконфликтными. СЕПГ с помощью ССНМ предпринимала попытки помешать работе церквей с молодежью¹⁷⁶. Так, в пятидесятые годы молодые люди, активно участвовавшие в жизни молодежных и студенческих церковных общин, подвергались всевозможного рода нападкам вплоть до публичного остракизма. Агрессивная политика СЕПГ по отношению к церквям и особенно против их молодежной работы в те годы приняла характер настоящей борьбы против церкви. В последующее время СЕПГ постоянно предпринимала попытки помешать проведению церковных мероприятий для молодежи (во время ретритов или каникул) с помощью различных ограничительных предписаний.

Внутрицерковная жизнь также нередко давала повод для конфликтов – со старшими членами общины, сотрудниками церкви и церковными руководителями, которые с неодобрением относились к новым и успешным формам работы. В их числе можно назвать такие, как «церковная служба по-другому» с джазовой и поп-музыкой, мессы под блюз, которые в берлинских церквях собирали тысячи молодых людей; кружки «церковная молодежная работа для всех», превратившиеся в дискуссионную площадку для критически настроенной молодежи; «мастерские мира» как организационная форма работы низовых ячеек церкви, ставших позднее зародышами политической оппозиции в ГДР; и наконец, «народные церковные съезды» в противовес официальным в Евангелической церкви. От некоторых из них впоследствии даже пришлось отказаться, в частности, в 1987 г. от «месс под блюз» и от «мастерских мира»¹⁷⁷.

Несмотря на такие огорчительные, нередко раздражающие тягости, вызванные желанием церковных иерархов сохранить свои позиции в государстве СЕПГ, церковная молодежная работа стала для многих молодых людей незаменимым альтернативным пространством в общественной жизни. Нигде в другом месте нельзя было столь открыто обсуждать мировоззренческие, этические и политические вопросы, нигде в другом месте нельзя было не только вынести на публичное рассмотрение альтернативные представления о жизненных ценностях, но даже нередко ознакомиться с ними на конкретных примерах. Такие возможности тем более трудно было переоценить на фоне призывов партии, которая требовала от человека полной самоотдачи в интересах построения социализма¹⁷⁸ и определяла исходя из этого все стороны его поведения в общественной жизни. Отклонения от линии партии в этом отношении не предусматривались и допускались только в порядке исключения, например при призыве в армию, когда многие юноши по религиозным соображениям принимали решение служить без оружия в строительных войсках. Церкви в таких ситуациях предлагали свою помощь и содействие. Также они очень часто предлагали многим альтернативным молодежным группам техническую поддержку, предоставляя в их пользование средства связи и копировально-множительную технику¹⁷⁹. Так что некоторые из тех заявлений, в которых откровенно высказывалась критика в адрес руководства ГДР, были подготовлены и напечатаны в помещениях церкви, в частности «Рекомендация по духовному попечению военнообязанных», озаглавленная «О церковном служении делу мира» (1965) и направленная против милитаризации общества и против военной службы в целом, а также документы о «мире, справедливости и сохранении творения» (1989), в которых в рамках концилиарного процесса христиане всех конфессий выступили с резкой критикой общественных порядков в ГДР.

Поэтому неудивительно, что многие, в том числе молодые оппозиционеры, были так или иначе связаны с церковью¹⁸⁰. Многие из них стали критиками государства, оказавшись в конфликте с ним. При этом эти конфликты часто начинались в сфере образования.

Приспособившаяся молодежь? (I) Молодые люди в системе образования

«Когда мы начали рассматривать все в целом (общество в ГДР) только как игру, многие люди почувствовали, что их провоцируют или критикуют. В старших классах [полной средней школы] эти чувства обострились до предела. Поскольку и там всегда все сводилось к классовой точке зрения. <…> И тогда мы уже натолкнулись на определенные границы. То есть то, что для меня было более или менее игрой, стало более серьезным, чем игра, поскольку извне последовали меры принуждения»¹⁸¹. Так, одна старшеклассница из Зуля вспоминает о конфликтах во время учебы в школе. То, что именно в образовательных учреждениях наблюдаются конфликты с молодежью, было очевидным фактом, – в конечном счете молодые люди большую часть своей повседневной жизни проводят именно там. В то время как университеты были ареной столкновений между молодежью и государством СЕПГ только в первые годы после образования ГДР, в школах серьезные конфликты возникали даже в последние годы ее существования. Последний в их ряду возник в 1988 г. в связи с исключением школьников и школьниц из берлинской полной средней школы имени Карла фон Осецкого, которые использовали стенную газету для свободного выражения мнений учащихся¹⁸².

Аналогичный опыт был у молодежи в различные периоды истории ГДР. Например, в 1968 г. в Кляйнмахноу в связи с новой конституцией ГДР и с начинавшейся Пражской весной¹⁸³, в Анкламе в 1961 г. в ходе протестов против сооружения Берлинской стены¹⁸⁴, в 1950 г. в Вердау, когда молодежь выступила против сталинизации ГДР¹⁸⁵. Выговоры были самой мягкой мерой наказания, хотя и достаточно чувствительной для школьников, по сравнению с судебными решениями по делам 15 старшеклассников из Вердау, которые были приговорены к тюремному заключению на срок от двух до пятнадцати лет (в общей сложности на 130 лет). Школьники изготовляли и распространяли листовки против режима СЕПГ. Похожие акции проводили члены «Айзенбергского кружка», группы сопротивления, состоявшей из школьников и школьниц, которые осенью 1958 г. были осуждены на тюремное заключение общим сроком на 114 лет¹⁸⁶.

В большинстве случаев молодые люди требовали всего лишь обеспечить право на свободу выражения мнений и провести свободные выборы. Они критиковали монопольное положение СЕПГ в государстве и претензию ССНМ единолично представлять интересы молодежи. Против этого в первые послевоенные годы также выступали студенты различных высших учебных заведений. Они протестовали против требования, согласно которому все студенческие советы в своей деятельности должны были руководствоваться господствующей партийной идеологией. Среди них был член Либерально-демократической партии Вольфганг Натонек, который вместе с как минимум десятью студентами из Лейпцига был арестован осенью 1948 г., а также Арно Эш, студент из Ростока, который был взят под стражу годом позже. Натонек был приговорен по обвинению в «пособничестве в шпионаже» к 25 годам тюремного заключения, а Эш, которого обвинили в «контрреволюционной деятельности», был приговорен к смерти и казнен в 1951 г.¹⁸⁷

В последние годы ГДР в высших учебных заведениях в целом царили спокойствие и тишина. Большинство студентов почти никак не проявили себя в мирной революции осенью 1989 г., в редких случаях на самом последнем ее этапе. Благодаря механизмам отбора в системе образования в высших учебных заведениях на протяжении многих лет протестный потенциал был относительно мал. Значительно больше он был среди молодежи, в том числе церковной или так или иначе связанной с церковью, которая зачастую только вследствие увлечения модой и музыкой или по причине своих альтернативных взглядов на жизнь оказывалась втянутой в конфликт с государством СЕПГ. А также среди молодых людей, которые просто самоустранились от участия в официальной общественной жизни.