Kitabı oxu: «История суда и правосудия в России. Том 2: Законодательство и правосудие в Московском государстве (конец XV – 70-е годы XVII века)»

Ответственные редакторы доктор юридических наук, профессор

В. В. Ершов,

доктор юридических наук, профессор

В. М. Сырых

Том 2

Законодательство и правосудие в Московском государстве (конец XV – 70-е годы XVII века)

Ответственные редакторы

Н. М. Золотухина, В. М. Сырых

Редакционный совет:

Ершов В. В. (председатель редакционного совета, ответственный редактор издания), Сырых В. М. (руководитель авторского коллектива, ответственный редактор издания), Золотухина II. М., Колунтаев С. А., Корнев В. Н., Краковский К. П., Петухов Н. А., Сафонов В. Е., Соломко 3. В.

Коллектив авторов

Ананьева Наталья Георгиевна, кандидат юридических наук – гл. 20 Захаров Владимир Викторович, доктор юридических наук, профессор – гл. 50—55

Золотухина Наталья Михайловна, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ – введение (совместно с В. М. Сырых), гл. 1–4 (совместно с К. В. Петровым); гл. 22, 30, 32, 33, 35–37

Гайнутдинов Равиль Камилевич, доктор юридических наук, профессор – гл, 10

Исаев Игорь Андреевич, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ – гл. 11, гл. 12, 15–18, 21, 38, 39, 43 (совместно с С. А. Салтыковой)

Колунтаев Сергей Александрович, кандидат исторических наук, доцент – гл. 5—9

Комарова Татьяна Николаевна, младший научный сотрудник – заключение

Лимонцева Валентина Атексеевна, кандидат юридических наук, доцент – гл. 31, 34

Логинов Вадим Валентинович, кандидат юридических наук – гл. 24

Морозова Людмила Александровна, доктор юридических наук, профессор – гл. 23 (совместно с А. С. Смыкалиным)

Петров Константин Васильевич, кандидат юридических наук, доцент – гл. 1–4 (совместно с Н. М. Золотухиной)

Рожнов Артемий Анатольевич, доктор юридических наук, профессор – гл. 13, 14, 19, 40–42, 44, 45

Салтыкова Светлана Александровна, кандидат юридических наук, доцент – гл, 12, 15–18, 21, 38, 39, 43 (совместно с И. А. Исаевым) Стадников Антон Владимирович, доктор юридических наук, профессор – гл. 48, 49

Смыкалин Александр Семенович, доктор юридических наук, профессор – гл. 23 (совместно с Л. А. Морозовой), гл. 26, 29 (совместно с М. Д. Чуповой)

Сырых Владимир Михайлович, доктор юридических наук, профессор – введение (совместно с Н. М. Золотухиной), гл. 47

Чупова Мария Дмитриевна, кандидат юридических наук – гл. 25, 27, 28, гл, 26, 29 (совместно с А. С. Смыкалиным)

Яцкова Анна Павловна, кандидат юридических наук, доцент – гл. 46

Список принятых сокращений

ААЭ – «Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи Археографической Экспедицией Императорской Академии Наук»

АЕ – «Археографический ежегодник»

АЗР – «Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией»

АИ – «Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией»

АН СССР – Академия наук СССР

АСЭИ – «Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в.»

АЮ – «Акты юридические, или Собрание форм старинного делопроизводства»

БЛДР – «Библиотека литературы Древней Руси»

БТ – «Богословские труды»

ВВ – «Византийский временник»

ВИ – «Вопросы истории»

ДАИ – «Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией»

ЖМНП – «Журнал Министерства народного просвещения»

ИВ – «Исторический вестник»

ИЗ – «Исторические записки»

ИОРЯС – «Известия отделения русского языка и словесности Академии наук»

Н4Л – Новгородская 4-я летопись

ПРП – «Памятники русского права»

ПСРЛ – «Полное собрание русских летописей»

ПСЗРИ – «Полное собрание законов Российской Империи»

РЗ – «Российское законодательство X–XX веков»

РИБ – «Русская историческая библиотека, издаваемая Археографической комиссией»

СГГиД – «Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел»

ТОДРЛ – «Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского дома) Академии наук»

Введение

Законодательство Московского государства о суде и правосудии, как и Новгородская и Псковская судные грамоты, имеет своим историческим источником Русскую Правду, однако его становление и развитие протекали в иных исторических условиях, нежели в демократических республиках Новгорода и Пскова. В числе конкретно-исторических обстоятельств, оказавших прямое воздействие на содержание и права, и правосудия в Московском государстве, имели значение; татаро-монгольское иго, исстари сложившаяся монархическая форма правления, авторитарный режим и интенсивные процессы закабаления крестьян, завершившиеся установлением в XVII в. крепостного права. Соответственно, процессы формирования, содержание и практика применения названного законодательства имеют свою историю, научное познание которой во всей полноте ее закономерных связей и отношений, а также в конкретно-исторических формах их проявления представляет собой актуальную задачу современной российской юридической науки¹.

После Куликовской битвы (1380) Москва становится центром объединения русских княжеств в единое государство. Процесс консолидации земель, связанный с изменением экономических, социальных, политических и юридических условий их развития, ставил перед великими московскими князьями задачу создания централизованного аппарата управления, обеспечивающего реализацию согласованного взаимодействия механизма верховной и местной властей на всей объединенной территории, а также принятия нормативных актов, определяющих правовые основания их деятельности.

Объединительный процесс стимулировал необходимость создания единого законодательства и судебного аппарата, действующего по правовым нормам, которые обеспечили бы правосудие на всей территории страны. Для осуществления этих задач при великом князе Московском Иване III был создан свод законов – Судебник 1497 г., ставший первым опытом самостоятельной кодификации законодательства Московского государства. Судебник, утвержденный великим князем совместно с Боярской думой, заложил основы законодательства Московского государства и его последующей общерусской кодификации. За ним последовали Судебники 1550, 1589, 1606–1607 гг. и, наконец, обширный свод законов середины XVII в. – Соборное уложение царя Алексея Михайловича, принятое в 1649 г.

Правосудие – сложный и многогранный процесс. В государстве могут быть законы высокого юридического качества, а правосудие при этом может отсутствовать, как частично, так и полностью. Папский легат Антонио Поссевино, посетивший Москву в XVI в., обратил внимание на высокую юридическую квалификацию Судебника 1497 г. Однако, похвалив российское законодательство, он заметил, что московиты в практике своей жизни зависят не от законов, а только от воли великого князя². Австрийский посол Сигизмунд Герберштейн, также по достоинству оценивший Судебник 1497 г. и отметивший отсутствие подобного сборника законов в европейских государствах, даже принял решение о его переводе для австрийского императора Максимилиана; однако и от его взгляда не укрылось, что поведение людей в Московии определяет не закон, а личная воля государя, который «хочет быть полным господином имущества, тела, души и даже как бы мыслей подданных»³.

Раскрытие противоречия между нормативными актами высокого юридического качества и авторитарной практикой их применения, а также способами внезаконного регулирования отношений в обществе и составляет одну из основных целей настоящего издания.

По мере усложнения государственно-правовых отношений между государством и подданными заметно увеличивалось число нормативных актов, обеспечивающих защиту личности и декларирующих формальное равенство всех участников судебного процесса. Одновременно устанавливалась уголовная ответственность за недобросовестное исполнение работниками судебного аппарата своих обязанностей, преследовалось взяточничество (мздоимство) судей. Были отменены формальные виды доказательств – «поле» и крестоцелование, повышена роль письменных доказательств, классифицировались показания свидетелей, запрещалось лжесвидетельство под угрозой уголовной ответственности, уточнялись виды умысла и формы соучастия, провозглашались принципы применения наказаний соответственно тяжести совершенного деяния («комуждо по делам его») и т. п.

Введенная в правовые рамки судебная деятельность тем не менее далеко не всегда соответствовала провозглашенным в законодательстве требованиям, поскольку во многом зависела от формы правления и особенно политического режима, существовавшего в тот или иной период в стране. Так, в период опричнины, по образному выражению А. М. Курбского, были «опровергохом все законы и указы святые» и попраны все ранее действовавшие принципы реализации правосудия. Если иногда видимость суда и соблюдалась, как это было в случае с осуждением членов правительства – Избранной рады Алексея Адашева и Сильвестра, то сама процедура судебного заседания оказывалась лишь фикцией: подсудимые в судебное заседание не вызывались и их не ставили перед судьями «с очи на очи», а сам суд превращался в «соборище», заочно обвинявшее их по прямому указанию царя. Князь Курбский заметил, что тогда в государстве «судили всех против правил (законов государства) и канонов церковных… Таков был суд царя нашего христианского… грядущим потомкам на вечный срам и унижение русскому народу»⁴.

В последующих царствованиях было немало сделано для того, чтобы восстановить в стране правосудие, чему активно способствовал Борис Годунов, который, по словам государева дьяка Ивана Тимофеева, «имел любовь к правосудию, нелицеприятно искоренял всякую неправду… всех кто насиловал маломощных, с гневом и немедленно наказывал» и был «неправде всякой изыматель и зла искоренитель»⁵. Современники, описывая недолгое царствование Бориса Годунова (1598–1605), отмечали его борьбу за восстановление и обеспечение правосудия в государстве. По словам Жака Маржерета, борьба Бориса Годунова с взяточничеством в суде и государственном аппарате была настолько успешна, что позволила добиться его искоренения не только в настоящем, но, как предполагал Маржерет, возможно, даже и в будущем времени⁶. (К сожалению, этого не произошло.)

Большое внимание восстановлению правосудия в стране было уделено царем Василием Шуйским (1606–1610). Он вступил на престол в период, когда в государстве царила обстановка беззакония и внесудебных расправ. В торжественной обстановке в Успенском соборе Московского Кремля он поклялся перед народом, что все подданные России (равно как и ее гости) будут наказываться только по закону и приговору суда и в соответствии с тяжестью своей вины («по своей вине»); члены семьи осужденного никаким опалам и конфискациям движимого и недвижимого имущества подвергаться не будут. Всякое дело будет предварительно тщательно расследовано, приговор по нему вынесен правомочным составом суда в присутствии обвиняемого, которому должно быть предоставено право стоять пред судом и давать личные объяснения, т. е. практика заочных обвинений и объективного вменения, получившая распространение в период опричнины, полностью прекращается; наказание виновному будет определено только судом, по закону и в соответствии с тяжестью им содеянного⁷. Содержание Подкрестной записи Василия Шуйского (исследователи называют этот акт Декларацией) имеет нормативный характер и во многом соответствует Акту о гарантиях и правах личности (Habeas Corpus Act), принятому в Англии через 73 года – в 1679 г. ⁸

Судебники 1589 и 1606–1607 гг., борясь со взяточничеством судей, также запрещали «имать посул в суде», еще раз подтвердив правило, изложенное в ст. 99 Судебника 1550 г., предусматривающее наказание не только для судей и судебных работников, но и для непосредственных участников судебного процесса: «ищею и ответчика», которые судьям «посулы давали», предав их проклятию «по торгам на Москве и во всех городех Московские земли, и Новгорцкие земли и Тверские земли и по волостям, чтобы ищея или ответчик судьям и приставом посулов в суде не давали и не сулили…».

Охрана правосудия в государстве получила выражение и в договорах со шведским королем Сигизмундом III о приглашении на российский престол его сына – королевича Владислава, составленных в феврале и августе 1610 г. ⁹

В текстах этих договоров содержалось запрещение наказывать «людей всех чинов» (т. е. любого российского подданного), «не сыскав вины» и не подтвердив ее приговором полномочного судебного органа. Ответственности за совершенное преступление подлежало только лицо, виновность которого устанавливалась судом и подтверждалась приговором. Объективное вменение запрещалось, невиновных членов семьи осужденного никаким опалам и наказаниям подвергать не разрешалось: «а жены, дети, братья, которые того учинку не помогали и не ведали, альбо не произволяли, казнены быть не мают» и отчизны и поместья у них конфискации не подлежат.

В текстах договоров содержалось также требование о недопустимости обвинения и наказания любого человека Московского государства независимо от его сословной принадлежности без предварительного расследования возведенного на него обвинения и вынесения соответствующего судебного приговора: «не осудивши судом с боярами всеми никого не карати, чести з них не брати, на вязенье (под стражу) не засылали, поместья и отчизны не отыймовати». Все дела предписывалось решать только в судах с вынесением приговора, утвержденного «советом бояр и всих думных людей», а «без Думы и приговору таких дел не совершали».

Позаботился об охране правосудия и царь Алексей Михайлович. Осуществление правосудия подробно регламентировалось в Соборном уложении 1649 г., уже на базе достигнутого к этому времени правового уровня регулирования процесса реализации правосудия; этим вопросам также уделялось внимание и в нормативных актах последующего времени.

Последовательный, хотя и недостаточно революционный курс на судебную защиту прав и свобод подданного российской короны, отчетливо проявившийся в законодательстве Московского государства, стал возможен также благодаря содействию средневековых мыслителей и публицистов, активно провозглашавших в своих произведениях необходимость установления независимого от властных структур и немздоимного суда, ибо только в этом случае может быть достигнута реализация «правды» в осуществлении правосудия. С этих позиций примечательными являются требования, предъявляемые мыслителем XVI в. Зиновием Отенским к деятельности судей. Судья, утверждает Зиновий, никогда не должен забывать, что он «на высоком судейском престоле сидит» исключительно для того, чтобы судить по правде и справедливости. «На судиях Господь Бог иного не ищет ничего точию суда праведна»; в задачу судьи входит «судити по суду и обвинити и казнити (наказать) по обыску… да не сотворит [судья] неправды в суде и не оправдиши неправого мзды ради, ни восхитивши мзды от него, да проклят будет судия неправедный… ибо быв он вместо пастыря»¹⁰. О суде и правосудии писали многие мыслители XVI в.: Максим Грек, И. С. Пересветов, А. М. Курбский и др.

Законодательство о правосудии в Московском государстве и практика его применения со всеми достоинствами и недостатками имеют важное историческое значение в общем генезисе российской судебной системы, и поэтому системное комплексное исследование начального этапа их развития представляется весьма значимым и необходимым в общей истории этих институтов с точки зрения как преодоления научных пробелов, так и понимания особенностей современного состояния российского законодательства по вопросам суда и правосудия и практики его применения.

Раздел I
Историография законодательства и правосудия Московского государства (конец XV – 70-е годы XVII века)

Глава 1
Историография исследований законодательства и правосудия в дореволюционный период (до 1917 года)

При исследовании процессов развития законодательства и реформировании судебных органов, реализации правосудия следует учитывать, что в Средние века отсутствовало расчленение знаний по отраслевому признаку. Все они в совокупности составляли предмет русской книжности и в силу этого должны подвергаться совместному комплексному изучению при определении степени их воздействия на все политические и юридические процессы в государстве.

Создание моделей, содержащих проекты возможного развития государства, и наиболее оптимальной организации в нем власти (формы правления), способов ее осуществления (политический режим), процесса создания и реформирования судебной системы и организации ее деятельности в виде осуществления правосудия особенно активизировалось в XV–XVI вв. Такое внимание к этим проблемам было связано с целым рядом политических, социальных и юридических обстоятельств: обретением государственной суверенности (1480), централизацией власти, формированием единого аппарата управления, судебной системы и общего для всей территории, находящейся под властью великого князя Московского, законодательства, что в конечном счете обусловило постепенный переход от раннефеодальной монархии к ее сословно-представительному варианту с большей степенью концентрации властно-управленческого и судебного аппарата.

Мыслители и публицисты отражали в своих произведениях все острые социальные, политические и юридические проблемы, сопровождавшие эти процессы и нуждавшиеся в нормативном регулировании. Законодатели, как правило, учитывали запросы общества и в итоге в той или иной степени воплощали предлагаемые предложения и проекты в нормы права. Мыслители, в свою очередь, одобряли новое законодательство, придавая ему тем самым наибольшую степень легитимности в глазах общества, или, напротив, подвергали критике принятый закон, и тогда сражение за урегулирование нормами права обострившихся социальных или политических отношений, а иногда и острых конфликтных ситуаций вступало в свою новую фазу. Весь этот многогранный процесс взаимосвязан и взаимообусловлен и, следовательно, изучать его следует в комплексе всех составляющих его компонентов.

Особо значимым событием для российских ученых являются поиск и обнаружение текстов законодательных актов, определявших государственно-правовую политику Московского государства в конце XV – первой половине и середине XVII в. Среди таких документов особое значение имеют обнаружение и исследование средневековых Судебников. Первый из них был найден В. Н. Татищевым – Судебник 1550 г. (единственный известный его список), в 1734 г. подаренный императрице Анне Иоанновне. Судебник 1550 г. был издан Г. Ф. Миллером в 1768 г.¹¹

Судебник 1497 г. был найден позднее, хотя сведения о нем были известны «из извлечений из него, приведенных С. Герберштейном в своих «Комментариях о московитских делах»¹². В 1817 г. текст Судебника 1497 г. был обнаружен археографами П. М. Строевым и К. Ф. Калайдовичем, опубликован в 1819 г.¹³

Судебник 1589 г., или Судебник царя Федора Иоанновича, стал известен в русской исторической науке лишь в 1899 г.; его обнаружил в 1898 г. и затем опубликовал в 1900 г. С. К. Богоявленский¹⁴.

Сводный Судебник 1606–1607 гг. впервые был напечатан в Сенатской типографии в 1774 г. «с многочисленными ошибками и недописками и пропусками переписчика, извращающими, а местами и вовсе лишающими смысла текст. Плохо соблюдено также древнее правописание и само заглавие не допечатано»¹⁵. В 1918 г. К. Ф. Калайдович и П. М. Строев опубликовали «Законы великого князя Иоанна Васильевича и Судебник царя и великого князя Иоанна Васильевича с дополнительными указами», включив в это издание Судебники 1589 и 1606–1607 гг. Научная публикация Сводного Судебника была предпринята только в 1956 г. А. А. Зиминым в издании «Памятники русского права» по Рогожской рукописи, относящейся к первой трети XVII в.¹⁶

Сводный Судебник, принятый в 1606–1607 гг., по мнению исследователей, официального признания не получил, но в судебной практике использовался и был хорошо знаком составителям Соборного уложения 1649 г., которые позаимствовали принятую в нем систему изложения законодательного материала.

Текст Соборного уложения 1649 г. был напечатан сразу же по его изготовлении и разослан по городам. Впоследствии он был утрачен и вновь обнаружен по поручению Екатерины II. Подлинный свиток Соборного уложения был помещен в специально изготовленный для него серебряный ковчежец (столбец) и хранится поныне в Историческом музее. С подлинного свитка дважды было напечатано по 1200 экземпляров. В 1776 г. Соборное уложение было издано Императорской академией наук; в 1907 и 1915 г. издание памятника повторил Московский государственный университет. В советское время Соборное уложение издавалось: в серии «Памятники русского права» (Вып. VI. М., 1957); Ленинградским отделением издательства «Наука» в 1987 г. (текст подготовил А. Г. Маньков). Последнее научное издание с комментариями в книге «Российское законодательство X–XX веков» было осуществлено издательством «Юридическая литература» в 1985 г. (отв. ред. А. Г. Маньков). Кроме этих изданий извлечения из Соборного уложения неоднократно издавались в хрестоматиях в учебных целях.

В 1836 г. в Санкт-Петербурге были изданы «Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи Археографической Экспедицией Императорской Академии Наук» в четырех томах. В I том вошли акты за период 1294–1598 гг.; во II – за 1598–1613; в III – за 1613–1645; в IV – за период 1645–1700 гг.

Наряду с корпусом нормативных актов и исторических документов Археографическая комиссия начала публиковать и памятники средневековой письменности. В 1868 г. было осуществлено издание Великих Миней Четьих, составленных митрополитом Макарием (XVI в.) и дополненных святителем Димитрием Ростовским (XVII в.); предпринята публикация всех известных на то время летописных сводов. С 1872 г. Археографическая комиссия начала издавать сборник «Русская историческая библиотека», опубликовав 39 томов, в которых содержались акты внутренней и внешней политики России, документы из церковных и монастырских архивов, писцовые книги, фрагменты летописей, декларации властей, в том числе договоры полномочного представительства России с польским королем Сигизмундом III о приглашении королевича Владислава на русский престол; произведения средневековых мыслителей, а также послания различных лиц (духовного и светского статуса): митрополитов Зосимы и Макария, игумена Белозерского монастыря Кирилла, старцев Артемия, Вассиана, Филофея (Псковского), князя А. М. Курбского, государева дьяка Ивана Тимофеева, келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына, князей И. А. Х воростинина, С. И. Шаховского и И. М. Катырева-Ростовского, а также анонимные повести и сказания Смутного времени и др.

Дореволюционные историки (в том числе церковные), а также филологи, философы и правоведы при исследовании различных аспектов общественной жизни России XIV–XVII вв. рассматривали идеологические течения, обсуждаемые в обществе, в которых предлагались различные проекты государственно-правовых преобразований, подготавливая тем самым принятие законов и проведение реформ, а затем легитимируя своим одобрением их содержание и практическую реализацию или, напротив, критикуя их. При изучении этого корпуса литературы в поле зрения исследователей попадали не только направления политической мысли (общественной, как принято тогда было называть все идеологические течения, касавшиеся социальных, политических и правовых тем), но и отдельные доктрины выдающихся мыслителей, затрагивающие философско-богословские и политико-юридические проблемы.

В общих курсах по истории России были рассмотрены вопросы, касающиеся возникновения русского права, составляющих его величин (правда, справедливость, закон и истина), его источников, судебной организации и реализации правосудия всеми органами, наделенными судебными полномочиями. Здесь следует привести прежде всего работы М. М. Щербатова «История Российская с древнейших времен» (доведена до 1610 г.) (Сочинения князя Щербатова. М., 1770–1791; 2-е изд. М., 1898); В. Н. Татищева «История Российская» (доведена до 1577 г.) (М., 1768); Н. М. Карамзина «История государства Российского» (1816–1829); С. М. Соловьева «История России с древнейших времен» (СПб., 1851–1879; М., 1988–1999); И. И. Костомарова «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» (СПб., 1874); С. Ф. Платонова «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.» (М., 1889, 1937); В. О. Ключевского «Курс русской истории» (М., 1904–1906). Наиболее полное современное издание работы «Курс русской истории» В. О. Ключевского включено в девятитомное издание его сочинений (М., 1997). В дальнейшем сочинения В. О. Ключевского, в том числе «Курс русской истории», переиздавались неоднократно, некоторые из них в сокращенном виде (М., 2002, 2005, 2011).

Непосредственно историками права были проведены исследования истории возникновения и развития государства и права в России. Это работы Н. Ф. Рождественского «Обозрение внешней истории русского законодательства» (СПб., 1848); С. М. Шпилевского «Об источниках русского права в связи с развитием государства до Петра I» (Ученые записки Казанского университета. Вып. 2. Казань, 1862); Н. Л. Дювернуа «Источники права и суд в Древней Руси: Опыты по истории гражданского права» (М., 1869); Н. П. Загоскина «История права Московского государства» (Казань, 1877. Т. 1), «Курс истории русского права» (Казань, 1906. Т. 1); И.Д. Беляева «Лекции по истории русского законодательства» (М., 1879); М. Ф. Владимирского-Буданова «Обзор истории русского права» (1886) (впоследствии эта работа переиздавалась неоднократно); В. И. Сергеевича «Лекции и исследования по древней истории русского права» (2-е изд. СПб., 1899), «Русские юридические древности» (СПб., 1890–1903), «Древности русского права» (в 3 т., под ред. и с предисл. В. А. Томсинова. М., 2006); А. Н. Филиппова «Лекции по истории русского права» (Юрьев, 1904. Ч. 1).

Историки права также занимались исследованием принципов организации и деятельности судебной системы в ее хронологической последовательности, а также наиболее значимых органов этой системы, в частности Боярской думы как высшего судебного учреждения, приказов, представляющих следующее центральное звено в административно-судебной системе, и местных органов власти, наделенных судебными полномочиями по реформам 30—50-х гг. XVI в. Это работы В. Г. Кукольника «Основание российского судопроизводства» (М., 1832); А. И. Вицына «Третейский суд по русскому праву. Историко-догматическое рассуждение» (М., 1856); Ф. М. Дмитриева «История судебных инстанций и гражданского апелляционного судопроизводства от Судебника до Учреждения о губерниях» (М., 1859); Н. П. Шалфеева «Об Уставной книге Разбойного приказа» (СПб., 1868); Н. П. Загоскина «Уставные грамоты XIV–XVI вв., определяющие порядок местного правительственного управления» (Вып. 1–2. Казань, 1875–1876); Н. В. Калачева «О волостных и сельских судах в древней и нынешней России» (СПб., 1860), «О Боярской думе Московского государства и ее до нас дошедших докладах и приговорах» (СПб., 1884); С. В. Пахмана «История кодификации гражданского права» (СПб., 1878. Т. I); Н. Н. Ланге «Древнерусские местные и вопчие суды» (М., 1881); П. Н. Чеглокова «Об органах судебной власти в России от основания государства до вступления на престол Алексея Михайловича» (Казань, 1885); С. А. Шумакова «Губные и земские грамоты Московского государства» (М., 1895); И. Я. Гурляда «Приказ великого государя Тайных дел» (Ярославль, 1902); А. Ф. Поворинского «Систематический указатель русской литературы по судоустройству и судопроизводству, гражданскому и уголовному» (1896–1904 гг.) (посмертное издание. СПб., 1905); Н. Я. Новомбергского «Слово и Дело Государевы» (СПб., 1911); Г. Г. Тельберга «Политический суд в Московском государстве» (М., 1911. Кн. VII).

Одновременно в поле зрения историков и юристов попадала и группа тем, связанная с практическим правоприменением: совершенствование отдельных институтов судебной системы, классификация видов преступлений и наказаний, способов судебного расследования, принимаемых судом доказательств и т. д.

Открытие и введение в научный оборот Судебников 1497, 1550 гг., а затем Судебников 1589, 1606–1607 гг. и Соборного уложения Алексея Михайловича 1649 г. послужили серьезным стимулом для историков права к всестороннему исследованию российского средневекового права и формированию его отдельных отраслей. Подверглись предметному изучению гражданское и уголовное право, а также процесс их реализации судебными органами. Этим вопросам посвящены работы А. Ф. Рейца «Опыт истории российских государственных и гражданских законов» (М., 1836); П. Д. Колосовского «Очерк исторического развития преступлений против жизни и здоровья» (М., 1847); М. М. Михайлова «История образования и развития системы русского гражданского судопроизводства до Уложения 1649 года» (СПб., 1848); П. И. Дегая «Учебная книга российского гражданского судопроизводства» (СПб., 1846), «Взгляд на современное положение уголовного судопроизводства» (СПб., 1847); А. М. Богдановского «Развитие понятий о преступлении до Петра Великого» (М., 1857); О. А. Филиппова «Очерк русского уголовного права» (Вып. 1. СПб., 1866); А. А. Сухова «Историческая характеристика уголовного права до XVII столетия» (Юридический вестник. 1874. Январь – февраль. Кн. I–II. М., 1873); Л. С. Белогриц-Котляревского «О воровстве-краже по русскому праву» (Киев, 1880); Д. Г. Тальберга «Насильственное похищение имущества по русскому праву (разбой и грабеж). Историко-догматическое исследование» (СПб., 1880); Н. Н. Ланге «Древнее русское уголовное судопроизводство (XIV, XV, XVI и первой половины XVII вв.)» (СПб., 1884); И. С. Таганцева «Лекции по уголовному праву» (Вып. 4. СПб., 1892); П. Д. Калмыкова «Учебник уголовного права» (СПб., 1866); Н. Д. Сергеевского «Русское уголовное право. Часть общая» (СПб., 1889); В. В. Есипова «Очерки русского уголовного права» (Варшава, 1896); М. П. Чубинского «Очерки уголовной политики» (Харьков, 1905); Л. Е. Владимирова «Курс уголовного права» (М., 1908); С. В. Познышева «Основные начала науки уголовного права. Общая часть уголовного права» (М., 1912); И. Я. Фойницкого «Курс уголовного судопроизводства» (4-е изд. СПб., 1912); С. И. Викторе кого «Русский уголовный процесс» (М., 1912) и др.

Рассматривается историческая эволюция системы доказательств, предполагающая замену устаревших видов доказывания новыми. В XVI в. в судебно-следственном производстве получают распространение письменные доказательства, что привело к разработке формы их составления, условий хранения и заверения соответствующими государственными органами или уполномоченными лицами. Об этом писали К. Ф. Калайдович в исследовании «О судебных поединках» (Русская история. 1838. Т. 1. Кн. VI); С. В. Пахман в магистерской диссертации «О судебных доказательствах по древнерусскому праву, преимущественно гражданскому, в историческом их развитии» (М., 1851); К. А. Митюков в работе «О собственном признании как доказательстве по делам гражданским» (Киев, 1884); В. Г. Демченко «Исторические исследования о показаниях свидетелей» (Киев, 1859), «К вопросу об участии земских добрых людей в древнерусских судах» (Киев, 1903).

Исследуется репрессивная политика в России, в частности применение тюремного заключения и смертной казни. Юристами, изучавшими эти виды наказаний, было установлено, что упоминание тюремного заключения, равно как и смертной казни, в виде санкций в законодательстве не определяло частоту их применения на практике, в то время как замена тюремного заключения и смертной казни другими видами наказаний получила широкое распространение в приговорах судов всех инстанций. Укажем работы Ф. Ф. Деппа «О наказаниях, существовавших в России до царя Алексея Михайловича» (СПб., 1848); А. М. Богдановского «Развитие понятий о преступлении и наказании в русском праве до Петра Великого» (М., 1854); К. Ю. Миттермайера «Смертная казнь по результатам научных исследований, успехов законодательства и опытов» (СПб., 1864); А. Ф. Кистяковского «Исследование о смертной казни» (Киев, 1867); Д. И. Пихно «Исторический очерк мер гражданских взысканий по русскому праву» (Киевские университетские известия. 1874. № 8— 10); Н. Суворова «О церковных наказаниях. Опыт исследования по церковному праву» (СПб., 1876); Н. Д. Сергеевского «Наказание в русском праве XVII в.» (СПб., 1887); И. Я. Фойницкого «Учение о наказании в связи с тюрьмоведением» (СПб., 1889); Н. П. Загоскина «Очерк истории смертной казни в России» (Казань, 1892); А. С. Пругавина «Монастырские тюрьмы» (Право. 1903. № 7); А. В. Попова «Суд и наказание за преступления против веры и нравственности по русскому праву» (Казань, 1904); А. Г. Тимофеева «История телесных наказаний в русском праве» (СПб., 1904); П. И. Люблинского «Право амнистии» (1907); М. А. Колчина «Ссыльные и заточенные в острог Соловецкого монастыря в XVI–XIX вв.» (М., 1908); И. Малиновского «Кровавая месть и смертные казни» (Томск, 1908. Вып. 1–2); С. Н. Викторского «История смертной казни в России и современное ее состояние» (М., 1912); М. Н. Гернета «Смертная казнь» (СПб., 1913); Н. С. Таганцева «Смертная казнь» (СПб., 1913).

Знакомство со Статутом Великого княжества Литовского¹⁷, а также Сборником законодательных памятников древнего западноевропейского права, законоположениями о присяжном судоустройстве и судопроизводстве важнейших государств Европы и Америки и английским прецедентным правом и судопроизводством, изложенным сравнительно с шотландским и французским¹⁸, послужило стимулом к развитию такой науки, как сравнительное правоведение в России¹⁹.

Следует признать, что число специальных работ дореволюционных историков и юристов, посвященных изучению законодательства и правосудия Московского государства, заметно уступает числу специальных публикаций по проблемам истории Древней Руси. Названные проблемы Московского государства чаще всего рассматривались в работах, посвященных общей истории российского права и государства в виде отдельных глав, параграфов и не получили развернутого системного освещения. Ярким примером этого может служить «Курс русской истории» В. О. Ключевского, в котором дан обстоятельный обзор законодательства и правосудия Древней Руси, тогда как аналогичные институты Московского государства изложены весьма схематично, а некоторые основополагающие законодательные акты вообще не упомянуты.

Среди работ, имеющих своим непосредственным предметом законодательство, судоустройство и судопроизводство Московского государства, можно выделить публикации Н. Н. Ланге, Н. Д. Сергеевского, И. Д. Беляева и В. И. Сергеевича.

Весьма полное и системное изложение истории судопроизводства в XIV, XV вв., XVI – первой половине XVII в. было дано Н. Н. Ланге²⁰. Труд Н. Н. Ланге представлял собой единственное для того времени обобщающее исследование, затрагивающее всю сумму вопросов, характерных для процесса осуществления правосудия в Московском государстве в обозначенный период (позднее Средневековье). Н. Н. Ланге рассмотрел дореформенное судебное устройство (до Губной и Земской реформ 1530—1550-х гг.), выяснил причины, вызвавшие принятие этих реформ, проанализировал введенные ими изменения в судоустройстве и формах судопроизводства, обратив особое внимание на организацию судебной власти на местах: замену наместников и волостелей выборным составом суда; персонализацию участников губного суда (губной староста, излюбленные судьи, «судные мужи иначе судные целовальники», вотчинные судьи) и объем их полномочий. Н. Н. Ланге выяснил основные положения губного права, сформировавшегося на практике, определяющего деятельность губных судов и предусматривавшего такой институт, как отвод судей, ответственность за неявку участников процесса и свидетелей, и обстоятельства, освобождающие от нее; исследовал процессуальные формы реализации правосудия, рассмотрев применяемые на практике виды процесса: суд и розыск. Исследователь изучил устройство центральных судов государства, их структуру и регламентированное реформами взаимодействие с системой местных административно-судебных органов.

Н. Н. Ланге, изучая систему доказательств, показал, что в течение XIV – первой половины XVII в. изменилось отношение Церкви и общества к таким их видам, как «поле» (поединок), крестоцелование и жребий, приведшее почти к повсеместной их замене свидетельскими показаниями и письменными документами, заверенными в установленном порядке²¹. Судебники 1589 и 1606–1607 гг. прямо указывали судам на необходимость вынесения приговоров с учетом свидетельских показаний и письменных доказательств, «бес поля и бес целованья»²².

Н. Н. Ланге дано обстоятельное описание губного и земского правосудия, осуществляемого выборными губными и земскими судами. Он считал, что сформировавшееся на основе Губной и Земской реформ правосудие приобрело демократичный характер, поскольку осуществлялось коллегиальным составом судей, выбираемых «из всех» жителей местности, проживающих в территориальных округах, входящих в состав губы или земства.

В. И. Сергеевичем была опубликована работа «Древнерусское право» в трех томах (первоначальное название – «Юридические древности»). Третий том посвящен анализу реформы местной власти, управления и суда. В. И. Сергеевич показал обусловленность этой реформы социально-экономическим развитием России, происходившим на протяжении XV–XVI вв., созреванием самостоятельности сельских и волостных миров, их участием не только в пользовании землями, но и в уплате налогов, несении различных повинностей, поставлении ратных людей и т. п., вызвавших в конечном счете их стремление к получению «гражданской дееспособности», что и было на определенных условиях предоставлено сельским и волостным мирам Губной и Земской реформами. В. И. Сергеевич показал длительный процесс этих преобразований, рассмотрев его результаты отдельно по уездам ²³.

И. Д. Беляев в работах «Земский строй на Руси» и «Судьбы земщины и выборного начала на Руси» подверг исследованию сложный процесс строительства отношений между центральной властью и «местными земщинами». Земщины, терпевшие длительное разорение от «своеволия наместников», «производивших страшные беспорядки» на подведомственных им территориях, обратились к царю с жалобами «на самоуправство управления московскими наместниками», сопровождавшимися просьбой о предоставлении местным земщинам права «управляться своими выборными старостами и излюбленными головами, заменявшими наместников», а также о составлении «нового Царского Судебника, ограждавшего земщины от своеволия наместников». Просьба миров была удовлетворена принятием Уставной грамоты об отмене наместников и волостелей по городам и волостям, которая «настолько подняла самоуправление земщин, что земщины получили право непосредственно относиться к центральной власти в Москве, а о суде и управе ведаться своими выборными начальниками, излюбленными головами, судьями и старостами, во всех делах, даже уголовных, под контролем самого местного общества, а не центральной власти; так что местная земщина получила [правила] как выбирать помянутых начальников из своей среды, так и сменять их».

Посадским людям и крестьянам было предоставлено право выбирать самим своих судей и сменять их, самим решать, «кому их судить и управу чинить меж ними». Судебные функции полностью передавались в руки выборных судей, список которых за надлежащим оформлением («за поповскими руками и дьяконовскими и со своими приписьми») надлежало посылать в приказ для утверждения. Дьяк приказа «тех излюбленных судей приводит к крестному целованию на том, что им судити во всех делах в правду по нашему крестному целованию», Приказ мог отвести выборного судью, но не имел права назначать сам кого-либо, община в таком случае должна была избрать другого кандидата самостоятельно.

В случае если излюбленные головы и вообще все выборные власти избирались целым уездом, а не только посадом или волостью, их суду и управе «подлежали не только посадские люди и крестьяне, но и все местные вотчинники и помещики по месту жительства и по своим недвижимым имениям». Более того, с избранием «выборных властей по Уставной грамоте в уезде прекращалась всякая судебная и административная власть чиновников, присылаемых от государя, и переходила в руки излюбленных голов, старост, судей под контроль своего общества».

Общество со своей стороны обязывалось платить особый оброк, ежегодно высылаемый непосредственно в царскую казну. Беляев отмечает демократический характер этой Уставной грамоты, представлявшей «местным земщинам свободу – управляться ли самим выборными властями или государевыми наместниками», но в случае выбора наместников Судебник 1550 г., изданный в одно время с Уставной грамотой, предписал обязательное участие в суде наместников или волостелей «выборных судей со своим земским дьяком», без которых суд наместника или волостеля признавался недействительным. «Само судное дело» должно записываться земским дьяком и подписываться земским судьей. Если дело слушалось в наместническом суде, то оно скреплялось печатью наместника, но копия протокола оставалась у выборных судей земского самоуправления.

Земская власть «действовала особо от наместников заодно со своими старостами, сотскими и целовальниками». В помощь себе она учреждала особых приказчиков, которые были защитниками интересов земщины. Обязанности приказчиков заключались в недопущении «своеволий и притеснений со стороны наместников и их пошлинных людей». Наместник и люди его администрации «не имели права взять под стражу и заковать ни до суда, ни после суда, не объявив об этом наперед городовому приказчику; в противном случае городовой приказчик со старостами и целовальниками освобождал взятого из-под стражи и сверх того взыскивал на наместничьих людях бесчестье, смотря по званию обиженного»²⁴.

И. Д. Беляев считал, что требования земских общин были удовлетворены Царским Судебником 1550 г. и Уставной грамотой, которая, по его мнению, вышла почти одновременно с Судебником. Он не обозначил реквизиты этой грамоты, поэтому остается предположить, что слова Беляева об одновременности принятия Грамоты и Судебника («были приняты почти одновременно») можно отнести к Губной Белозерской грамоте (1539), изданной при Иване IV в период боярского правления, в которой уже говорится о создании губных изб и выборной местной администрации и суде²⁵. Можно допустить, что исследователь мог иметь в виду и Приговор о кормлениях и службе 1556 г., красочно описавший творимый наместниками и волостелями произвол и потребовавший в связи с этим скорейшего и повсеместного проведения Земской реформы²⁶.

Более подробное изложение порядка формирования и деятельности выборных судов содержится также в нормативных актах, принимаемых царем и Боярской думой в 1550-х гг.: Приговоре о разбойных делах 1555 г.; Указе о татебных делах 1555 г. и Приговоре о губных делах 1556 г., в которых законодатель уже прямо обращался к выборным старостам и целовальникам (судьям)²⁷. Подробное описание всех должностных обязанностей выборных лиц земского самоуправления, особенно работников судебного аппарата, и их ответственности за исполнение своих обязанностей содержалось уже в более поздних нормативных актах и Судебниках 1589 и 1606–1607 гг.

Таким образом, И. Д. Беляев, проанализировав Земскую реформу, особо обратил внимание на преобразования в области вершения правосудия²⁸.

Образовавшийся в середине XVI в. Земский собор И. Д. Беляев наделял законодательными и высшими судебными полномочиями, но полагал, что в царствование Бориса Годунова, а затем Василия Шуйского состав Соборов ограничивался только «созывом жителей Москвы», поскольку оба эти правителя не надеялись на поддержку «людей всей земли». Однако с выборами Михаила Романова «земщина всей Русской земли в лице своих выборных почти постоянно присутствовала в Москве и принимала деятельное участие в правлении. Так что этот государь не принимался ни за одно важное дело, не посоветовавшись с выборными от земщины и во всех своих распоряжениях опирался на ее голос», а в своих грамотах и указах писал: «Мы великий государь учинили о том собор и приговорили то-то» или «по нашему великого государя указу и по соборному приговору всей Русской земли»²⁹.

Существенное внимание исследованию средневекового права судопроизводства посвятил Н. Д. Сергеевский в работе «Наказание в русском праве XVII века», где дается развернутое описание системы наказаний, применяемых в Московском государстве в XVII в. Признавая важнейшей задачей теории уголовного права исследование государственных и социальных условий, оказывающих воздействие на систему наказаний и ее изменения, на способы и практику ее применения и исполнения, Н. Д. Сергеевский рассмотрел важнейшие виды наказаний, культивировавшихся в Московском государстве: смертную казнь, телесные наказания, тюремное заключение, ссылку, имущественные наказания, поражения чести и права, а также основные виды церковных наказаний. Актуальность и значимость своего исследования Н. Д. Сергеевский обосновывал тем, что уголовное право XVII в. непосредственно связано с действующим законодательством XIX в. и выступает его основным источником. Кроме того, исследуемое им законодательство впервые в отечественной истории дает полную картину системы наказаний всего периода отечественного Средневековья.

Н. Д. Сергеевский отмечает, что принцип соразмерности наказания тяжести совершенного преступления во все времена истории уголовного права выступает ведущим принципом действующего законодательства и так или иначе учитывается в нем. В то же время в пределах этого принципа установление и организация карательных мер по содержанию, а равно по определению размеров наказания за отдельные деяния слагаются весьма различно в исторической жизни народов, подчиняясь влиянию многообразных факторов и условий – политических, этических, экономических.

В работе сделан ряд оригинальных авторских выводов о системе наказания российского уголовного права, в том числе о применении групповой ответственности по делам о государственных преступлениях. «Представим себе, – писал Сергеевский, – что, благодаря особым условиям быта, в известных случаях, для государства весьма важные, виновные лица вовсе не могут быть определены индивидуально наличными силами уголовной юстиции; между тем государство не может терпеть безнаказанности их преступных деяний. Тогда для государственной власти остается единственная дилемма: или допустить безнаказанность свыше меры возможного терпения и тем подвергнуть опасности разложения известную сторону государственного порядка, или наложить наказание, не определяя виновного индивида, на всех тех лиц, в числе которых должен находиться действительный виновник. Древнее государство спокойно шло этим последним путем: не будучи сдерживаемо тем отношением к личности человека, которым руководствуемся мы ныне, оно сложило широкий институт групповой ответственности. Но и современное государство в крайних случаях прибегает к тому же приему – наказывает целые общины, селения, не определяя вовсе, кто именно из членов собирательной единицы есть действительный виновник»³⁰.

Работа Н. Д. Сергеевского представляла собой заметное явление в российской юридической литературе, которое породило интерес к законодательству и правосудию XVII в., одновременно вызвав критические оценки ее отдельных положений и выводов. В частности, Л. С. Белогриц-Котляревский находил бездоказательным утверждение Н. Д. Сергеевского о том, что в российском законодательстве XVII в. слабо учитывалось воздействие принципа возмездия в системе карательных мер; В. Н. Ширяев критиковал автора за оправдание жестокости уголовной репрессии опасностью преступных посягательств на интересы государства.

Таким образом, вышеприведенный обзор позволяет заключить, что в дореволюционной историографии был представлен корпус исторической и юридической литературы, освещающей проблемы организации суда, осуществления правосудия, классификации права по отраслям с разработкой его отдельных институтов. Причем следует отметить, что лидирующее место среди этих исследований занимала именно юридическая литература.

В области истории учений о праве количественный состав исследований (XIX–XX вв.) не достигал такого уровня, как в сфере изучения материального и процессуального права, тем не менее произведения средневековых мыслителей начали активно изучаться, при этом обращалось особое внимание политико-юридической проблематике, содержащейся в них. Подвергалась изучению и роль политических произведений средневековых мыслителей в усовершенствовании правоприменительной деятельности судебно-административных органов³¹.

Дореволюционные исследования, непосредственно посвященные произведениям средневековых мыслителей, в значительной степени принадлежали представителям таких наук, как история, филология, история Церкви (в отличие от материального права и процесса его применения, изучавшегося в основном юристами). Представителями общегуманитарных наук было немало сделано в области публикаций новооткрытых источников, переводов их на современный язык и анализа содержания работ мыслителей и публицистов конца XIV–XVII в. И хотя юридическая составляющая этих произведений не всегда учитывалась, однако общий уровень культурного развития в идеологической сфере средневековой России в них был представлен с достаточной полнотой.

Следует отметить, что историками-юристами на профессиональном уровне также изучалась средневековая политико-правовая идеология. Одной из первых солидных работ в этом направлении стало исследование историка права М. А. Дьяконова «Власть московских государей. Очерки из истории политических идей Древней Руси до конца XVI в.» (1889 г.)³². В понятие «древнерусская письменность» в дореволюционных исследованиях (отчасти в советских и даже некоторых современных) обычно включались все известные произведения с XI по XVI в. включительно. Раннее и позднее Средневековье не разделялось.

В. М. Дьяконов определил круг политических тем, характерных для древнерусской письменности. Он рассмотрел традиционно сложившиеся в России представления о верховной власти, образе ее носителя, отношениях светской и духовной властей (симфония властей). В этих целях были подвергнуты анализу произведения мыслителей Древней Руси (Киевское государство) и средневековой России (Московское государство). М. А. Дьяконов показал, что традиционные основы учения о власти, сложившиеся в Киевской Руси, не были утрачены, они были восприняты и разработаны в Московском государстве в соответствии с историческими условиями и теми задачами, которые стояли перед ним уже в XIV–XVI вв.

М. А. Дьяконов проанализировал взгляды Московского митрополита Зосимы, епископа Ростовского Вассиана (известного под прозванием Вассиан Рыло), Иосифа Волоцкого (включив и полемику нестяжателей и иосифлян по вопросу о праве церковно-монастырских корпораций на владение землями, населенными крестьянами), митрополитов Макария и Даниила, старцев Филофея Псковского и Зиновия Отенского, царя Ивана Грозного и его оппонента князя Андрея Курбского. Политические доктрины этих мыслителей М. А. Дьяконов рассматривал в сопоставлении с исторической обстановкой, под воздействием которой они сформировались, в сопряжении с проблемами, стоящими перед московским правительством, показав при этом сохраняющиеся в этих учениях традиционные корни, на основе которых разрешались современные государственно-правовые проблемы.

Такая работа впервые появилась в русской историографии, в ней было поставлено много политических вопросов, не все из которых были разрешены, так как нуждались в дополнительном, более глубоком исследовании. Кроме того, непосредственно праву и правоприменению уделено значительно меньше внимания, чем государствоведению. Однако серьезная заявка на исследование политической и правовой мысли в России в профессиональном плане М. А. Дьяконовым, несомненно, была сделана.

Дальнейшее изучение средневековой политико-правовой идеологии было продолжено юристом по образованию и византологом по интересам В. Е. Вальденбергом.

В. Е. Вальденберг является одним из крупнейших дореволюционных исследователей русской политической мысли среди представителей отечественной юридической школы. Изучение византийской политической и правовой теории, византийской политической практики привело его к идее о сравнительном анализе русского и византийского законодательства и политико-правовых учений. В дальнейшем, проводя сравнительные сопоставления, он на обширном материале выяснял степень влияния византийского законодательства, политической и правовой мысли, способов их воплощения в политическую практику Византии на формирование политического мышления, государственное строительство и юридическую практику России.

Труды В. Е. Вальденберга не потеряли своего значения до настоящего времени, о чем свидетельствует современное неоднократное переиздание его произведений³³. Своей работе «Древнерусские учения о пределах царской власти. Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII в.» В. Е. Вальденберг предпослал теоретическую главу, которую назвал «Положение вопроса в литературе». В ней он доказывал необходимость для всех исследователей (материального права и политико-правовой идеологии) достичь единого понимания понятийного аппарата средневековых мыслителей и выражающей его терминологии, употребляемой ими при «определении характера и объема княжеской или царской власти»³⁴. Он обратил внимание ученых XX в. на то обстоятельство, что «политические термины имеют свою историю», и исследователям будет угрожать анахронизм в том случае, «если, встречая их в памятниках отдаленного времени», они будут понимать их «в современном (для них) смысле»³⁵. Это замечание особо важно для любых исторических исследований, в том числе и исследований истории московского законодательства и правосудия.

Только при понимании юридических терминов в том смысле, в котором их употребил законодатель и воспринимали его современники, исследователь Нового и, добавим, Новейшего времени способен правильно понять смысл закона, конкретной нормы права, а также содержание судебного правоприменительного решения. Не менее важно правильно понимать уровень культуры Московского государства и общества, имевшего талантливых юристов, усилиями которых были проведены реформы законодательства, созданы Судебники и Соборное уложение 1649 г., по технике исполнения и конкретным предписаниям превосходящие лучшие источники права западноевропейских стран, что признавали посещавшие Москву представители западных государств. Так, австрийский посол Сигизмунд Герберштейн высоко оценил Великокняжеский Судебник 1497 г. и даже частично перевел его для сведений императора Максимилиана, ибо, по его представлениям, ничего подобного в современной ему Европе не существовало.

Между тем в дореволюционной литературе получило распространение представление о средневековой России как о стране, «погруженной во мрак невежества». Причем подобного взгляда на состояние культуры в России придерживались даже такие выдающиеся писатели XVIII в., как В. Н. Татищев, А. Д. Кантемир и М. В. Ломоносов. «Даже А. С. Пушкин и В. Г. Белинский судили о русской образованности средних веков с большим пренебрежением, отрицая проявления в русском обществе каких-либо прогрессивных веяний»³⁶. К сожалению, даже уже в конце XIX в. при пробуждении интереса к средневековой культуре и разнообразным видам письменности в характеристике культурного состояния России в позднее Средневековье мало что изменилось³⁷. Так, В. И. Жмакин продолжал считать, что «вторая половина XV и первая половина XVI вв. в отношении просвещения справедливо называются «темными», поскольку «состояние просвещения в то время находилось в упадке»³⁸; историк и политический деятель П. Н. Милюков полагал, что на Руси в XVI в. «не было ни идеи критики, ни идеи терпимости, ни идеи внутреннего духовного христианства. Все эти идеи для огромного большинства русского общества были просто непонятны»³⁹. Н. А. Бердяев в своих книгах неоднократно повторял мысль о том, что «московская культура вырабатывалась в постоянном противлении латинскому Западу и иноземным обычаям, но в Московском царстве очень слабо выражена культура мысли. Московское царство было почти бессмысленным и бессловесным» и только «в России Петровской пробудилась мысль и слово»⁴⁰.

Подобная характеристика состояния культуры, в том числе и политико-правовой, в Московском государстве в эпоху позднего Средневековья обоснованно критикуется. Еще русский философ Павел Флоренский считал, что в эпоху позднего Средневековья русская культура в Московской Руси достигла вершины своего развития, которое он оценивал как наступление «золотого века», не закончившего своего существования, а, напротив, пустившего свои ростки в XX в., в то время как ренессансная культура Запада к этому времени уже умерла. Павел Флоренский объясняет феномен средневековой российской культуры наличием в ней следующих признаков: «целостность и органичность, соборность, диалектичность, динамика, активность, волевое начало, прагматизм (деяние), реализм, синтетичность и конкретность и самособранность». «Свое собственное мировоззрение Флоренский считал соответствующим по складу и стилю историческому русскому Средневековью XIV–XV вв.»⁴¹.

Российская культура позднего Средневековья представлена целой плеядой талантливых мыслителей, писателей и публицистов. Задолго до образования Академии наук и юридического факультета в России отечественные мыслители обсуждали в своих произведениях целый ряд государственно-правовых проблем, показав при этом определенную квалификацию в их рассмотрении, использование классификационных методик (четырехуровневую классификацию видов законодательства: церковное, светское, центральное и местное); разрабатывали такие проблемы, как поиски наилучшей для России формы правления. Зиновий Отенский обосновал вывод о зависимости от географической среды (в которую он включил климат, плодородие почв, световой день, географическое расположение страны) формы правления, а также обычаев, нравов и содержания правовых норм, сложившихся под воздействием всех названных им компонентов, включенных в понимание им географической среды⁴². Некоторые мыслители (Максим Грек, Зиновий Отенский, А. М. Курбский) усматривали прямую связь между правоприменением (в данном случае состоянием всей судебной и внесудебной деятельности), формой правления и политическим режимом.

Обсуждение мыслителями XVI в. такого комплекса проблем с несомненностью свидетельствует об обладании ими политическим и юридическим мышлением, проявленным при рассмотрении сложных политических и юридических вопросов. Такая политико-юридическая квалификация мышления возможна только на базе общей культурной образованности. О культурном состоянии средневековой России и наличии в ней большого количества библиотек, включающих в свои собрания отечественные и зарубежные книги, свидетельствуют изыскания в этой области советских и современных ученых ⁴³.

Глава 2
Историография исследований законодательства и правосудия в советский период (1917–1991 годы)

В начале советского периода внимание исследователей было привлечено к проблемам становления и развития новой государственности, легитимному обоснованию указов и постановлений, устанавливающих пролетарскую государственность и право и вводящих новую судебную систему,

К сожалению, сразу после революции 1917 г. были закрыты общества и журналы, созданные для публикации источников древней и средневековой письменности и монографий, посвященных их изучению; посчастливилось только «Русской исторической библиотеке», которая просуществовала до 1927 г. и даже выпустила несколько томов своего третьего издания⁴⁴. Тем не менее уменьшение интереса к русской средневековой культуре более всего сказалось на такой ее области, как история государства и права и история политико-юридической мысли средневекового периода. При историографическом обзоре исследуемого времени следует учитывать, что многие ученые, интересы которых связаны с этой научной сферой, начинали свою деятельность еще в дореволюционный период, а затем продолжили ее в советское и современное российское время, поэтому граница между этими временными периодами выглядит весьма условно. В советское время целую эпоху в исследовании отечественного Средневековья составили работы историков, философов и филологов. Здесь следует в первую очередь отметить работы В. П. Андриановой-Перетц «К вопросу об изображении «внутреннего человека» в русской литературе XI–XIV вв.» (Вопросы изучения русской литературы XI–XX вв. М.; Л., 1958); М. А. Алпатова «Русская историческая мысль и Западная Европа» (т. 1: XI–XVII вв, М., 1976). Коллективом авторов под ред. А. М. Алпатова были написаны «Очерки истории и исторической науки» (М., 1955–1985. Т. I–V). Также большое значение имеют работы Д. Н. Алыпица («Неизвестные Послания Ивана Грозного» (ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. XII), «Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного» (Л., 1988), «Общественное сознание, книжность, литература периода феодализма» (Новосибирск, 1990); Ю. Г. Бегунова «Кормчая Ивана-Волк Курицына» (ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. XII), «Соборные приговоры как источник по истории новгородско-московской ереси» (ТОДРЛ. 1957. Т. XIII), «Слово иное» – новонайденное произведение русской публицистики XVI в. о борьбе Ивана III с землевладением церкви» (ТОДРЛ. М.; Л., 1964. Т. XX), «Секуляризация в Европе и Собор 1503 г.» в сб. «Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе» (М., 1972); И. У. Будовница «Русская публицистика XVI в.» (М., 1947), «Памятник ранней дворянской публицистики (Моление Даниила Заточника)» (ТОДРЛ. М.; Л., 1951. Т, VIII), «Изборник» Святослава 1076 и «Поучение» Владимира Мономаха и их место в истории русской общественной мысли» (ТОДРЛ. М.; Л., 1954. Т. X), «Отражение политической борьбы в Тверском и Московском летописании XIV в.» (ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. XII), «Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян» (М., 1966), «Общественно-политическая мысль Древней Руси» (М., 1960). Из работ В. Е. Вальденберга отметим «Древнерусские учения о пределах царской власти» (М., 1916; переиздана в 2006 г.), затем в советский период Вальденберг продолжил исследования в работах «Понятие о тиране в древнерусской литературе в сравнении с западной» (Известия АН СССР. ИОРЯС. 1919. Т. И. Кн. I), «Наставление писателя Агапита в русской письменности» (ВВ. Л., 1926. Т. 24), «Печатные переводы Агапита» (Доклад АН СССР. Л., 1928. Сер. В. № 13). С. Б. Веселовский написал работы «Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси» (М.; Л., 1947. В 2 ч.), «Исследования по истории опричнины» (М., 1963), «Синодик опальных царя Ивана Грозного как исторический источник» (М., 1963), «Исследования по истории класса служилых землевладельцев» (М., 1969), «Дьяки и подьячие XV–XVII вв.» (М., 1975), «Труды по источниковедению и истории России периода феодализма» (М., 1978), «Московское государство XV–XVII вв. Из научного наследия» (М., 2008). Следует также отметить работы А. Я. Гуревича «Категории средневековой культуры» (М., 1984), «Средневековый мир безмолвствующего большинства» (М., 1990); А. А. Зимина «Губные грамоты из музейного собрания» (Записки отдела рукописей ГИБ им. В. И. Ленина. М., 1956. Вып. 18), «Сочинения И. Пересветова» (публикация, комментарии А. А. Зимина. М., 1956), «Общественно-политические взгляды Федора Карпова» (ТОДРЛ. М.; Л., 1957. Т. XII), «И. С. Пересветов и его современники» (М., 1958), «Русская публицистика конца XV – начала XVI в.» (М., 1959), «Опричнина Ивана Грозного» (М., 1961), «Реформы Ивана Грозного. Очерки социально-экономической и политической истории середины XVI в.» (М., 1961), «Доктор Николай Булев» (в книге «Исследования и материалы по древнерусской литературе» (М., 1961)), «Крупная феодальная вотчина и социально-политическая борьба в России конца XV–XVI в.» (М., 1977), «Россия на рубеже XV–XVI столетия» (М., 1982), «В канун грозных потрясений» (М., 1986) и ряд других монографий и статей в научных изданиях. В 2001 г. в серии «Памятники исторической мысли» посмертно издан сборник, включающий ряд работ А. А. Зимина («Опричнина»).

Исследованиям законодательства и правосудия рассматриваемого периода посвящены работы И. А. Казаковой и Я. С. Лурье «Антифеодальные еретические движения на Руси XIV–XVI века» (М., 1955), И. А. Казаковой «Вассиан Патрикеев и его сочинения» (М.; Л., 1960), «Очерки по истории русской общественной мысли. Первая треть XVI в.», «Западная Европа в русской письменности XV–XVI вв.» (М., 1980), «Максим Грек и идея сословно-представительной монархии» в сборнике «Общество и государство феодальной России» (М., 1975) и другие статьи в научных журналах.

Необходимо упомянуть исследования А. И. Клибанова «Реформационные движения в России в XIV – начале XVI в.» (М., 1960), «Народная социальная утопия в России. Период феодализма» (М., 1977) и его статьи в научных журналах; работу В. И. Корецкого «Христологические споры в России (середина XVI в.)» (М., 1963. Вып. XI); книги Д. С. Лихачева «Национальное самосознание Древней Руси: Очерки из области русской литературы XI–XVII вв.» (М.; Л., 1945), «Культура Руси эпохи образования Русского национального государства» (Л., 1946), «Русские летописи и их культурно-историческое значение» (М.; Л., 1947), «Возникновение русской литературы» (М.;Л., 1952), «Новгород Великий. Очерк истории культуры Новгорода XI–XVII вв.» (М„1959), «Текстология. На материале русской литературы X–XVII вв.» (М.: Л., 1962), «Развитие русской литературы X–XVII вв.» (М., 1973) и др.

Я. С. Лурье и Д. С. Лихачевым написана книга «Послания Ивана Грозного» (перевод и комментарии Я. С. Лурье. Л., 1951); Я. С. Лурье также изданы «Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начала XVI в.» (М.; Л., 1960), «Общерусские летописи XIV–XV вв.» (Л., 1976), «Русские современники Возрождения» (Л., 1988); Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков подготовили книгу «Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским» (Л., 1981). Нельзя не упомянуть работы Н. Е. Носова «Губная реформа и центральное правительство» (ИЗ. 1956. Т. 56), «Очерки по истории местного управления Русского государства в первой половине XVI в.» (М.; Л., 1957), «Губная реформа и центральное правительство» (ИЗ. 1956. Т. 56), «Уложение о кормлениях и службе 1555–1556» (ВИ. Л., 1985. Т. XVII), «Становление сословие-представительных учреждений в России. Изыскания о реформе Ивана Грозного» (Л., 1969). Рассматриваемый период исследовали В. И. Перетц в работе «Сведения об античном мире в Древней Руси XI–XIV вв.» (1917–1919); И. И. Прокофьев в работе «О мировоззрении в системе жанров русской литературы», напечатанной в сборнике трудов «Литература Древней Руси» (М., 1975. Вып. 1). Упомянем исследования И. И. Полосина «О челобитных И. С. Пересветова» (Ученые записки МГПИ. 1946. Вып. II. Т. XXXV), «Социально-политическая история России XVI – начала XVII в.» (М., 1963); Г. М. Прохорова «Послания Нила Сорского» (ТОДРЛ. Л., 1974. Т. XXIX (29)), «Памятники переводной русской литературы XIV–XV вв.» (М., 1987); В. Ф. Ржиги «И. С. «Пересветов, публицист XVI в.» (М., 1908), «Боярин-западник XVI в. Ф. И. Карпов» (Ученые записки РАНИОН. М., 1929. Т. 4), «Из полемики иосифлян и нестяжателей» (Известия АН СССР. VII серия, отд. гуманитарных наук, 1919), «Опыты по истории русской публицистики XVI в. Максим Грек» (ТОДРЛ. Л., 1934. Т. 1) и др. Необходимо упомянуть работы П. А. Сади кова «Очерки по истории опричнины» (М.; Л., 1950); А. М. Сахарова «Церковь и образование русского централизованного государства XIV–XV вв.» (Вопросы истории. 1966. № 1), «Образование и развитие

Российского государства в XIV–XVII вв.» (М., 1969), «Духовная культура в XVI столетии» (ВИ. 1974. № 9); Н. В. Синицыной «Послание Максима Грека Василию III об устройстве Афонских монастырей» (ВВ. 1965. Т. XXVI (26)), «Послание Константинопольского патриарха Фотия Михаилу Болгарскому в списках XVI в.» (ТОДРЛ. Л., 1965. Т. XXI (21)), «Рукописная традиция XVI–XVII вв. собраний сочинений Максима Грека» (ТОДРЛ. Л, 1971. Т. XXVI (26)), «Максим Грек и Савонарола» в книге «Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе» (М., 1972), «Книжный мастер Михаил Медоварцев» в книге «Русское искусство» (М, 1972), «Этический и социальный аспект нестяжательских воззрений Максима Грека» в книге «Общество и государство феодальной России» (М., 1975), «Гипербореец из Эллады, или Одиссея Максима Грека» (Прометей. 1990); А. Д. Седельникова, опубликовавшего работу «Следы стригольнической книжности» (ТОДРЛ. М.; Л., 1934. Т. 1); И. И. Смирнова «Иван Грозный» (М., 1944), «Очерки политической истории Русского государства 30—50-х гг. XVI века» (М.; Л., 1958) и др. Отметим работы Р. Г. Скрынникова «Начало опричнины» (Л., 1966), «Иван Грозный» (М., 1975), «Россия накануне Смутного времени» (М., 1981), «Борис Годунов» (М., 1983), «Социально-политическая борьба в Русском государстве в начале XVII в.» (Л., 1985), «Смута в России в начале XVII в.» (М., 1988), «Лихолетье. Москва в XVI–XVII веках» (М., 1988); М. Н. Тихомирова «Русское государство XV–XVII вв.» (М., 1973), «Древняя Русь» (М., 1975), «Русское летописание» (М., 1979); А. Л. Хорошкевич «История государственности в публицистике времен централизации» в книге «Общество и государство феодальной России» (М., 1975); исследования Л. В. Черепнина «Русские феодальные архивы XIV–XV вв.» (в 2 ч. М., 1948–1951), «Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв,» (М., 1950), «Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв.» (М., 1978), «Вопросы методологии исторического исследования» (М., 1981); С. О. Шмидта «Становление российского самодержавства (Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного)» (М., 1973), «Российское государство в середине XVI столетия: Царский архив и лицевые летописи времени Ивана Грозного» (М., 1984). Серьезный вклад в изучение и публикацию исторических документов, отдельных институтов и учреждений, а также общественной, социальной и отчасти политико-правовой мысли внесли Б. Б. Кафенгауз в работе «Книга о скудости и богатстве» И. Т. Посошкова» (М., 1937); О. А. Державина в книге «Временник Ивана Тимофеева» (М., 1951); О. А. Державина и Е. В. Колоскова в работе «Сказания Авраамия Палицына» (М.; Л., 1955). Л. В. Черепнин опубликовал корпус документов «Русские феодальные архивы XIV–XV вв.» (в 2 т. М., 1948). Под редакцией Н. Е. Носова были изданы «Законодательные акты русского государства второй половины XVI – первой половины XVII в.» (в 2 т. Л., 1986).

Систематически публиковались новооткрытые документы и статьи по истории древнерусской и средневековой письменности Институтом русской литературы (Пушкинский дом) в «Трудах отдела древнерусской литературы» (ТОДРЛ), первый том которых вышел в 1934 г. Издательством «Художественная литература» выпущена серия «Памятники литературы Древней Руси» (в 12 т. М., 1979–1994), а начиная с 2000 г. в Санкт-Петербурге издается книжная серия «Библиотека литературы Древней Руси» (БЛДР) (в 20 т., издание еще не завершено).

Советские правоведы критически отнеслись к негативным оценкам Судебника 1497 г., данным дореволюционными исследователями. С. В. Юшков, один из первых советских исследователей Судебника 1497 г., не согласился с бытовавшим в дореволюционной юридической литературе представлением о том, что этот правовой сборник основывается на обычаях, созданных обществом и получивших государственную санкцию в форме закона. С. Ю. Юшков обоснованно доказал, что Судебник 1497 г. обусловлен феодальными отношениями, действовавшими в конце XV в., а также стремлением Московского государства дать единое правовое регулирование на всей территории государства с учетом присоединенных к нему земель⁴⁵.

Однако С. В. Юшков, в свою очередь, допустил ошибку, признав Судебник 1497 г. правовым источником, изданным в целях замены феодальных отношений отношениями «торгового капитализма». Л. В. Черепнин увидел в этом Судебнике отражение интересов феодалов в закабалении крестьян, а также удержании остальных социальных слоев общества в рамках установленного им правопорядка⁴⁶. Представляется, что наиболее адекватно понял природу Судебника А. А. Зимин, усмотревший его главную цель в организации единого «судопроизводства на всей территории государства, регламентации судебных пошлин представителями, осуществлявшими суд в центре и на местах». Источниками Судебника 1497 г. А. А. Зимин признал Русскую Правду, Псковскую судную грамоту, а также грамоты наместничьего управления и судебную практику⁴⁷.

В работах И. И. Смирнова, А. А. Зимина и Н. Е. Носова предпринимается попытка раскрыть историю создания Судебника 1550 г., дать его текстологический анализ, проанализировать содержание норм права и проследить процесс его применения.

И. И. Смирнов, в частности, в Судебнике 1550 г. усмотрел стремление Ивана Грозного законодательно закрепить нормы, соответствующие его политике и мерам по борьбе с преступными деяниями, сопряженными с посягательствами на устои государства и общества. Как он полагал, Судебник был принят в интересах дворянства, а кодификационная работа по его созданию осуществлялась посредством инкорпорации действующих нормативных предписаний⁴⁸. А. А. Зимин дал более высокую оценку творческой деятельности составителей Судебника 1550 г., показав, что из 99 статей 37 являются новыми, сформулированными его разработчиками самостоятельно, а заимствованные, ранее действовавшие статьи подверглись кардинальной переработке. В целом же, по мнению А. А. Зимина, «самым крупным начинанием правительства… было составление в июне 1550 г. нового законодательного кодекса, который заменил устаревший Судебник 1497 г.» ⁴⁹. Одновременно А. А. Зимин не поддержал и вывод И. И. Смирнова о продворянской ориентации Судебника, приписав ему компромисс между боярством и дворянством, поскольку родовитые боярские фамилии по-прежнему занимали видное место при дворе и в Боярской думе.

Н. Е. Носов посчитал, что Судебником 1550 г. не только был оформлен компромисс между боярами и дворянами, но и закреплена новая форма правления Московского государства – сословно-представительная монархия. Ибо все новеллы закона преследовали общую цель: «путем взаимных уступок и бережения во всем правительственного интереса… урегулировать отношения между кормленщиками и широкими слоями местного населения – посадскими людьми и волостными крестьянами»⁵⁰,

Советскими правоведами проводились исследования норм, закрепляющих структуру и статус судебных органов Московского государства, а также порядок судопроизводства. Основная тенденция развития названных институтов, по признанию С. И. Штамм, состояла в том, чтобы расширить и уточнить процессуальные нормы в целях подчинения частных интересов государственным, сосредоточения расследования наиболее опасных для господствующего класса дел в руках центральной государственной власти, введения губного самоуправления и усиления роли розыскного процесса⁵¹.

Советская юридическая и историческая литература, посвященная Соборному уложению 1649 г., довольно бедна. Наиболее значимыми публикациями, посвященными этому источнику, являются работа К. А. Софроненко «Соборное уложение 1649 г. – кодекс русского феодального права» (М., 1958); публикация Соборного уложения в шестом выпуске сборника «Памятники русского права» (М., 1956); монография А. Г. Манькова (ЛГУ, 1987) и публикация Уложения с развернутыми комментариями в третьем томе «Акты Земских соборов» издания «Российское законодательство X–XX веков» (М., 1985).

Советскими историками и правоведами была продолжена дискуссия относительно классовой сущности Московского государства, напрямую сказывающейся в деятельности государственных органов, и в первую очередь органов правосудия⁵². Так, Р. Г. Скрынников считает, что «в XVI в… главным явлением политической жизни явилось нарождение самодержавной формы правления в сфере социальной жизни… Утверждение в России самодержавно-крепостнического строя, определившее судьбы страны по крайней мере на два века»⁵³. Сомнений нет, что он, как и все вышеупомянутые авторы, воспринимают термины «самодержавие» и «абсолютизм» в синонимическом значении и обозначает ими одно понятие – «абсолютная монархия», которая, по мнению этих авторов, была формой правления России в XV–XVI вв. Между тем из анализа социально-экономических отношений и соответствующей им структуры органов власти, управления и суда в России очевидно, что ни в XV, ни XVI, ни даже в XVII в. (особенно в первой его половине) абсолютная монархия как форма правления в России еще не сформировалась, а формой правления на этом этапе государственного строительства была сословно-представительная монархия.

Однако следует отметить, что не все современные историки отказываются от сословно-представительной монархии как формы правления в России в XVI–XVII вв. Например, Н. Е. Носов полагал, что в середине XVI в. началась «перестройка политических основ Русского централизованного государства как государства уже сословно-представительного»⁵⁴. Л. В. Черепнин также не сомневается в существовании в России в период с 1549 по 1584 г. сословно-представительной монархии: «На Соборах обсуждались крупнейшие проблемы, стоящие перед русским государством… и правительство не могло не считаться с решениями Соборов». Только после Собора 1684 г. в России начался «процесс перехода… от сословно-представительной монархии к абсолютизму»⁵⁵.

Проблема соответствия представлений о форме правления средневековых мыслителей, писателей и публицистов состоянию институтов и учреждений и их деятельности в исторической действительности Средневековья неоднократно рассматривалась в советской исторической и историко-правовой науке. Учеными ставился вопрос об определении этапов государственного строительства в России, в данном случае о смене форм правления: сословно-представительной монархии ее абсолютным вариантом. По этому поводу в Институте истории Академии наук СССР в 1960 г. состоялась дискуссия, результаты которой нашли отражение на страницах журнала «История СССР» и в монографии «Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.)», вышедшей в 1964 г. под редакцией академика Н. М. Дружинина⁵⁶.

Эта проблема обсуждалась и историками-юристами; к ней неоднократно обращался доктор юридических наук Ю. П. Титов, исследуя проблему перехода от раннефеодальной монархии к сословно-представительной, а от нее к абсолютизму⁵⁷. По мнению Ю. П. Титова, сословно-представительная монархия сформировалась в России в середине XVI в. «Если мы обратимся к истории России (середина XVI – середина XVII вв. – времени, предшествующему абсолютизму), то увидим, что монархия в это время обладала всеми признаками сословно-представительной ее формы, аналогичной сословно-представительным монархиям Англии, Франции, Испании, Германии». Признаки абсолютизма, полагает Ю. П. Титов, начали появляться в России только во второй половине XVII в., уже ближе к концу этого века, а абсолютная монархия как форма правления получила юридическое оформление в первой четверти XVIII в.⁵⁸

Историк права О. А. Омельченко отмечал, что понятие абсолютизма как особого качества власти сформировалось в раннем марксизме в 40-х гг. XIX столетия, а его наступление Маркс связывал «с появлением нового буржуазного общества». В России в XVI – первой половине XVII в. такое общество еще не сложилось ⁵⁹.

Данную тему неоднократно поднимали историки учений о праве и государстве. Так, Г. Б. Гальперин, исследуя вопрос о политических идеалах мыслителей XV–XVI вв., пришел к выводу, что в политических учениях средневековых мыслителей понятие «самодержавие» выражало представление о «единстве государственной власти, ее верховенстве, но не неограниченности власти царя… идея самодержавия выражала суверенность Российского государства и не только не противоречила идее сословно-представительного управления, но, наоборот, находилась в единстве с данной формой правления»⁶⁰.

Большинство историков-юристов, в том числе и авторы настоящего тома, настаивают на наличии в России XVI–XVII вв. сословно-представительной монархии⁶¹. Точка зрения о самодержавии как абсолютной монархии, якобы реализовавшейся уже в XVI–XVII вв. в России, в юридической науке имела место в основном в 50—60-е гг. XX в., и, по всей вероятности, ее можно объяснить господствовавшей в те времена методологией исследования⁶².

Представляет интерес суждение по данному вопросу философов М. Н. Громова и Н. С. Козлова, которые, обобщив результаты дискуссии, имевшей место в исторической науке, пришли к заключению, что «сейчас, когда российское самодержавие как целостная система представляет исторически исчерпанный феномен, можно объективно в нем разобраться. Диалектический подход требует рассмотрения всего процесса возникновения, развития и краха самодержавия»⁶³. Но, как было показано выше, этот «феномен» не только не является исчерпанным в настоящее время, но, напротив, остается в поле дискуссии и нуждается во всестороннем дополнительном изучении с точки зрения как сущностного анализа, так и терминологического обозначения, и, естественно, более четкого определения «времени возникновения, становления и краха российского самодержавия», выяснения исторического и современного понимания и употребления термина «самодержавие». Из приведенного высказывания философов М. Н. Громова и Н. С. Козлова не ясно, какой смысл сами эти авторы вкладывают в понятие «самодержавие» и какую хронологию имеют в виду, когда пишут о «крахе самодержавия».

Среди публикаций Судебников следует отметить академическое издание Судебников XV–XVI вв., в котором тексты были подобраны и составлены Р. Б. Мюллером и Л. В. Черепниным под общей редакцией Б. Д. Грекова. К ним были составлены обширные комментарии А. И. Копаневым, Б. А. Романовым и Л. В. Черепниным. До настоящего времени непревзойденным остается комментарий, составленный к публикации Судебника 1589 г. А. И. Копаневым⁶⁴.

Существенные вкладом в публикацию источников является издание «Законодательные акты русского государства второй половины XVI – первой половины XVII вв.», подготовленное Р. Б. Мюллером под редакцией Н. Е. Носова. Издание представлено в двух томах, второй том содержит комментарии к опубликованным уникальным нормативным документам (приговорам, указам, уложениям). В этом издании многие акты указанного периода изданы впервые⁶⁵.

Историки государства и права и политических и правовых учений в советский период также приняли серьезное участие в публикации правовых источников⁶⁶ и исследовании проблем истории российского правоведения, политической и правовой мысли средневекового периода⁶⁷. Государственным издательством «Юридическая литература» одновременно с выпуском отдельных нормативных сборников права издавались серии «Памятников русского права». Так, в течение 1952–1963 гг. этим издательством было опубликовано восемь выпусков; затем была предпринята расширенная публикация отечественных нормативных актов в издании «Российское законодательство X–XX веков» (в 9 т.), выходивших с 1985 по 1994 г. под общей редакцией профессора О. И. Чистякова.

Во втором томе названного издания содержатся тексты Судебников 1497 и 1550 гг., грамот наместничьего управления, губных и земских грамот, а также Стоглава; в третьем томе – Соборное уложение 1649 г. Ко всем текстам нормативных актов даны обстоятельные комментарии.

В 80-е гг. издательством Всесоюзного юридического заочного института был выпущен ряд сборников научных трудов юристов, где публиковались статьи историков государства и права, историков учений о праве и государстве, предметом исследования которых были в основном проблемы средневековой истории государства и права и истории учений о праве и государстве. В сборнике «Развитие права и политике-правовой мысли в Московском государстве», изданном в 1985 г., вышли статьи В. И. Карпеца, предпринявшего попытку определить типические черты, характерные для идеологии Московского государства; Н. М. Золотухиной, изучившей предложенные государевым дьяком И. Тимофеевым варианты наилучшей формы организации верховной власти (формы правления) для России начала XVII в., а также предложенную им классификацию права с выделением коренных законов, к которым он отнес все избирательное законодательство, считая его основным в государстве⁶⁸; Г. П. Толстопятенко, показавшего в своей работе степень влияния Московского государства на формирование обычаев и норм международного права; И. А. Исаева, выяснявшего структуру имущественных отношений по праву Московской Руси, и В. А. Рогова, проследившего процесс эволюции уголовной политики, реализуемой судебными органами Московского государства (вторая половина XVI – первая половина XVII вв.⁶⁹).

В 1987 г. опубликован сборник научных трудов ВЮЗИ по теме «Сословно-представительные монархии: государственность – право – идеология» со статьями: Г. П. Толстопятенко «Международные договоры России периода сословно-представительной монархии», В. А. Рогова «Телесные наказания в русском праве периода становления и развития сословного представительства», Ю. П. Титова «К вопросу о сословно-представительной монархии в России», Н. М. Золотухиной «Проблемы периодизации истории развития русской политической и правовой мысли эпохи феодализма».

В 1986 г. Институтом государства и права Академии наук СССР был издан сборник «Развитие русского права в XV – первой половине XVII в.», в котором рассматривались источники средневекового права, правовое оформление институтов и учреждений, формирование отраслей права, понятие и виды наказаний. Отдельные главы посвящались судоустройству, реформированию судебных органов на протяжении XV – первой половины XVII в. и осуществляемому ими правосудию⁷⁰. По истории государства и права, а также политических и правовых учений вышел ряд учебников и учебных пособий, в которых рассматривались вопросы средневекового государственного и правового устройства (судоустройство и судопроизводство). Тем не менее советская правовая наука оставила много самых разных пробелов по проблемам российского Средневековья, восполнение которых составляет насущную задачу современных российских правоведов и историков.

Глава 3
Историография исследований законодательства и правосудия в современный период (с 1992 года)

Постсоветский период в изучении средневековой истории права, реорганизации судебных органов и осуществление ими правосудия в силу объективных условий развития науки в стране оказался более противоречив, чем предшествующее время. В первую очередь это относится к изданию источников по истории права. К сожалению, в последнюю четверть века уже нельзя наблюдать то содружество историков и юристов – историков права, которое позволило в 1950— 1990-х гг. реализовать многотомные проекты: «Памятники русского права» и «Российское законодательство X–XX веков». Итогом этого стало прекращение издания и комментирования документов – основы исследований по истории государства, права судоустройства и судопроизводства.

Общегражданские историки продолжают плодотворную работу по открытию и изданию документов⁷¹, однако все они являются преимущественно внутриорганизационными правовыми актами органов власти (десятни, писцовые книги) либо индивидуальными актами применения права (жалованные и отказные грамоты). Изданные в последние годы под редакцией Р. Л. Хачатурова тексты в составе многотомной серии «Учебно-научные пособия», опубликованные памятники права Древней и Средневековой Руси являются не более чем простым переизданием актов, опубликованных в 1950-х гг. Однако и такая их публикация тем не менее приветствуется, поскольку многие из правовых памятников, входивших в издания 1950-х гг., стали раритетами, а сами эти издания доступны только в электронном виде.

Представляет интерес публикация А. С. Смыкалиным «забытых» Судебников 1589 и 1606–1607 гг., прежние издания которых давно стали библиографической редкостью. Издание, предпринятое А. С. Смыкалиным, несомненно, восполняет определенный пробел, но оно, как и «Памятники права Древней Руси» под редакцией Р. Л. Хачатурова, только перепечатывает в сокращенном виде тексты памятников и комментарии к ним, содержащиеся в IV томе «Памятников…» и Судебниках XV–XVI вв., изданных АН СССР в 1952 г. Никаких самостоятельных и новых изысканий или привлечения работ, вышедших по данной теме, оба эти издания не содержат, но сам факт публикации редких памятников права следует оценить положительно. При издании А. С. Смыкалиным Судебника 1589 г. и Сводного Судебника 1606–1607 гг. можно было бы учесть открытый В. Д. Назаровым новый список Сводного Судебника (впервые)⁷² и опубликованную в 2000 г. интересную статью В. А. Глухова, рассмотревшего институты уголовного права и систему наказаний по Судебнику 1606–1607 гг. Им проведено сравнение Судебника 1606–1607 гг. с предшествующими Судебниками, на основании которого выявлены все новеллы в области уголовного права, процесса и применения наказаний, содержащиеся в Сводном Судебнике ⁷³. Э. В. Георгиевский проанализировал наказательную политику в Судебнике 1589 г. сравнительно с Судебниками 1497 и 1550 гг., кстати, подтвердив практику применения этого Судебника в северорусских землях⁷⁴.

Существенный вклад в публикацию нормативного материала и произведений средневековых мыслителей был внесен изданием «Антология мировой правовой мысли», в том IV которой вошли публикации источников права и правовой мысли Средневековья с XI и по XVII в. включительно⁷⁵. Издание подготовлено юристами-историками. Достоинствами этой Антологии является публикация правовых документов (договоров, договорных грамот, постановлений и распоряжений князей, приговоров, указов, судебников, международных договоров) в сочетании с политико-правовыми доктринами, в которых разрабатывались вопросы, касающиеся организации верховной власти (формы правления) и способов ее законной реализации, образа ее носителя, а также содержания правовых норм, их применения судебными организациями, т. е. непосредственно процесса реализации правосудия.

В этом же ряду изданий находится и выпущенный издательством «Мысль» шеститомник, представляющий собой собрание судебных документов от «начала формирования судебной власти и до ее состояния в Российской Федерации»⁷⁶.

Следует отметить, что юристы – историки права в 1990—2000-х гг. активизировали внимание к средневековой истории русского права и процессу правоприменения. Так, В. А. Роговым было издано несколько работ по истории уголовного права и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв.⁷⁷

Рассмотрение состояния темы на момент исследования привело В. А. Рогова к заключению, что в советский и современный периоды монографические работы в юридической науке по этой теме отсутствуют. В работе В. А. Рогова «Уголовное право и карательная политика в Русском государстве XV–XVII вв.» было отмечено, что затрагиваемые в ней проблемы, касающиеся уголовного права и политики репрессий по отношению к Судебникам 1589 и 1606–1607 гг., не анализировались вообще ни в дореволюционной., ни в советской, ни в современной историке-правовой науке. Упоминания, содержащиеся в отдельных статьях, подчинены классовому анализу и явно преувеличивают репрессивный характер наказаний этих кодексов права. В определенной мере это касается и трудов по Соборному уложению. Так, В. А. Рогов отметил, что в работе К. Ф. Софроненко повторяется тезис о том, что «все цели наказания сводятся к устрашению»⁷⁸.

В работе В. А. Рогова (1992) содержится обзор отзывов иностранцев относительно существовавших в России кодексов права и репрессивной политики государства. На них часто ссылались исследователи, но систематический обзор именно по уголовно-правовой тематике был сделан впервые. В. А. Рогов также одним из первых выступил с опровержением тезиса о «необузданной жестокости» российского феодального права, обратив внимание на присущее в то время «карательной политике элементов здравого смысла, политического такта и большой доли терпимости». Проведенное им сравнение карательных санкций русского средневекового права с санкциями западных государств подтвердило выдвинутый им тезис.

Продуктивной в исследованиях В. А. Рогова является попытка выяснения влияния общественного мнения, получившего наиболее адекватное выражение в политических трактатах и публицистических произведениях мыслителей и публицистов, на законодателей и непосредственно на практику применения наказаний. Однако полного освещения эта тема у него не получила⁷⁹. Им не исследованы в этой работе санкции, содержащиеся в Судебниках 1589 и 1606–1607 гг., анализ которых мог бы полностью подтвердить выдвинутые им же самим предположения относительно репрессивной политики государства. К сожалению, в литературе до настоящего времени имеет хождение заключение, что в этих Судебниках «имеет свое логическое продолжение принцип устрашения, заложенный еще в Судебниках 1497 и 1550 гг.» ⁸⁰.

Между тем в Судебниках 1589 и 1606–1607 гг. санкции продолжают оставаться альтернативными и неопределенными, позволяющими судьям даже при применении статьи, содержащей санкцию, предписывающую смертную казнь, назначить другой вид наказания. В них отсутствует указание на способ применения смертной казни, а при назначении наказания в виде битья кнутом количество ударов не устанавливается, как и сроки тюремного заключения. Указания о них, как правило, весьма неопределенны: «вкинути в тюрьму» или «вкинули в тюрьму до государева указу». Следует согласиться с тем, что такая неопределенность в санкциях дает возможность уменьшить тяжесть наказания. Судья, например, мог назначить не 50 ударов, а только 5, определить тюремное заключение сроком не в 15, а в 5 лет и т. д., но могло быть и наоборот. При выборе санкции судьей приоритет явно остается «за крепкой порукой», даже если речь идет о совершении тяжких преступлений. Законодателя прежде всего интересует возможность возмещения ущерба потерпевшей стороне и предупреждение рецидива в дальнейшем со стороны осужденного лица. «Крепкая порука» обеспечивает надзор за поведением преступника, проживающего с поручителем совместно на территории одной общины. Даже если не находится желающих предоставить «поруку», то предлагается «вкинуть в тюрьму» преступника до тех пор, пока «крепкая порука» не отыщется. В случае если преступник раскаивается, наказание ему, безусловно, смягчается, во всяком случае, смертная казнь ему уже не грозит.

Барона Мейерберга, посетившего Россию в XVI в., удивила мягкость приговоров, выносимых по отношению к раскаявшимся преступникам. Его поразило, что признавшего свою вину и раскаявшегося вора, укравшего драгоценности из церкви, посадили всего на 42 дня в смирительный дом, а затем отправили в монастырь, в то время как в других странах ему бы не миновать костра⁸¹.

В. А. Рогов в более поздней работе⁸² вновь повторил свой вывод о явном преувеличении представления о жестокости наказаний в средневековом российском праве и продолжил свои изыскания в области определения влияния идеологии на реализацию законодательства о смертных казнях, связанные с выяснением категориального аппарата мышления средневекового человека. В этой работе им исследовался несколько другой аспект идеологического влияния на практику применения смертных казней, а именно «влияние народной идеологии». Постановка вопроса, безусловно, правомерна, поскольку влияние общественной (в том числе и политико-правовой) мысли весьма значительно, ибо именно мыслители и публицисты первыми выступают с критикой недостатков существующего государственно-правового устройства, аккумулируя в своих произведениях ожидания общества от законодателей, а впоследствии в своих трактатах и публицистических произведениях легитимируют происходящие перемены, выражая их одобрение или порицание.

Общественное мнение, представленное в такой форме, влияет на законодателей, довольно часто вынуждая их принимать соответствующие нормативные акты⁸³. Например, Губная и Земская реформы были приняты под давлением снизу, ибо наместническая практика реализации власти и управления, особенно собирания налогов и вершения правосудия, довольно широко обсуждалась в публицистике и в конечном счете подвела правительство к необходимости глубокого реформирования всей организации власти и суда на местах. Приговор царский о кормлениях и службе 1556 г., активизировавший повсеместное внедрение выборной местной власти и суда, прямо ссылается на то, что причиной принятия этого акта являлись критические замечания, систематически поступавшие в адрес наместников, особенно в области собирания налогов и судопроизводства. Действительно, наместническое управление осуждалось многими мыслителями (И. Пересветовым, Максимом Греком, Зиновием Отенским и др.). Принятие Приговора о лжесвидетельстве и ложных исках 1582 г. также вызвано осуждением общественным мнением корыстного лжедоносительства и лжесвидетельства, на что и отреагировал законодатель запретительными мерами, сопровождавшимися санкциями. Таких примеров можно привести множество (причем в любую историческую эпоху), поэтому представляется весьма продуктивным метод совместного изучения нормативного материала и учений о праве и государстве⁸⁴.

Что касается вопроса о наказаниях, предусмотренных нормативными актами, то следовало бы отделять наказания, непосредственно содержащиеся в санкциях законов, от практики пыток, применяемых при задержании преступника и расследовании совершенного им деяния соответствующими работниками судебного аппарата.

В. А. Рогов справедливо заметил, что беззакония и казни, совершаемые в период опричнины, никак нельзя относить к законодательству, поскольку выдвигаемые царем обвинения «не зависели от норм действующего права#* Опричнина, развязавшая в стране кровавый террор, применяла различные изощренные виды пыток и способы смертной казни, которые совершались исключительно в силу «присвоенного Иваном IV права» бесконтрольно подвергать наказаниям лиц, заподозренных царем в измене, крамоле и т. п.⁸⁵ Рассматривая далее политику Федора Иоанновича, Бориса Годунова, Лжедмитрия I и Василия Шуйского, В. А. Рогов, к сожалению, конкретно не изучал тексты законов, изданных этими царями.

Восстановление законности В. А. Рогов связывает только с царствованием Михаила Романова. Представляется, что этот процесс начался значительно раньше, ибо меры к восстановлению законности принимались Федором Иоанновичем, Борисом Годуновым и Василием Шуйским и даже Лжедмитрием I.

Василий Шуйский при вступлении на престол клятвенно обещал подданным правовую защиту личности и имущества каждого из них. В 1610 г. при заключен и и договоров с польским королем Сигизмундом III о приглашении королевича Владислава на Московское государство русская сторона тщательно прописала организацию высших органов власти и управления и основные принципы реализации правосудия в государстве.

В. А. Рогов ссылается на бессудные расправы населения с поляками, а поляков с россиянами, но это вопрос другой. Законодательство и его уровень – отдельная тема, и она показательна для менталитета законодателя и его реализации именно в нормативных актах, а не в отношении к поступкам подданных, особенно в ситуации, когда одной стороной являются вызывающие ненависть оккупанты. В. А. Рогов поставил много вопросов, на которые еще не получены ответы, в частности, недостаточно исследован вопрос о законодательстве периода конца XVI – первой половины XVII в. и о влиянии идеологии на его принятие⁸⁶. Эта тема еще ждет своих исследователей.

Интересные соображения приводит В. П. Емельянов, изучавший историю террора в России в сравнении со странами Западной Европы⁸⁷. Он выделяет такое понятие, как «государственный террор», и связывает его с репрессивной политикой действующей власти по отношению к своим противникам. Но только ли к противникам? Террор, развязанный опричными мероприятиями Ивана Грозного, он называет почему-то «судебным террором». С такой постановкой вопроса никак нельзя согласиться, ибо по своей сущности это был как раз террор, совершаемый от имени государства, причем именно внесудебный, ибо казни совершались без суда и следствия, по приказанию царя и близких к нему сановников, и исполнялись они не палачами, предназначенными по должности к этому роду деятельности, а простыми людьми, которых царь заставлял «самих руки кровавить и резать человеков по суставам»⁸⁸.

Невозможно также согласиться с версией Емельянова, утверждающего, что разгул внесудебного террора особенно проявился в царствование Годунова и Шуйского, когда во время гражданской войны и сражения с войсками лжецарей и польскими отрядами армии воюющих сторон расправлялись друг с другом, минуя суды и законы. Совершенно непонятно, почему террор, развязанный самим главой государства – Иваном IV, назван «судебным», а зверства, совершаемые солдатами обеих сторон во время войны, – внесудебными. Дело здесь в том, что террор «государственный» (по-видимому, автор имеет в виду террористический политический режим) обычно направлен не только против врагов правителя, но и против его подданных (как это и было в опричный период, да и в ряде других более современных ситуаций), и является как раз внесудебным террором, при котором наблюдается полное попрание законов и судебных процедур. Зверства же, допускаемые солдатами воюющих армий по отношению друг к другу, вообще к террору как теоретическому понятию никакого отношения не имеют.

Работы, посвященные истории смертной казни в России, как правило, имеют более конъюнктурный, чем исторический характер и ставят задачей аргументировать отношение современных авторов к проблеме смертной казни, являющейся актуальной в настоящее время⁸⁹.

Истории российского правосудия посвящена работа коллектива авторов под редакцией Н. А. Колоколова⁹⁰ – монография позиционирована как «профессиональный учебник» по специальности «юриспруденция». В ней представлена хронология развития суда в России в IX–XXI вв. Рассмотрению судебной власти в Московском государстве посвящены шесть глав. В гл. 4–7 рассмотрена деятельность Боярской думы как высшей судебной инстанции (вопрос о ее статусе авторы не поднимают) и судебные полномочия приказов (судебных, территориальных и иных), а также состав и деятельность всех видов церковных судов. В гл. 8—10 исследован судебный процесс в двух его видах – состязательный и инквизиционный, система судебных доказательств и ее эволюция на протяжении рассматриваемого периода. Однако, рассматривая судебную систему Московского государства XVI–XVII вв., авторы почти не касаются Судебной реформы 30—50-х гг. XVI в., существенно изменившей ее низовое звено и установившей отношения с вышестоящими приказными судами (об этом бегло и в общих словах). Не рассмотрены также должностное положение судей и их помощников (дьяков и недельщиков и др.), их обязанности и ответственность за их нарушение. Схематично изложен материал о судебных доказательствах, не показаны изменения отношения к таким видам, как «поле» и крестоцелование. Возрос интерес к свидетельским показаниям, их классификации, роли письменных доказательств, правил их оформления (законодательство начала XVII в.). В отличие от остальной части монографии в изложении вышеупомянутых глав недостаточно привлечен нормативный материал. Есть ссылки на Судебники 1497 и 1550 гг. Упоминаются без рассмотрения Двинская и Белозерская грамоты. Но отсутствуют даже упоминания о Судебнике 1589 г. и Сводном Судебнике 1606–1607 гг., а также приговорах, указах и уложениях, принимавшихся царем и Боярской думой во второй половине XVI и первой половине XVII в. Авторы не коснулись также и статуса Земского собора как высшей судебной инстанции.

Авторы подвергли исследованию слишком большой временной период, в результате в теме «Судебная система в Московском государстве» осталось много нерассмотренных и неразрешенных проблем.

Необходимо отметить, что историки-юристы в последние десятилетия XXI в. активизировали диссертационные исследования, посвященные уголовному праву, процессу, судоустройству и судопроизводству в средневековой Руси, охватывая при этом широкий круг тем. В советский период такие исследования в юридической науке вообще не предпринимались⁹¹.

К. В. Петровым была защищена диссертация на тему «Приказная система управления в конце XV–XVI вв.» (СПб., 2000), в которой анализировалась нормотворческая деятельность приказов как одного из главных элементов государственного механизма, связанного с законодательным процессом, наделенного к тому же и судебными полномочиями. К ведению приказов было отнесено проведение следствия, вынесение решения и его исполнение. Особенность деятельности этих органов выражалась в нерасчлененности их обязанностей, поскольку они обладали административной и судебной властью одновременно. В XVI в. установилась довольно четкая классификация приказов по роду их деятельности и территориальной принадлежности. В компетенцию Разбойного и Земского приказов, возникших в ходе реализации Губной и Земской реформ, входило расследование тяжких уголовных преступлений, вершение суда и исполнение приговоров на территории всего государства и в Москве. Особым юридическим статусом был наделен Челобитный приказ, осуществлявший функции высшей апелляционной инстанции по судебным и административным делам, решенным в любом другом приказе.

Назначение приказных судей являлось исключительной прерогативой царя и Боярской думы. Порядок прохождения и решения дел в приказах имел строго разработанную процедуру, согласно которой предварительно дела готовились к рассмотрению подьячими и только после проверки всех необходимых обстоятельств и установления подсудности иска или жалобы данному приказу дело с пометой «к вершению» поступало на рассмотрение судей приказа в порядке установленной очередности.

Приказы являлись важным звеном судебной системы в XV–XVII вв., они не только сами рассматривали серьезные уголовные дела (по тяжким уголовным и должностным преступлениям), но решали наиболее сложные гражданские ситуации, а также руководили всеми выборными судами на местах, входившими в территориальную компетенцию каждого приказа. Поэтому изучение ключевого для всей судебной системы учреждения имеет большое значение не только для понимания деятельности всех звеньев сформированного в середине XVI в. государственного аппарата, но и для представления о структуре и формах деятельности образовавшейся при реализации Губной и Земской реформ вертикальной системы в судебной организации.

Результаты реформы были настолько существенными, что Н. Е. Носов увидел в новой организации судебных органов на местах «прообраз суда присяжных». Развитие судебной системы в Московском государстве во время проведения широкомасштабной Земско-губной реформы стало предметом диссертационного исследования Д. П. Сумина⁹². Диссертант совершенно справедливо полагает, что комплексное изучение всех звеньев судебной системы, сформированной на основе Земской реформы, способно помочь выработать более приемлемую модель организации и функционирования судебных органов в настоящее время. Ибо поиски оптимальной модели судоустройства и судопроизводства продолжаются.

Д. П. Сумин проанализировал судебные функции монарха, Боярской думы и Земских соборов в качестве звеньев центральной судебной системы. Заслуживает внимания вывод о том, что в Московском государстве уделялось большое внимание рассмотрению дел в центральных судебных органах: за конкретное преступление ответственность наступала не в соответствии с общими правилами определения наказания, а индивидуально в каждом отдельно взятом случае и даже лично самим царем. В случае альтернативной санкции право выбора принадлежало также царю.

Рассмотрено законодательство, нормирующее судебную деятельность приказов, но, к сожалению, только Судебниками 1497, 1550 гг. и Соборным уложением. «Забытые» большинством современных исследователей Судебники 1589 и 1606–1607 гг. «забыты» и Суминым, как и все законодательство второй половины XVI – начала XVII в., а между тем в этих нормативных актах довольно подробно регламентируются деятельность низового судебного звена и формы ее взаимодействия с приказами.

Рассматривая правовое положение центральных органов власти и суда, Сумин неожиданно приходит к заключению о наличии только совещательных функций у Земского собора, не отрицая при этом их «активной государственной рол» во второй половине XVI в. Это заключение не подтверждено аргументацией. Причем дискуссионный вопрос о наличии/отсутствии у Земского собора высших судебных полномочий не рассматривается.

Однако в целом работа интересная, особенно благодаря привлечению архивного материала и рассмотрению на его основании отдельных примеров и казусов судебных процедур. К тому же исследование практической реализации Губной и Земской реформ на материалах Нижегородской губернии может быть в какой-то мере даже поучительным для наших современников, ибо хотелось бы надеяться, что в этом плане изучение судебной системы, функционировавшей в Московском государстве в XVI–XVII вв., будет продолжено.

Несомненный интерес представляет диссертационная работа А. И. Сидоркина на тему «Наказания, связанные с лишением и ограничением свободы в русском уголовном законодательстве IX–XVII вв. Проблемы правового регулирования, систематизация и применение» (Казань, 2005). Автор изучил византийское законодательство, в частности Эклогу и Прохирон, и показал степень влияния этих сборников законов, получивших большое распространение в России, особенно в средневековый период, на применение наказаний, связанных с лишением свободы, поделив их применение на два этапа: первый – IX–XIV вв.; второй – XV–XVI вв. На первом этапе этот вид наказания в основном находился практически полностью в церковной сфере и в большей степени имел религиозный, чем светский характер. На втором этапе он выводится из сферы канонического права и становится прерогативой светского великокняжеского права, не лишаясь при этом христианской идеологизации, сохраняя определенную сакрализацию по отношению именно к этому виду наказания, которая, по мнению автора, исчезнет только в XVIII в., да и то не окончательно.

Под влиянием византийского права первые ограничения свободы правонарушителей на Руси происходили в виде заключения в церковный дом или монастырь и предусматривали в большей степени приведение преступника к покаянию и раскаянью и, таким образом, его исправлению путем воздействия на духовную сферу, способствуя очищению его совести. Этим обстоятельством А. И. Сидоркин объясняет сохранившийся в законодательстве XV – начале XVII в. (по классификации диссертанта, во втором периоде) обычай назначения тюремного заключения без указания срока (что также отнюдь не свидетельствовало о «жестокости русского средневекового права») или борьбы с неугодными элементами, что позволяло изолировать их без указания срока.

А. И. Сидоркин усматривает в такой неопределенной санкции наличие зависимости ее окончания от раскаянья и исправления преступника, поскольку только с достижением этого духовного состояния может быть прекращено заключение. Поэтому А. И. Сидоркин утверждает, что бессрочное назначение наказания не преследовало цели устрашения преступника, напротив, преступнику предоставлялась возможность принесения покаяния и исправления, не связывая это с формальными сроками. А. И. Сидоркин усматривает в таком обосновании бессрочности наказания прямое влияние византийского канонического права. В качестве покаянно-исправительных учреждений использовались монастыри, которые не сразу стали суровыми монастырскими тюрьмами, а в течение длительного времени были именно покаянно-исправительными обителями, пребывание в которых не рассматривалось как кара или отмщение за совершенное деяние, а только как способ исправления преступника.

Наказание в качестве изоляции преступника (тюремное заключение) начинает практиковаться в середине XVI в. в централизованном государстве, когда стала применяться и такая мера, как «отдача в рабство преступника потерпевшему», который сам становился исполнителем наказания. Но эта мера применялась совсем не однозначно. Довольно мягкий по санкциям Судебник 1589 г., предусмотренный для регулирования отношений свободного черносошного крестьянства, знал такой вид наказания, а принятый всего через восемь лет, но уже в суровые годы гражданской войны Судебник 1606–1607 гг. строго запрещал отдачу преступника потерпевшему, причем повторил этот запрет в нескольких статьях. Это обстоятельство нуждается в объяснениях и более тщательном исследовании.

А. И. Сидоркин приходит к выводу, что само понятие лишения свободы начинает рассматриваться как санкция за совершение уголовного преступления только в XVI в. Судебник 1550 г. устанавливает, что тюремное заключение – вид светского уголовного наказания, но за этим видом наказания все равно сохраняется презумпция возможного исправления преступника. Сидоркин усматривает в репрессивной политике государства взаимопроникновение светского и религиозного начала, которое, как ему представляется, сказывается в сохраняющейся неопределенности санкций, предусматривающих тюремное заключение. Для монахов местом заключения остается монастырская тюрьма, отличающаяся тяжелыми условиями, при этом, по мнению Сидоркина, цель заключения и в этом случае презюмируется исключительно в достижении покаяния преступника.

В этом отношении также трудно согласиться с автором и представляется, что им допускается некоторая идеализация монастырского тюремного заключения и его целей, поскольку известны примеры жестокого содержания невинных людей в монастырских тюрьмах с весьма тяжелыми условиями пребывания в них. Так, Соборный приговор 1525 г. был вынесен Максиму Греку, обвиненному митрополитом Даниилом в грехах (поступках), которых он и не совершал никогда («доказательства» были «добыты»), на него было возведено ложное обвинение подставными, подкупленными или запуганными митрополитом свидетелями. Приговор отличался чрезвычайной жестокостью: «И заключену ему быти в некоей келье молчательне. И никак© же исходяще быти весьма, да яко и тамо врежение. Еже от него ни на единого же да не роспрозстиранится. И да не беседует ни с кем же, ни с церковными, ни с прстыми, ни монастыря того ниже иного монастыря мнихи. Но ниже писанием глаголати или учити кого, или каково мудрование имели, или к неким послати послание, или от неких примати, ниже собою, ниже инеми, ниже сообщались, и дружбу имели с кем, или ходатайство свойственно показали, но точию в молчании сидети и каялись о своем безумии и еретичестве. Юза (наказание с затворением) ему соборная наложена от нас есть, яко в отлучении и необщении быти ему совершении». При этом для соглядатайства за ним Соборным судом были назначены надзирателями два инока Волоколамского монастыря – его идеологические противники. К тому же самого Максима Грека, уже немолодого и глубоко верующего человека (старше 50 лет), отлучили от причастия⁹³. Максим Грек впоследствии написал, что в течение шести лет пребывания в заключении в Волоколамском монастыре он был «морим голодом, холодом («мразом») и удушаем дымом». так что даже неоднократно терял сознание.

Вряд ли при таких обстоятельствах возможно говорить об ожидании какого-либо исправления от невиновного, оклеветанного человека. К тому времени Максим Грек обладал заслуженной славой философа и был хорошо известен не только в России, но и за рубежом. Однако помочь ему никто не смог. Авторитетный и почитаемый самим великим князем Василием III митрополит Макарий писал заключенному в молчальной келье Волоколамского монастыря Максиму Греку, сострадая ему: «Узы твои целуем, а пособить не можем».

Заключение в тюрьму, предусмотренное Судебниками, столкнулось еще с некоторыми обстоятельствами, которые вынуждали не применять этот вид наказания, заменяя его другими мерами воздействия, а для особо опасных преступников – смертной казнью. В Приговоре о разбойных делах, принятом в 1556 г., говорится о неудовлетворительном состоянии тюрем. Представители местных властей жадуются на недостаточное количество тюрем и отсутствие постройки новых: «тюрем не ставят и крепостей к тюрьмам и сторожей не дают и великого князя не слушают… разбойники из тюрем утекают», кроме того, «сидят в тюрьмах многие люди, и дела их в пожар погорели и сыскать про них нечем» и что с ними делать местным властям, неизвестно. Заключенные в тюрьмах содержатся плохо, «тиуновы люди на них поминки емлют, а с ыных платья сымают, а иных… кнутом бивали…»⁹⁴, Так что ни о каком спасении души и речи нет. И вовсе не Смута разрушила сакральность наказания, как полагает А. И. Сидоркин, оно и до Смуты было уже утрачено.

А. И. Сидоркин считает, что Соборное уложение 1649 г. стремилось сохранить старые (религиозные) подходы к наказанию как к пути исправления преступника, но вместе с тем диссертант не отрицает, что «со второй половины XVII в. начался открытый пересмотр традиционных воззрений в сторону превентивного террора». Кстати, автор не раскрывает, в чем именно (каких формах) он усматривает «превентивный террор», каковы его цели, против кого он направлен, и не поясняет, кто и какими средствами его осуществлял.

А. И. Сидоркин выражает надежду, что усиление духовно-нравственных начал в пенитенциарной политике государства уже в настоящее время сможет выполнять созидательную, а не сугубо репрессивную роль в плане исправления осужденного и предупреждения преступлений. Остается только удивляться, как быстро забыты и Соловецкий лагерь, и другие лагеря XX в., где эта функция неоднократно провозглашалась и даже размещалась на воротах этих страшных мест заключения, но была чистой фикцией, прикрывавшей разгул ничем не оправданных репрессий. Реальное осуществление воспитательной функции по отношению к преступникам автор надеется достигать с помощью священников. Это мечта или непонимание функции наказания? Как представляется, более прав Ф. В. Гегель, считавший основной функцией наказания возмездие преступнику за совершенное зло.

Однако в целом, рассматривая творческий потенциал этой работы, следует отметить, что она, безусловно, внесла ценный вклад в исследование формирования и развития такого вида наказания, как лишение и ограничение свободы. Весьма интересен взгляд автора на усвоение русской пенитенциарной политикой византийского влияния, и его переработку применительно к условиям российской действительности, но с сохранением основополагающих идей, восходящих к Эклоге, Прохирону и Посланию Фотия (Послание Константинопольского патриарха Фотия князю Михаилу Болгарскому). Эти византийские источники права и политической идеологии были действительно широко распространены в Московском государстве, на них часто ссылались церковные и светские мыслители и публицисты, цитируя их в своих произведениях, и они, естественно, были знакомы и законодателям.

Представляет интерес работа А. А. Рожнова «Генезис и эволюция уголовно-правовых институтов в Московском государстве XV–XVII вв.» (М., 2012), в которой серьезное внимание уделяется исследованию уголовного права и процесса, складывавшихся уже в централизованном Московском государстве. Эволюция понятия преступления, выразившаяся в изменении понимания преступного деяния уже не как вреда, причиненного отдельному лицу, а как общественно опасного деяния, привела к утрате частного характера и приобретению публично-правового значения, что повлекло за собой изменения практически во всех уголовно-правовых институтах.

Выделение понятия «лихой человек», по мнению А. А. Рожнова, стало означать профессионального преступника и, как он полагает, являлось уже само по себе достаточным для привлечения его к уголовной ответственности. Но в литературе существует и другая точка зрения, согласно которой характеристика человека как «лихого» или «злого» сама по себе наказания не влекла, а служила лишь отягчающим обстоятельством при определении наказания за реально совершенное преступление. К сожалению, А. А. Рожнов эту дискуссионную проблему в своей работе не обсуждает.

А. А. Рожнов убедительно показал, что в связи с усложнением структуры государства и централизацией его власти и управления, распространяющейся уже на всю территорию, объединенную единой властью великого князя Московского, а затем и царя, произошли качественные изменения в институтах уголовного права, получил распространение инквизиционный процесс, разрабатывается понятие вины (умышленной и неумышленной), понятие соучастия, меняется отношение к принимаемым судом доказательствам, внимание судов сосредоточивается на свидетельских показаниях и письменных документах, оформленных надлежащим образом. В XVI в. наряду с принятием Царского Судебника в 1550 г. почти одновременно появляются решения Стоглавого собора (1551), а также целый ряд приговоров, указов и уложений: Приговор о разбойных делах (1555), Указ о татебных делах (1555), Приговор о губных делах (1556) и ряд других, которыми вносятся новеллы в процесс их расследования, доказательственную базу, принципы оценки доказательств, а также репрессивную политику государства⁹⁵. Исследователь справедливо отметил, что в Московском государстве смертная казнь применялась редко, обычно суды заменяли ее выдачей преступника «на крепкую поруку», с тем чтобы он имел возможность возместить ущерб потерпевшему, а общество получило гарантии предупреждения от рецидива с его стороны, рассчитывая на «крепкое» наблюдение за ним со стороны общины, а также земского и волостного выборных управлений, которому к тому же еще и подчинялись учрежденные при земских избах десятские, пятидесятские и сотские, обязанные наблюдать за порядком.

Рассматривая источники уголовного права России XV–XVII вв., включая и Соборное уложение 1649 г., А. А. Рожнов не упоминает (в автореферате) о Судебниках 1589 и 1606–1607 гг. Автор ссылается на якобы впервые проведенную в его работе систематизацию и обобщение высказываний иностранцев относительно действующего права, судебной системы и самого процесса вершения правосудия. Приведенный материал, действительно, представляет интерес, но предметом исследования он уже был в работах В. А. Рогова (как указано выше). К сожалению, ни в одной из работ, касающихся состояния правосудия в Московском государстве (в том числе и у В. А. Рогова), не рассмотрена его критика отечественными современниками, а между прочим, они глубоко и предметно критиковали существующую судебную систему и способы ее реализации, высказывая интересные предложения по ее усовершенствованию (Максим Грек, А. М. Курбский, И. С. Пересветов, Зиновий Отенский и др.).

В советский период этот материал вообще отвергался из-за недоверия к современникам, поскольку презюмировалось, что они не могли в силу субъективных причин правильно оценивать близкую им ситуацию (С. Ф. Платонов, И. И. Полосин, О. А. Державина и др.). Представляется, что пора бы преодолеть этот взгляд, причем если иностранцев по тем или иным причинам можно было бы подозревать в недоброжелательстве по отношению к России, то российские писатели и публицисты искренне хотели помочь своему отечеству избавиться от недостатков и восстановить в стране законность и правосудие, особенно после серьезного ущерба, нанесенных им опричниной.

А. А. Рожнов справедливо указывает на обширность задач по «систематизации в хронологической последовательности знания о фактах, отражающих динамику русского уголовного права и его форм в XIV–XVII вв.», выражая надежду, что их всестороннее решение «станет частью современного научного знания» благодаря дальнейшим исследованиям⁹⁶.

Положительным качеством историко-юридических работ, написанных в период перестройки и настоящее время, является их освобождение от устоявшихся схем и догм, в том числе имевших место еще в дореволюционный период, и объективное рассмотрение проблем средневековой истории государства и права в сопряжении с темой реализации правосудия. Например, существенному пересмотру подвергся вопрос о времени формировании сословий в России и их социальном статусе. Историки права отошли от привычной схемы противопоставления: реакционное боярство и прогрессивное дворянство⁹⁷; оценки средневековой идеологии и средневековых нормативных актов только в сфере отражения в них классовой борьбы; характеристики мыслителей XV–XVI вв. как апологетов самодержавия и т. п.⁹⁸

В настоящее время русское Средневековье во всем его объеме: документы и произведения мыслителей и публицистов – вызывает серьезный интерес, причем среди не только профессиональных ученых, но и широкой публики, интересующейся отечественной историей, и в частности формированием и деятельностью судебной власти, осуществлением правосудия и отражением этого процесса в произведениях средневековых мыслителей. Между тем в целом исследования судебных органов XVI–XVII вв. лишены ценностных подходов, носят преимущественно инструментальный характер. Таковыми, в частности, являются труды Н. Н. Ефремовой, Л. А. Морозовой, Л. В. Батиева, А. С. Смыкалина, Д. П. Сумина и др.⁹⁹ Это проявляется даже в том случае, когда рассматриваются вопросы преследования за совершение политических преступлений ¹⁰⁰. Особое место в историографии занимает дискуссия относительно правового и политического содержания нормы ст. 98 Судебника 1550 г. Речь идет об оценке ее значения в законодательстве и применении на практике Русского государства в XVI в. Дискуссия началась еще в дореволюционный период и продолжается до настоящего времени¹⁰¹. (Подробно содержание этой дискуссии в настоящем издании приводится при рассмотрении Судебника 1550 г.)

Актуальным представляется исследование таких вопросов истории отечественного права, как регулятивное значение закона в праве XVI–XVII вв.¹⁰², взаимосвязь нормативного акта и нормы обычая, существование судебного прецедента¹⁰³, причем речь может идти не только о судебном прецеденте, но и о правовой доктрине, поскольку средневековые судьи в большинстве случаев при вынесении решений и приговоров ссылались не на закон (Судебник), а на справедливость, которая в их понимании опиралась на традиционное понимание правды, справедливости и истины: этот вопрос не только не исследовался, но даже и не поднимался¹⁰⁴.

Новыми проблемами историко-правовой науки, активно изучаемыми в постсоветский период, являются: нормотворческая практика¹⁰⁵, правовая терминология (ее историческое и современное содержание)¹⁰⁶, принципы права, имплицитно содержащиеся в нормах права¹⁰⁷, формы средневекового отечественного права¹⁰⁸. Обновленное развитие получило изучение характерных для допетровского права местнических правоотношений как с общеисторической¹⁰⁹, так и с правовой точки зрения¹¹⁰.

К положительным сторонам совместной разработки тем, касающихся анализа средневекового законодательства и политико-правовых доктрин, следует отнести выяснение влияния византийской политической и правовой идеологии и практики государственно-правового строительства Византии на законодательство и формирование государственной и юридической мысли в России. Исследования на эту тему имели место в дореволюционный период, но были практически прекращены в советское время и возобновились после «оттепели» и перестройки¹¹¹.

В последние десятилетия внимание ученых было обращено на рецепцию византийского (римского) права отечественным правом. В этом отношении следует выделить два подхода. Первый подход постулирует значительное влияние византийского (римского) права на формирование отечественного допетровского права. Этот подход получил развитие в трудах историков – Л. В. Милова¹¹², а также юристов – В. В. Чемеринской и в большей степени Е. В. Салогубовой¹¹³. Работы последней подверглись критическому разбору Т. Е. Новицкой, указавшей на явное преувеличение роли диффузного фактора в развитии отечественного права. Труды Т. Е. Новицкой, В. А. Томсинова, К. В. Петрова¹¹⁴ принадлежат ко второму подходу по вопросу о роли рецепции византийского права. В. А. Томсинов выразил его следующим образом: «Степень влияния правового наследия Византии на древнерусскую юриспруденцию была весьма ограниченной. Ее черты определялись в большей мере не этим влиянием, а условиями экономического, политического и культурного развития Древней Руси, особенностями общественного сознания русского народа. Византийскому правовому наследию отводилось в древнерусском обществе более идеологическое значение, нежели регулятора общественных отношений»¹¹⁵.

Однако следует заметить, что тема о византийском влиянии на законотворческую практику и особенно на формирование политике»-юридической идеологии в средневековой Руси изучена недостаточно, и для серьезных выводов о степени влияния византийского законодательства и византийской правовой теории на русское законодательство, политическую теорию и политико-правовую практику в России в Средние века необходимо более подробное ее исследование.

Самостоятельной темой в историко-правовой науке является изучение системы законодательства. В контексте монографического рассмотрения данной темы следует отметить труды А. Г. Манькова, О. А. Омельченко и новейшие исследования С. В. Кодана ¹¹⁶.

В последнее время культурологическому изучению права допетровского времени посвящены работы филологов Б. А. Успенского и B. М. Живова¹¹⁷. Впрочем, их исследования демонстрируют неправовое отношение к правовым вопросам, поскольку, как утверждает В. М. Живов, в допетровскую эпоху «действующее право лежало вне сферы культуры»¹¹⁸.

В западной литературе последних десятилетий, посвященной истории права, правосудия и судебных органов, рассматриваются вопросы, сходные по своей проблематике с указанными выше. У. Батлер изучает проблемы отражения институтов права в обыденном правосознании иностранцев ¹¹⁹. Проблемам рецепции византийского права посвящены исследования И. Мейендорфа, Р. Хелли и Дж. Векхарда¹²⁰. Опубликованы работы, посвященные принципам отправления правосудия в 1497–1669 гг.¹²¹, политико-правовой культуре средневекового российского общества¹²², социально-правовым отношениям¹²³, а также отдельным правовым текстам¹²⁴.

Значительное место в новейшей историко-правовой науке занимают работы, исследующие «частные» вопросы: отдельные институты права, в частности уголовное – материальное право, виды преступлений, систему наказаний¹²⁵, пенитенциарную систему¹²⁶. Не остаются без внимания проблемы процессуального права, «гражданского»¹²⁷ и «уголовного»¹²⁸. Отметим также выход специальных монографий Ю. В. Ячменева «Правда и Закон. Из истории российского правоведения» (СПб, 2001); В. И. Власова «История судебной власти в России. Кн. первая (1019–1917)» (М., 2003); В. И. Бабенко, И. П. Слободянюка «История суда России (IX – начало XXI вв.)» (М., 2004); И. А. Колоколова «Судебная власть как общеправовой феномен» (Владимир, 2006); О. А. Омельченко «Традиции и наследие русского права» (М, 2006); А. А. Воротынцева и др. «История российского правосудия» (под ред. Н. А. Колоколова. М., 2009). Написаны статьи по отдельным правовым памятникам и проблемам русской государственности в Средневековье: А. О. Лядова, А. В. Евсеева «Духовно-культурные факторы становления Московского государства и права в конце XIV – начале XVI вв.» (История государства и права. 2000. № 4); А. В. Стадникова «Представление о праве и правоприменительной деятельности государства в трудах русских мыслителей позднего Средневековья» (Современное право. 2006. № 12); В. В. Логинова «Крестоцеловальная запись Василия Шуйского как результат опричной политики Ивана IV» (Право и политика. 2011. № 4), «Государство и общество в конце XVI – начале XVII в. Смута – гражданская война – интервенция» (Право и политика. 2011. № 7), «Утверждение сословной монархии в России в нормативных документах XVI – первой половины XVII вв.» (Право и политика. 2011. № 11).

Постсоветский период развития отечественной историко-правовой науки оказался весьма плодотворным в отношении исследований различных правовых текстов. Прежде всего следует отметить цикл исследований, приуроченных к 500-летию Судебника 1497 г. Во исполнение Указа Президента РФ от 17 марта 1997 г. № 236 «О праздновании 500-летия Судебника 1497 г.» историками была проведена международная научная конференция «Судебник 1497 г. в контексте истории российского и зарубежного права XV–XVII вв.», изданы материалы конференции (М., 2000)¹²⁹. Выходом книги была окончена длительная работа по историческому изучению Судебника 1497 г., проводившаяся Ю. Г. Алексеевым¹³⁰. Опубликован большой отклик на нее¹³¹. Важным итогом исследований Судебника 1497 г. помимо прочего стало изучение пробелов его текста¹³² и обнаружение А. И. Плигузовым рукописи, из которой листы с текстом акта были изъяты в XIX в., корректировка взглядов А. И. Плигузова в исследованиях В. Д. Назарова и Б. М. Клосса¹³³.

В последние годы вышли работы И. В. Попрядухиной, посвященные отдельным правовым аспектам норм Судебника 1497 г.¹³⁴ Однако в ряде случаев в ее работах содержатся спорные на данный историографический момент тезисы, в частности о Псковской судной грамоте как источнике норм Судебника¹³⁵. В меньшей степени в историко-правовой науке последних лет изучается Судебник 1550 г.¹³⁶ и особенно Судебники 1589 и 1606–1607 гг., а также нормативные акты (приговоры, указы, уложения), принятые во второй половине XVI – начале XVII в. А. С. Смыкалиным в учебном пособии опубликованы Судебник 1589 и Судебник 1606–1607 гг.¹³⁷, что, безусловно, является отрадным фактом, но хотелось бы видеть более подробное изучение этих памятников права в историко – юридической науке с публикацией и изучением новооткрытых списков (В. Д. Назаров) и расширенным комментарием, включающим новые статьи, посвященные этим памятникам права (В. А. Глухов написал несколько статей по различным проблемам, касающимся Сводного Судебника). Ждут своего предметного юридического исследования нормативные акты второй половины XVI – первой половины XVII в.

Серьезным вкладом в историко-правовую науку является исследование и публикация старопечатных изданий Соборного уложения 1649 г., предпринятое В. А. Томсиновым ¹³⁸, и изучение истории бытования и составления его текста, проводимые Л. А. Тимошиной¹³⁹, реставрационные работы с рукописью Соборного уложения 1649 г.¹⁴⁰

Таков на настоящее время уровень историографии российских исследований средневекового права, правосудия и правовой идеологии.

Глава 4
Историография русского церковного права, церковного судоустройства и судопроизводства

Приступая к данной главе, хотелось бы отметить, что существенной трудностью ее изложения является отсутствие на настоящее время полной и всесторонней историографии церковного права, реализуемого церковной системой судопроизводства, а также сопровождающей этот процесс политической и правовой идеологией за период всего Средневековья. Мы не ставим перед собой задачу полного выявления наименований всех изданий, в которых упоминаются документы по церковному строительству, судоустройству и судопроизводству, равно как и имена средневековых мыслителей, обсуждавших эту тематику в своих произведениях.

В нашу задачу входит определение основных источников, лежащих в основании судоустройства и процесса судопроизводства в XV–XVII в в., а также выявление монографий и статей авторов дореволюционного, советского и современного периодов, содержащих наиболее полный анализ средневековых документов (источников церковного права) и судебных органов, реализующих их в своей деятельности. В этом аспекте представляют интерес и произведения мыслителей, обсуждающих данные процессы в своих трактатах и иных политике-публицистических формах. Совокупность всех этих составляющих величин позволит определить уровень исследованности темы и отметить имеющиеся в ней пробелы.

Сложность данного раздела историографии заключается еще и в том, что само церковное право как научная дисциплина сформировалось только в конце XIX – начале XX в. в университетской науке. До этого все вопросы, касающиеся реализации церковного правосудия фрагментарно рассматривались в трудах по церковной истории. Наиболее обстоятельно эти вопросы рассмотрены в трудах: Макария (Булгакова) «История Русской Церкви» (в 13 т., первое издание – СПб., 1857; современное издание – Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994–1996); Евгения (Болховитинова) «Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина греко-римской церкви» (СПб., 1827), современное издание – «Русские писатели-богословы. Историки церкви. Исследователи и толкователи Священного Писания» (М., 2001); Филарета (Гумилевского) «История Церкви в пяти выпусках» (М., 1848–1859), «Обзор русской духовной литературы» (1862–1863); Е. Е. Голубинского «История Русской Церкви» (М., 1880–1881, 1997); П. А. Флоренского «Столп и утверждение истины» (М., 1914, 2012); Г. Флоровского «Пути русского богословия» (Париж, 1937; М.,₅ 2003); А. В. Карташева «Очерки по истории Русской Церкви» (в 2 т. Турин, 1948; М., 1997; Белорусский Экзархат, 2007).

Церковное право историками Церкви не выделялось из общего канонического права, охватывающего весь период развития Христианской Церкви (в том числе византийской и западноевропейской). Каноническое право представляло собой собрание решений Вселенских и Поместных соборов, а также постановлений римских пап. В целях удобства пользования разрозненные правила (каноны) были объединены в Византии в 726 г. в сборник церковного законодательства, называемый Эклогой¹⁴¹.

В России собрание церковных правил получило название Кормчей книги на сербском языке, известной еще в Киевской Руси. В дальнейшем кормчие книги подвергались пересмотру, дополнялись и переводились на русский язык. Первая попытка пересмотреть византийскую Кормчую книгу была сделана в XV в. митрополитом Киприаном; впоследствии она дополнялась Иосифом Волоцким и пересматривалась Вассианом Патрикеевым в XVI в. Кормчая, составленная Вассианом Патрикеевым, получила широкую известность в литературе в связи с ее обсуждением на Соборном суде 1531 г. и признанием еретической. Она отличалась от остальных ее вариантов тем, что она была составлена не по хронологическому принципу, как все предшествующие варианты, а по тематическому, поскольку Вассиан ставил перед собой задачу введения в текст Кормчей правил, отрицающих имущественные права церковно-монастырских организаций, главным из которых являлось владение землями, населенными крестьянами.

Каноническое право по своему содержанию шире церковного права и имеет в основном религиозный, а не юридический характер. На протяжении нескольких веков каноническое право наряду с общегражданским законодательством государства было источником деятельности всех видов церковных судов.

Вопрос о необходимости выделения и оформления церковного права как отрасли юридической науки был поставлен митрополитом Платоном (1737–1812) только в начале XIX в. Ректор Санкт-Петербургской духовной академии архимандрит Филарет согласился с аргументацией митрополита Платона и разработал программу, предусматривающую систематическое изложение курса церковного права, ас 1814 г. внедрил церковное право в учебный план духовной академии. В 1835 г. церковное право было введено «Общим уставом Императорских Российских университетов» в качестве обязательной дисциплины для всех юридических факультетов российских университетов, с обязательным распространением его изучения на лиц, исповедующих православную конфессию христианского вероисповедания. В 1863 г. последовал Указ императора Александра II о создании на юридических факультетах университетов кафедр церковного законоведения¹⁴². С этого времени церковное право получило юридическое оформление как наука и учебная дисциплина.

Профессор А. С. Павлов, известный специалист по каноническому праву, создал курс церковного права, в котором оно впервые было представлено как отрасль юридической науки¹⁴³. Опираясь на солидную источниковую базу, А. С. Павлов дал определение предмета церковного права, показал его соотношение с каноническим правом, выделив их общие и особенные черты. Будучи преподавателем церковного права в Казанском, Новороссийском, а затем и Московском университетах, он в своих трудах научно разработал ряд юридических проблем церковного права. К числу наиболее известных работ А. С. Павлова относятся: «50-я глава Кормчей книги как исторический и практический источник русского брачного права» (Записки Казанского университета. 1864); «Первоначальный русский Номоканон» (Казань, 1869); «Об участии мирян в делах Церкви» (Казань, 1866); «Очерк секуляризации церковных земель в России» (Одесса, 1871). Благодаря собранному автором уникальному материалу и высокому уровню его литературной обработки последняя книга получила широкую известность в дореволюционной, советской и современной историографии. Также его перу принадлежат работы: «Наказной список по Стоглаву» (Записки Академии наук. 1873); «Критические опыты по истории древнегреческой полемики против латинян» (XIX отчет Академии наук о присуждении Уваровских наград. СПб., 1878) и др.

Продолжателем А. С. Павлова в этой области научного знания стал Н. С. Суворов, в трудах которого церковное право уже прочно приобрело статус юриспруденции, отличный от вероучительного богословия. «В историю русской юриспруденции Н. С. Суворов вошел как человек, заложивший основы науки церковного права в России… Современная русская наука церковного права создана трудами двух ученых – А. С. Павлова и Н. С. Суворова»¹⁴⁴. Н. С. Суворов разработал ряд проблем церковного права; одной из первых стало его исследование «О церковных наказаниях. Опыт исследования по церковному праву» (СПб., 1876); на эту тему им была защищена магистерская диссертация (1877). Степень доктора юридических наук Н. С. Суворов получил за работу «Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских Соборов» (Ярославль, 1884). Во время преподавания церковного права в Демидовском лицее в Ярославле Н. С. Суворов подготовил двухтомный курс церковного права (1889–1890).

После командировки для работы в архивах и библиотеках стран Западной Европы он пришел к выводу о наличии влияния на древнерусское отечественное церковное право (имеется в виду весь средневековый период) не только византийских, но и западноевропейских религиозных источников. Результаты исследования Н. С. Суворов опубликовал в книге «Следы западно-католического церковного права в памятниках древнего русского права» (Ярославль, 1888). Книга вызвала серьезную дискуссию в науке. С критикой концепции Н. С. Суворова выступил его оппонент по докторской диссертации А. С. Павлов, изложивший свои взгляды в работе под названием «Мнимые следы католического влияния в древнейших памятниках юго-славянского и русского церковного права» (М., 1892). Н. С. Суворов ответил А. С. Павлову статьей «К вопросу о западном влиянии на древнерусское право», в которой доказывал наличие влияния правообразовательной деятельности Западной церкви на Восточную церковь, и в частности на древнеславянское церковное право¹⁴⁵. Дискуссии на эту тему продолжаются и до настоящего времени¹⁴⁶.

Таким образом, в дореволюционный период церковное право получило свой отраслевой статус в юридической науке и было выражено в книгах: «Учебный курс церковного права» А. С. Павлова, «Курс церковного права» (в 2 т.) и «Учебник церковного права» Н. С. Суворова. В состав «Курса церковного права» Н. С. Суворова вошли: «Общий исторический обзор развития церковного устройства» и непосредственно «Развитие церковного устройства в России», начиная с принятия христианства Киевской Русью и включая последующее затем формирование высшей церковной и местной власти. «Курс церковного права» Н. С. Суворова содержал также «Обзор источников церковного права России» в сопоставлении с источниками церковного права западноевропейских стран.

Состояние церковного суда, этапы его реформирования и формы деятельности рассматривались также в вышеупомянутых трудах по истории Церкви начиная с момента ее образования и до начала XX в.

Церковное судопроизводство конца XV – первой половины XVII в. во многом было сходно с гражданским и уголовным процессом, применяемым в светских судах в этот период. Как отмечал историк Церкви митрополит Макарий (Булгаков), «иначе и не могло быть по той живой связи, какая всегда существовала у нас между Церковью и государством, и при том неизбежном влиянии, какое они взаимно оказывали друг на друга»¹⁴⁷. По этой причине история Церкви изучается в сопряжении с историей государства, особенно если это касается средневекового периода развития обоих этих институтов, когда их взаимосвязи переплетались согласно формуле «симфония властей»¹⁴⁸. Историки Церкви исследовали взаимоотношения Церкви и государства в различных сферах, в том числе в области правосудия, в сопоставлении норм церковного суда и процесса с нормами и процессом гражданского (светского) правосудия.

В трудах по истории Церкви при рассмотрении церковного правосудия XV–XVII вв., как правило, выделялись три церковные судебные инстанции, существовавшие в системе Русской православной церкви: первая – десятинная, или уездная, в лице архимандритов, «десятинников-закащиков», духовных дел управителей и духовных правлений, вторая – епархиальная в лице епископов, при которых со времен Стоглавого собора действовали суды, состоявшие из архимандритов, игуменов и суда из архиерейских бояр, в XVII в. преобразованы в приказы; третья инстанция – в лице митрополита, позднее – патриарха с Собором или без Собора епископов¹⁴⁹.

Источники канонического и церковного права, принятые непосредственно в Московском государстве, относятся уже ко времени автокефального состояния русской Церкви, установившегося в период великого княжения Василия III (1505–1533). Началом автокефалии считается избрание Рязанского епископа Ионы митрополитом всея Руси Собором русских епископов, без благословения константинопольского патриархата.

Важным нормативным актом XVI в., во многом определявшим всю систему церковного правосудия, были решения церковного Собора, названного Стоглавым (1551) по числу глав, на которые был разбит принятый этим Собором документ, представлявший собрание норм канонического права, которыми должна была руководствоваться в своей деятельности вся церковная организация, в том числе и суды, входившее в ее систему. В подготовке и принятии решений Стоглава активное участие принимали царь Иван IV и митрополит всея Руси Макарий (1542–1563).

Н. С. Суворов предполагает, что зачитанные Иваном IV на Соборе вопросы и составленные на них ответы были подготовлены в Избранной раде близким окружением царя, в состав которого входили: митрополит Макарий, священник Благовещенского собора Московского Кремля Сильвестр, постельничий и член Избранной рады Алексей Адашев и игумен Троице-Сергиева монастыря, старец-нестяжатель Артемий¹⁵⁰. Соглашаясь с мнением Н. С. Суворова, А. В. Карташев отметил роль Артемия, который «даже письменно изложил царю свое личное мнение о нестяжательном иноческом жительстве», в связи с чем «партия «нестяжателей» в союзе с Иваном Васильевичем наложила отпечаток на некоторую часть соборных деяний. Соборные рассуждения велись по программе, предложенной царем, но составленной далеко не им только одним»¹⁵¹. А. В. Карташев высказал предположение, что рассмотрение всех вопросов и составление на них ответов в достаточно короткие сроки (заседание было открыто 23 февраля 1551 г., а окончено в первых числах мая этого же года) может быть объяснено «тем, что программа Соборных рассуждений, как в своей вопросной, так и ответной части, была уже в значительной мере заранее подготовлена и разработана»¹⁵².

О составлении вопросов для Стоглавого собора несколькими приближенными к царю лицами и в большой степени митрополитом Макарием писал и Д. И. Стефанович¹⁵³. В. Н. Бочкарев, на наш взгляд, справедливо считал, что на общую идейную канву всей полемики, имевшей место на заседаниях Стоглава, и в частности на освещении вопросов о статусе монастырей и деятельности духовенства, было оказано влияние как иосифлянами (в лице Макария), так и нестяжателями (в лице Сильвестра¹⁵⁴ и Артемия)¹⁵⁵. Некоторые дореволюционные исследователи, рассматривая влияние нестяжательских взглядов на формирование вопросов и принятых на них ответов, утвержденных Собором, называют еще и Максима Грека. Вопрос о влиянии Максима Грека, в том числе посланий афонского мыслителя, адресованных царю, до настоящего времени носит спорный характер, учитывая, что в 1525 г. Максим Грек был осужден Соборным судом и отбывал заключение в «келье-молчальне» в Волоколамском монастыре, затем в 1531 г. повторно осужден Соборным судом. В дореволюционной литературе исследователи творчества Максима Грека настаивали на влиянии личности афонского мудреца на носителя верховной власти и воздействии его сочинений на формулировку вопросов, предложенных Стоглавому собору, а также характер ответов на них. «Несомненно, – писал И. В. Беляев, – влияние на Стоглав сочинений преподобного Максима Грека. Всякий, кто прочтет сочинения этого замечательного писателя и после него Стоглав, не может не заметить влияния не только мыслей, но даже иногда как будто выражений Максима на мысли и выражения царя Иоанна в его вопросах Собору… Сколько, например, сходства, но сколько и различия, если сравнить только написанное о духовенстве, в особенности о монашествующих, у преподобного Максима и в Стоглаве»¹⁵⁶.

Крупнейший дореволюционный канонист А. С. Павлов считал даже бесспорным «влияние наставлений Максима Грека (у А. С. Павлова речь идет о «Главах поучительных начальствующим правоверно», адресованных Ивану IV. – Авт.) на молодую и впечатлительную душу Ивана IV, – несомненно, знаменитая речь, сказанная Иваном с лобного места, вопросы, предложенные им Собору 1551 г., отчасти и позднейшие сочинения царя-писателя глубоко запечатлены взглядами той литературной партии, во главе которой стоял Максим Грек» ¹⁵⁷.

Вызывает дискуссии и определение общего направления Собора 1551 г. В самом документе упоминаются разные его названия: Соборное уложение, Царское и святительское уложение¹⁵⁸. Впоследствии исследователи XIX–XX вв. давали различные наименования Собору 1551 г. исходя из состава присутствующих на нем представителей и содержания рассмотренных вопросов. И. Н. Жданов предложил называть его Церковно-земским собором, поскольку «вопросы, рассмотренные на Соборе, касались не только чисто церковных, но и государственных отношений», ряд из которых имел даже «чисто государственное значение»¹⁵⁹.

С ним соглашался А. В. Карташев, подчеркивающий государственное значение решений Собора¹⁶⁰; напротив, Е. Е. Голубинский настаивал на каноническом характере всех принятых на Соборе решений¹⁶¹, В целом же дореволюционная историография склонялась к общей оценке Собора как законодательного памятника по истории русского канонического и церковного права, представляющего «редкое и выдающееся явление» в истории права России¹⁶².

Стоглав неоднократно издавался в конце XVIII–XX в. (Лондонское издание вольной русской типографии, 1860; Казанское академическое издание, 1862; Издание Кожанчикова. СПб., 1863; Издание Субботина. М., 1890; и др.). Лучшим из них научной общественностью был признан казанский вариант издания Стоглава, подготовленный И. М. Добротворским и выдержавший впоследствии три издания: 1862, 1887 и 1911 гг.

Наряду со Стоглавом основным источником канонического и церковного права в Московском государстве была Кормчая книга, которая впервые была напечатана во второй половине XVII в. в качестве официального издания с благословения патриарха и разослана по церквям патриархом Никоном с его исправлениями и написанным им самим предисловием. Она состояла из двух частей. Содержанием первой части Кормчей являются 85 апостольских правил и несколько канонов из апостольских постановлений, а также каноны, признанные Вселенскими и Поместными соборами, правила отцов Церкви и некоторые толкования к канонам. Вторая часть включает церковное законодательство императора Юстиниана, извлечения из законов Моисея, данных ему Богом; Закон судный людям царя Константина, критику некоторых «заблуждений» латинян; Прохирон Василия Македонянина (867–886) под названием «закона градского»¹⁶³ и эклогу Льва Исавра и Константина Копронима под названием «Главизны премудрых и верных царей Леона и Константина» и некоторые другие постановления и правила¹⁶⁴. В отредактированном и сокращенном виде под названием «Книга правил» Кормчая книга была издана в 1839 г. Других изданий не последовало и научному изучению Кормчая книга в дореволюционный период не подвергалась.

Напротив, Стоглав привлек внимание как историков, так и юристов. Его научное изучение стимулировалось, во-первых, вниманием к средневековой русской письменности, активизировавшемся в XIX – начале XX в., а во-вторых, «общим интересом к истории и деятельности Земских соборов»¹⁶⁵. К числу таких исследований относятся статьи И. В. Беляева¹⁶⁶ и П. А. Безсонова¹⁶⁷. Оба исследователя высоко оценили значение этого памятника в истории Русского государства и Церкви. Отдельную главу исследованию памятника в книге «История Русской Церкви» посвятил Е. Е. Голубинский, отметивший большой вклад решений Собора 1551 г. в дальнейшее церковное строительство¹⁶⁸. Д. Стефанович, изучавший памятник, уже в 1909 г. рассмотрел сложившуюся к этому времени его историографию, выявил достоинства и недостатки предшествующих изданий текстов Стоглава, проанализировал нормы канонического и церковного права, которыми руководствовались церковные суды всех устроений до Стоглава и после его принятия. На основании проведенного анализа Д. Стефанович обосновал вывод: «Стоглав как законодательный памятник представляет собой редкое и выдающееся явление в истории русского церковного права»¹⁶⁹.

А. В. Карташев также посвятил отдельную главу Стоглаву, подчеркнув его влияние на дальнейшую практику деятельности не только Церкви, но и государства, в чем он усматривал «величие и важность Собора 1551 г.». Судебная практика церковно-монастырских корпораций после Собора 1551 г. ориентировалась «на наказные списки или краткие извлечения из книги «Стоглав», рассылавшиеся митрополитом Макарием по отдельным церквам и монастырям в виде циркуляров», которые они принимали к сведению и исполнению¹⁷⁰.

Революция 1917 г. и последующее отделение Церкви от государства прервали дальнейшее исследование этого уникального памятника, как и в определенной степени научное изучение истории русской Церкви и, соответственно, реализации канонического и церковного права церковными судебными органами. Тем не менее нельзя сказать, что в этой области совсем никаких научных исследований не производилось. Книга историка Н. М. Никольского «История русской церкви», в которой в русле общей истории Церкви рассматривалось в том числе и ее состояние в Московском государстве, выдержала три издания (М., 1930, 1931, 1983). Издавались также труды по истории русской Церкви за период с 1917 по 1991 г. Ленинградской духовной академией¹⁷¹.

Существенной вехой в историографии церковного права стала публикация источников, осуществленная издательством «Юридическая литература» совместными трудами историков-юристов и общих историков, в серии «Памятники русского права» в 9 томах (1952–1963), а также собрание документов по внутрицерковной борьбе с еретическими движениями и еретическим учением, опубликованных А. Н. Казаковой и Я. С. Лурье в качестве приложения к монографическому исследованию «Антифеодальные еретические движения на Руси. XIV – начало XVI в.» (М., 1958. Издание снабжено приложением под названием «Источники», в котором опубликованы документы по идеологии еретиков и борьбе Церкви против еретических движений: стригольников и жидовствующих). Анализу реформационных движений в России и сопровождавших их течений социально-политической и религиозной мысли посвящена фундаментальная работа А. И. Клибанова «Реформационные движения в России» (М., 1960).

Основные этапы развития православной конфессии христианского вероисповедания в России изучались коллективом авторов под научной редакцией А. И. Клибанова в монографии «Русское православие. Вехи истории» (М., 1989).

В 1985 г. предпринято полное научное издание Стоглава, снабженное комментариями юристов – историков права¹⁷². Не прекращалось издание произведений средневековых авторов, в том числе церковных.

Так, книга Я. С. Лурье «Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начала XVI в.» (М.; Л., 1960) содержит разделы «Направление Нила Соре кого в идеологической борьбе конца X в.» о Вассиане Патрикееве, «Направление Иосифа Волоцкого в идеологической борьбе конца XV в.», О Ниле Сорском также были изданы книги Я. С. Лурье «К вопросу об идеологии Нила Сорского» (ТОДРЛ. Л., 1957. Т. XIII (13)); Г. М. Прохорова «Первая публикация Посланий Нила Сорского» (ТОДРЛ. Л., 1974. Т. XXIX (29)); Н. М. Золотухиной «Теории суверенитета государственной власти в русской политической литературе на рубеже XV–XVI вв. (Социально-политическое учение Нила Сорского)» (Труды ВЮЗИ. Т. 44: Вопросы истории политических учений. М., 1975); Ф. Лилиенфельда «Nil Sorsky» (Berlin, 1963).

Издание произведений Вассиана Патрикеева, снабженное комментариями и исследованием его творчества, подготовлено Н. А. Казаковой – «Вассиан Патрикеев и его сочинения» (М.; Л., 1960). О нем же писали: Г. Н. Моисеева – «К вопросу о датировке «Собрания некоего старца» Вассиана Патрикеева» (ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. 15); «Об идеологии «нестяжателей» (История СССР. 1961. № 2); Н. А. Казакова – «Очерки по истории русской общественной мысли: первая треть XVI в.» (Л., 1970; рецензия Я. Лурье (История СССР. 1972. № 4)), «К изучению Кормчей Вассиана Патрикеева» (ТОДРЛ. Л., 1974. Т. XXVIII (28)), «Новый список сочинений Вассиана Патрикеева» (ТОДРЛ. Л., 1974. Т. XXIX (29)), «Когда началась полемика нестяжателей с иосифлянами» (Из истории феодальной России. Л., 1978. С. 111–115); А. А. Зимин – «Россия на пороге нового времени. Очерки политической истории России» (М., 1972. С. 127–130, 330–335), «Источниковедческие проблемы истории раннего нестяжательства» (Ученые записки Казанского ГПИ. 1974. Вып. 121)¹⁷³.

Из изданий, посвященных Иосифу Волоцкому, следует отметить книги «Публикация посланий Иосифа Волоцкого» (подготовка текстов А. А. Зимина, Я. С. Лурье. М.; Л., 1959); А. А. Зимина «О политической доктрине Иосифа Волоцкого» (ТОДРЛ. М.; Л., Т. IX (9). 1953); И. И. Еремина «Иосиф Волоцкий как писатель» (в книге «Литература Древней Руси (этюды и характеристики)». М., 1960); книгу И. М. Золотухиной «Иосиф Волоцкий» (М., 1981).

Издавались книги о церковном писателе Максиме Греке, в частности А. И. Иванова «Литературное наследие Максима Грека. Характеристика. Атрибуция. Библиография» (М., 1969); «Максим Грек и Итальянское Возрождение» (ВВ. М., 1972. Т. 33); «Максим Грек как ученый на фоне современной ему образованности» (БТ. 1976. Т. 16). И. В. Синицына написала книгу «Максим Грек в России» (М., 1977). Д, М. Буланин подготовил «Переводы и Послания Максима Грека. Публикация неизданных текстов» (Л., 1984) и др.

Издана книга «Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским» (Л., 1979), в это издание вошли публикация источников, статья и комментарии. Написаны работы Б. И. Флоря «Новое о Грозном и Курбском» (История СССР. 1974. № 3); Ю. Рыкова «История о великом князе Московском А. М. Курбского» (ИЗ. М., 1974. Т. 93), «Князь Курбский и его концепция государственной власти» в сборнике «Россия на путях централизации» (М., 1982); Б. Морозова «Первое Послание А. М. Курбского Ивану Грозному в сборнике конца XVI – начала XVII вв.» (АЕ за 1986 год. М., 1987) и др.

Опубликована «Посланная грамотка от старца Зиновия Отенского монастыря ис пустыни к государеву великого князя дияку Якову Шишкину» В. И. Корецкого и А. И. Клибанова со вступительной статьей «Послание Зиновия Отенского дьяку Я. В. Шишкину» (ТОДРЛ. М.; Л., 1961. Т. XVII (17)); В. И. Корецкий также написал вступительную статью «Вновь найденное произведение Зиновия Отенского» к публикации источника: «Зиновия черноризца о святом Ипатии Гангрьсцем и чюдотворцы» (ТОДРЛ. М.; Л., 1965. Т. XXI (21)).

Был издан «Временник Ивана Тимофеева» (М., 1951), публикация и комментарии подготовлены О. А Державиной.

Г. Н. Моисеева опубликовала монографию «Валаамская беседа – памятник русской публицистики XVI в.» с публикацией источника в приложении (М.; Л., 1953) об анонимных произведениях «Сказания о князьях Владимирских», «Валаамская беседа». Корпус анонимных сочинений Смутного времени опубликован в издании «Русская историческая библиотека» (3-е изд. Л., 1925).

Кроме монографий в периодических изданиях («Труды отдела древнерусской литературы». «Византийский временник», «История СССР», «Вопросы истории» и др.) публиковались статьи, посвященные изучению трудов средневековых мыслителей и отдельным вопросам церковного строительства, судоустройства и судопроизводства. Предпринято переиздание Полного собрания русских летописей, продолжающееся до настоящего времени. Отдельные произведения русских церковных и светских мыслителей и отрывки из них печатались в серии «Памятники литературы Древней Руси», «Библиотека литературы Древней Руси» и различных хрестоматийных изданиях¹⁷⁴.

В учебных курсах по древнерусской литературе, по истории философии, политологии и культурологии, как правило, анализируются произведения средневековых церковных и светских авторов, рассматривавших волновавшие их вопросы церковно-монастырской общественной и политико-правовой жизни. Практически во всех словарях этих же гуманитарных направлений науки помещены статьи, посвященные анализу взглядов и деятельности наиболее ярких средневековых мыслителей и возглавляемых ими направлений социальной, философской и политико-правовой мысли.

В учебниках и учебных курсах «История государства и права» имеются разделы, хронологически освещающие церковное строительство, церковное судоустройство и судопроизводство с последовательным рассмотрением реформ, происходивших в этой области. Однако такие выдающиеся источники церковного права, как Стоглав и Кормчая книга, до настоящего времени историко-юридическому анализу не подвергались и в учебных курсах даже не упоминались. В научном плане в истории политических и правовых учений появилось несколько статей¹⁷⁵ и монографий¹⁷⁶ по средневековой правовой и политической тематике. К сожалению, в учебных курсах по этой дисциплине, написанных в 50—80-х гг. XX в., эта тематика рассматривалась кратко и схематично¹⁷⁷ (кстати, в дореволюционных курсах она вообще отсутствовала).

Отдельных научных исследований Стоглавому собору в этот период не посвящалось, но в исторической литературе его подготовка и принятые на основе его постановлений решения фрагментарно рассматривались обычно в связи с затрагиваемой исследователем темой. Так, И. И. Смирнов в монографии «Очерки политической истории Русского государства 30—50-х годов XVI в.», изучая содержание реформ, принятых в это время, обратил внимание на царские вопросы и ответы на них, обсуждаемые на Стоглавом соборе (М., 1958).

А. А. Зимин в книге «И. С. Пересветов и его современники» (М., 1958) рассмотрел решения Стоглава в русле отражения в них главных политико-правовых идей, бывших предметом обсуждения в публицистике XVI в. А. И. Клибанов в работе «Реформационные движения в России» (М., 1960) обратился к решениям Стоглава в связи с критикой еретических движений и спорами по проблемам преследования и наказания еретиков и ересиархов. Н. А. Казакова в статье «О судном списке Максима Грека» (АЕ за 1966 год. М., 1968) и некоторых других работах касалась темы осуществления правосудия в церковном судопроизводстве¹⁷⁸. В этих работах Н. А. Казакова в свете исследования тематики и содержания дискуссий в политической публицистике XV в. затронула вопросы, касающиеся формы правления России в XVI в. и реализации судебной деятельности.

В различных научных сборниках, посвященных исследованию средневековой России, как правило, всегда помещались статьи, касающиеся церковного судоустройства и судопроизводства, что и понятно, поскольку в век бурных политических споров и борьбы партий обсуждались проблемы, касающиеся социального и политического устройства общества и, безусловно, реализации в нем правосудия. Вопрос о способах осуществления правосудия был наиболее острым, и в результате, как отмечалось исследователями, тема «праведного суда» стояла не только в центре политической полемики, но и в центре политической практики XVI в., как светской, так и церковной.

Законодатель неизбежно должен был учитывать главные идеи своей современности и в той или иной степени воплощать их в нормативных актах. Поэтому неслучайным для этой эпохи было появление такого значительного корпуса законодательных сборников: Судебник 1497 г., Судебник 1550 г., Стоглав 1551 г., Судебник для северных русских земель 1589 г., Сводный Судебник 1606–1607 гг.

Именно в этот временной период политические и особенно правовые идеи получали выражение в проектах реформ органов власти, судоустройства и судопроизводства и воплощались в практику посредством реализации их в нормативных актах. В проектах реформ судоустройства и судопроизводства изложенные в них идеи оказались тесно переплетенными с законодательством. Совместное изучение идей и форм их воплощения в нормативных актах позволяет не только более глубоко понять содержание этих правовых норм, но и определить условия, породившие бурную политико-правовую полемику и принятие такого значительного количества законодательства за сравнительно небольшой исторический отрезок времени.

Полагаем, что этими обстоятельствами обусловливается совместное рассмотрение этих категорий (идей и законов) в сборниках, посвященных изучению средневековой Руси¹⁷⁹. Остается только высказать сожаление об отсутствии совместных работ историков и историков-юристов или хотя бы научной координации их деятельности в этом направлении, особенно в части употребляемой учеными всех гуманитарных отраслей исторической и современной терминологии.

В современной исторической и историко-правовой науке наблюдается усиление внимания к средневековой отечественной культуре в целом и политико-правовой в частности. Впервые в современной науке было продолжено изучение церковного права, начатое в конце XIX в. Первые работы по этой дисциплине принадлежат перу протоиерея В. Цыпина. В. Цыпин в работе «Церковное право» подверг исследованию источники церковного права Византии, балканских и западных стран, а также Русской православной церкви до учреждения Синода (в Московском государстве) и синодальной Церкви в Новое и Новейшее время. В. Цыпин рассмотрел также управление Русской православной церковью до конца XVII в., затем в синодальную эпоху и послереволюционный период. Церковный суд и система церковных наказаний рассмотрены им в хронологической последовательности, начиная с устройства и деятельности церковных судов в Киевской Руси и их последующей трансформации в Московском государстве.

В. Цыпин определил подсудность церковных судов, их структуру и иерархическую соподчиненность¹⁸⁰.

В. Цыпиным написан также труд, посвященный каноническому праву, в котором он выделил церковное право как науку, рассмотрел источники и этапы его формирования, связь церковного права с ветхозаветным и римским правом, определил его предмет, систему, метод изучения и задачи, стоящие перед ним на современном этапе его применения¹⁸¹.

Церковная юрисдикция в системе уголовного права средневековой России изучались юристом В. Ю. Варьясом. Его перу принадлежат работы «Церковное право в романо-германской правовой системе» (дис… канд. юрид. наук. М., 1997) и «Краткий курс церковного права» (М., 2001).

Юрист С. А. Лукьянов посвятил свою диссертационную работу раскрытию правового статуса «иностранных» исповеданий и их последователей в Российской Империи, правового положения «инославного» и «иноверного» духовенства, старообрядцев и сектантов. При этом он обращал внимание на специфические особенности веротерпимости в России и роль вероисповедной политики в обеспечении длительной стабильности социально-политической жизни Российского государства и общества. Автором исследована история создания и деятельности уникального государственного органа – Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД Российской Империи.

В диссертации показывается, что российская история и культура имеют огромный опыт религиозных толерантных отношений, сформировавшийся в рамках государственно-конфессиональных отношений на протяжении значительного исторического отрезка времени¹⁸².

Проблеме толерантности отношений с другими конфессиями христианского вероучения посвящено и диссертационное исследование С. В. Миненкова ¹⁸³. Автор обратил внимание на уникальность опыта создания поликонфессиональной системы, объединяющей несколько религий в их организационных формах, в рамках одного государства (причем клерикального), законодательно определенных как по отношению к основной религии (православию), так и между собой. С. В. Миненков справедливо рассматривает эту модель как эффективный образец, утверждающий (в юридическом аспекте) стабильное их взаимодействие и развитие в системе российской государственно-правовой структуры.

В связи с наблюдающимся в обществе интересом к церковному праву, многоконфессиональным отношениям и их правовому оформлению в России издательством «Зерцало» переиздан «Учебник церковного права» Н. С. Суворова под редакцией и с предисловием доктора юридических наук В. А. Томсинова (М., 2004). В юридической науке следует отметить работы В. А. Рогова, посвященные изучению уголовного права и карательной политики Русского государства в XV–XVII вв., в которых рассматривались и некоторые аспекты наказательной политики церковного правосудия¹⁸⁴. Заслуживает внимания монография юриста В. А. Глухова, исследовавшего правосознание в аспекте функционирования системы церковных наказаний¹⁸⁵. Представляют интерес и работы этого же автора в области изучения влияния церковной юрисдикции на регуляцию уголовно-правовых отношений в России¹⁸⁶,

Религиозные преступления в системе русского права X – начала XX в. рассмотрены в диссертационном исследовании юриста В. Л. Ефимович¹⁸⁷. Задачей этого исследования является выявление природы религиозных преступлений и изменения отношения к ним в связи с переменами, происходившими в отношениях Церкви и государства. Однако в диссертации исследуется слишком большой временной период, в течение которого и отношения между государством и Церковью менялись, и далеко не всегда от этого фактора зависела классификация религиозных преступлений. Да и тезис о том, что «государство и Церковь в соответствии с идеей симфонии властей составляли единое целое», вызывает сомнения, В период позднего Средневековья конфликты с Церковью были у Дмитрия Донского и весьма серьезные у Ивана III (Собор 1503 г.). Большой хронологический период, исследуемый в диссертации, как явствует из автореферата, не позволил автору сосредоточиться на религиозных преступлениях XIV–XVII вв. (стригольники и жидовствующие), формах их преследования и разногласиях по этому вопросу как внутри Церкви, так и между Церковью и властью. Тема, несомненно, интересная, и полагаем, что она заслуживает более детального рассмотрения в свете поставленных диссертантом задач: четкого выяснения взаимоотношений государства и Церкви на разных исторических этапах, их взаимообусловленности и изучения действий, направленных против Церкви – в той мере, в какой это допустимо рассматривать их как преступления одновременно против Церкви и государства.

Серьезным научным вкладом в изучение истории канонического права являются работы историков, посвященные публикации и научному анализу Кормчей книги и Стоглава. В этом плане необходимо отметить публикацию Кормчей книги ранней Мазуринской редакции Е. В. Беляковой¹⁸⁸ и публикацию текста Стоглава (с комментариями) Е. Б. Емченко¹⁸⁹.

Вопросы, касающиеся церковного и канонического права и деятельности церковных судов, подвергались диссертационному исследованию историками права. В диссертации А. Ю. Гаращенко, посвященной юрисдикции и устройству церковных судов в допетровский период, рассмотрены вопросы «конкуренции юрисдикций» по различным категориям дел. Автор пришел к выводу о существовании плюралистической модели трех «правовых систем»: государственного, канонического и обычного права¹⁹⁰. В последнее время вышли работы юриста А. В. Стадникова, изучавшего эволюцию средневекового судоустройства и судопроизводства во второй половине XIV – первой половине XVII в.¹⁹¹; А. А. Дорской о месте церковного права в правовой системе Российской империи¹⁹²; Д. Ф. Полознева, проанализировавшего состояние церковного правосудия в XVII в.¹⁹³

П. Л. Полянским исследовано правовое регулирование брачно-семейных отношений в российском обществе, рассмотрены вопросы регулирования брачно-семейных отношений в лоне канонического права¹⁹⁴.

Заметно увеличилось число работ, в том числе и диссертационных, в историко-правовых дисциплинах, исследующих взаимоотношения государства и Церкви; организацию и деятельность церковных судов, их эволюцию в связи с изменением статуса Церкви в государстве; особенности наказаний, применяемых церковными судами, в сравнении со светским правосудием¹⁹⁵.

Монографически рассмотрены взгляды отдельных церковных мыслителей на государство, право и правосудие¹⁹⁶. Трудами историков-юристов переведен и опубликован труд Зиновия Отенского «Истины показание к вопросившим о новом учении» (М., 2014).

В 2014 г. в Российском государственном университете правосудия состоялась конференция на тему «Правовое государство и правосудие: проблемы теории и практики», одна из секций которой была посвящена истории российского правосудия, в том числе и правосудия, осуществляемого церковными судами, по результатам которой были опубликованы доклады участников конференции.

Таково в основном состояние историографии и современного состояния церковного права.

Раздел II
Развитие Московского государства, законодательства и судоустройства (конец XV – 70-е годы XVII века)

Глава 5
Исторические вехи на пути от Московского княжества к Русскому царству

Процесс объединения русских земель вокруг Москвы и образования централизованного государства происходил в условиях тесного взаимодействия с европейскими и азиатскими странами, представлявшими западную и восточную цивилизации. Степень их влияния на Московскую Русь зависела от уровня развития Русского государства и основных его внешних приоритетов. Наряду с иными объективными и субъективными условиями это оказало влияние на особенности складывания единого государства.

В позднем Средневековье (XIII–XVI вв.) в Европе проявились две основные тенденции: во-первых, сохранение средневековых устоев V–XII вв. с развитой системой феодального вассалитета, политическим господством Церкви, неполной национальной самостоятельностью, что было характерно, например, для австрийской монархии Габсбургов; во-вторых, образование светских национальных государств, таких как Англия, Франция, с усилением позиций рационалистического мировоззрения и частной собственности третьего сословия. Именно последняя тенденция побеждала, и в ее рамках складывалась европейская цивилизация интенсивного типа развития. В это же время для восточных социумов – Китая, Османской империи и др. были характерны усиление позиций власти-собственности, развитие в обществе отношений подданства, господство религиозного мировоззрения и харизматических идей в государственной идеологии и ментальности населения¹⁹⁷.

С середины XVI до середины XVII в. в ведущих странах Западной Европы сложилась абсолютная монархия (Франция, Англия, Германия), произошли первые буржуазные революции (Голландия и Англия), приведшие к существенным изменениям в социально-экономическом и политическом строе, стимулировавшие процесс обмирщения общественного сознания (Ренессанс) и последовавшую за ним Реформацию, принесшую победу всепроникающего индивидуализма и прагматизма. Вся совокупность этих обстоятельств знаменовала начало процесса развития буржуазного государства и права. На Востоке в этот же период уже прошел пик динамичного активного развития, связанного с закреплением консервативных начал, усилением религиозного давления на общественное сознание через приоритет духовных ценностей и массовых коллективных действий, вызвавший укрепление государственности в форме деспотии. Фактически последней попыткой громко заявить о себе на международной арене представителем восточной цивилизации стал неудачный поход турецкого султана на Вену в 1682 г. После этого идет процесс уменьшения степени влияния восточных стран на мировые дела, а некоторые из них, например Китай и Япония, оказались практически в самоизоляции, те страны, которые не успели это сделать, очень скоро стали объектом колонизации со стороны европейских стран (например, Индия).

Становление Московского государства, протекавшее на стыке западной и восточной цивилизаций, в тесном взаимодействии с ними, впитало в себя черты, присущие каждой из них. Внешне сходные процессы государственно-правового развития с европейскими странами имели свои особенности, обусловленные сложным внешним цивилизационным окружением и не менее сложным внутренним строением российского общества, образовавшегося в процессе объединения земель вокруг Москвы.

В отличие от Европы, где товарное производство стало стимулом к развитию хозяйственных связей и формированию единого экономического пространства, в объединении русских земель, как отмечает отечественная историография, экономические предпосылки не стали определяющими. Вместе с тем в ходе дискуссии, прошедшей в 1946 г., в советской исторической науке на некоторое время утвердилось представление о том, что процесс собирания русских земель вокруг Москвы шел исключительно на экономической основе¹⁹⁸. Активными сторонниками подобного подхода являлись П. П. Смирнов¹⁹⁹, Л. В. Черепнин. Последний указывал на общие тенденции в развитии России на этапе складывания централизованного государства с аналогичными процессами как в европейских (Франции, Англии и Испании), так и в азиатских (Китае и Корее) странах. Однако, отмечая особенности создания Российского государства, Черепнин вместе с тем подчеркивал, что это был период «поступательного развития и укрепления феодального способа производства», роста и укрепления крепостничества, для которого было характерно слабое развитие городов; активное воздействие на процесс централизации политической надстройки, обусловленное слабыми экономическими связями между районами страны, необходимостью в условиях развития крепостничества удержания в повиновении закрепощенной массы и военной опасностью на Востоке (ордынские государства) и Западе (Литва, Польша, Ливония и Швеция)²⁰⁰.

К концу XX в. в исследованиях политические предпосылки уже доминировали над экономическими. С этих позиций рассматривали процесс объединения русских земель А. М. Сахаров, А. Г. Кузьмин, Ю. Г. Атексеев, В. Б. Кобрин, А. Л. Юрганов²⁰¹ и др.

Итак, к числу особенностей образования единого Русского государства можно отнести: неразвитость системы частной собственности, господство власти-собственности; формирование государства на многонациональной, а не национальной основе; объединение в рамках одного государства народов, находившихся на разных ступенях цивилизационного развития²⁰².

В XV в. в русских землях не было самостоятельных крупных городов с организованным в цехи и вооруженным городским населением, которые бы выступали в союзе с монархом в противостоянии местным феодалам. Великий Новгород как относительно обособленный политический центр сам стал предметом притязаний московских князей.

Имели свою специфику и внешнеполитические условия, в которых происходил этот процесс. Восточное и южное направление внешней политики русских князей определялось тем, что они длительное время находились в вассальной зависимости от ханов Золотой Орды. Русские княжества входили в территориальную структуру этого государственного образования. Это не могло не сказаться на том, что на Руси были восприняты некоторые ордынские традиции организации власти, управления, системы регулирования социальных отношений. Ослабление и распад Орды в дальнейшем имели ряд последствий. Между возникшими на ее обломках государственными образованиями началось активное противоборство. Каждое из них претендовало на первенство и подчинение своему влиянию всех ранее подвластных Орде земель. Московские князья также участвовали в этом споре и сумели постепенно распространить свою власть на все ордынское наследие.

Западное и северо-западное внешнеполитическое направление характеризовалось соперничеством с польско-литовским государством, в состав которого вошли западные и юго-западные земли Киевской Руси. Целая серия военных столкновений была связана со стремлением вернуть все киевское наследие под власть Москвы, что определило политику Российского государства на много веков вперед и серьезно обострило отношения с западными соседями. На северо-западе московским князьям приходилось считаться с немецкой, шведской и датской экспансией в Прибалтике, в результате которой были присвоены земли, ранее находившиеся в зависимости от Руси.

В силу мощного субъективного фактора, который во многом определял объединительный процесс, в самосознании московских князей все пространство, на которое они претендовали и которое они стремились объединить под своей властью, по праву должно было принадлежать им как наследникам и Киевской Руси, и Орды, так как Московское княжество как часть Владимирской земли входило и в то, и в другое государство²⁰³.

В силу вышесказанного формирование Российского централизованного государства происходило на многонациональной основе, народы, вошедшие в его состав, тяготели к различным типам цивилизаций, что предопределило формирование цивилизационно неоднородного общества.

Одним из важнейших факторов, определивших объединительный процесс, наложившим свой отпечаток на него, а также на последующее развитие Российского государства, стал религиозный фактор, позиция русской Церкви. Необходимость борьбы с католической, а потом и мусульманской экспансией на экуменическую территорию православной Церкви, сокращение сферы влияния восточной христианской Церкви после падения Константинополя вынуждали ее делать ставку на укрепление власти московских князей, которые рассматривались как единственные защитники православной веры. Одновременно немало делалось для постепенной изоляции русских земель от Европы, чему способствовала политика русской Церкви и враждебно настроенных по отношении к России ее западных соседей. Достигнутая автокефалия московской митрополии изменила систему взаимоотношений с государственной властью. В связи с этим политика русской Церкви в немалой степени служила мотивом для принятия решений политического характера как внутри страны, так и вне ее.

Завершающий этап объединения русских земель вокруг Москвы пришелся на вторую половину XV в. и первую половину XVI в. Во главе Великого княжества Московского в это время стояли Иван III Васильевич (1462–1505), Василий III Иванович (1505–1533), а в 1533–1547 гг. при малолетнем Иване IV осуществлялось боярское правление.

Великий князь Московский Иван III наследовал престол в 1462 г. К этому времени великие московские князья возглавляли феодальный комплекс, состоявший из Владимирской земли, удельных княжеств, вотчин и поместий. Но вся полнота власти их распространялась только на домен. На землях вассалов границы великокняжеской власти определялись вассальными договорами (с удельными князьями), иммунитетными (жалованными) грамотами, дававшимися боярам и слугам, и тарханными грамотами, которые выдавались церковным учреждениям.

Иван III продолжил объединение земель под эгидой Москвы. При этом он использовал различные насильственные и ненасильственные способы, военное и экономическое давление. Во время его княжения территория Московского государства заметно увеличилась: в 1468 г. к нему присоединилось Ярославское княжество, а вскоре вошло полностью и Ростовское княжество. Еще Василий II купил половину Ростовского княжества, а Иван III приобрел остальную его часть.

В несколько этапов проходил процесс присоединения Великого Новгорода к Московскому княжеству. Одна из главных проблем заключалась в попытках новгородской аристократии сблизиться с Литвой и Польшей и найти у них поддержку, что было недопустимо для Москвы с точки зрения интересов государственных, а с позиций русской Церкви рассматривалось как измена вере. В 1471 г. в Новгороде произошло восстание под руководством бывшей посадницы Марфы Борецкой, целью которого было вхождение Новгорода в состав Польско-Литовского государства. Весь «град всколебался», поскольку одни «хотяху за великого князя по старине к Москве», а другие «за короля к Литве», причем изменники, как сообщает летописец, перекупали «худых людей», склоняя их на свою сторону²⁰⁴. Великого князя Московского поддерживал митрополит Феофил, неоднократно обращавшийся к новгородцам и увещевавший их «от латинской прелести отстать», «смиритися и покоритися под крепкую руку благоверного и благочестивого Русских земель государя великого князя Ивана Васильевича всеа Руси, нашего отчича и дедича»²⁰⁵. Но восставшие «взбесились подобно диким зверям», потеряли разум и не слушали ни послов великого князя, ни увещеваний митрополита.

В результате Иван III собрал войско и разбил на реке Шелони новгородские воинские силы. С новгородцами был заключен договор, по которому они признавали власть великого князя Московского, уплачивали Москве «окуп» за свое неповиновение и соглашались на «поставление» Новгородского архиепископа «в дому Пречистые у гроба Петра чюдотворца на Москве у нас, великих князей, и у вашего отца митрополита…»²⁰⁶. Но в 1477 г. новгородцы нарушили Шелонское перемирие и опять «бысть мятеж в Новегороде», во время которого они «убили послов великого князя Василия Микифорова, Захария Овину и с братом Кузьмою», причем «у владыки во дворе» и «от того часа взбесивша, яко пьании, ин иная глаголаше, и к королю паки восхотевша»²⁰⁷. Иван III не потерпел такого «неисправления и отступления» и осуществил новый поход на Новгород. Новгородцы не решились оказать ему сопротивление. Было введено прямое управление Новгородской землей через московских наместников; новгородское государственное управление упразднялось, сохранились лишь некоторые институты самоуправления на низшем уровне в городе и сельской местности.

Во всех этих мероприятиях великий князь нашел поддержку у новгородских низов. Иван III конфисковал земли у тех бояр, которые стояли за «отложение к Литве», но затем переселил и других крупных новгородских вотчинников с семьями в Подмосковье и центральную часть государства, а их земли раздал московским служилым людям. Мелкие держатели земельной собственности – «своеземцы» никаким имущественным изъятиям и переселениям не подвергались. Новгородская республика пала, и сам Новгород и его владения («пятины») вошли в состав Московского государства на таких же основаниях, как и все остальные земли.

Тверской князь Михаил Борисович в надежде на сохранение независимости Тверского княжества и своей безопасности тоже обратился за помощью к литовскому великому князю и польскому королю Казимиру IV. Иван III, узнав об этом, осадил Тверь. Тверской князь бежал в Литву, а вместо него на Тверь был посажен сын Ивана III – Иван Иванович Молодой. Таким образом, в 1485 г. к Московскому государству была присоединена Тверь.

Прежде чем великий князь Иван III смог приступить к преобразовательной деятельности по построению аппарата власти, управления и суда, ему удалось избавить Россию от ордынского ига. К концу 70-х гг. XV в. Иван III перестал платить дань Орде, и хан Ахмат решил выступить против него со всей своей военной силой, предварительно заключив военный союз с польским королем Казимиром IV. Затеянные Ахматом переговоры с Иваном III результата не принесли, поскольку великий князь отказывался от какой-либо зависимости от Орды и выплаты дани. Между тем в начале октября выпал снег и, по мнению летописца, случилось чудо, ниспосланное Пречистой Богородицей: «Одни от других бежали никто же женяше. Царь бежа в Орду и прииде на него Ногайский царь Ивак и Орду взя и его уби… И тако избави Бог Русскую землю от поганых татар…»²⁰⁸.

Мужество и выдержка Ивана III, дипломатические таланты, проявленные им во время переговоров с Ахматом, а также поддержка со стороны простых москвичей и Церкви сделали свое дело: Московское государство стало суверенным, а его государь – свободным властелином на всей своей территории.

Митрополит Московский Зосима, исходя из этих реалий, в своем произведении «Извещение о пасхалии» (1492) впервые назвал Ивана III «государем и самодержцем всея Руси» ²⁰⁹, обозначая термином «самодержец» независимость великого князя Московского от какой-либо другой власти, самостоятельно управляющего своей страной.

Ивану III удалось одержать несколько значимых внешних военных побед. В 1472 г. он разгромил Ливонский орден, построив на русском берегу реки Наровы крепость Иван-город, вынудив Орден признать права Русского государства на город Тарту (Юрьев), обложив его данью. В 1494 г. отвоевал Вяземские земли. Результатом победоносной войны (1500=1503) с польско-литовским королем Александром IV Казимировичем по мирному договору 1503 г., заключенному с ним, к Московскому государству отошла Чернигово-Северская земля.

После смерти Ивана III на престол по завещанию вступил его сын от брака с «грекиней Софьей» – Василий III (1505–1533). Он продолжил политику отца в деле объединения земель под властью Москвы. Ему удалось присоединить Псков (1510), Рязань (1521) и Смоленскую землю со Смоленском (1522). К концу его княжения все русские земли были объединены под властью Москвы (оставалось номинально только Старицкое княжество, не обладавшее к тому времени никакими самостоятельными полномочиями). Название страны изменяется: Русь сменяет новое слово – Русия, которое затем превращается в Руссию и, наконец, в Россию.

Еще при Иване III у Руси осложнились отношения с Казанским ханством. В 1475 г. Крым стал вассалом Турции, предприняв со своей стороны попытку включения Казанского ханства в орбиту своего влияния. Иван Васильевич, опасаясь совместных враждебных действий Крыма и Казани против России, сумел поставить Казань в вассальную зависимость от Москвы, но после вступления на престол Василия III казанский хан Мухаммед-Эмин разорвал отношения с Москвой. В 1506 г. Василий III предпринял поход на Казань, но потерпел неудачу. В 1521 г. на престол Казанского ханства был посажен ставленник Крыма Сагиб-Гирей, который в том же году совершил опустошительный поход на русские земли совместно с крымским ханом и, дойдя до Москвы, взял большое количество пленников. В ходе следующей войны Москва вынуждена была признать протекторат Османской империи над Казанским ханством.

Дальнейшая политика в отношении Казанского ханства предусматривала не только военные действия. Русским купцам было запрещено вести торг в Казани, что привело к переносу торговли под Нижний Новгород в село Макарьево (будущая Макарьевская ярмарка), в результате важнейший торговый центр, расположенный на волжском пути, стал находиться в руках Москвы. В 1523 г. на реке Суре (притоке Волги) был поставлен город Васильград (Васильсурск) в качестве форпоста в дальнейшей борьбе с Казанью. Путем продвижения на казанский престол прорусски настроенных правителей (хан Джан-Али, 1531 г.) удалось на некоторое время стабилизировать ситуацию на этом направлении. В период боярского правления внешние отношения осложнились в результате военных походов в районе Поволжья, предпринятых Казанским ханством в 1537–1538 гг.

За период великих княжений Ивана III и Василия III (1462–1533) территория государства выросла в 6,5 раза… До конца XVI в. она почти удвоилась, достигнув примерно 5,4 млн кв. км. Это равнялось примерно территории всей остальной Европы²¹⁰.

В окружении Елены Глинекой, которая осуществляла регентство при малолетнем Иване IV, среди боярских группировок шла борьба, обострившаяся в 1537 г., когда братья Василия III – князья Старицкие Андрей и Юрий подняли мятеж, который рядом исследователей XIX–XX в в. истолковывался «как попытка мобилизации всех реакционных сил для борьбы против централизованного государства в лице Ивана IV и московского правительства» ²¹¹. Однако современными учеными установлено, что «мятеж князей Старицких явился борьбой претендентов за власть уже в едином государстве», а о возвращении к удельной системе никто из них и не помышлял²¹²; старицкий «князь Андрей стремился захватить великокняжеский престол», ибо, будучи дядей великого князя, он полагал, что имеет право на наследование Московского стола «по праву старшинства»²¹³. Мятеж был подавлен правительницей. Старицкие князья заключены в темницу, где вскоре и умерли насильственной смертью. Жестокой расправе подверглись все их сторонники – старицкие бояре. Территориальное единство было сохранено.

В 1547 г. Иван IV венчался на царство и ему официально был присвоен титул царя. Церемония происходила в Успенском соборе Московского Кремля. «Чин венчания» был составлен митрополитом Макарием. В нем регламентировалась передача символов царской власти великому князю Ивану IV Васильевичу и содержались пожелания, адресованные будущему царю, среди которых выделялись: соблюдение веры, хранение святых церквей и монастырей и требование «судить людей по правде, и справедливым судом спасать убогих». За «чином венчания» следует «молитва» митрополита, обращенная к Богу, в которой он просит наставить царя, чтобы тот «в днях его» соблюдал «правду и множество мира»²¹⁴.

При этом царе внешняя политика ознаменовалась рядом успехов и присоединением территорий к Московскому государству. Важнейшим событием стали разгром и присоединение к Московскому царству Казанского (1552) и Астраханского ханств (1556), с которыми длительное время сохранялись довольно сложные отношения. Завоеванные территории не сохранили своего автономного статуса, как это делалось ранее. Казанское ханство, хотя и получило наименование в составе России – Казанское царство, возглавлялось российским царем, получившем титул «царя Казанского». Непосредственное управление осуществлял приказ Казанского дворца через русскую администрацию на местах. В бывшем Астраханском ханстве сразу после подчинения его Москве также была введена русская администрация. Возможно, на этом сказался опыт выстраивания отношений с Казанским ханством в период великих княжений Ивана III и Василия III, когда местные правители, вассалы Москвы, при определенных условиях были готовы перейти под покровительство других государей, в частности турецкого султана.

После присоединения этих земель московские правители получили возможность распространять свое влияние на Поволжье, Урал, Сибирь, Северный Кавказ и Закавказье. Началось освоение Дикого поля (земли, отделявшие Крымское ханство от России и Речи Посполитой).

В этот период оформляется Донское казачье войско. При Иване IV казаки участвовали в походах на Казань и Астрахань, в Ливонской войне и т. д. Территория, занятая донскими казаками, сохраняла определенную автономию до начала XVIII в.

В 1581 г. сольвычегодскими купцами Строгановыми для завоевания Западной Сибири была снаряжена экспедиция атамана Ермака, которая закончилась завоеванием Сибирского ханства. Вассалами московского царя сделались сибирские ханы, башкирские тарханы, черкесские князья, шамхалы (властители кумыков), калмыцкие тайши, ногайские мурзы, грузинские цари (кахетинские и имеретинские) и др. Прочность вассальных связей между этими странами и Русским государством была различной. Иногда они носили номинальный характер (например, вассалитет грузинских царей). В ряде случаев это подкреплялось взятием аманатов²¹⁵. Но постепенно власть русских царей над владениями их вассалов усиливалась. Определилась тенденция к полному включению (инкорпорации) вассальных государств в Русское царство.

Активная внешняя политика проводилась царем и на западных границах. Но результаты здесь были не столь успешными, как на восточном направлении. В 1558–1683 гг. идет Ливонская война, главной целью которой было возвращение исконных русских прибалтийских земель и выход в Балтийское море. Первоначально русскому войску сопутствовала удача, но после ряда просчетов внешнеполитического и военного характера России пришлось вести войну не только с Ливонией, но и с Польшей, Литвой, Швецией и Данией, которые разделили ливонские земли. Последствиями этих просчетов стала утрата не только завоеванных территорий, но и ряда русских городов – Яма, Копорья, Ивангорода и др.²¹⁶

Внутренняя политика характеризуется ликвидацией последних уделов, принадлежавших ближайшим родственникам Ивана IV, которой в основном завершился процесс образования единого Русского государства. Однако имел место и частичный возврат, но уже на новом уровне к удельной системе.

Так, в период опричнины (1564–1572) царь, не теряя нитей управления, заявил о разделении государства на две части: земщину и опричнину и о своем удалении от власти. В опричнину были отписаны вотчины на границе с Литвой, территории с развитым вотчинным хозяйством (Переяславль, Суздаль, Ростов), ряд северных промысловых городов, некоторые районы Москвы и др. При этом создавались параллельные структуры управления: две Боярские думы, два Государевых двора, две системы приказов, два войска и т. д.

Еще один подобный демарш был осуществлен в 1575–1576 гг., когда на московский престол Иван Грозный посадил крещеного татарского царевича Симеона Бекбулатовича, а сам как бы устранился от власти. Формально страна была разделена на владения великого князя Московского Симеона и на «удел» Ивана, но фактически правителем государства оставался Иван Васильевич. Это продолжалось всего 11 месяцев, затем все вернулось в исходное положение. Вместе с тем деление на земщину и Двор (Особый двор) останется до конца правления Ивана Грозного²¹⁷. Симеон «за добросовестное исполнение обязанностей» получил в удел Тверской уезд с титулом великого князя Тверского. При Борисе Годунове этот удел был ликвидирован.

Иван IV введением опричных мероприятий установил в стране деспотический политический режим, приведший к значительному изменению социально-политической и правовой ситуации в стране.

Дискуссии об оценке опричнины и всех связанных с ней мероприятий, о ее политическом значении в истории страны не утихают и до настоящего времени²¹⁸.

После смерти в 1584 г. Ивана IV Русское государство вступает в полосу затяжного социально-экономического и политического кризиса, когда краткий период относительного благополучия сменился невзгодами, едва не приведшими к утрате национального суверенитета и государственности.

В связи со смертью в 1581 г. старшего сына Ивана Грозного великого князя Ивана Ивановича власть перешла к Федору Ивановичу (1584–1598), который до этого как наследник престола не рассматривался. Царь Федор, в свою очередь, наследника не оставил, что привело к династическому кризису. Впервые были проведены выборы нового царя. Первым избранным государем стал Борис Годунов (1598–1605).

В царствование Федора Иоанновича (1584–1598) при соправителе Борисе Годунове страна, как сообщает летописец, «стала жить тихо и праведное и «люди вс и увидели сладостные тишины свободный день»²¹⁹. Наступило время, которое современники характеризуют как «немятежне земли Рустей пребывание и всех благ преизобилование кипящее же и возрастающее велию славою»²²⁰. Однако вскоре они заметили, что царь «только ходил в церковь и присутствовал на богослужении», да еще и «носил титул», а правил страной его родственник – шурин Борис Годунов, показавший «зело поразсудительное к народам мудрование»²²¹. При нем «страна стала заметно процветать, и население возрастать, ибо до того была почти совершенно опустошена и начисто разорена вследствие великой тирании Ивана Грозного… теперь же благодаря… великому уменью Бориса снова начала оправляться и богатеть»²²².

Царь Федор не оставил наследника престола, а в 1591 г. в Угличе погиб младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий. Линия Рюриковичей на московском престоле пресеклась, что создало основу для возникновения династического кризиса.

Встал вопрос о выборном замещении московского престола. Первым претендентом рассматривался Борис Годунов, занимавший при дворе высшее положение в силу родственных связей с последним царем и пользовавшийся значительным влиянием. Он был избран Земским собором на престол.

Государев дьяк Иван Тимофеев отмечает, что Борис начал свое правление разумно и хорошо. Борис Годунов издал законы и постановления с целью восстановления в стране правосудия. Однако это время характеризуется различными формами социальной нестабильности. В качестве главной для всех них черты было общее недовольство правительством. И в этих сложных условиях Борис Годунов 13 апреля 1605 г. неожиданно умирает.

Речь Посполитая, используя династический кризис и нестабильную обстановку внутри страны, стала вмешиваться во внутренние проблемы, и при ее поддержке власть в стране удалось захватить самозванцу Лжедмитрию I. Федор Борисович, сменивший отца на престоле, в результате боярского заговора, поддержавшего самозванца, был убит. Заговорщики сами ввели в Кремль и провозгласили «истинным» царем Лжедмитрия I. Но Лжедмитрий смог удержаться на московском престоле всего 11 месяцев и был свергнут в результате заговора, организованного родовитым боярином Василием Шуйским. Взойдя на престол, Василий Шуйский провозгласил Крестоцеловальную запись, излагавшую новые принципы правосудия, и принял ряд законодательных актов, направленных на урегулирование социальной обстановки в стране. Ему удалось подавить восстание Болотникова, но разгоравшаяся в стране гражданская война и продолжающаяся самозванческая интрига (Лжедмитрий II) не позволили и ему удержаться на престоле. В результате он был низложен фактически теми же силами, которые его и выдвинули. Образовавшееся после его детронирования боярское правительство («Седьмочисленные бояре») призвали на престол королевича Владислава, но и это мероприятие не завершилось успехом. Королевич так и не добрался до Москвы, хотя продолжал добиваться престола вплоть до 30-х гг. XVII в.²²³

Территория страны разрывалась на части и находилась одновременно под управлением различных правительств или была оккупирована интервентами. К концу 1610 г. Великий Новгород и часть его окрестностей находились под шведской оккупацией, Москва и отдельные уезды и земли – под контролем «Седьмочисленного» правительства («Семибоярщины»), опиравшегося на войска польского короля Сигизмунда III. Последний преследовал далеко идущие цели, планируя лично захватить московский престол и присоединить Московское царство к Польше. Часть же городов, не признавшая власть польских претендентов на престол, стала основой для появления новых оппозиционных сил, развертывания национально-освободительного движения и восстановления государственной целостности.

Выход из кризиса обозначился только к 1612 г. в результате действий народных ополчений, усилиями которых были изгнаны поляки и бояре, находившиеся с ними в сговоре. Земским собором 1613 г. на престол был избран Михаил Федорович Романов (1613–1645). Это способствовало укреплению центральной власти и восстановлению российской государственности.

Михаил Федорович после вступления на престол принял меры к ликвидации военной опасности. В 1617 г. был заключен мирный договор со Швецией (Столбовский мир), по которому Россия уступила Швеции несколько городов по побережью Балтийского моря, но вернула исконно русские новгородские земли, оккупированные шведами.

Перемирие с Польшей осложнялось тем, что королевич Владислав в 1617 г. пожелал вернуть себе московский престол, обещанный ему по договорам 1610 г., и двинулся с войском на Москву, но на подступах к Москве в селе Рубцово его войска были разбиты. Мир с Польшей был заключен в селе Деулино в 1618 г. Речи Посполитой передавались Черниговские и Новгород-Северские земли, Смоленск. Но от претензий на русский престол Владислав окончательно откажется, только уже будучи королем Польши в 1634 г. по Поляновскому мирному договору после очередной русско-польской войны (1632–1634).

При Михаиле Федоровиче значительно расширились границы России на Восток: были присоединены земли по реке Яику (Урал), Прибайкалье, Якутия, осуществлен выход к Тихому океану.

Процесс территориального расширения продолжился и при Алексее Михайловиче. Наиболее значимым для Российского государства было присоединение Украины.

В 1653 г. гетман Б. Хмельницкий, понимая, что без помощи России ему не удастся выйти из-под власти польского короля, обратился к русскому царю о принятии в подданство. На Земском соборе 1653 г. было принято решение о принятии гетмана Б. Хмельницкого и всего войска запорожского с городами и землями в российское подданство²²⁴, а 8 января 1654 г. в городе Переяславле Хмельницкий объявил на Раде всего казацкого войска о присоединении к Русскому государству.

В марте 1654 г. были утверждены статьи (так называемые Мартовские статьи), которые определили взаимоотношения между У крайной и Русским государством. Предусматривалась автономия Украины не только во внутреннем управлении, но и во внешних сношениях²²⁵. Царь Алексей Михайлович, приняв Украину «под свою высокую руку», в 1654 г. вынужден был начать войну с Польшей, которая завершилась Андрусовским перемирием в 1667 г.

Отношения между Украиной и Русским государством были основаны на феодальном принципе сюзеренитета-вассалитета. При этом на территории Украины сохранялось действие прежнего законодательства и продолжала функционировать сложившаяся судебная система.

Глава 6
Социально-экономический уклад Московского государства

Характерные черты социально-экономического строя Московского государства были обусловлены тем, что это было аграрное общество, в котором постепенно происходило становление феодального землевладения в форме феодальных вотчин и поместий при господствующем положении государственной собственности на землю, что нашло отражение и в первом общерусском законодательном акте – Судебнике 1497 г.²²⁶ Продолжался процесс формирования классов феодалов и феодальнозависимых крестьян.

В XV–XVII вв. феодальное хозяйство сохраняло практически натуральный характер. Расширение производства достигалось только за счет присоединения новых территорий (Поволжье) и освоения ранее не использовавшихся земель (Сибирь, Дикое поле). Применяемые способы обработки земли носили преимущественно архаичный характер. Собственником земли являлись государство, частные владельцы (вотчинники) из числа служилых людей «по отечеству», некоторые купцы (например, Строгановы), церковные иерархи и монастыри. Приоритетной являлась государственная собственность, которая в то время не отделялась от особы самого государя, титул которого «Государь всея Руси» указывал на то, что он является хозяином, собственником всей земли, часть которой по его воле оказалась в частном владении. Не случайно поэтому обладание вотчинами увязывалось с выполнением определенных государственно-значимых функций не только светскими феодалами, но и духовными.

В рассматриваемый период истории по воле монарха земли могли изыматься у вотчинника, передаваться другим лицам либо присоединялись к царскому домену, т. е. в этом случае собственность вотчинников носила условный характер. В то же время они могли распоряжаться своими землями и сохраняли определенные иммунитеты, пожалованные государем, в отношении зависимых от них лиц. Но и в этой области будут вводиться ограничения, например в праве отчуждения родовых вотчин за пределы рода. Со времен Ивана III развитие получает поместная система. Эта форма феодального землевладения была обусловлена большей зависимостью помещика от государства и являлась серьезным стимулом для несения государственной, и прежде всего военной, службы.

Основные доходы вотчинники и помещики получали за счет труда пашенных крестьян, которые обязаны были им рентой. Она могла выражаться в разных формах: натуральный или денежный оброк и отработочная рента – барщина. Кроме того, крестьяне были обязаны платить подати и выполнять повинности в пользу государства. Общая тенденция развития аграрного сектора в XVI–XVII вв. заключалась в укреплении феодально-крепостнической системы, что нашло отражение в расширении феодального землевладения за счет раздачи в вотчину и в поместье государственных (черносошных) земель, в интенсивном развитии барщинного хозяйства, а также в юридическом оформлении поземельной и личной зависимости крестьян от феодалов, Во второй половине XVII в. наметилось определенное сближение юридического статуса вотчин и поместий.

Промышленное производство развивалось в основном в формах крестьянских промыслов, вотчинного и городского ремесла. При этом только последнее могло считаться мелкотоварным производством, так как было связано с рынком. Мануфактуры стали возникать в 30—50-х гг. XVII в. Создавались они государством или иностранными купцами, принявшими российское подданство (А. Д. Виниус, П, Г. Марселис и др.). На некоторых из них первоначально практиковался наемный труд, но к концу века и они стали типичными крепостническими мануфактурами, которые обеспечивались рабочими руками за счет прикрепления работников к данным предприятиям.

Единый рынок в рамках всей страны в пределах XV–XVII вв. еще не сложился в силу мелкотоварного характера производства, ориентированного на удовлетворение потребностей конкретных городских и сельских обществ, вотчинного хозяйства, а также сохранявшихся в течение всего этого периода внутренних таможенных пошлин как пережитка удельных времен, Вместе с тем именно в это время развивается региональная специализация: товарное зерно производили Воронеж, Поволжье; полотняное производство было в Москве, Ярославле, Костроме, Новгороде; металлоизделия производили Тула, Серпухов, Устюг Великий. Получила развитие ярмарочная оптовая торговля: Архангельская, Ирбите кая, Макарьевская и другие ярмарки. В XVII в. правительство неоднократно принимало протекционистские меры в поддержку своих купцов: запрет розничной торговли английским купцам на территории России под предлогом казни короля Карла I в 1649 г.; введение в действие Торгового устава 1653 г. и Новоторгового устава 1667 г., создававших определенные преимущества для русских купцов путем установления таможенных пошлин на иностранные товары и ввода запрета розничной торговли на территории страны для зарубежных купцов.

Для московского общества в XV–XVII вв. характерными чертами являлись все углубляющаяся дифференциация населения и попытки юридического оформления положения основных разрядов населения. Однако говорить о наличии развитого сословного законодательства применительно к данному периоду было бы преждевременно. Социальная структура была довольно сложной и представляла собой совокупность замкнутых корпоративных общин со своим самоуправлением, с возлагаемыми на них обязанностями. По отношению к государственной службе выделялись категории служилых людей «по отечеству» и «по прибору». По отношению к тяглу²²⁷ было тяглое (посадские люди, крестьяне) и нетяглое (холопы, вольные, гулящие люди) население.

В XV в. меняется положение господствующего слоя общества. Отношения сюзеренитета-вассалитета, которые сложились в предыдущий период во взаимоотношениях между князьями и крупными вотчинниками, постепенно заменялись на отношения подданства. Все, кто находился под властью великого князя, были его слугами.

В XV в. произошли крупные изменения в составе класса феодалов. Боярство сделалось самым важным придворным чином в Московском княжестве. Появились «введенные» бояре. Боярство «сказывалось», т. е. торжественным образом объявлялось. В состав «введенных» бояр вошли главным образом служилые князья, «княжата».

Бояре лишились права отъезда. Попытки ограничения этого права наблюдались еще в XIV в., а в XV в. оно постепенно исчезло. Отъезд, уход боярина к другому князю грозил ему утратой вотчины. При Иване III с лиц, заподозренных в намерении «отъехать», брали крестоцеловальные записи, скреплявшиеся поручительством бояр и других служилых людей.

Бояре, не получившие чина «бояр введенных», получали чины окольничих. Эти чины были связаны с принадлежностью к Боярской думе. В ней же сидели и некоторые придворные чины, составлявшие Государев двор: дворецкие, конюшие, казначеи, оружничие, кравчие и постельничие. Не вошедшие в состав придворных чинов пополнили ряды «детей боярских». Этот же разряд включил и «слуг вольных».

В XV в. оформилась новая группа феодалов – дворяне. Основным ядром этой группы были «слуги под дворским» московского князя, а затем и бывших удельных князей. Резервом для пополнения дворянства также стали служившие боярам «боярские послужильцы», которые были близки по статусу к подвассалам в Западной Европе. В 80—90-х гг. XV в., когда в опалу попали крупнейшие представители боярства, их послужильцы были распущены и, получив поместья от великого князя в новгородских и иных землях, пополнили этот разряд²²⁸. Дворяне, благодаря близости ко двору великого князя, приобретали значительное влияние.

Бояре, окольничие, иные придворные чины, дети боярские и дворяне составляли разряд служилых людей «по отечеству», в котором обязанность служить с поместий и вотчин передавалась по наследству.

Служилые люди «по отечеству» отличались друг от друга своими чинами. Наряду с думными и придворными стали выделяться московские и городовые чины. Думные чины с начала XVI в. пополнились думными дворянами и думными дьяками.

К московским чинам относились жильцы, дети боярские и дворяне, вотчины и поместья которых были размещены в Московском уезде. На них возлагалась главным образом охрана государевых хором и палат. Они же составляли государев полк. Считается, что начало данной категории детей боярских и дворян было положено Иваном IV. В 1550 г. после большого смотра он выделил 1000 «помещиков», «детей боярских – лучших слуг» и наделил их поместьями вокруг Москвы. Эта «избранная тысяча» и стала впоследствии именоваться московскими чинами.

Чины городовые состояли из детей боярских и дворян, приписанных к различным городам. Среди них выделялись выборные дворяне, которые направлялись на службу в столицу на определенный период.

Среди служилых людей «по отечеству» получила развитие система местничества, суть которой состояла в том, что все служилые люди располагались на своеобразной иерархической лестнице, на вершине которой находилось боярство, расположенное по знатности рода, ниже – менее родовитые. Высшее положение занимали около трех десятков княжеских и старинных боярских фамилий, делившихся на роды первой и второй статьи. Представители первой статьи «бывают только в боярах», второй статьи «бывают и в окольничих, и в боярах». Именно из этой категории составлялись в основном Боярская дума, Государев двор, назначались должностные лица центрального управления, послы, полковые воеводы. Эта лестница учитывалась государем при назначении на должности. Все назначения записывались в разрядные книги. Институт местничества для детей боярских и дворян был упразднен Иваном IV в период казанского похода. Но среди придворных чинов он сохранялся, претерпев некоторые изменения. Установление права служебного старшинства производилось путем сложного разбирательства. Местнические споры вносили много осложнений при назначении на должность, особенно вредны они были при назначении на военные должности. Полная отмена местничества произошла лишь в 1682 г.²²⁹

Основная масса служилых людей определялась верстанием, т. е. записью в полковые списки и назначением на жалованье, денежное и поместное. Практика верстания в служилые люди только детей служилых, слагавшаяся с начала XVI в., в XVII в. стала получать регламентацию ²³⁰.

Перевод служилых людей в высшие чины за выслугу совершался царем. Выход из состава служилых людей не допускался. В 1642 г. было предписано «взяти в службу» тех служилых людей, которые «не хотят государевы службы служили»²³¹.

Служилые люди были «белыми», т. е. освобожденными от платежа податей и обладали рядом прав и преимуществ: правом владеть вотчинами и поместьями; правом поступать на государственную службу (сделавшееся потом исключительным); правом на усиленное охранение чести (денежный штраф взыскивался сообразно с их должностью и поместным окладом); имели привилегии в уголовном праве (например, за непредумышленное убийство крестьяне наказывались кнутом, дети боярские – тюремным заключением и проч.); привилегии при взысканиях по обязательствам, заключавшиеся в том, что служилый человек подвергался только правежу и затем, в случае нежелания и невозможности уплаты, не выдавался головой, а на правеж мог выставить вместо себя слуг и холопов. Эти привилегии выделяли служилых людей из остального населения Московского царства.

Отдельные разряды служилых людей составляли иноземцы и так называемые архиерейские дети боярские и дворяне, т. е. служилые люди Церкви, получавшие от нее населенные земли.

Другую группу служилых людей составляли служилые люди «по прибору» (по вербовке, найму, а не по наследству): дьяки, стрельцы, пушкари, драгуны, воротники, рейтары и солдаты, городовые (служилые) казаки. Они занимали среднее положение между служилыми «по отечеству» и тяглыми людьми, получали за службу денежное и земельное жалование, различные льготы в ведении промыслов, торговли.

С периода становления Великого княжества Московского в источниках упоминается казачество как часть русского народа, имевшая этнические и другие особенности. Казачье общество сочетало воинскую дисциплину с вечевой демократией на принципах общины. 1570 г. датируется первая царская грамота донским казакам, которым за содействие царскому посланнику, выполнявшему специальную миссию к султану Оттоманской Порты, обещали «жаловали за службу». В 1594 г. при царе Федоре Иоанновиче за аналогичную миссию также обещалось «царское жалованье»²³².

Духовенство составляло особую категорию населения. Высшие иерархи представляли собой разряд духовных феодалов и обладали в основном теми же привилегиями, что и светские феодалы. Духовенство было «белым» сословием, т. е. освобожденным от платежа податей и несения повинностей. Церковные учреждения обладали иммунитетом (так называемыми тарханами).

Городское население в рассматриваемый период утратило права, которые имело в эпоху Киевского государства. В Московском княжестве городское население получило особое название – посадские люди. Привилегированное положение среди них занимали гости: звание гостя жаловалось видным купцам за службу и под условием службы, которая заключалась в заведовании таможенными и кабацкими сборами и в выполнении других обязанностей по финансовому управлению. Гости освобождались от общинных податей и повинностей, от платежа торговых пошлин, имели право владеть вотчинами и поместьями и подлежали непосредственному суду самого царя.

Среди горожан выделялись купцы первых сотен – гостиной и суконной, также имевшие привилегии. Основная масса городского населения входила в состав так называемых черных сотен и слобод. Посадские люди принадлежали к разряду черных, тяглых людей; как и сельские люди, они несли тягло, различного рода сборы и повинности.

Особую категорию среди городских людей составляли «беломестцы». За счет отторжения ими от посадов тяглых земель положение посадских в XVII в. заметно ухудшилось. Это привело к тому, что многие из городских людей уходили из посадов в крестьянство, поступали в холопы и таким образом выходили из тягловой организации. В 1649 г. были упорядочены тягловые отношения посадского населения. По Соборному уложению было постановлено вернуть посадам отторгнутые «беломестцами» земли, дворы, лавки; привлечено к тяглу было и население служилых слобод, примыкавших к посадам. Приняты были меры к возвращению ранее ушедших из посадов. Под угрозой серьезных наказаний посадским запрещалось выходить из посадов²³³.

В рассматриваемый период появляется новый термин, обозначающий земледельческое сословие, – «крестьяне» (производное от «христиане»). В зависимости от того, на чьей земле крестьяне жили, их подразделяли на чернотяглых («черносошных» – по названию единицы налогообложения «соха», или просто «черных») и владельческих. Владельческие жили на землях вотчин и поместий, чернотяглые на остальных, принадлежащих непосредственно государю. Основной формой феодальной ренты до XV в. была рента продуктами (натуральная рента). Во второй половине XV в. она постепенно преобразовалась в денежную ²³⁴. Владельческие крестьяне платили ренту и выполняли повинности как в пользу своего землевладельца, так и в пользу государства, а чернотяглые – только в пользу государства.

Большинство крестьян, кроме серебренников, страдников, имели право перехода от одного феодала к другому, т. е. право «выхода». Серебренники – это крестьяне, которые взяли в долг у своего феодала серебро. Серебро могло быть «ростовым», т. е. под проценты, или «издельным», т. е. за работу на земле или в хозяйстве кредитора. До возврата долга их право перехода ограничивалось. Страдниками именовали холопов, посаженных на землю и обязанных нести барщину.

Постепенно шел процесс закрепощения и других категорий крестьян. Так, по ходатайствам землевладельцев специальными грамотами князей они прикреплялись к земле, т. е. теряли право выхода, перехода к другому землевладельцу. С такими прошениями к великому князю обращались, как правило, монастыри. Они требовали запретить их старожильцам покидать земли монастырских вотчин. Старожильцами считались крестьяне, которые длительный период жили на тех или иных землях и несли тягло в полном объеме в отличие от «новоприходцев» или «новопорядчиков», недавно осевших на данной земле и поэтому имевших определенные послабления в выполняемых повинностях в силу слабости их хозяйства. К числу маломощных хозяев относились и так называемые бобыли.

Закрепощение крестьян стало основной тенденцией изменения их правового положения. Статья 57 «О христьянском отказе» Судебника 1497 г. установила единый период для перехода от одного землевладельца к другому – неделя до и неделя после Юрьева дня осеннего (26 ноября)²³⁵.

Крепостное право на крестьян в середине XVII в. было окончательно санкционировано в законе. Разряд чернотяглых крестьян в силу раздачи волостных земель в поместья и вотчины с течением времени значительно сократился. В тяглую общину можно было поступить после заключения особых порядных записей, где порядчики принимали на себя ряд обязательств, в первую очередь нести тягло и выполнять другие повинности. Начиная с XVI в. и чернотяглые крестьяне, как и владельческие, стали утрачивать право выхода из общин.

В Московской Руси сохранился и такой разряд, как холопы. Они в этот период условно подразделялись на больших и полных холопов. Большими холопами назывались влиятельные слуги князей и бояр: приказные люди, ключники, тиуны, «прикащики», служилые холопы. Такие холопы со временем могли, получив землю и крестьян за хорошую службу, пополнить разряд служилых людей «по отечеству», и, наоборот, из этой категории нередко и набирались они на службу в случае, если их поместье или вотчина не приносили необходимого дохода. Вместе с тем в XV в. имелись частые случаи отпуска холопов по завещанию. Число источников холопства по Судебнику 1497 г. сокращалось. Так, ключники в городе не обращались в холопов. Холоп, убежавший из татарского плена, становился свободным.

Полными, или обельными, холопами являлись иные слуги (дворовые и страдные), находившиеся в личной зависимости, по отношению к которым сохранялось вещное отношение. Полные холопы оформлялись на службу по так называемой полной грамоте. Актом самопродажи в холопство, осуществлявшимся в присутствии кормленщика, послухов и покупщика, являлись докладные грамоты. Отсюда появилось название «докладные холопы». С XV в. наметилось сокращение полного холопства и постепенное его замещение кабальными людьми, т. е. людьми, сделавшими заем и оформившими его особой долговой запиской, называвшейся кабалой. Кабальные люди за проценты по долгу должны были работать до его уплаты. Фактически зависимость от господина (кредитора) превращалась в зависимость пожизненную.

Указ 1586 г. ввел обязательную запись кабал в холопьи крепостные людские книги, а Уложение 1597 г. присвоило кабальным людям название холопов, установило пожизненность кабального холопства²³⁶.

Соборное уложение 1649 г. узаконило полное право собственности господ на холопов. К источникам холопства Уложение отнесло: брак, рождение, работу по кабале на срок свыше трех месяцев²³⁷. Усилилась тенденция к слиянию холопов с крепостными крестьянами. Холопы превращались в пашенных людей и зачислялись в тягло.

Важное значение для слияния холопов и крепостных крестьян имела реформа в системе обложения податями. Вместо сошного оклада стало постепенно вводиться подворное обложение податями. Землевладельцы увеличивали размер своей запашки при помощи холопов (за холопский двор не надо было платить тягло).

Строительство единого централизованного государства сопровождалась возникновением серьезных социальных проблем. Если в удельный период происходила их локализация в рамках уделов и вотчин, то с созданием единого государства появляется большое количество социальных конфликтов иного содержания и масштаба. Причина кроется в образовании сложноустроенного, разделенного по социальным, национальным, религиозным, цивилизационным и иным основаниям общества. Его существование неизбежно вело к возникновению неразрешимых на данном уровне общественного развития противоречий, и, как следствие, все это выливалось в серьезные социальные потрясения, способные создать угрозу даже существованию государства. И чем дальше шел процесс централизации, тем большим становилось количество этих ситуаций.

В 1566 г. в начале опричнины Ивана Грозного значительная группа провинциальных дворян – членов Земского собора, недовольных ею, подала царю челобитную «о опришнине» «за руками» (т. е. подписанную подлинными именами), содержащую просьбу о ее отмене. На Соборе в это время обсуждался вопрос мирного договора с Польшей и Литвой, прибыли литовские послы. Представители Новгорода, Пскова и ряда других городов выразили готовность поддержать царя, и челобитная оппозиционных дворян привела Ивана Грозного в неописуемое бешенство, в результате чего 300 челобитчиков были арестованы, а ряд из них, в том числе глава челобитчиков князь В. Ф. Рыбин-Пронский, казнены. Это была неудачная попытка служилого сословия, настроенного оппозиционно относительно верховной власти, заявить о себе²³⁸.

Массовыми выступлениями, в которых участвовали различные социальные слои с самого верха иерархической лестницы, характеризовался весь период Смуты.

В период царствования Бориса Годунова страну поразил страшный голод в ряде районов России (1601–1603) из-за непрерывных дождей и ранних заморозков, вслед за которыми последовала эпидемия чумы (1603). Несмотря на все меры, принимаемые правительством, обстановка сложилась чрезвычайно неблагоприятная, и недовольство в широких народных массах нарастало. По сведениям летописца, 1602 г. отмечен умножением «разбойства в русской земле». Появилась большая шайка разбойников под предводительством Хлопка, члены которой убивали и грабили людей. Годунов послал большой отряд под командованием И. Ф. Басманова, которому удалось разгромить разбойников ²³⁹.

После вступления на престол Василия Шуйского в 1606 г. в ряде мест его не признали и предприняли попытку свержения вооруженным путем. Воевода из Путивля Григорий Иванович Шаховской поднял мятеж против Василия Шуйского. Он поручил бывшему военному холопу князя А. И. Телятевского Ивану Исаевичу Болотникову и сыну боярскому Федору Ивановичу (Истоме) Пашкову возглавить повстанческую армию и начать новый поход на Москву. Их войско одержало ряд побед над правительственной армией и в октябре 1606 г. осадило Москву. Здесь присоединившееся к повстанцам дворянское ополчение П. П. Ляпунова и И. Н. Сумбулова, а также Ф. И. Пашков перешли на сторону Василия Шуйского. Болотникову было нанесено поражение. К октябрю 1607 г. повстанцы были разгромлены, а их вожди казнены.

Приход к власти династии Романовых обеспечил определенную стабилизацию государственной власти, но не смог осуществить этого же в социальной сфере. Поводом мятежей, восстаний периода их правления служили, как правило, непопулярные решения, принимаемые властью в области имущественных, социальных, религиозных и национальных отношений. Примером таких событий можно назвать Соляной бунт (1648), волнения в Новгороде и Пскове (1650), Медный бунт (1662), восстание Василия Уса (1666), восстания под предводительством С. Т. Разина (1667–1671), Соловецкое сидение (1668–1676), башкирские восстания (1662–1664) и др. Эти события позволили дать наименование XVII в. – «бунташный век», и в то же время это говорило о несовершенстве государственного механизма и российского законодательства. Говоря о потрясениях, которые пришлось пережить русскому народу после образования единого Московского государства и их причинах, Н. Н. Алексеев заметил: «Русская смута проявляла себя… не потому, что мутили крамольники, но вследствие глубоких трещин, обнаружившихся в теле Русского государства. Не мирное согласие, а глухая, подземная рознь, глубокие вулканические течения, клокотавшие внутри русского общества, – вот что порождало русскую смуту»²⁴⁰.

Глава 7
Форма правления централизованного Московского государства

В отечественной историографии существовали различные точки зрения по поводу формы правления в Великом княжестве Московском. Причины этого – в различном толковании ряда понятий: «объединение земель», «централизация», «единодержавие» «самодержавие», «абсолютизм», «политическая раздробленность» и т. д., требующих особого теоретического анализа с учетом их исторического и современного содержания²⁴¹.

В историке-правовой науке в основном утвердился подход, обоснованный С. В. Юшковым, в соответствии с которым Московское государство в рассматриваемый период являлось типичной раннефеодальной монархией²⁴², которая постепенно в связи с развивающимися экономическими и политическими отношениями перерастает в форму правления с более концентрированной и разветвленной властной структурой – сословно-представительную монархию. Эта точка зрения получила закрепление и теоретико-методологическое обоснование в современной историко-юридической научной и учебной литературе²⁴³. Основы абсолютизма зарождаются в конце XVII в., а свое юридическое оформление получают только в первой четверти XVIII в.

В отечественной историографии до настоящего времени не сложилось общего мнения по поводу сословно-представительной монархии. Диапазон взглядов – от признания этой формы правления в России до полного ее отрицания. При этом в историко-правовой науке большинство исследователей склоняются к ее признанию.

Сословно-представительная монархия как форма правления возникает в условиях процесса централизации власти в государстве и привлекает к решению общегосударственных вопросов представителей наиболее значимых с точки зрения их служебной пригодности и имущественного статуса разрядов населения. Это усиливает положение монарха, так как преодолевается доминирующее влияние со стороны феодальной аристократии (боярства и высшего духовенства); власть становится более самостоятельной в политической, военной и финансовой сферах, решении общегосударственных задач. Одним из основных признаков сословно-представительной монархии является создание высших сословно-представительных учреждений. В Российском государстве таковыми стали Земские соборы.

Характерными чертами становления и развития сословно-представительной монархии в России были: превращение бывших вассалов великого князя в его подданных (слуг); формирование высшего органа сословного представительства – Земского собора, в который входили представители основных сословий; относительное уменьшение влияния Боярской думы на главу государства; возникновение системы приказов вместо дворцово-вотчинного управления; появление губного и земского самоуправления на местах, заменившее систему кормления; создание постоянного войска, ликвидация последних уделов.

Показателем этого процесса является содержание политических произведений, прогнозирующих в своих трактатах необходимость наличия представительного органа при монархе. Формула Земского собора с той или иной степенью полноты начала получать отражение в сочинениях ряда мыслителей XIII–XVI вв. Одним из первых был Даниил Заточник, считавший, что великому князю для правильного и законного управления страной необходимо иметь при себе Думу, в состав которой входят представители не только высших сословий, но и других социальных групп²⁴⁴. И. С. Пересветов, восхваляя Веерный совет, якобы существующий при «турском салтане» и состоящий из вельмож, военачальников и духовенства, связывает с его существованием многочисленные победы Османской империи и ее социальное благополучие²⁴⁵. Автор Валаамской беседы (одного из ее вариантов: «Иного сказания тоя же беседы») прямо пишет, что великим князьям и царям надлежит иметь при себе «единомысленный Вселенский совет… воздвигнутый от всех градов и уездов градов тех»²⁴⁶. О необходимости при носителе верховной власти советного органа расширенного социального состава писали также Максим Грек, А. Курбский, Ф. Карпов, Зиновий Отенский и др.

Л. В. Черепнин справедливо полагает, что выражение в произведениях мыслителей такой идеологической конструкции, несомненно, является еще одним признаком подготовки и утверждения в стране сословно-представительной монархии как формы правления²⁴⁷.

Сословно-представительная монархия в Русском государстве ведет свое начало от созыва первых Земских соборов в конце 40-х – начале 50-х гг. XVI в. В исторической литературе существуют различные подходы к определению первого Собора, который можно считать общеземским. В конце 40-х – начале 50-х гг. XVI в. произошло как минимум четыре совещания Боярской думы, Освященного собора и представителей сословий: осень-зима 1547 г., февраль-март 1549 г., июнь-июль 1550 г., первая половина 1551 г. Л. В. Черпнин склонен считать первым собором Собор примирения, состоявшийся в 1549 г.²⁴⁸

Наивысшего развития сословно-представительная монархия достигает в царствование Михаила Федоровича, когда Земские соборы фактически обрели характер постоянного органа государства. Последним Земским собором полного состава был Собор 1653 г. После этого созывались совещания, называвшиеся соборами, но на них отсутствовали представители или от дворянства, или от горожан, поэтому их в исторической литературе обычно называют совещаниями по сословным делам²⁴⁹. Со второй половины (ближе к концу) XVII в. сословно-представительная монархия постепенно перерождается в абсолютную. Завершением этого процесса принято считать юридическое оформление абсолютной монархии в Артикулах воинских, принятых в 1716 г., в которых монарх провозглашается самовластным, не должным никому давать отчета в своих действиях.

Великий князь Московский обладал верховной властью в области государственного управления, издавал общеобязательные веления, имел высшую военную власть, был верховным судьей. Рост власти великого князя шел за счет ликвидации уделов, превращения удельных князей в служилых людей, в результате увеличения прав великих князей над боярами, ограничения их иммунитетов; утраты права суда светскими вотчинниками и церковными учреждениями по ряду уголовных преступлений, в частности душегубству (убийству), разбою и татьбе с поличным; перехода к государству от землевладельцев права взимания дани и других податей.

Укреплению положения великого князя способствовало уменьшение власти татарских ханов. В связи с ростом Московского княжества и распадом Золотой Орды власть ханов приобретала номинальный характер. Так, в начале правления Ивана III татарские ханы получали только часть положенной дани, и то в виде подарков. Стояние на Угре в 1480 г. и связанное с ним освобождение Русского государства от внешней зависимости сделало власть московского государя суверенной. С этими событиями многие исследователи связывали возникновение самодержавия. При всех различиях толкования данного термина он все же сохранял главное свое содержание – независимость от какой-либо иноземной власти. Стремление к самодержавию у владимиро-суздальских князей прослеживалось еще от Юрия Долгорукого и его сыновей – сводных братьев Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо. Процессу утверждения самодержавной власти в конце XV – первой половине XVI в. способствовали усиление политического единства русских земель, централизация их военной силы в условиях противостояния ордынским ханам.

В княжение Ивана III и особенно Василия III власть великого князя Московского являлась уже властью монарха объединенного государства. С конца XV в. после освобождения от зависимости от Орды великие московские князья стали себя называть самодержцами. Но для того, чтобы возникло самодержавие как абсолютная монархия (как это толкуют ряд современных ученых), необходим целый ряд социально-экономических и политических предпосылок, которых в Московском государстве в тот период не было. Под самодержавием московских князей в то время понималась не их абсолютная власть, а «единодержавие», т. е. внешнеполитическая независимость – суверенность государства. Абсолютная же монархия, как отмечалось выше, начала складываться в России только во второй половине и даже ближе к концу XVII в.

Существенные сомнения высказываются и по поводу завершения государственной централизации к середине XVI в. Так, А. А. Зимин считал, что данный процесс получил какое-то завершение только в середине XVII в., и то благодаря проведенным в XVI в. реформам²⁵⁰. По мнению А. Ю. Головатенко, «централизованным можно назвать только государство, в котором существуют законы, признаваемые во всех его частях, и аппарат управления, обеспечивающий исполнение этих законов»²⁵¹. Ход рассматривамых событий подтверждает данные суждения. Процесс централизации в Московском государстве действительно являлся общей тенденцией всего рассматриваемого периода, он разворачивался, охватывая все новые и новые сферы государственной жизни.

После ликвидации самостоятельности Тверского княжества в 1485 г. Великое княжество Московское превратилось в общерусское государство, а Ивана III стали именовать великим князем Московским и всея Руси Божьей милостью. Термин «царь», употреблявшийся в период зависимости от ордынских ханов по отношению к ним как законным сюзеренам русских князей, а также к византийским императорам, далеко не сразу вошел в титулатуру московских правителей. После присоединения новых земель, распада Золотой Орды (середина XV в.) и падения Константинополя титул царя постепенно стал употребляться и применительно к московским государям. Так, новгородский летописец записал: «Той осени приехал в Новгород князь великий Московский Иван Васильевич, царь всеа Русии»²⁵². Но этот титул еще не получил значение официального до середины XVI в.²⁵³ Иван III называл себя царем в переписке с иноземными монархами, стремясь подчеркнуть свой статус в международных отношениях. Начиная с Ивана № московские князья носят титул «государь всея Руси».

Возвышению международного престижа Московского государства способствовала женитьба в 1472 г. Ивана III на племяннице последнего византийского императора Софье-Зое Палеолог. Это усилило политическое значение власти великого князя Московского и внутри государства. После взятия в 1453 г. Константинополя турками-османами Византийское государство прекратило свое существование. Брак с Софьей дал основания Ивану III считать себя преемником власти византийского императора. Заимствуется имперская символика, великокняжеским гербом становится византийский двуглавый орел. Со времен Ивана III вводится в дворцовую жизнь сложный церемониал. Его внук Дмитрий венчается шапкой Мономаха и титулом наследника и государя Божьей милостью.

Объединение земель привело к изменению экономических, социальных, политических и юридических отношений. Перед великим князем Московским Иваном III стояло несколько неотложных задач, требующих незамедлительного решения: преобразование центрального аппарата управления и подчиненных ему местных административно-финансовых и судебных органов; реорганизация войска, способного заменить боярское ополчение, создание гибкой налоговой системы. В наследство Ивану III досталась система органов власти и суда, которая начала складываться еще в Киевской Руси. Она была представлена верховной властью, персонифицируемой великим князем, опирающимся в своей деятельности на совет, состоящий из приближенных лиц, постепенно реорганизуемый в Боярскую думу, и местной властью, реализуемой назначенными великим князем наместниками и волостелями, которые осуществляли на вверенных им территориях административную, финансовую и судебную власть. Эта система была малопригодна для решения задач, стоящих перед объединенным Московским государством.

Вместе с тем власть московских князей к концу рассматриваемого периода значительно усилилась. Посол австрийского императора барон С. Герберштейн, посетивший Московское государство при Василии III, писал, что тот превосходил властью всех монархов в мире²⁵⁴. Но, несмотря на это, после его смерти наступил период боярского правления, связанный со сменой представителей соперничавших боярских партий у престола малолетнего Ивана IV, что не придавало стабильности государственной власти. Следовательно, эти оценки власти московских государей объяснялись их личностными качествами, а не существованием устойчивой государственной формы (формы правления).

В XV в. утверждается порядок престолонаследия, основанный на принципах передачи правления по нисходящей линии от отца к сыну и единонаследия. Хотя необходимо отметить, что в условиях борьбы различных политических партий при дворе великого князя предпринимались попытки отступления от нового порядка. Так, в конце XV – начале XVI в. после объявления наследником внука Ивана III Дмитрия активную борьбу за власть повел Василий Иванович (будущий Василий III). Он дважды – в 1497 г. ив 1503 г. – готовил заговоры против Дмитрия и его матери Елены Волошанки. С помощью интриг Василий устранил своих противников, стал наследником, а затем и великим князем Московским не по праву первородства, а по старшинству в роде (т. е. по «лествице»). Тем самым сложившиеся уже принципы престолонаследия были еще раз поставлены под сомнение. Возможно, поэтому сын Василия III – Иван IV – серьезно беспокоился о сохранении престола и своей жизни, опасаясь возможных заговоров.

Московские государи, укрепляя свою власть, преодолевали сопротивление оппозиционной боярской знати. Так, Василий III столкнулся с этим сначала в борьбе за титул наследника, затем когда захотел развестись с Соломонией Сабуровой и жениться вторично, а также в 1522 г. при попытке присвоить себе царский титул.

После смерти Василия III в 1533 г. престол наследовал его малолетний сын Иван. Последняя воля умирающего великого князя неизвестна. По предположению М. М. Крома, наиболее вероятной «является версия о своего рода «триумвирате», в состав которого вошли кн. М. Л. Глинский, М. Ю. Захарьин и И. Ю. Шигона (Поджогин), которым как душеприказчикам великого князя была поручена опека над его семьей», т. е, те же лица, которые занимались государственными делами при самом Василии III²⁵⁵. Однако между опекунами возникли противоречия, которыми воспользовалась Елена Глинская, стремившаяся отказаться от навязанной ей опеки. В результате она сумела закрепить за собой статус единственной соправительницы при малолетнем сыне – Иване IV²⁵⁶. При ней возвысился и стал могущественным временщиком ее фаворит, князь И. Ф. Телепнев-Оболенский. Однако репрессивные меры, к которым в борьбе за захват и сохранение в своих руках власти широко прибегала Елена Глинская, напугали многих придворных бояр, объединившихся против нее. 3 апреля 1538 г. Елена Глинская после своего четырехлетнего правления, не дожив и до 30 лет, неожиданно скончалась²⁵⁷. Ее фаворит Телепнев-Оболенский вскоре был насильственно умерщвлен.

Власть в стране оказалась в руках боярской верхушки, которая сохраняла ее до 1547 г. Несмотря на меняющиеся группировки лиц, находящихся у власти (Шуйские и Бельские), все они продолжали политику сохранения объединенной территориальной структуры государства и создания центральных органов власти и управления в стране. Однако согласия между боярами, удерживающими в своих руках верховную власть, не было.

Вначале власть сосредоточилась в руках братьев Шуйских – Василия и Ивана Васильевичей. Поскольку Василий вскоре умирает, то вся власть оказывается у Ивана Шуйского, носившего титул «наместника московского», который, как считает А. А. Зимин, «он сам себе и присвоил»²⁵⁸.

Однако анализ состава Боярской думы того времени привел исследователей к мысли, что при подборе ее членов учитывались интересы нескольких придворных кланов, что свидетельствует о поиске консенсуса между ними. В этот же период усиливается роль Боярской думы и в качестве легитимных признаются только те решения правительства, которые приняты коллективным большинством Думы. Исследователи высказывают предположения, что князь Иван Шуйский и образованное им правительство активно участвовали во внешней и внутренней жизни.

Государственная деятельность в период боярского правления не приостанавливалась, государство не разрушалось, напротив, принимались меры к его укреплению. Для охраны рубежей государства на его окраинах было построено много крепостей и городов. В защищенные от неприятелей города стали поселяться люди из окрестных мест, способствуя тем самым развитию ремесел и торговли. Правительство на протяжении всего своего существования контролировало рост землевладения церковно-монастырских корпораций, запретив им покупать земли у служилых людей, сохраняя численность военных сил в государстве. В правление Елены Глинской была проведена финансовая реформа с целью устранения разнобоя между московскими и новгородскими монетами, для чего был уравнен вес монеты (уменьшен).

Н. Е. Носов отметил, что именно боярское правительство в 30-е гг. XVI в. начало реформу власти и суда на местах, предоставив местному населению административного округа – губы право выбора местной власти для реализации ею административных, финансовых и судебных полномочий. Надзор за деятельностью этих выборных органов поручался учрежденным в Москве отраслевым приказам. В задачу реформы входила повсеместная замена назначаемых из центра наместников и волостелей избранными из местного населения органами власти и суда²⁵⁹.

За период боярского правления, включая и четырехлетнее властвование Елены Глинской, не отмечено никаких серьезных движений или бунтов, хотя дестабилизация власти, возникающая из боярско-княжеских распрей, безусловно, имела место. Надежды многих людей, в том числе и членов Боярской думы, на прекращение кровавых распрей вокруг трона связывались с избранием в митрополиты всея Руси в 1542 г. авторитетного Новгородского архиепископа Макария²⁶⁰ и вступлением на престол молодого Ивана IV, вошедшего «в совершенные лета».

В 1547 г. Иван IV венчался на царство и ему официально был присвоен титул царя. Во времена Ивана Грозного усилилось значение царской власти и ее сакрального характера. Даже формальное устранение царя от управления государством выглядело как определенный политический ход в борьбе с политическими противниками. Опора на ближайшее окружение, создание неофициальных органов при монархе также стали необходимыми явлениями во времена Ивана IV, что повышало эффективность его власти. Определение направлений внутренней и внешней политики во многом зависело от того, кто составлял ближайшее окружение. О характере верховной власти позволяют судить способ и средства ее осуществления. Развязыванием опричных мероприятий в стране (начало относится к 1564–1565 гг.) был установлен деспотический режим, резко изменивший социально-политическую и правовую ситуацию в стране.

Однако опричнина, несмотря на всю ее жестокость, форму правления (сословно-представительную монархию) в Русском государстве не изменила, но от введения террористического политического режима произошли существенные изменения в социально-политических отношениях, от которых в первую очередь пострадало правосудие. Опричнина открыла целую эпоху бессудных расправ и объективных вменений в отношении совершенно невиновных людей. Она сыграла катализирующую роль в наступлении последующих событий: политического кризиса, хозяйственной разрухи, ставших в конечном счете причиной гражданской войны, Смуты, явившихся, в свою очередь, прологом к иностранной интервенции на территорию России²⁶¹.

После смерти Ивана IV наступает период, когда произошли существенные изменения в верховной власти. Иван Грозный, не веря в способности своего сына, царевича Федора, управлять страной, предусмотрел создание при нем регентского (опекунского) совета из влиятельных членов Боярской думы. Через два года этот орган перестал существовать в результате острой борьбы за власть среди его членов. Верх одержал шурин царя, бывший опричник, боярин Борис Федорович Годунов, ставший фактическим соправителем царя Федора. При его правлении «страна стала заметно процветать, и население возрастать, ибо до того была почти совершенно опустошена и начисто разорена вследствие великой тирании Ивана Грозного… теперь же благодаря… великому уменью Бориса снова начала оправляться и богатеть»²⁶².

Царь Федор не оставил наследника престола, а в 1591 г. в Угличе погиб младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий.

Встал вопрос о выборном замещении московского престола. Первым претендентом рассматривался Борис Годунов, бывший фактическим правителем при Федоре Иоанновиче. По традиции того времени он трижды отказывался от выдвижения своей кандидатуры на выборах царя²⁶³, но в итоге все-таки был избран Земским собором на престол.

Борис слыл добродетельным («даятель неоскуден»), слушал без устали жалобщиков и был «во ответах сладок»; много заботился «о земли правлении», а главное, предпринял серьезные меры к восстановлению в стране правосудия. Годунов «имел любовь к правосудию, – подчеркивал государев дьяк Иван Тимофеев, – нелицеприятно искореняя всякую неправду… всех, кто насиловал маломощных с гневом и немедленно наказывал» ²⁶⁴. Джером Горсей особо отметил борьбу Бориса со взяточничеством, указав, что этот царь установил порядок, при котором «все судьи и чиновники должны были довольствоваться своим годовым содержанием и землями, которые они получают от императора»²⁶⁵. По свидетельству Исаака Массы, Борис «был великим врагом тех, которые брали взятки и подарки, и знатных вельмож, и дьяков он велел предавать за это публичной казни», но, к сожалению, заметил Масса, «это не помогало»²⁶⁶.

Борис Годунов построил новые судебные палаты и провел большую борьбу с распространенными пороками: «запретил пьянство и шинкарство… он искренне хотел добра своей земле, но над его правлением все же не было благословения Божия, ибо он достиг царство убийством и хитростью»²⁶⁷. И. Масса свидетельствует о чрезвычайном распространении доносов при Годунове. По улицам ходили специальные посыльные, которые «подслушивали, что говорили люди о царе и о делах государственных… они хватали народ и многие прежалостным образом погибали, ибо их пытали, а они под пытками говорили то, что сами не знали», Доносчики были «во всех кабаках, домах и местах, где только собирались люди», и в результате их доносов «хватали многих невинных; и так велось почти до самой его [Бориса] смерти»²⁶⁸.

Политика Годунова в отношении поощрения доносов и следующих за ними бессудных расправ привела к тому, что он своей деятельностью «озлоби люди своя и восстави сына на отца и отца на сына, сотвори вражду в домех их, и ненавидение и месть»²⁶⁹.

Однако несомненно и то, что опалы при Борисе не носили того публичного и устрашающего характера, как при Иване Грозном, но они тем не менее имели место в его царствование, причем как тайные, так и явные.

Уникальным явлением периода Смуты стало самозванство. В сложной социально-экономической и политической обстановке начала XVII в. появляются первые известия о движении на Москву якобы чудесно избежавшего гибели царевича Дмитрия, «доступающего по праву отеческий престол». Объявился он в пределах Северской земли, где сразу получил большую поддержку не только от простого люда, но и от «благородных начальников войск Российского государства», поставленных на защиту страны. Правительство Бориса Годунова нарядило сыск и установило, что под именем царевича Дмитрия скрывался беглый монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев²⁷⁰. В январе 1605 г. Лжедмитрий потерпел первое крупное поражение от царских воевод П. Ф. Басманова и В. В. Голицына в районе Добрыничей и вынужденно отступил в Путивль, ставший главной базой самозванца.

После неожиданной смерти царя Бориса 13 апреля 1605 г. осуществить преемство власти путем престолонаследия не удалось. Получила развитие практика низложения московских царей путем заговоров и мятежей, сакральный характер власти был утрачен, основные принципы престолонаследия забыты, И это было делом рук представителей высшего сословия.

Первым таким актом стало убийство законного наследника престола после смерти первого выборного царя Бориса Годунова – его сына Федора. В начале июня 1605 г. в Москве агентами самозванца во главе с князем В. В. Голицыным был организован мятеж против нового царя Федора Борисовича Годунова (1589–1605), в ходе которого он и его мать, вдовствующая царица Мария Григорьевна Годунова (дочь Мал юты Скуратова), были убиты, а его сестра Ксения Борисовна Годунова пострижена в монахини и сослана во Владимирский девичий монастырь.

Все это происходило в условиях, когда Лжедмитрий начал новый поход на Москву. Теперь на его сторону перешли даже те воеводы, которые только недавно одержали над ним победу. Измена под Кромами привела к военному перевесу в пользу самозванца. Ряд городов также присягнул «царю Дмитрию Ивановичу». Лжедмитрию «присягнул весь цвет московского боярства», и в результате «нареченному царю Дмитрию стал служить весь правительственный механизм»²⁷¹. В. О. Ключевский объясняет поведение боярства настроением против Годунова и его семьи. «Большим боярам, чтобы избавится от Годунова, нужно было создать самозванца, чтобы низложить Годунова, а потом низложить и самозванца, чтобы открыть дорогу к престолу одному из своей среды»²⁷².

Многие исследователи, изучавшие короткое царствование Лжедмитрия (11 месяцев), пришли к выводу, что он был неплохим и деятельным правителем. В. О. Ключевский считал, что Лжедмитрий I был человеком «богато одаренным, с бойким умом, легко разрешавший в Боярской думе самые трудные вопросы… мастер говорить, обнаруживал и довольно разнообразные знания… Он тотчас показал себя деятельным правителем, чуждался жестокости, сам вникал во все, каждый день бывал в Боярской думе, сам обучал ратных людей».

B. О. Ключевский заметил, что именно Лжедмитрий I «созвал Земский собор, первый собор, приближавшийся к типу народно-представительского, с выборными ото всех чинов или сословий»²⁷³. Р. Г. Скрынников обратил внимание на редкие способности и образованность этого царя²⁷⁴. Политические таланты Лжедмитрия I высоко оценивал и C. М. Соловьев²⁷⁵. Современный исследователь В. Н. Козляков также отмечает наличие у Лжедмитрия I больших способностей к управлению государством²⁷⁶.

Лжедмитрий I при вступлении на престол обещал дать новые законы и установить «истинное правосудие» в государстве.

Однако ожидания народа в отношении обещанного Лжедмитрием «истинного правосудия» и защиты от внесудебного произвола не оправдались. Сразу же после занятия им престола московские люди испытали на себе «гонения» и преследования по доносам «бесчестных людей». По столице пронесся слух, что с самого начала правления нового царя «обыкновенно ночью пытали, убивали и казнили людей… и каждый день то там, то здесь происходили казни»²⁷⁷. Тем самым обосновывалось свержение Лжедмитрия и его убийство в июне 1606 г.

В период его царствования боярин князь Василий Шуйский дважды организовывал заговоры против Самозванца. В первый раз он был выдан кем-то из его окружения и приговорен к смертной казни, и голова его уже лежала на плахе, но в последний момент князь был прощен самим Лжедмитрием I. Сведений о том, что Василий Шуйский просил пощады, не имеется. Лжедмитрий сразу же начал «розыск» об изменах, и «тайноглагольники» вновь взялись за свое черное дело, донося ему на правых и виноватых. Василий Шуйский не только не испугался, но стал серьезно готовиться к новому заговору. Москвичей раздражало поведение самого Лжедмитрия (он не соблюдал принятые на Москве традиции и обычаи) и засилье в столице поляков, прибывших на свадьбу Лжедмитрия I с Мариной Мнишек.

Второй заговор, организованный тем же Василием Шуйским, был успешным. 17 мая 1606 г. заговорщики ворвались в Кремль и свергли Лжедмитрия. Толпа приняла активное участие в убийствах и грабежах. «Московские люди» не отличались уважением к законам; они во время свержения Лжедмитрия с престола сами «росстригу убиша и угодника ево, Петра Басманова, убиша с ним же и вывезоша его на Пожар, и лежав там, на Пожаре три дни всему народу на показание». На этом гнев народный не угас, и они направились «по дворам приступати». В результате «побита множество Литовских людей… и животы их разграбиша, с ними же многие дворы разграбиша и Русских людей» ²⁷⁸.

После низложения Лжедмитрия 19 мая 1606 г. новым царем выбирается Василий Иванович Шуйский, организатор переворота. Однако его воцарение также не оправдало ожиданий народа и не успокоило страну.

С именем Василия Шуйского связано появление в политической практике периода Смуты еще одного явления: были предприняты попытки ограничения власти московских царей путем дачи ограничительных записей.

Однако далеко не везде признали его власть, что создало почву для подготовки новых массовых выступлений. Наиболее мощным из них стало движение И. И. Болотникова. С гибелью Лжедмитрия I не удалось остановить и процесс самозванства. «Новый Летописец» пишет, что «за неправды Василия вложи враг мысль в люди украинных городов, что того Расстригу Бог соблюл, а вместо него будто убиша немчина подобна его лицу»²⁷⁹. На южной окраине Русского государства появился «второругатель» (так назвал нового самозванца – Лжедмитрия II Иван Тимофеев в своем Временнике), народ пришел в движение и «нача много в земли ражатися зло, еже по всей нашей земли непослушное самовластие рабов з затворением градов»²⁸⁰,

Лжедмитрий II в мае 1608 г. появился под Москвой. Василий Шуйский вынужден был разделить с ним власть над Московским государством. Лжедмитрий создал альтернативный аппарат государственного управления и представлял собой постоянную угрозу для власти Василия Шуйского, фактически контролируя почти половину территории Московского государства, захваченную поляками.

С. Ф. Платонов, рассматривая список лиц, сотрудничавших с Тушинским «царьком», заметил, что «у Вора были представители очень высоких слоев московской знати», рядом с которыми «заметен и влиятелен кружок совсем не родовитых людей, увлеченных на службу Вору личным честолюбием или случайными невзгодами…»²⁸¹.

Доверие к верховной власти стало катастрофически падать, поскольку в социальной жизни общества никаких перемен в лучшую сторону не происходило. С. Ф. Платонов пишет, что «можно удивляться тому, как быстро и дружно встали южные города против царя Василия»²⁸². При объявлении в северских городах о воцарении Василия Шуйского люди убивали гонцов, возвещавших об этих событиях.

В условиях обострения политической ситуации представители тушинской Боярской думы, разочаровавшиеся во втором Самозванце, устанавливают контакты с королем Сигизмундом III, приглашая на московский престол его сына королевича Владислава. Приглашение отпрыска знатного европейского рода представилось тушинским боярам лучшим выходом из сложившейся ситуации, тем более что они обусловливали это приглашение требованием немедленного окончания войны и снятия осады со Смоленска. Для исполнения этого договора необходимо было освободить престол, так как на нем все еще находился Василий Шуйский. В этой критической ситуации под руководством братьев Ляпуновых Прокофия и Захария в Москве был организован мятеж, в ходе которого Василий Шуйский был свергнут с престола, насильно пострижен в монахи и заточен в Чудов монастырь.

Власть перешла в руки «Седьмочисленных бояр» («Семибоярщины») во главе с князем Федором Мстиславским. Между «Седьмочисленным» правительством и представлявшим короля гетманом С. Жолкевским был заключен второй вариант договора²⁸³, уже об утверждении на московском престоле королевича Владислава.

Под предлогом охраны Москвы от Лжедмитрия II в Москву были введены польские войска и Кремль занят поляками.

Дальнейшее развитие институтов верховной власти было связано с успешным завершением национально-освободительной фазы политической борьбы периода Смуты, изгнанием Ополчением под предводительством К. Минина и Д. Пожарского польских войск из Москвы и избранием на престол представителя новой династии. Выборы царя произошли в январе 1613 г. на Земском соборе расширенного состава, на котором из восьми претендентов был избран Михаил Романов, происходивший из старомосковского боярского рода, связанного родством с угасшей династией Рюриковичей. Был достигнут определенный компромисс между различными политическими силами, претендовавшими на доминирование в обществе, прежде всего в кругах высшей аристократии. Авторитет царской власти в период Смуты был значительно подорван. Поэтому новому царю приходилось искать опору в Земском соборе как высшем представительном учреждении. В первый период правления Михаила Федоровича значительным влиянием при дворе пользовались бояре Салтыковы – родственники царя по материнской линии. В 1619 г. возвращается из польского плена его отец и становится патриархом Московским Филаретом и фактически соправителем. В последний период царствования Михаила особым влиянием при дворе пользовались бояре Ф. И. Шереметьев, Н. И. Одоевский, И. Б. Черкасский.

После Михаила Федоровича на трон вступил его сын Алексей Михайлович (1645–1676), т. е. принцип наследования престола был восстановлен. Преемство царского престола стало совершаться на основании принципа первородства и единонаследия. Одним из необходимых условий признания законности царской власти считалось признание царя Земским собором – «всей землей».

Избрание царя Земским собором или собранием, его заменявшим, обычно сопровождалось принесением всем населением «крестного целования»²⁸⁴. К церемониалу венчания на царство²⁸⁵, которое было введено со времен князя Ивана III, присоединен был в XVII в. еще особый церковный обряд – миропомазание²⁸⁶.

В правление Алексея Михайловича наметились тенденции к абсолютизму. В 1654 г. изменилась царская титулатура, в которой подчеркивался сакральный и самодержавный характер власти.

Московскому царю принадлежало право законодательства, суда, управления и верховная военная власть. Усилилась его власть над Церковью. В XVII в. все государственные дела вершились от царского имени. Включение в Соборное уложение главы «О государской чести, и как его государе кое здоровье оберегать» (гл. II) свидетельствовало об увеличении роли царя в политической жизни страны, закреплялся особый порядок защиты жизни, здоровья и чести государя и представителей царской фамилии. Даже умысел против особы царя карался смертью.

В то же время весь период становления и развития централизованного государства в XV–XVII вв. в Московском государстве сохранялось значительное влияние крупной феодальной знати. Действовала Боярская дума, система дворцово-вотчинного управления, существовала система кормления. Но зарождались приказная система и система губного самоуправления, выросло политическое влияние поместного дворянства. Появились новые политические учения. Создавались предпосылки перехода от раннефеодальной монархии к сословно-представительной. Вместе с тем ряд исследователей считают, что в развивающемся Московском государстве развитие осуществлялось по образцам, заимствованным из Золотой Орды, а позднее – из Османской империи. При этом сохранялись ранее сформировавшиеся традиционные начала выстраивания отношений между представителями феодальной аристократии и заимствованные из Византии принципы взаимодействия Церкви и государства²⁸⁷.

Для решения наиболее важных вопросов, которые требовали значительных сил, средств и согласованных действий, в Русском государстве в XV в. продолжали созывать феодальные съезды. В 1471 г. Иван III, готовясь к походу против Великого Новгорода, созвал съезд, на котором присутствовали братья великого князя, вассальные князья, церковные иерархи, бояре, воеводы и «вой»²⁸⁸.

Советники великого князя Московского первоначально не составляли особого учреждения, которое имело бы определенный состав и регламентацию²⁸⁹. Князь советовался по государственным делам со своими вассалами – удельными князьями, верхушкой боярства и церковными иерархами. Но с XV в. состав учреждения, получившего в научной литературе название «Боярская дума», стал определяться путем пожалования либо лишения думных чинов – бояр и окольничих. Состав Боярской думы мог включать до 15 бояр и до 13 окольничих и во многом зависел от предпочтений великого князя и соотношения политических сил при дворе²⁹⁰. В конце правления Ивана III в составе Думы было пять бояр и пять окольничих. Боярство жаловалось, как правило, представителям титулованной знати, служилым князьям. Окольничество обычно получали представители знатных, но не княжеских, а старомосковских боярских фамилий²⁹¹.

При Василии III состав Думы стал изменяться. В сентябре 1507 г. впервые боярство было пожаловано окольничему²⁹². Постепенно стали привлекать в Думу представителей детей боярских, дворян и дьяков²⁹³. Она приобретает внутреннюю структуру: делится на комиссии в зависимости от категории рассматриваемых дел (земельное устроение, военная организация, налоговые вопросы, судебные функции). Важные государственные проблемы решаются непосредственно всеми членами Думы, а «думное сидение» становится повинностью высшей феодальной аристократии.

Число членов Боярской думы увеличивалось. Во времена Алексея Михайловича численность Думы возросла с 25–30 до 90–95 думных чинов. В Думе возрастает численность, а соответственно, и роль думных дворян и думных дьяков, т. е. бюрократического аппарата. Это привело к утрате этим органом преимущественно аристократического характера, а вместе с тем и ограничению ее политического влияния.

Наряду с Боярской думой при царе могли действовать и неофициальные органы, пользовавшиеся значительным влиянием. Для решения специальных вопросов при Думе создавались комиссии. Некоторые приказы (например, Поместный и Разрядный) первоначально были также подобными комиссиями.

Во второй половине XVI в. реальное политическое значение Думы было более весомо, чем в XVII в. Боярская дума осуществляла вместе с царем законодательную власть, решала важнейшие вопросы суда, управления, внешней и внутренней политики. В заголовке Царского Судебника указывалось; «Царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси со своею братьею и з бояры сей Судебник уложил». Далее в этом же Судебнике говорится, что дальнейшие законы должны издаваться «с государева докладу и со всех бояр приговору». Дума была и высшей судебной инстанцией. Она сама рассматривала дела политические и местнические, а также преступления по должности и являлась высшей апелляционной инстанцией для недовольных решениями приказов. Дума принимала участие в решении наиболее важных государственных вопросов, касающихся внутренней и внешней политики.

Боярская дума была неотделимым от царя учреждением. Она не имела самостоятельной, отдельной от царя компетенции. Ее решения или обсуждались и выносились совместно с царем, или обсуждались и выносились без царя, но им утверждались. Однако в ряде случаев Боярская дума могла самостоятельно осуществлять свои решения без утверждения царя и без его уполномочивания. Царь также издавал иногда указы без участия Боярской думы.

Власть Боярской думы приобретала особое значение в периоды междуцарствия, когда она становилась единственным постоянным органом власти.

Претерпела перемены и ее структура: из нее вначале выделилась Ближняя дума, а затем, несколько позже, – Расправная палата. Но главная перемена в деятельности Думы заключается в том, что она утрачивает свое значение как орган, который вместе с царем решал наиболее важные дела в государстве и принимал законы. Все чаще она собирается для рассмотрения судебных дел по своей компетенции, по жалобам на приговоры или действия приказных судей.

Земские соборы как центральные сословно-представительные учреждения обозначили своим появлением переход к новой форме правления. Первым Земским собором в современной науке принято считать Собор, состоявшийся в 1549 г., вошедший в историю под названием Собора примирения. Царь в своей речи на этом Соборе предъявил боярам их «вины», они, в свою очередь, покаялись и присягнули государю «в службе и верности». На этом же Соборе царь объявил о необходимости принятия нового Судебника и проведения ряда государственно-правовых реформ²⁹⁴. Царь обращался ко всем своим подданным, предлагая им присылать свои предложения и проекты реформ, для чего был специально образован Челобитный приказ. Но главным образом царь адресовался к кругу своих единомышленников, с которыми он и задумал совместно проводить государственно-правовые реформы.

Соборы не были постоянно действующими и созывались по мере надобности. Они играли важную роль в управлении государством. Специального нормативного акта, учредившего образование и порядок созыва Земского собора, принято не было. Право созыва Земского собора принадлежало царю или заменяющей его власти, т. е. Боярской думе, патриарху, временному правительству. Иногда инициатива созыва исходила от предшествующего Собора. Земские соборы фактически выросли из совместных заседаний Боярской думы и Освященного собора, это обстоятельство предопределило их структуру. Земский собор разделился на две палаты: в Верхней палате заседала Боярская дума и Освященный собор под председательством царя; в Нижней – Ответной – представители «ото всех чинов». Вначале члены Ответной палаты назначались царем «по доверию» из дворян царского двора, а затем стали выбираться «из всех городов и весей». Выборы в Ответную палату происходили на основании грамоты от верховной власти на имя воеводы, рассылаемой по городам и зачитываемой обычно в главном соборе города. В ней указывалось, какое число выборных надлежит послать в Москву, к какому сроку они должны явиться, иногда объявлялась и цель Земского собора. Но не все чины посылали своих представителей на Земские соборы. Постоянно созывались только дворяне и дети боярские. Посадские собирались редко – обычно их заменяли торговыми и черными людьми Москвы. Черносошные крестьяне привлекались на Собор только один раз – в 1613 г. Количество представителей от уездов, посылавшихся на Собор, было различно.

Вопросы, подлежащие обсуждению на Соборе, подготавливались Боярской думой, которая имела к этому времени свою канцелярию с дьяками и подьячими, ведущими ее делопроизводство. Процедура проведения заседаний была унаследована Земским собором от Освященного собора, где она была достаточно отработана. Заседания Собора обычно начинались торжественным открытием. Самим царем или от его имени прочитывалась речь, в которой объяснялись причины созыва Собора и формулировались вопросы, подлежащие разрешению. После открытия Собор приступал к обсуждению поставленных вопросов, для этого разделялся на составные части: Боярскую думу, Освященный собор, собрание стольников, московских дворян, стрельцов. Городовые дворяне и посадские делились, кроме того, еще на «статьи». Каждая часть Собора и каждая «статья» решала вопрос отдельно и формулировала решение в письменном виде. Решения эти сводились на втором общем собрании. Обычно эти решения носили рекомендательный характер и служили материалом, выводы из которого делались царем или Боярской думой.

Земские соборы созывались для решения наиболее важных государственных вопросов: для избрания царей, для обсуждения вопросов о войне и мире, для установления новых податей и налогов, для принятия особо важных законов. При обсуждении этих вопросов представители чинов обращались с петициями к правительству. Через Земские соборы поместное дворянство и верхи посада могли влиять на власть, в то же время монарх имел возможность опираться на более широкую социальную базу при проведении своей политической линии.

Начиная с середины XVI в. Земские соборы собирались достаточно регулярно и на них обсуждались и принимались решения по наиболее существенным для жизнедеятельности государства вопросам: войны и мира, налоговой политики, военного устройства и т. п. В первое десятилетие царствования Михаила Федоровича Земский собор имел значение постоянного представительного учреждения. С укреплением власти новой династии перерывы в созыве Соборов все более увеличивались. Последним полномасштабным Земским собором стал Собор 1653 г., на котором решался вопрос о воссоединении Украины с Россией. Земские соборы собирались и позднее (например, при Федоре Алексеевиче на Соборе 1682 г. решался вопрос об отмене местничества), но уже не в полном составе и такого значения, как во второй половине XVI и первой половине XVII в., они уже не имели.

Особое место в политической системе государства занимала Церковь. Церковные иерархи играли важную роль в осуществлении власти и управлении государством. Они участвовали в работе Боярской думы, входили в круг ближайших советников государя.

С 1448 г., когда был избран первый русский митрополит Иона, Русская православная церковь фактически стала автокефальной, независимой от константинопольского патриархата. В конце XV в. наряду с Боярской думой как светским органом власти действовал Освященный собор – собрание иерархов Русской православной церкви в качестве высшего церковного органа, осуществлявшего власть, управление и судебную деятельность в пределах своего ведения и компетенции. В их работе принимали участие великий князь и думные и придворные чины.

Иван III начал практиковать совместные заседания Боярской думы и Освященного собора при решении особо важных государственно-правовых и церковных вопросов.

Церковь обладала значительными земельными владениями, соизмеримыми с княжеским доменом. А. А. Зимин, исследовавший феодальные вотчины, отмечал, что «духовным феодалам принадлежало в середине XVI в. больше трети населенных земель страны, причем основная их часть входила в состав вотчин таких крупных монастырей, как Троице-Сергиев, Иосифо-Волоколамский, Кирилло-Белозерский и им подобные»²⁹⁵. При этом «монастырское землевладение… обнаруживало тенденцию к непрерывному росту»²⁹⁶. Церковным учреждениям выдавались специальные тарханные грамоты, ограничивавшие вмешательство в дела Церкви со стороны государственных должностных лиц. На население этих земель распространялась церковная юрисдикция. У Церкви были также и свои служилые люди.

Иван III был озабочен формированием войска на основе поместной системы, для содержания которого необходимо было выделить обработанные и населенные крестьянами земли, с тем чтобы обеспечить воинов доходами от предоставленного за службу поместья. В связи с этим Иван III решил провести секуляризацию монастырских земель.

Решение этого вопроса назрело еще и в связи с развернувшейся внутрицерковной полемикой по вопросу о правомерности владельческих прав церковно-монастырских организаций на земли, населенные крестьянами, с правом их эксплуатации, а также взимания налогов и пошлин от церковного судопроизводства. Спор возник под предлогом улучшения условий несения иноческого подвига и необходимости нравственного совершенствования монашествующих лиц. В зависимости от ответа на главный вопрос – имеют ли монастыри право обладать населенными землями и иным дорогостоящим имуществом – возникло два идеологических направления: нестяжатели и стяжатели.

Этим внутрицерковным конфликтом и решил воспользоваться Иван III. В 1503 г. по его инициативе был созвано совместное заседание Боярской думы и Освященного собора, на котором великим князем был поднят вопрос о секуляризации церковных имуществ. На запрос со стороны великого князя было подготовлено решение в виде «Соборного ответа» от имени митрополита всея Руси Симона, в котором были отвергнуты все притязания на церковные владения. Как осторожный и осмотрительный политик Иван III не решился вступить в открытый конфликт с Церковью и не стал отстаивать свои планы.

Его преемник, Василий III, заняв престол, немедленно принял меры к налаживанию отношений с Церковью. Летописец называет его «преславный царь и великий князь»²⁹⁷. Митрополит Варлаам, придерживавшийся нестяжательской ориентации во взглядах, был низложен, а в митрополиты избран иосифлянин Даниил. Василий III пошел навстречу иосифлянам и в вопросе преследования и наказания еретиков силами и средствами государства. Церковь, в свою очередь, стала активно помогать укреплению авторитета великого князя Московского всей силой своего религиозного влияния на массы.

Большое значение в системе церковно-государственных преобразований имел Стоглавый собор, состоявшийся в 1551 г. (почти сразу же после первого Земского собора). Название этот Собор получил по количеству глав (100), содержащихся в его решении. Он был созван по инициативе царя и митрополита Макария и представлял «совет» церковных и светских властей, на котором присутствовали и служилые люди. Многие исследователи полагают, что на этом Соборе был утвержден и Судебник 1550 г.²⁹⁸ В задачу Собора входило рассмотрение многих «неустройств» в церковной организации, открыто критиковавшихся в обществе, и принятие мер по их устранению. Собор осудил многие пороки, существовавшие в церковно-монастырской среде: содомский грех, пьянственное питие, стрижение бороды, а также отсутствие единообразия в церковных обрядах, иконописании, канонизации отечественных святых и т. п. и принял меры к их устранению. Решениями Собора были унифицированы церковные службы, предложено оформление единого пантеона русских святых, определены каноны иконописания, утверждено правило положения крестного знамения и др. Собор детально разработал юрисдикцию Церкви (гл. 53–68).

На Соборе вновь остро встал вопрос о церковно-монастырском землевладении, но, поскольку иосифляне были на нем в преобладающем большинстве, прямого вывода о секуляризации церковно-монастырских земель не было сделано, однако некоторые ограничения в приобретении земельных владений объявлены: монастырям было запрещено покушать вотчины у служилых людей и принимать их в заклад на помин души. На любое приобретение земель церковно-монастырскими корпорациями после этого Собора требовалось царское согласие. Собор запретил церковное ростовщичество деньгами и «в насыпы», предписав давать деньги «хрестианом без росту и хлеб без насыпу» (гл. 76)²⁹⁹.

В последующем продолжала проявляться тенденция к ограничению экономической мощи Церкви. При Иване IV в 1580 г. были отменены тарханы с целью воспрепятствовать дальнейшему переходу крестьян помещичьих, дворцовых и черных земель на церковные и монастырские земли, т. е. в интересах поместного дворянства. Соборное уложение ограничило рост церковной собственности, запрещая светским феодалам завещать, продавать и закладывать родовую, выслуженную и купленную вотчину монастырям и духовенству. Соборное уложение давало право на выкуп у духовенства вотчин, собственность на которые перешла к ним от светских феодалов до 1649 г. (ст. 41–42 гл. XVII).

В 1589 г. при царе Федоре Иоанновиче было введено патриаршество и получено официальное закрепление этого статуса. Константинопольский патриарх в силу сложившейся ситуации признал автокефалию Русской православной церкви и создание Московского патриархата.

Таким образом, в период образования централизованного государства Русская православная церковь официально стала национальной и государственной. Однако остро встал вопрос о приоритетах светской и духовной власти. И если при первом патриархе Иове первенство светской власти не оспаривалось, то в период ослабления царской власти во время Смуты и правления первых Романовых обозначились претензии Русской православной церкви на доминирующее влияние в обществе. Например, патриарх Филарет, отец царя, после возвращения из плена стал именоваться так же, как и глава государства – «Государь всея Руси» и пользовался значительным влиянием.

В июле 1652 г. патриархом Московским и всея Руси был избран митрополит Никон – в миру Никита Минин (Минов). С самого начала он продемонстрировал склонность к всевластию, считая, что патриаршая власть – это единственная блюстительница нравственности и канона, исключительных прав и в церковных, и государственных делах. В 1653 г. патриарх направил во все церковные приходы и монастыри предписание о внесении изменения в богослужебный чин и основные церковные обряды (двуперстие заменить трехперстием, земные поклоны – поясными, многоголосие – единоголосием и т. д.). Царь и его окружение поддержали начало церковных реформ, хотя на местах было много противников этих изменений. В 1654 г. Никон инициировал исправление богослужебной литературы. В периоды отсутствия царя в Москве он позволял себе вмешиваться в государственные дела, чем вызывал недовольство у ряда членов Боярской думы и глав приказов. К 1657 г. отношения между царем и патриархом начали портиться, и в июле 1658 г. после очередного конфликта Никон отрекся от патриаршества и удалился в основанный им Новоиерусалимский монастырь. В 1666–1667 г. на Церковном соборе с участием двух вселенских патриархов Никон был обвинен в теократизме и повторно отрешен от сана и священства. После этого он был сослан в отдаленный монастырь.

Результатом церковной реформы стало установление вселенского характера русского православия, разрешение спора о примате светской или духовной власти в пользу первой. Проведение никоновской реформы и подтверждение ее основных положений Церковным собором 1666–1667 гг. стало причиной раскола в Русской православной церкви, который многими исследователями рассматривается как социально-политическое движение, выразившееся в религиозной форме.

Глава 8
Государственное устройство Московского государства

Центральное и местное управление в Московском государстве строилось с учетом его административно-территориальной организации.

Центральный аппарат управления эволюционировал от дворцовой системы управления к приказам. В XV в. своего высшего развития достигла дворцовая система, при которой отделы дворцового управления стали отделами общего государственного управления. В этой системе различались дворец, возглавляемый дворецким, и дворцовые пути. Слово «путь» означало выгоду, преимущества, доход. Так называли определенный хозяйственный комплекс, который был в ведении путных бояр. Существовали такие пути, как сокольничий, ловчий, конюший, стольничий, чашничий и т. д. Так, в ведомстве сокольничего пути находилась соколиная охота, ловчего – охота на зверя, конюшего – великокняжеские конюшни, табуны, луга; стольничего – рыбная ловля, сады, огороды, чашничего – бортные леса и т. п. Путным боярам подчинялись их слуги, жившие в слободах, селах и деревнях: сокольники, кречетники, бобровники, бортники, огородники, садовники.

По мере увеличения территории государства и развития хозяйственно-административных функций дворцовая система приобретала сложную бюрократическую организацию. Появлялись новые отделы, подотделы, которые получали самостоятельную компетенцию, они выделялись из старых и получали наименование приказов.

Система приказов как органов центрального управления при великом княжении Ивана III еще не сложилась, но первые ее признаки уже начали появляться. Сам термин «приказ» возник из отдельных поручений великого князя, обычно адресованных какому-либо дьяку, которому «приказывалось» выполнение определенного дела, а несколько позже даже и заведование отдельной отраслью управления. Первоначально такой приказ получал название по имени лица, которому он предназначался. Например, «приказ дьяка Тимофея». Для выполнения порученного приказа дьяк часто привлекал других людей, вначале на временной основе, а затем они все вместе превращались в постоянно действующий орган, сохранивший свое первоначальное название «приказ» с присоединением прилагательного, определяющего направление его деятельности: Разбойный, Хлебный, Холопий и др.

В целом приказная система сложилась во второй половине XVI в. Приказы создавались по мере необходимости, без какой-либо строгой системы или плана. В некоторых вариантах разросшиеся приказы подразделялись на отделы, которые могли превращаться в самостоятельные органы. При присоединении к России новых территорий создавались новые территориальные приказы: Казанский, Астраханский, Сибирский, Малороссийский и т. д. XVII в. стал веком расцвета приказной системы управления. Количество приказов постоянно менялось³⁰⁰. Они не имели четко разграниченной компетенции, поэтому вопросы, отнесенные к их ведению, могли пересекаться с другими приказами и не всегда соответствовали их названию. Так как администрация и суд в это время еще не разделялись, эти приказы были не только административными учреждениями, но и судебными. Кроме этих основных функций они могли иметь и множество других направлений деятельности.

Приказы можно условно разделить на дворцово-финансовые, военные, судебно-административные, областные и ведавшие специальными отраслями управления. Они являлись исполнительными органами, поскольку проводили политику, исходящую от высших органов власти Московского государства. Сформировалась группа приказов, обеспечивающих правопорядок в государстве. Н. С. Чеботарева считает неправомочным выделение в отдельную категорию приказов «судебного управления» (Разбойного, Владимирского, Земского и Челобитного), поскольку, «во-первых, судебные функции по своим направлениям отправляли большинство приказов, и во-вторых, не для всех [вышеперечисленных] приказов судебная функция являлась основной»³⁰¹.

Состав приказов не был строго определен. Возглавлял его голова или судья приказа, как правило, из высших чинов: бояр, окольничих, думных дворян или дьяков, а иногда из простых дворян и дьяков. Все зависело от важности данного приказа в общей системе управления. Приказом либо управляло одно лицо, либо в помощь ему назначались товарищи (заместители, помощники). В приказах работал многочисленный канцелярский аппарат из дьяков и подьячих.

В царствование Алексея Михайловича происходят серьезные изменения в политическом устройстве государства. Претерпела изменения приказная система; появились новые приказные учреждения временного и постоянного характера. К временным можно отнести такие из них, как Панихидный приказ, создаваемый на период организации похорон членов царской семьи; приказ боярина Н. И. Одоевского, созданный в 1648 г. для разработки Соборного уложения. Постоянные приказы делились на три большие группы: государственные, патриаршие и дворцовые. Главными среди них становятся: приказ Тайных дел и Счетный приказ. Последний контролировал всю финансовую деятельность в стране, а приказ Тайных дел стал главным над всей приказной системой, осуществляя и надзор за сохранением внутриполитических порядков, в том числе и недопущением противогосударственных слов и дел, Оба они подчинялись непосредственно царю. Все основные государственно-правовые и судебные проблемы стали решаться в основном в приказах.

Система местного управления зависела от административно-территориального устройства государства. Существование уделов и вотчин обусловило сосредоточение всего управления в руках их владельцев. По мере ликвидации уделов формировалось административно-территориальное деление территории всего государства, с назначаемыми на места представителями центральной власти.

В Великом княжестве Московском первоначально наблюдалось развитие иммунителных прав феодалов-вотчинников. Крупные феодалы – «княжата» и бояре – пользовались этими правами без специальных пожалований. Средние и мелкие феодалы добивались особых иммунитетных (жалованных) грамот, где перечислялись их права. На их основании в вотчинах и поместьях создавалась вотчинная администрация, которая ведала судом и данью населения вотчины. Местному управлению запрещалось вмешиваться в вотчинный суд и управление феодалов. В XV и начале XVI в. иммунитет феодалов стал ограничиваться. Рассмотрению местной администрации были переданы наиболее серьезные преступления: душегубство, разбой с поличным и в некоторых случаях татьба с поличным.

В административном делении Великого княжества Московского наиболее крупной единицей был уезд, т. е. город с принадлежащими к его управлению сельскими территориями. На севере административно-территориальными единицами были земли (Новгородская земля, Псковская земля, Вятская земля и т. д.). Уезды и земли по величине были неодинаковы. Они могли охватывать как целые княжества и другие государственные образования, присоединявшиеся к Москве, так и часть их. Административное деление не имело системы и однообразия. Оно слагалось исторически по мере присоединения новых территорий к Москве. Уезды делились на станы, станы – на волости, иногда волости подразделялись на станы. Земли, в свою очередь, делились на доли – трети и четверти. Сохранялись и иные территориальные единицы, например, в Новгородской земле станы делились на погосты, в Пскове – на губы.

В XV в. действовала система кормления, зародившаяся еще в Киевской Руси. Основными органами власти при системе кормления были наместники и волостели. Их должности рассматривались как средство содержания, как «способ кормления» княжеских слуг за счет управляемого населения. Должность кормленщика была, как правило, краткосрочной. Однако иногда административные единицы отдавались в наследственное кормление какой-либо фамилии. Имелись случаи, когда в одну и ту же волость посылались два кормленщика.

Наместники назначались в центральные города уезда, в волости же как части уезда назначались волостели. Наместники носили название тех городов, которые были в свое время удельными городами прежних князей, например наместник Белозерский, Переяславский, Владимирский и т. д. Они осуществляли финансовые, судебные, разрядные и полицейские функции. Волостели ведали «судом и данью» в отдельных волостях независимо от наместников. Однако кормленщики рассматривали исполнение этих должностей в основном как источник дохода, а не как общественную службу. Поэтому они обычно поручали свои обязанности приближенным – тиунам, доводчикам, недельщикам, праведникам. Это привело к ухудшению социальной обстановки на местах, особенно выросла преступность. Московский князь, пытаясь упорядочить систему кормлений, издавал уставные грамоты наместничьего управления. Но этого было недостаточно.

Местное дворянство и купечество не переставали жаловаться московскому правительству на бездействие местных властей в деле борьбы с «разбойниками» И «лихими» людьми. Правительство посылало на места специальные военные отряды для ликвидации «разбойничьих шаек», но и они не справлялись со своей задачей. Вместо того чтобы расправляться с «разбойниками», они притесняли население и занимались поборами³⁰².

Встал вопрос о необходимости преобразования местной судебной системы. Для борьбы с «лихими» людьми на местах было разрешено создавать выборные органы губного самоуправления. Первые попытки реформирования судебной системы были осуществлены боярским правительством под руководством И. В. Шуйского. Так, за период с 1535 по 1538 г. И. В. Шуйский выдал несколько жалованных (губных) грамот. В дальнейшем система местного управления в период сословно-представительной монархии была существенным образом реформирована. Губные органы в середине XVI в. наряду с осуществлением «сыска» разбойников и «лихих» людей стали выполнять и другие задачи. Отмена кормлений с 1556 г. сопровождалась коренной реорганизацией органов местного самоуправления и создания выборных всесословных судов, осуществлявших правосудие на коллегиальной основе.

Губное самоуправление первоначально давалось нескольким городам и волостям, т. е. оно не привязывалось к основной территориальной единице – уезду, но постепенно в каждом уезде стало учреждаться одно губное управление. Органом губного самоуправления была губная изба, которая состояла из губного старосты, целовальников, губного дьяка. В органах губного самоуправления было сильным влияние дворян-помещиков: губные старосты обязательно выбирались из дворян или детей боярских, их помощниками-целовальниками могли быть и крестьяне, но они очень скоро из равноправных членов губной комиссии превратились в простых подчиненных губного старосты. Староста приводил их к присяге, староста объявлял им приказы, пришедшие из Москвы. Губное самоуправление вводилось в тех уездах, где было развито помещичье землевладение. В уездах, где находились крупные торгово-ремесленные центры, вводилось земское самоуправление. В земских учреждениях были представлены интересы не только дворянства, но и посадских верхов.

Земские учреждения получили распространение позже губных. Они вводились в уездах, в группах волостей и в отдельных волостях. Органами земского самоуправления были земские избы, возглавлявшиеся «излюбленными головами», или земскими старостами. В них входили земские дьяки, целовальники, иногда называвшиеся земскими судьями. Компетенция земских учреждений распространялась на все отрасли управления (прежде всего финансовое) и суда. В тех уездах, где уже было введено губное самоуправление, земские органы действовали совместно с ними или самостоятельно или же были ликвидированы.

Таким образом, в результате реализации Губной и Земской реформ система кормлений на местах заменялась выбираемой из местного населения администрацией. Большое внимание в этой реформе уделялось новому судоустройству и судопроизводству. Новые местные органы власти— губные и земские избы – наделялись административными, финансовыми и судебными полномочиями³⁰³.

Наряду с губными и земскими учреждениями постепенно вводилось воеводское управление. Компетенция воевод со временем расширялась за счет уменьшения полномочий органов земского управления. Посылка воевод в пограничные уезды имела место еще в начале XVII в. В период Смуты начала XVII в. число воевод не только в пограничных в уездах, но и во внутренних увеличилось. В 1613 г. в 33 городах были назначены правительством воеводы. В первой половине XVII в. воеводское управление было введено повсюду. Введение воеводского управления было обусловлено необходимостью усиления обороноспособности страны, постоянно находившейся под угрозой нападений извне. Правительству было необходимо иметь на местах своих представителей, которые сосредоточивали бы в своих руках все функции управления, имели в своем распоряжении военную силу и контролировали деятельность других властей, в том числе губных и земских изб. Воеводы назначались царем и Боярской думой обычно на короткий срок (один-два года). В большие уезды могло посылаться несколько воевод, из которых один был главным, а другие считались его товарищами. Ближайшими их помощниками назначались дьяки или подьячие «с приписью». Канцелярия воеводы находилась в приказной избе.

Функции воевод определялись особыми инструкциями или наказами. Они были разнообразны. Воеводы заведовали полицией, военным делом, обладали правом суда, иногда им поручалось (в пограничных уездах) ведать даже сношениями с иностранными государствами. Первоначально воеводы только наблюдали за деятельностью губных и земских органов. Но постепенно воеводы подчинили себе губные учреждения и сделали губных старост и целовальников своими помощниками. Им же были подчинены органы земского самоуправления в их полицейских функциях.

За исполнение своих обязанностей воеводы и их помощники получали жалованье. Воеводам запрещалось брать кормы с жителей, запрещалось заставлять жителей что-либо для себя делать. Соборное уложение 1649 г. запретило им вступать в обязательственные отношения с местными людьми. Однако злоупотреблений в этой сфере было довольно много, и некоторые воеводы ничем не отличались от кормленщиков. В 1642 г. этот вопрос был поднят на Земском соборе. В 1661 г. был издан указ, по которому на должности воевод должны были назначать только раненых и бывших в плену³⁰⁴. Кроме дьяков и подьячих воеводам были подчинены разного рода местные военные власти: стрелецкие, осадные, пушкарские, казацкие, засечные головы.

В правление Алексея Михайловича расширяются полномочия воевод, которые постепенно подменяют деятельность выборного местного самоуправления, сосредоточивая в своих руках всю финансовую и административную деятельность. Судебные полномочия тоже постепенно полностью переходят к воеводам и начинают осуществляться ими единолично. В результате складывается ситуация, при которой воеводы в практике своей деятельности заменяют всех должностных губных и земских выборных лиц: старост, целовальников, судных мужей и т. п.

Города в этот период не выделялись из уездов в качестве особых административных единиц. Органов городского самоуправления не существовало, за исключением некоторых городов. Так, в Новгороде городскими делами ведали пять старост, которые выбирались пятью концами города. Для решения наиболее важных дел, для контроля над деятельностью старост и для их выборов созывались сходы городских жителей, В Пскове ведала городскими делами коллегия из старост, выбиравшаяся и подотчетная сходу горожан. Однако с развитием городского хозяйства потребность в организации особого городского самоуправления возрастала.

Для обеспечения внешней безопасности и внутренней стабильности государства необходимо опираться на хорошо обученную и вооруженную по современным военным образцам армию. Дружинная организация войска не соответствовала потребностям государства, объединявшего огромную территорию и испытывающего постоянные военные угрозы со стороны соседей.

Со второй половины XV в. основной военной силой Московского княжества стали мелкие и средние феодалы: дети боярские, городовое и московское дворянство, составлявшие дворянское ополчение. Именно оно стало основой общерусского войска. Княжеские дружины и крупные военные отряды удельных князей и бояр постепенно сошли на нет, так как их наличие не отвечало требованиям централизации власти.

К несению службы в дворянские полки стали привлекаться все землевладельцы и служилые люди вотчин и поместий. Был запрещен отъезд служилых людей к другим князьям. Дворянское войско (ополчение, конница) основывалось на поместной системе, поэтому его еще называли поместным войском (ополчением или конницей). Поместья давались в условное владение за службу.

Комплектование войска происходило путем верстания, т. е. записи в полковые списки. Эти списки составлялись на смотрах всех служилых дворян и детей боярских, проводимых московскими чинами и местными воеводами. С момента занесения в списки начиналась обязательная военная служба дворянина, появлялось право на поместный оклад и денежное жалованье. На основании верстания перераспределялись земельные и денежные оклады. Дворянин, поступавший на военную службу, принимал присягу (крестоцеловальную запись), которая обязывала его верно служить государю.

По Приговору царскому о кормлениях и службе (1556) военная служба объявлялась обязанностью всех дворян. Вотчинник и поместный дворянин должны были лично нести военную службу и выставлять «со ста четвертей добрые угожие земли человек на коне, доспесе в полном, а в дальнейшем походе о двух конь». Вотчинники и помещики уравнивались в своих обязанностях, определявшихся размерами земельных владений («государь им уравнение творяша»). Помещикам и вотчинникам «хто землю держит, а службы с нее не платит, на тех на самех и мат и деньги за люди, а хто дает люди лишние перед землею, тем от государя болшее жалованье самим, а людям их… давали деньгами». Одновременно была создана и стрелецкая служба «по прибору». В области военного строительства было принято несколько приговоров: о устроении в полцех (1552), предусматривавший поголовный смотр всех полков на предмет установления их боеготовности³⁰⁵; о воеводах (1556), распределявший воевод по полкам и запретивший местнические споры во время военных походов³⁰⁶, а также вводивший единоначалие в войсках путем утверждения старшинства первого (большого) воеводы³⁰⁷.

Для снабжения служилых людей был образован приказ Большого прихода (1554–1555), в ведении которого находилось пять четвертинных приказов, собиравших налоги с определенной территории. Деньги, поступившие в эти приказы, подлежали раздаче воинам в виде оплаты за их службу: в городовых полках раз в три года, а в провинциальных раз в четыре года. Дворянские полки были мало дисциплинированы, плохо обучены и плохо вооружены. По словам современника, учения у них (дворян) «к бою не бывает и строю никакого не знают», Мобилизация поместного войска имела много недостатков, происходила крайне медленно, само войско было малоподвижным, сопровождалось громоздкими обозами.

При ведении больших и продолжительных войн к военной службе привлекались крестьяне и горожане. Крестьяне-ратники, призванные с сохи (податная единица обложения), назывались «посошной ратью», «посохой». Посоха выполняла различные обслуживающие работы в войсках. Городское население принимало участие в содержании лиц «городовой службы» и в охране городов. В обязанности горожан входили посылка в армию пищальников (набирались не с сохи, а с двора), снабжение их оружием, снаряжением и продовольствием. Содержалась армия за счет собственных припасов и средств населения тех местностей, по которым проходили войска.

В 40-х гг. XVII в. ратная повинность начала распределяться по числу дворов. Вместе с тем в посадах и отдаленных уездах ратная повинность перелагалась на деньги.

Составной частью военных сил Русского государства были и казаки. С середины XV в. правительство все более активно привлекает их к несению сторожевой пограничной службы, предоставив некоторые льготы.

Ко второй половине XVI в. поместная система не в полной мере отвечает интересам государства и постепенно вытесняется постоянным войском. Оно появляется в середине XVI в., когда царская власть достаточно окрепла и появились средства для содержания войска не только в военное, но и в мирное время.

Основой постоянного войска стали стрельцы, а также городовые (пешие и конные) казаки. Стрелецкое войско было создано Иваном IV примерно в 1545 г. Вначале это была постоянная личная охрана царя. Стрельцами они назывались потому, что вооружены были пищалями, т. е. огнестрельным оружием.

В 1550 г. царь из посадских людей образовал постоянный пехотный отряд в 3000 стрельцов и расположил их в Воробьевой слободе. Стрельцы стали опорой царской власти внутри государства и были подготовлены к ведению внешних войн. Один из полков назывался Стремянным и должен был охранять царя при его поездках за город, на богомолье и т. д. Стрельцы несли пограничную службу, участвовали в войнах, несли караулы, выполняли полицейские функции, вели борьбу с пожарами.

Стрельцы в отличие от дворянского ополчения жили в специальных слободах вместе со своими семьями, получали постоянное денежное жалованье, хлебный запас и одежду, комплектовались не из дворян, а из нижних сословий, были вооружены огнестрельным оружием. Кроме того, они наряду с военной службой занимались торговлей и мелкими промыслами, стрелецкие головы вместе с денежными получали и поместные оклады, жили стрельцы в слободах вместе со своими семьями.

Комплектовалось стрелецкое войско путем вербовки («прибора») из вольных охочих людей на «выбылые» (вакантные) места, так как численность войска определялась лично царем. Вольными людьми считались люди, не записанные ни в тягло, ни на службу. Это были в основном посадские люди. Запрещалось принимать в войско крепостных крестьян, холопов, беглых. Вербовали же людей «добрых», «прожиточных», физически здоровых и женатых. На каждого вербуемого стрельца необходима была «нарядная запись» либо со стороны старых стрельцов, либо со стороны односельчан.

Поручители принимали на себя ответственность за то, что «новоприборный» будет верно служить царю, слушаться своих начальников, «биться до смерти» с иноземными врагами, «в иные государства не ехати и не изменяти, с иноземными, а также русскими воровскими людьми (т. е. бунтовщиками) не знатись, письмом не ссылатись и не лазучити, со службы не бегать». Поручители отвечали за нарушение стрельцом своих обязанностей.

В июле 1550 г. было отменено местничество (занятие военных должностей в зависимости от знатности рода) между детьми боярскими и дворянами. До 600 четвертей земли было увеличено поместное жалованье дворянам за службу.

С развитием военного дела московское правительство в 30-х гг. XVII в. начало формировать новые воинские формирования: солдатские, рейтарские и драгунские полки. Солдатами были воины пеших полков. Рейтары – это тяжелая кавалерия, вооруженная карабинами, пистолетами и саблями. Драгуны – кавалеристы, которые могли сражаться в конном и пешем строю. Они получили название полков «нового строя» или «иноземного строя». Они создавались на случай войны или для несения пограничной службы путем добровольного найма служивых и вольных людей. В середине века правительство перешло к принудительной записи мелкопоместных дворян в рейтарские полки и набору «даточных людей» в солдатские и драгунские полки. Офицерский состав первоначально в них был из иностранцев, но в течение XVII в. постепенно вытеснялся русскими офицерами. Кроме того, для военной службы привлекались конные «служилые инородцы» – татары, мордва, калмыки, башкиры и др. В некоторых случаях правительство нанимало иноземные войска.

Государь и в мирное, и в военное время являлся верховным главнокомандующим. Вместе с Боярской думой, а затем и с Земским собором он принимал решения об изменениях в военной организации Русского государства, о сборе войска в военное время, определял порядок набора ратных людей.

Важнейшими органами центрального военного управления были военные приказы: Разрядный, Бронный, Иноземный, Казачий, Пушечный и др. Местное военное управление осуществляли воеводы. Им подчинялись войсковые начальники и войска, находившиеся на управляемой ими территории. Воевода укреплял и оборонял город, командовал постоянными войсками (стрельцами, казаками и проч.), начальствовал над дворянским ополчением своего города и уезда, наблюдал за обучением ратных людей военному делу, собирал даточных людей, комплектовал отряды для похода, выдавал жалованье служилым людям. Воевода обладал судебными функциями по отношению к служилым людям. Подчинялся воевода, как правило, Разрядному приказу.

В целом надо отметить, что в рассматриваемый период произошли существенные изменения в военной организации государства, вызванные необходимостью ее приведения в соответствие с требованиями времени, новыми задачами внешней политики государства, активно участвовавшего в европейских политических процессах. Это нашло отражение в упорядочении службы служилых людей «по отечеству» и «по прибору», создании постоянного войска, ориентации в военном строительстве на европейские образцы, правовом регулировании вопросов военной службы³⁰⁸.

Глава 9
Развитие законодательства Московского государства

Изменения в социально-экономическом и политическом строе Русского государства в XV–XVII вв. обусловили соответствующее развитие законодательства. Источники права стали более многообразны по сравнению с предшествующими эпохами и имели качественные отличия. В целом развитие российского законодательства в рассматриваемый период можно разделить на два этапа, взяв за основу проведенную в эту эпоху систематизацию. Первый будет определяться созданием Судебников и связанным с ними комплексом правовых актов, второй – с разработкой и принятием Соборного уложения 1649 г, ставшего основой законодательной системы до появления Свода законов в первой половине XIX в.

Среди основных памятников права периода формирования общероссийской системы законодательства со второй половины XV до конца 40-х гг. XVII столетия можно выделить такие, как Русская Правда (Краткая, Пространная и Сокращенная ее редакции), Мерило Праведное, Судебники, Стоглав, различного рода жалованные грамоты, царские указы, приговоры Боярской думы и Земского собора, указные (уставные) книги приказов, договоры, заключенные между сторонами (устные и письменные соглашения), регулировавшие в большей своей части гражданско-правовые отношения ³⁰⁹, и др.

До принятия общероссийского законодательства отношения регулировались Русской Правдой. По мнению ряда исследователей, в конце XVI – начале XVII в. появляется Сокращенная редакция Русской Правды, приспособленная уже к условиям Московского государства. Мерило Праведное («весы правосудия») известно как памятник права предыдущей эпохи, сохранивший свое значение и в дальнейшем, который рассматривался как источник нравственных наставлений и юридическое руководство для судей. Памятник состоит из двух частей; первая содержит слова и поучения о праведных и неправедных судах; вторая (30 глав) включает византийские церковные и светские законы, заимствованные из Кормчей книги, памятники русского права (Устав князя Владимира, Закон судный людем, Русская Правда, Правило законно о церковных людях).

Конец XV – первая половина XVII в. отмечены активной правотворческой работой. Впервые стали появляться правовые памятники, составленные от имени верховной власти, защищенные санкциями, налагаемыми за невыполнение содержащихся в них правил поведения, распространявшихся на всю территорию государства.

В течение XV–XVI вв. были созданы три крупных свода законов – Судебники 1497, 1550, 1589 гг. В первом десятилетии XVII в. составлен Сводный Судебник 1606–1607 гг., представлявший собой систематизацию ранее вышедшего нормативного материала в Московском государстве, в котором впервые была предпринята попытка его изложения по отраслям права.

После принятия Судебника 1550 г. вышел ряд указов, постановлений, распоряжений и уложений нормативного характера, изданных единолично главой государства или совместно с Боярской думой, относящихся в основном к уголовно-процессуальному праву и исполнению приговоров и решений судов, действие которых также распространялось на всю территорию Московского государства. В качестве одной из характерных черт осуществления нормотворчества в эту эпоху явилась замена устных распоряжений высших властей нормативными актами верховной власти.

Наряду с применением позитивного права использовались судебные прецеденты. В. Н, Латкин отмечает, что обращение к судебной практике объяснялось обычно пробелами в законодательстве, в связи с чем состоявшиеся решения судов как бы восполняли его, затем эти решения продолжали применяться при рассмотрении похожих по содержанию дел, ситуации которых не были урегулированы правовыми нормами³¹⁰. Отмечается также и значительная роль «справедливого усмотрения судей»³¹¹ при вынесении судебных решений и приговоров, когда судьей принимались во внимание устоявшиеся традиции и обычаи, а также сложившиеся принципы реализации правосудия. По-видимому, в такой форме в средневековом российском правосудии с ложилась практика обращения к политико-юридической доктрине.

Рассмотрим принятие этих нормативных актов и их содержание в хронологическом порядке. В 1497 г. Судебник «уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детьми своими и с бояры», т. е. великий князь утвердил его с Боярской думой. Этот сборник законов имел общерусский характер, поскольку его действие распространялось на всю территорию Московского государства. От прежних нормативных актов он отличался своим содержанием. Памятник права не был простой инкорпорацией нормативных актов, а представлял собой результат кодификации накопленного к концу XV в. нормативного материала, содержавшегося в предшествующих сводах русского права и отдельных нормативных актах, таких как Русская Правда, Псковская судная грамота, уставные грамоты и др. По подсчетам С. И. Штамм, «40 статей, т. е. около 3/5 всего состава Судебника не имеют какой-либо связи с дошедшими до нас памятниками… и представляют, таким образом, новые нормы», но и «при заимствовании из старых источников нормы права перерабатывались применительно к изменениям в социально-экономическом строе»³¹².

Судебник стал наиболее значимым памятником права периода складывания централизованного государства. Он внес единообразие в судебную практику Великого княжества Московского, закрепил изменения в общественном строе, постепенное выдвижение мелких и средних феодалов в особую социальную группу – помещики, ограничил судебную деятельность кормленщиков, положил начало юридическому оформлению крепостного права, введя Юрьев день в качестве единственной возможности выхода крестьянина от помещика (раз в году).

С изданием Судебника 1550 г., известного под названием Царского, или второго Судебника, связана кодификация законодательства, предпринятая в начале правления Ивана IV. Основным источником этого Судебника явился не дошедший до нас Судебник Василия III. При кодификации был привлечен новый указной материал, а также губные и земские уставные грамоты. Судебником 1550 г. завершался процесс юридического оформления централизации Русского государства.

Судебник сыграл значительную роль в укреплении государственного аппарата, в усилении защиты интересов дворянства и развитии крепостнических отношений. В нем было конкретизировано право реализации Юрьева дня, установлены более суровые наказания за преступления против феодального порядка. Утверждался основной принцип феодального права – неравенство субъектов права, право – привилегия для господствующих сословий. Уголовная репрессия за посягательства на жизнь, честь и имущество бояр и дворян повышалась вместе с усилением принципов проведения розыскного процесса.

Одно из центральных мест в системе российского законодательства занял памятник канонического права, получивший название Стоглава, рассмотренный на совместном заседании Освященного собора и Боярской думы в 1551 г. Историк Церкви архиепископ Макарий об этом памятнике права писал, что «с самого появления своего, он сделался как бы второю Кормчею собственно русской церкви и долго оставался ее главнейшим руководством, наравне с древнею Кормчею»³¹³. Одновременно в постановлениях этого Собора закреплялись нормы, обязательные не только для служителей Церкви, но и для мирян. Московским собором 1666–1667 гг. данный акт был осужден и отменен, но на практике применялся в святительском суде до начала XVIII в.

Царский Судебник в ст. 98 предусмотрел процесс дальнейшего развития российского законодательства, определив порядок издания всех нормативных актов. Новые правовые акты должны были приниматься в случае возникновения необходимости разрешения ситуации, не урегулированной текущим законодательством; принятые нормативные акты затем приписывались к Судебнику. Иногда в них прямо содержалось требование приписать новосозданное правило к действующему Судебнику. Такие «приписки» записывались каждым приказом относительно тех сфер, которые были отнесены к его ведомству. Среди них большое значение в истории права имеют указные книги судных дел, приказы холопьева суда, Земского приказа и Поместного приказа. Законодательно был закреплен принцип законности. Судья, глава приказа не могли принять решение, руководствуясь только своей волей, если рассматриваемое дело относилось к сфере отношений, не урегулированных законом.

Уставные книги Разбойного приказа первоначально имели своим основанием не Судебник 1550 г., а Уголовное уложение Ивана IV 1555 г. В Смутное время развитие уголовного законодательство этим способом прекратилось, и в 1617 г. дьяком Т. Корсаковым и подьячим Н. Постниковым была составлена новая Уставная книга на основании прежней и последующего уголовного законодательства. Позднее эта редакция была дополнена законодательными вопросами без ответов (ответы будут даны только в Соборном уложении), рядом уголовных законов, изданных по запросам приказа (1624–1631), а также заимствованиями из Литовского статута.

В условиях развития общественных отношений ряд норм Судебника и последующих указов устаревал. Ведомственная кодификация имела свои недостатки. Отдельные приказы не всегда могли знать об указах, которые были в других приказах, в связи с чем возникла необходимость дальнейшей систематизации нормативных актов.

В 1589 г. был составлен Судебник царя Федора Иоанновича, источниками которого явились Царский Судебник, указы, постановления и уложения, принятые после 1550 г., и судебная практика судов. Этот Судебник изначально предназначался для северорусских земель с другим укладом общественных отношений.

Другой проект кодификации назывался Сводным Судебником, датируемым 1606–1607 гг. По мнению его исследователей, он был составлен частным лицом. Судебник 1589 г. и Сводный Судебник не получили официального утверждения и не имели значения официальных законов, хотя и применялись на практике³¹⁴.

К важнейшим памятникам первого этапа развития российского законодательства относились и акты конституционного характера, устанавливавшие ряд ограничений для носителей верховной власти. К ним относятся: Подкрестная (Крестоцеловальная, Подкрестная или Клятвенная) запись Василия Шуйского, оглашенная им при восшествии на престол (1606), и договоры, заключенные с польским королем Сигизмундом III, в связи с приглашением королевича Владислава на Московское государство (1610).

Главной целью Подкрестной записи и договоров с польским королем являлось восстановление законности в государстве, попранной опричными мероприятиями царя Ивана IV, расшатанной гражданской войной и Смутой; определение правового положения властвующих и подвластных, а также введение мероприятий, способствующих прекращению Смуты и гражданской войны («Московского разорения») и установлению правопорядка на всей территории страны.

Особый разряд правовых актов периода Смуты составляют Окружные грамоты «Седьмочисленного» правительства и Приговор Земского собора Первого Ополчения (1611). Окружные грамоты, изданные «Седьмочисленным» правительством, образованным после сведения с престола Василия Шуйского, и разосланные в разные города, утверждали законность акта детронирования главы государства, сообщая всем подданным государства, что решение было принято «всей земле» по инициативе «людей всех чинов».

Первое Народное Ополчение на созванном им Земском соборе («Совете всея земли») приняло Приговор 30 июня 1611 г., в котором было «прописано», как «строить землю и всяким земским и ратным делом промышлять». В этом документе вся законодательная власть передавалась Земскому собору, а исполнительная вручалась Совету рати, избранному на Земском соборе. Особый пункт устанавливал право избирателей (впервые в России) отозвать избранных членов Собора в том случае, если они «не будут о земских делах радети и расправы чинит» и соблюдать правду в своих действиях³¹⁵.

Среди правовых актов особое место занимали царские указы, принятые носителем верховной власти единолично или совместно с Боярской думой, различного рода грамоты, а также письма, судебные акты, завещания, имущественные и личные сделки. Содержание грамот определялось прилагательным, которое присоединялось к ним: жалованные, купчие, меновые, духовные, докладные и т. д. Все грамоты могут быть разделены на правительственные, частные и правительственно-частные. К первой группе относятся жалованные, указные, судные. Издание этих грамот связано с деятельностью монарха, назначенных от него должностных лиц и судебных учреждений, Они содержали льготы как для отдельных лиц, так и целых разрядов населения, указы и судебные решения. К частным грамотам относятся раздельные, мировые, меновые, купчие, духовные и др. К категории правительственно-частных принадлежат грамоты отводные, разводные, данные, докладные и др. Одни из них совершались правительственными чиновниками по приказам высшей власти и собственному почину или по просьбе заинтересованных лиц; другие имели характер частноправовых актов, составляемых при оформлении различных сделок, в том числе с участием правительственных судей.

Среди этих грамот особое место занимали акты верховной власти, имевшие нормативное содержание. Это губные и земские уставные грамоты, устанавливавшие основы губного и земского самоуправления. Таможенные грамоты – памятники финансового права – определили порядок таможенно-финансового управления, устанавливали размер внутренних пошлин, определяли предметы, лица и местности, подлежавшие обложению этими пошлинами. Указные грамоты давались должностным лицам и содержали повеления, относящиеся к различным отраслям права, удостоверяющими полномочия отдельных лиц и учреждений,

К середине XVII в. потребность в систематизации законодательства и издании нового кодифицированного акта еще более возросла. Это обусловливалось необходимостью законодательного закрепления статуса государя, что объяснялось сменой правящей династии и потребностью упрочения ее власти, упорядочения сословных отношений, закрепления статуса феодальных земельных владений. Эти задачи были реализованы Соборным уложением 1649 г. и Новоуказными статьями, вошедшими в комплекс актов, развивающих его положения. В дальнейшем значительную роль в правовом регулировании будут играть именные указы царя и боярские приговоры.

Непосредственным поводом для осуществления новой систематизации законодательства послужило вспыхнувшее в 1648 г. восстание посадских людей Москвы. Они обратились к царю с челобитными об улучшении своего положения и о защите от притеснений. В это же время свои требования царю предъявили дворяне, которые считали, что их права также ущемлены. После подавления в Москве Соляного бунта царь все же был вынужден отложить взыскание недоимок, облегчить в некоторой мере положение посадских людей. В июле 1648 г. он решил созвать Земский собор, на котором должен был быть рассмотрен и утвержден новый свод законов под названием «Уложение».

Главнейшая причина принятия Соборного уложения заключалась в необходимости юридического оформления изменившихся общественных отношений, систематизации огромного массива нормативного материала, накопленного с середины XVI в. Для этой цели был создан временный приказ под руководством князя Н. И. Одоевского, в который вошли князья Ф. Ф. Волконский и С. В. Прозоровский и дьяки Г. Леонтьев и Ф. Грибоедов. Проект был представлен для рассмотрения Земскому собору и обсуждался постатейно на совместных заседаниях приказа с выборными членами Земского собора свыше пяти месяцев. Члены приказа подавали царю челобитные с просьбой об издании новых законов по тем или другим вопросам. После завершения обсуждения проекта список был утвержден в 1649 г. и скреплен подписями участников Собора. Принятый акт получил название Соборного уложения (Уложенный столбец). Соборное уложение состояло из 25 глав и 967 статей. Статьи Соборного уложения сведены в главы по определенной системе. Казуальность некоторых норм осталась непреодоленной. Главное внимание в нем было уделено судебной системе – центральной и местной, судопроизводству и уголовному праву³¹⁶. Затем Уложение было отпечатано и разослано по государственным учреждениям.

Уложение явилось дальнейшим развитием начал русского права, которые были заложены предыдущим законодательством. В числе зарубежных источников присутствовало византийское право, при помощи которого составители стремились усилить авторитетность их законодательной деятельности. Из иностранных источников часто заимствовались не нормы, а форма выражения, юридическая терминология. Заимствованные нормы составителями часто подвергались радикальной переработке.

Соборное уложение представляет собой свод феодального права, закрепивший привилегии феодалов, их права по отношению к феодально-зависимому населению. Оно представляло собой первый систематизированный свод законов, написанный современным для середины XVII в. языком. Проект Уложения обсуждался предварительно на Земском соборе по палатам, потом был утвержден царем.

С принятием Соборного уложениях процесс правотворческой деятельности не прекратился. Развитие экономики, торговли, промышленности вынуждало правительство к принятию новых законов. В результате уже после принятия Соборного уложения издавались нормативные акты, которые были обобщены в Новоуказных статьях «О татебных, разбойных и убийственных делах», принятых в 1669 г. Торгово-промышленные и таможенные отношения были урегулированы Новоторговым уставом, принятым в 1667 г.

Глава 10
Этапы формирования правосудия в Московском государстве. Проблемы его периодизации

Происходившие на фоне общего исторического процесса в Российском государстве изменения в его административно-территориальном устройстве, способах организации центральной и местной властей, методах их осуществления и развития системы законодательства оказывали прямое влияние на судебную систему и процесс судопроизводства. При этом не всегда периоды развития системы правосудия совпадали с этапами развития государства и законодательства.

Под динамичным воздействием субъективного фактора или резкого изменения социально-политической и экономической ситуации отправление правосудия будет изменяться в ряде случаев более активно, чем система законодательства и форма государства, либо будет сохранять определенную инертность, так как не всегда реформы или изменения в законодательстве могли охватить все российское пространства и все звенья государственной машины. Поэтому подходы к периодизации должны учитывать разнонаправленные факторы воздействия на судебную систему, прогрессивные и регрессивные тенденции здесь будут проявляться как определенные колебания на пути поступательного развития всей системы правосудия.

С учетом вышеизложенного определяются следующие периоды в процессе совершенствования судоустройства и судопроизводства в Российском государстве: 1) формирование единой системы судоустройства Великого княжества Московского в конце XV и начале XVI в. в условиях завершения процесса объединения русских земель; 2) 30-е гг. – начало 60-х гг. XVI в. – преобразование судебной системы и судопроизводства в направлении демократизации в ходе губной и земской реформ; 3) середина 60-х – начало 80-х гг. XVI в. – отступление в развитии правосудия в сторону беззакония и произвола во время опричнины и позднего этапа правления Ивана Грозного; 4) 80-е гг. XVI в. – середина 40-х гг. XVII в. – попытки восстановления системы правосудия и дальнейшая его либерализация в период Смуты; 5) середина 40-х – середина 70-х гг. XVII в. – укрепление и централизация государственного аппарата в период правления Алексея Михайловича и связанные с этим авторитарные тенденции в развитии правосудия; постепенный отказ от демократических начал.

Необходимо заметить, что продолжали существовать не только государственные суды, но и церковные, вотчинные, военные, общинные, инородческие и др. Они также развивались всю эту эпоху под воздействием специфических факторов своего существования и требуют самостоятельного рассмотрения как специальные суды.

Формирование единой системы судоустройства Великого княжества Московского в конце XV в. и до начала 30-х гг. XVI в. было непосредственно связано с процессом объединения земель вокруг Москвы и складыванием централизованного государства. Великокняжеский Судебник 1497 г. решал задачи создания единого для всей страны свода законов, единой судебной системы, действовавшей на всем территориальном пространстве, подвластном великому князю Московскому. Реализация правосудия всеми органами, обладавшими судебными полномочиями, объявлялась допустимой только по нормам этого Судебника.

Судебник 1497 г. установил систему центральных и местных судебно-административных органов, определил объем их полномочий и включил в свое содержание постановления о центральном и местном суде, а также нормы материального и процессуального права³¹⁷. Как и в большинстве сборников европейского средневекового законодательства, в нем в основном содержались нормы уголовного и уголовно-процессуального права.

К центральным судебным органам в Московском государстве Судебником 1497 г. были отнесены великий князь и Боярская дума. Объем полномочий самой высшей судебной инстанции – суда великого князя не был ограничен никакими нормативными установлениями. Глава государства мог производить суд по любому делу: по жалобе или персональному обращению к нему, по просьбе Судебной комиссии Боярской думы, по докладу от нижестоящих судебных учреждений. Суд великого князя был также апелляционной инстанцией по отношению ко всем судебным учреждениям, действовавшим на территории государства.

Следующей судебной инстанцией являлся суд Боярской думы. Вначале великий князь судил вместе с ближними боярами, но уже к середине XV в. из состава Боярской думы выделилась специальная Судебная комиссия, получившая полномочия решения судебных дел от своего имени. Возглавлялась она, как правило, кем-либо из именитых бояр, членов Думы. Так, в 90-х гг. XV в. во главе Судебной комиссии стоял боярин, князь Иван Юрьевич Патрикеев, вместе с ним в работе высшего судебного органа принимал участие его сын, Василий Иванович Патрикеев³¹⁸. «В целях ограничения судебных прав бояр и необходимости ведения судопроизводства к боярскому суду допускаются представители иных сословий – дьяки, роль которых усиливается с введением письменного делопроизводства»³¹⁹.

В Судебнике 1497 г. проводится различие в полномочиях между судом великого князя и судом Боярской думы. Компетенция Боярской думы в качестве суда первой инстанции распространялась на членов Боярской думы, должностных лиц государева двора (а позже приказов), наместников и волостелей, отправлявших судебные функции на местах; суду этого органа также подлежали споры о местничестве и иски тех служилых людей, которые не имели привилегий на высший великокняжеский (царский) суд.

В случае совместного принятия решения великим князем и Боярской думой использовалась формула: «по Государеву и Великого князя указу и по боярскому приговору»³²⁰.

Боярская дума выступала судом второй инстанции по отношению к нижестоящим судам. Она могла рассматривать по докладу дела, передаваемые из местных судов, подлежащие их компетенции, но в силу каких-либо причин не разрешенные на этом уровне.

На местах в течение длительного времени сохранялись судебные органы, сформированные еще в XI–XIV столетиях, в которых судебная власть сосредоточивалась в руках наместников и волостелей, обладавших полной и неполной судебной властью. Полная предоставляла им право вынесения окончательных решений по рассматриваемым делам; неполная требовала утверждения решения (приговора) наместника Боярской думой.

Кроме наместничьего суда существовали еще различного вида судебные должности, к которым относились: судьи разъезжие, данные, третейские, вотчинные, церковные и «смесные». В процессе присоединения новых земель им навязывалась та система, которая сложилась в Московском княжестве. Так, при присоединении Великого Новгорода среди всех обсуждаемых новгородцами с великим князем вопросов наиболее остро стояла проблема судопроизводства. Новгородцы просили, чтобы «суд судити наместнику своему и посаднику в городе, а чего не возмогут управити посадник да наместник, ино бе тому государь, князь великий сам управу учинил, приехав на четвертый год… и чтобы великий князь не велел своим наместникам владычных судов судити, да и посадничьих»³²¹. Из этого вопроса явствует, что новгородцы хотели сохранить основные принципы судопроизводства, существовавшие в Новгородской республике. Великий князь с этими требованиями не согласился. Вместо посадников и тысяцких по его указанию городом стали управлять московские наместники, которым были вручены административные, финансовые и судебные полномочия.

С 30-х до начала 60-х гг. XVI в. в силу реализации Губной и Земской реформ местная судебная система подверглась существенному реформированию. Разнообразие судебных органов, устаревшая практика осуществления судопроизводства, многочисленные нарекания местных жителей на неэффективность работы местных органов власти в области преследования и изобличения преступников, а также жалобы на злоупотребления, допускаемые наместниками, волостелями и их тиунами при собирании «кормов» с населения и вершении судопроизводства, послужили причиной обращения волостных, посадских и «лутчих» и средних людей сельских миров к царю с предложением о предоставлении им права «меж себя, бес государева ведома, обыскивать и имать разбойников» на своей территории, равно как и самим собирать налоги и отправлять их непосредственно в царскую казну.

Правительство посчитало жалобы обоснованными и приступило к переустройству местной власти и входившей в ее состав судебной системы на выборной основе. Оно удовлетворило предложения сельских и городских миров. В результате было образовано выборное местное самоуправление, наделенное административными, финансовыми и судебными полномочиями, т. е. руководство всей местной жизнью, а также судопроизводством было вручено самим сельским мирам и городским обществам. Эта была серьезная и глубокая реформа власти, управления и суда.

Свое первоначальное оформление она получила в Царском Судебнике 1550 г. В ст. 98 этого Судебника была определена компетенция высшего органа законодательной и судебной власти – царя: «А которые дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех бояр приговору вершатся, и те дела в том Судебнике приписывати»³²². Главной новеллой Царского Судебника было декларирование замены назначаемого центром единоличного судьи (наместника, волостеля, тиуна) коллегиальным судебным органом, избираемым местным населением «из всех», т. е. из жителей данной местности независимо от их сословной принадлежности.

Процесс формирования органов местного самоуправления и коллегиального суда был длительным и состоял из целого ряда мероприятий, вводимых различными документами: кормленными и указными грамотами, царскими приговорами, уложениями и иными нормативными актами, подписанными, как правило, царем и Боярской думой. Намеченная правительством линия преобразований в организации местной власти и судебной системы и их мотивация наиболее очевидно изложены в Приговоре царском о кормлениях и службе (1556), в котором более конкретно и масштабно решался вопрос об отмене кормлений по причине неэффективности работы кормленщиков, допускаемых ими злоупотреблений в осуществлении правосудия и собирания налогов с населения. «Бояре и князи, – сообщается в этом Приговоре, – сидели по кормлениям по городом и по волостем, для рос правы людям и всякого устроения землям», но они службы своей не справляли, а искали от нее себе «покою и прекормления», и в результате «многие грады и волости пусты учинили… и много злокозненных дел на них учинили» и были народу «не пастыри и учители, а гонители и разорители». Принимая во внимание эти обстоятельства, царь «повелел во градехи волостях разчинити старосты, сотские и пятидесято кие и десятские» и предложил им пресекать на местах разбои и грабежи, преследовать преступников, судить их праведным судом на основании закона и наказывать («казнем предавати»), не допуская никакой вражды при осуществлении правосудия и не взимая «мзды неправедной». Отменяя кормленческие налоговые сборы, царь указал: «На все грады и волости положить оброки по их промыслам и землям, и те оброки сбирать в царскую казну своим дьякам»³²³, т. е. в централизованном порядке с учетом доходов городов и сел, расположенных в различных по географическим и климатическим условиям местностях.

Приговор царский о кормлениях и службе был принят через пять лет после Судебника 1550 г. и четыре года после Стоглавого собора (1551), на котором царь произнес речь, провозгласившую необходимость введения этих мероприятий. В Приговоре они получили теоретическое обоснование и правовое оформление; в нем также содержались и конкретные указания, предписывающие их немедленное повсеместное осуществление. Проект дальнейших преобразований на местах в этом нормативном акте изложен с достаточной полнотой, хотя впоследствии он изменялся и уточнялся³²⁴.

Практика показала наибольшую эффективность деятельности выборных губных и земских учреждений по сравнению с наместническим аппаратом, и правительство твердо и последовательно стало проводить политику поддержки и развития местных выборных органов власти, управления и суда, что и нашло свое полное отражение в документах книг Разбойного приказа, составленных как до Смуты (1555–1556), так и после нее, при восстановлении порядков, разрушенных в период «Московского разорения» (1617–1648).

Судебник 1550 г. и решения Стоглавого собора 1551 г. придали правовую форму изменениям в местной организации власти и судебном устройстве. Приговор царский о кормлениях и службе 1556 г. стимулировал дальнейшее развитие реформы местной власти, судоустройства и судопроизводства на всей территории страны. Городские и сельские общества стали избирать губного старосту, при котором учреждалась Губная изба, включавшая штат должностных лиц, участвующих в отправлении возложенных на них функций. В каждой волости или городе выбирали обычно по два или три губных старосты. В выборах принимало участие все население уезда: дворянство, духовенство, городские, посадские и волостные люди. Кандидатами на эту должность рекомендовались «лутчие» люди, которые «к тому [делу] пригожи, душей прямы, животом [имуществом] прожиточны и в грамоте горазды»³²⁵. Списки кандидатов представлялись в Разбойный приказ. При наличии разногласий относительно избираемых лиц, особенно судей, или каких-либо изъянов в их репутации последнее слово было за ним. Смещать выбранного губного старосту с должности запрещалось, на что имелось прямое указание царя: «…а которые старосты нашу службу служат и от службы их отставити не мочно».