Kitabı oxu: «Ксенофобия, радикализм и преступления на почве ненависти на пространстве ОБСЕ. 2018–2020 гг.»

© Коллектив Авторов 2021

Предисловие
Цели и методология исследования

Целью данного исследования является выявление общих трендов борьбы с радикализмом и экстремизмом на пространстве ОБСЕ в сфере законотворчества и правоприменительной практики, а также определение наиболее успешного опыта в противостоянии этим явлениям. Ещё одна цель, которую ставили перед собой авторы монографии, состояла в том, чтобы на основе анализа социологических опросов, официальных данных и материалов неправительственных организаций определить современный уровень ксенофобии и преступлений ненависти в странах мониторинга. В задачу исследования входил также анализ деятельности радикальных и экстремистских организаций, которые являются, по сути, основными бенефициарами и участниками общественных процессов, ведущих к возникновению новых рисков в сфере общественной безопасности и стабильности существующих политических систем.

Поскольку в мире существуют разные взгляды на экстремизм, равно как и разные оценки угроз общественной безопасности в связи с экстремистскими и радикальными проявлениями, а следовательно, и разные требования к антиэкстремистскому законодательству и правоприменительным практикам, единственной актуальной методологией исследования в данном случае является метод международного компаративного динамического анализа. С другой стороны, в каждой стране существуют свои критерии преступлений ненависти и экстремистской направленности, которые не позволяют проводить простой статистический сравнительный анализ преступности стран мониторинга. Однако возможен сложный компаративный анализ, когда сравнивается процентная динамика по каждой стране отдельно за определённый временной период.

Метод международного компаративного анализа подразумевает изучение предмета исследования путём сравнения и сопоставления однотипных политических, социальных и иных явлений в различных странах и политических системах с целью определения общих закономерностей и условий их возникновения в ходе общественно-политических и социально-экономических процессов. Динамический характер компаративного анализа выражается в том, что исследование затрагивает определённый исторический период, в данном случае эмпирические данные собирались на протяжении 7 лет – с 2013 по 2020 год.

Как правило, компаративный анализ применяется при сравнении сложных процессов и явлений, которые описываются набором широко варьируемых признаков. В силу этого данный метод хорошо подходит для изучения разного рода социальных и политических факторов, в том числе предпосылок радикализации общества, угроз общественной безопасности и пр.

Анализ проводился на примере следующих стран Европы и Америки: США, Канада, Британия, Франция, Германия, Польша, Греция, Италия, Украина, Россия, Нидерланды и Испания. Выбор стран мониторинга был определён, исходя из таких факторов, как приверженность общим ценностям, декларированным такими международными организациями, содействующими сотрудничеству в области стандартов права, прав человека, демократического развития, законности и культурного взаимодействия, как Совет Европы и ОБСЕ. Кроме того, важным фактором являлись общие вызовы в области борьбы с экстремизмом и радикализмом, с которыми сталкивалась в последние годы каждая из этих стран. Перечень стран мониторинга позволяет говорить об анализе вышеуказанных факторов на пространстве ОБСЕ, хотя в него не входит целый ряд стран Европы и б. СССР, являющихся членами организации. Тем не менее он позволяет проследить общие тенденции в законотворчестве, правоприменительной практике и других сферах государственного управления и общественной жизни, которые влияют на ситуацию с экстремизмом во всех этих странах.

Исходя из целей исследования, объектом изучения стало антиэкстремистское и антидискриминационное законодательство, которое может повлиять на положение национальных и религиозных меньшинств, правоприменительная практика в отношении защиты общественной безопасности, прав меньшинств, а также действий экстремистской направленности. Объектом анализа стали также ксенофобские настроения в странах мониторинга и их влияние на радикализацию общества, деятельность экстремистских группировок и их влияние на радикализацию отдельных групп населения, а также других факторов, влияющих на этот процесс. Кроме того, отдельным объектом исследования стали преступления на почве ненависти, зависимость их количества и тяжести от уровня радикализации общества и активности экстремистских организаций. Как уже указывалось, экстремистские и радикальные организации явились отдельным предметом изучения. Практически в работе составлен полный перечень наиболее значимых из них, включая международные сетевые структуры, дан обзор методов их работы, включая распространение своих взглядов и вербовку новых членов в информационной онлайн-среде.

В подготовке материала участвовали исследователи из многих европейских университетов и научных центров: Центра анализа правого радикализма в Лондоне – Center for Analysis of the Radical Right, UK, Обсерватории радикальной политики в Париже (Observatoire des radicalités politiques); университета «Пантеон» в Афинах (Pantheon University of Athens), Берлинского регистра по документации проявлений правого экстремизма и дискриминации по округу Штеглиц-Целендорф (Германия), Института изучения преступности и правоприменительной практики, Нидерланды (Netherlands Institute for the Study of Crime and Law Enforcement), ф-та истории Ягеллонского университета в Кракове (Jagiellonian University, Dept. of History, Kracow), российского Института изучения проблем национальной политики и межнациональных отношений, Москва, Украинского института анализа и менеджмента политики, Йоркского университета, Торонто (York University (Toronto)) и др.

Историография вопроса

На фоне огромной массы работ, посвящённых проблемам радикализма и экстремизма в отдельных странах, изучение общих региональных трендов, в частности компаративные исследования радикализма в Европе, Северной Америке или бывшем СССР, не является распространённым явлением.

В России следует выделить труды Центра этнополитических исследований при Институте этнологии и антропологии (ИЭА) РАН, который с 1993 года опубликовал десятки мониторинговых исследований, касающихся анализа межэтнических конфликтов в постсоветских странах¹.

Тогда же, в 1993 году, при содействии ИЭА РАН была создана НПО «Содействие осуществлению этнологического мониторинга и раннему предупреждению конфликтов», которая более известна под названием «Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов» (EAWARN). В 2015 году организация трансформировалась в Распределённый научный центр межнациональных и межрелигиозных проблем². Организация занималась оценкой социально-культурной и политической ситуации в многоэтничных регионах и сообществах, в основном также на территории бывших советских республик. На базе осуществлявшегося ей мониторинга регулярно формировались Бюллетень «Сети этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов», ежегодные доклады «Межэтнические отношения и конфликты в постсоветских государствах», а также банк данных «Этничность и конфликты в постсоветских государствах»³.

В 1994–2014 гг. ею были подготовлены доклады под названием «Этнополитическая ситуация в России и сопредельных государствах» под редакцией акад. В. А. Тишкова, которые представляли собой сборники статей на тему межэтнических конфликтов на постсоветском пространстве. В некоторых из них (например, в статье в. н. с. Центра этнополитических исследований РАН, к. и. н. В. В. Степанова, «О Стратегии противодействия экстремизму в Российской Федерации») анализируется опыт европейских стран. В частности, в упомянутой статье шла речь об опыте Великобритании по созданию программного государственного документа по борьбе с экстремизмом, а также о разных подходах в Британии и РФ к дефинициям экстремизма⁴.

Необходимо также отметить работы Информационно-аналитического центра «Сова», авторы которого в ряде своих мониторинговых обзоров использовали метод компаративного анализа при оценке рисков экстремизма в России. Например, в 2015 году вышла аналитическая статья директора Центра А. Верховского «Уголовное право стран ОБСЕ против преступлений ненависти, возбуждения ненависти и языка вражды». В ней представлен детальный анализ правовых норм, направленных против радикальных организаций, что весьма полезно для анализа правоприменительной практики в странах Европы⁵.

В 2011–2014 гг. Международным правозащитным движением «Мир без нацизма» было издано три тома мониторинговых обзоров под названием «Белая книга нацизма» под общей редакцией к. и. н. В. В. Энгеля⁶. Обзоры построены на огромном фактологическом материале, полученном при анализе как законодательной базы, так и материалов СМИ 21 европейской страны мониторинга. Собранные и систематизированные по единой методике данные позволили авторам составить рейтинг радикально-националистической опасности в Европе. Целью исследования было выявление основных направлений общественного развития различных стран Европы с точки зрения радикально-националистических (неонацистских) угроз, а также выработка рекомендаций по их минимизации.

Важно сказать о совместном проекте российской АНО «Институт изучения проблем национальной политики и межнациональных отношений» и латвийской НПО «Европейский центр развития демократии», который построен именно на сравнительном мониторинге ксенофобии и преступлений ненависти в странах Европы. В рамках проекта с 2014 года было подготовлено 5 общеевропейских докладов и целый ряд аналитических статей по проблемам радикализма⁷.

Отдельно нужно выделить работы участников данного проекта, например проф. БФУ им. Канта – д. п. н. И. Н. Тарасова, в частности его работу «Правый радикализм и факторы ксенофобских социальных практик в Венгрии и Словакии: сравнительный анализ», опубликованную в журнале «Сравнительная политика» в 2017 году⁸. В ней на основе компаративного анализа практик праворадикальных организаций двух стран автор доказывает, что деятельность этих групп оказывает определяющее влияние на формирование ксенофобских настроений в обществе.

В 2018 году в журнале «Актуальные проблемы Европы» была опубликована статья коллектива сотрудников ИНИОН РАН «Политические партии перед новыми вызовами: опыт Западной Европы и России», написанная на основе материалов методического семинара, организованного Центром научно-информационных исследований глобальных и региональных проблем. В ней была сделана одна из немногих в российской историографии попыток проанализировать на основе компаративного анализа политической жизни в России и странах Западной Европы причины популярности право- и леворадикальных партий в условии глобализации. Интересно, что авторы соглашаются с тем, что Россию не затронул данный процесс, однако при этом они делают вывод, что это происходит в силу несформированности системы политических партий, находящихся в реальной конкуренции на политическом поле⁹.

В 2018 году в Московском институте психоанализа под редакцией к. и. н. В. В. Энгеля вышла монография международного коллектива авторов «Современные ультраправые. Правый радикализм в Европе: идеология, социальная база, перспективы». В книге анализируется социальная база ультраправых, предпосылки возникновения этого движения в современных европейских странах, идеология, взаимоотношения с властью и источники финансирования. Кроме того, в книге даны биографические портреты лидеров основных праворадикальных партий¹⁰.

В 2019 году Центром мониторинга и компаративного анализа межкультурных коммуникаций (ЦМКА) при Московском институте психоанализа была опубликована в «Журнале социологии и социальной антропологии» статья В. В. Энгеля «Современный европейский радикализм: компаративный анализ». Используя методы компаративного анализа на примере 15 европейских стран, автор прослеживает общие тенденции формирования ксенофобских настроений и, главное, роль государства и политических игроков в этом процессе. При этом он приходит к выводу, что формирование ксенофобских и радикальных настроений в Европе – это процесс, полностью отвечающий интересам не только ультрарадикальных партий и групп, но и правящих элит, поскольку позволяет им оставаться у власти в условиях роста ксенофобских настроений среди избирателей. Ради этого элита идёт на явные и скрытые союзы с праворадикальными партиями, присутствующими в парламентах Европы. Однако у этого явления есть и другая сторона: постепенное сползание общества и политических элит вправо и коррозия демократических институтов¹¹.

Тогда же, в 2019 году, в журнале «Media, War & Conflict» была опубликована статья 4 российских авторов, сотрудников Лаборатории больших данных Томского государственного университета – М. Мягкова, Е. Щекотина, С. Чудинова и В. Гойко, на английском языке: «Сравнительный анализ стратегий выживания праворадикальных и исламистских сообществ в социальных сетях (данные российской социальной сети ВКонтакте)»¹². В статье представлен сравнительный анализ интернет-сообществ праворадикалов и исламистов, которые считаются многочисленными и опасными экстремистскими группировками в российском обществе. Интернет-сообщества были отобраны на основе контента, размещённого в крупнейшей российской социальной сети ВКонтакте. Авторы обнаружили, что как праворадикальные, так и исламистские группы используют схожие поведенческие приёмы, причём наиболее распространённым является подражание идеологически нейтральному содержанию. Кроме того, каждое экстремистское сообщество применяет свои уникальные методы.

Что касается западных исследований, то здесь стоит упомянуть монографию проф. Мичиганского университета Геберта Китчельта в сотрудничестве с Энтони Дж. МакГанном «The Radical Right in Western Europe: A Comparative Analysis», опубликованную в 1997 году. В ней на основе анализа социально-политического и экономического положения в Австрии, Дании, Франции, Германии, Италии, Норвегии и Великобритании впервые делается попытка обосновать электоральный успех праворадикалов в некоторых из упомянутых выше стран. В монографии утверждается, что изменения в социальной структуре и экономике сами по себе не могут адекватно объяснить успех экстремистских партий. Вместо этого мы должны обратить внимание на конкурентную борьбу между партиями, их внутренние организационные модели и их долгосрочные идеологические традиции, чтобы понять принципы, определяющие их успех. В книге впервые делается вывод о том, что праворадикалы имеют больше шансов на успех, когда умеренные правые партии, попавшие в парламент, стремятся занять центристскую нишу, отмежёвываясь от крайне правых избирателей¹³. Стоит подчеркнуть, что уже через 20 лет в условиях роста ксенофобских настроений в западном обществе умеренные правые партии будут делать всё возможное для того, чтобы не потерять ультраправого избирателя, что приведёт к их сближению с праворадикальными партиями и даже к созданию общих межпартийных коалиций¹⁴.

Большую роль в компаративном исследовании правого радикализма в Европе сыграли работы известного голландского политолога, специализирующегося на политическом экстремизме и популизме в Европе и США, – д-ра Каса Мудде (Cas Mudde). В 2002 году он опубликовал монографию «The Ideology of the Extreme Right», в которой на основе компаративного анализа ситуации в Нидерландах, Бельгии и Германии в к. 90-х гг. попытался нарисовать общий портрет европейских праворадикалов. Он отмечает, что, хотя отдельные партии могут акцентировать внимание своих избирателей на разных проблемах, все ультраправые Европы разделяют основную идеологию национализма, ксенофобии, шовинизма, а также закона и порядка, который, впрочем, понимается по-разному праворадикальными и правоэкстремистскими группами¹⁵.

Кас Мудде стал одним из первых западноевропейских исследователей, который начал исследование расизма и экстремизма в Центральной и Восточной Европе. В своей статье «Racist Extremism in Central and Eastern Europe», опубликованной в журнале «Slavic and East European Journal» в 2005 году, он представил результаты своего исследования на основе компаративного анализа деятельности праворадикальных групп в Болгарии, Чехии, Эстонии, Венгрии, Литве, Словакии, Польше и Словении. Результаты этой работы он также сравнил с ситуацией в Западной Европе и сделал достаточно сенсационный по тем временам вывод: не существует никакого «особого» восточно-европейского расизма и экстремизма. Несмотря на исторические особенности, ему свойственны абсолютно все черты европейского радикализма, включая идеологию национализма и ксенофобии. Он также доказал, что Восточная Европа, вопреки распространённому тогда мнению, не является ни рассадником расистского экстремизма, ни убежищем для расистских экстремистов¹⁶.

Первое всестороннее и действительно общеевропейское исследование популизма радикальных правых партий в Европе К. Мудде сделал в своей монографии «Populist Radical Right Parties in Europe», увидевшей свет в 2007 г. Эта книга, основанная на большом количестве источников и научной литературы, предлагает критический и оригинальный взгляд на три основных аспекта европейского правого популизма: концепции и классификации; темы и проблемы; объяснения неудач и успехов на выборах. Он завершается обсуждением влияния праворадикальных партий на европейские демократии и наоборот¹⁷.

Наконец, современное состояние правого радикализма было исследовано К. Мудде в монографии «The Far Right Today», вышедшей в Кембридже в 2019 г. Это всесторонний анализ праворадикальных и экстремистских партий и групп в Европе (автор анализирует отличия между ними), который охватывает историю, идеологию, организацию, людей (лидеров, членов и активистов, а также избирателей), действия этих организаций и возможные последствия. Главный вопрос, на который хочет получить ответ автор: насколько серьёзны электоральные перспективы ультраправых в Европе? Автор делает вывод о том, что правая идеология и крупные праворадикальные партии постепенно становятся частью политической реальности Европы. Интересно, что в этой монографии, наряду с использованием в компаративном анализе материалов по странам Европы и Америки, Мудде часто обращается к опыту азиатских стран, в частности Индии и Японии¹⁸.

В 2013 году в Лондоне вышел сборник, посвящённый вопросам изучения правого радикализма в Европе и США, под названием «Right-Wing Radicalism Today. Perspectives from Europe and the US», под редакцией Сабины фон Меринг и Тимоти Маккарти¹⁹. В нём содержится целый ряд статей различных авторов, написанных на основе компаративного анализа праворадикальных партий в странах Европы и в Соединённых Штатах Америки. Важно, что авторы не пытались, как это иногда принято, доказать принципиальное различие между этими партиями в Западной и Восточной Европе, что позволило им сделать ряд важных выводов, касающихся большинства государств на пространстве ОБСЕ. Например, д-р Томас Грумке в статье «Глобализированные антиглобалисты: идеологическая основа интернационализации правого экстремизма» («Globalized anti-globalists: the ideological basis of the internationalization of right-wing extremism») показывает на примере Венгрии (партия «Йоббик»), Германии (НДПГ) и ряда других стран, как глобализация способствует развитию и распространению правого радикализма и экстремизма, а также рушит главный миф, касающийся утверждений о том, что отличительный признак праворадикальных групп – концентрироваться на проблемах только своих стран и не вступать в реальные политические союзы с коллегами из соседних государств и тем более регионов мира. Автор показывает, что экстенсивные международные и транснациональные сети имеют место среди крайне правых, которые всё более и более становятся взаимосвязаны организационно и идеологически. Глобализация не только провоцирует на объединение ультраправые группы, но и способствует росту их популярности среди обывателей. В частности, автор обусловливает успех на выборах венгерской неофашистской партии «Йоббик» именно ростом глобальных процессов²⁰.

В другой статье сборника под названием «Сравнительный взгляд на правый экстремизм, антисемитизм и преступления на почве ненависти в Польше, Украине и России» («A comparative look at right-wing extremism, anti-Semitism, and xenophobic hate crimes in Poland, Ukraine, and Russia») Йоахимом Керстеном и Натальей Ханкель на основе компаративного анализа праворадикальных групп в трёх странах была сделана попытка выяснения роста популярности ультраправых на постсоциалистическом пространстве. Авторы справедливо отметили несколько основных факторов, которые предопределили такое развитие событий. Прежде всего, подчёркивалась роль религии, в основном католицизма, в формировании националистического неприятия светской социалистической идеологии. Кроме того, отмечается роль демократического «взрыва» к. 80-х в воссоздании старых исторических моделей национализма, когда откат к прошлому расценивался как инструмент борьбы с коммунистическим наследием. Копирование старых националистических моделей привело к формированию такой идеологии правых радикалов, которая мало отличалась от фашистских моделей начала XX века, включая украинский интегральный национализм или русское черносотенное движение. По мнению авторов, религиозное рвение в сочетании с националистическим патриотизмом привело к воссозданию старой идеологии расовой чистоты, согласно которой «другие», будь то этнические, религиозные меньшинства или геи, были главной опасностью и источником «расового загрязнения». Интересно, что схожие тенденции были зафиксированы и на территории бывшей ГДР в первый период после воссоединения с Западной Германией, когда там происходил рост интереса к идеологии Третьего рейха²¹.

Вообще в 10-х гг. XXI века на Западе появилось достаточно много компаративных исследований, посвящённых вопросам идеологии праворадикалов стран Восточной Европы. Авторы стремились найти своеобразие этих партий, их отличие от аналогичных групп в Западной Европе. В этой связи необходимо упомянуть работу проф. факультета политических и социальных наук Scuola Normale Superiore во Флоренции – Андреа Пирро. Самостоятельно и в соавторстве с другими исследователями он опубликовал несколько статей на эту тему. В частности, в сентябре 2013 года увидела свет его работа «Populist Radical Right Parties in Central and Eastern Europe: The Difef rent Context and Issues of the Prophets of the Patria», опубликованная в журнале «Government & Opposition». В ней автор проанализировал программы и предвыборные выступления лидеров болгарской «Атаки», венгерского «Йоббика» и Словацкой национальной партии, которые в то время набирали популярность в этих странах. На основе этого анализа он сделал вывод о том, что, несмотря на определённые национальные отличия, идеология этих партий абсолютно идентична, основана на клерикализме, ненависти к этническим меньшинствам, особенно к цыганам и ирредентам соседних народов, а также евроскептицизме²². В последующие годы автор опубликовал ещё несколько работ на ту же тему²³.

В связи с исследованиями ультраправых в регионе Восточной Европы хотелось бы также выделить работу венгерских авторов Анны Кенде и Петера Креко, предметом изучения которых являются праворадикальные партии и ксенофобские настроения в Центральной и Восточной Европе. В 2019 году они опубликовали статью под названием «Xenophobia, prejudice, and right-wing populism in East-Central Europe». На примере Венгрии, Румынии, Словакии и Болгарии авторы исследовали различные характеристики национализма в указанном регионе, а также факторы межгрупповой напряжённости, особенно в контексте антииммигрантского политического дискурса. По их мнению, успех правого радикализма на постсоциалистическом пространстве заключался в высокой, но нестабильной национальной идентичности, основанной на опыте хрупкого национального суверенитета, глубоко укоренившейся и социально приемлемой (т. е. нормативной) межгрупповой вражде с меньшинствами (особенно по отношению к меньшинству рома) и на эффективном использовании иммигрантской угрозы в этом контексте²⁴.

В 2018 году вышел в свет сборник «The Oxford Handbook of the Radical Right» под редакцией Йенса Ридгрена, в котором был сделан широкий обзор идеологии и деятельности правых радикалов и исламистов, их взаимодействия с религиозными институтами, влияния глобализации и пр. Исследования, представленные в сборнике, касались не только европейских стран, но и России, США, Австралии, Израиля и Японии²⁵. В предисловии д-р Ридгрен также пишет о культурном расизме как важной составляющей новой праворадикальной идеологии. При этом влияние культурного расизма автор напрямую связывает с изменениями социальной среды в связи с ростом миграционных потоков.

Рост иммиграции как причины усиления праворадикальных настроений активно обсуждался многими авторами в активный период миграционного кризиса 2015–2018 гг. С такой позицией были согласны большинство исследователей, например: Льюис Дэвис из Union College в США и Самит Деоле из университета Мартина-Лютера в г. Галле-Виттенберге в Германии, которые анализировали этот феномен на примере региона Центральной и Северной Европы – Дании, Финляндии, Венгрии, Австрии и Норвегии²⁶. С ними согласен проф. Маскингамского университета (США) Керберг Джейсон, который проанализировал это явление на примере голосования в парламенты 16 европейских стран²⁷, и многие другие. При этом они считают, что главной проблемой иммиграции являются не только культурные отличия иммигрантов от коренного населения Европы, которые могут быть причиной социальной фрустрации, но и опасения трудового класса относительно того, что их места могут занять иммигранты, готовые получать меньшие деньги за тот же труд.

Социально-экономические аспекты миграционного кризиса, приведшие к росту популярности праворадикалов, исследуются в работах проф. Erasm University в Роттердаме – Менно Фенгера, в которых на примере компаративного анализа миграционных процессов и активности ультраправых в США, Швеции, Нидерландах, Бельгии, Германии и Франции он делает вывод о том, что новыми избирателями ультраправых становятся белые представители рабочих профессий, причём зачастую это образованная прослойка, которая постепенно вытесняется с рынка труда трудовыми мигрантами из стран третьего мира²⁸. Этой же точки зрения придерживаются и многие другие исследователи, в частности проф. греческого Panteon University Василики Георгиаду, сотрудница британского University of Exeter – доктор социологии Ламприни Рори – и асс. проф. Афинского университета экономики и бизнеса Костас Руманиас. В своей совместной работе «География европейских ультраправых в XXI веке: мезоуровневый анализ» («Mapping the European far right in the 21st century: A meso-level analysis»), опубликованной в 2018 г. в журнале «Electoral Studies», они, опираясь на широкую выборку социологических исследований в 28 европейских странах в период с 1999 по 2014 г., сделали вывод о том, что экономические сложности, связанные с притоком иммигрантов, усиливают позиции даже не правых радикалов, которые в большей степени эксплуатируют культурную негативную реакцию обывателей, а правых экстремистов, стремящихся к слому существующих политических и экономических систем²⁹.

Антимусульманские настроения как идеологическая основа в деятельности многих европейских праворадикальных групп были исследованы в статье Дэвида Белла и Зана Страбака «Исключение мусульман в Восточной Европе и Западной Европе. Сравнительный анализ антимусульманских настроений во Франции, Норвегии, Польше и Чехии» («Exclusion of Muslims in Eastern Europe and Western Europe. A Comparative Analysis of Anti-Muslim Attitudes in France, Norway, Poland and Czech Republic»). Она была опубликована в журнале «International Journal of Minority and Group Right» в ноябре 2020 года. В качестве источника авторы использовали данные Европейского социального исследования в 4 странах за 2014–2015 гг. Они выяснили, что антииммигрантские подходы, существующие в странах с давней историей иммиграции из стран третьего мира, т. е. в странах Западной Европы, в значительной степени отличаются от подходов в странах Восточной Европы с минимальным присутствием мигрантов. Результаты анализа показывают, что как уровни, так и детерминанты антимусульманских настроений в этих двух европейских регионах сильно различаются, причём самый высокий уровень антиисламских настроений фиксируется в странах с самым низким числом мусульман – в Польше и Чехии, что объясняется активной антиисламской пропагандой, поощряемой в т. ч. правительством³⁰.

Говоря о компаративном анализе правого радикализма, нельзя не сказать об огромной исследовательской работе, которую проводит Центр анализа правого радикализма в Лондоне (Center for Analysis of the Radical Rights – CARR). Созданная в 2017 году д-ром Мэтью Фельдманом эта организация объединила основных исследователей этого явления в разных странах мира. На протяжении последних лет CARR публиковал разного рода исследования, сделанные на основе компаративного анализа в различных странах мира или в отдельных регионах, посвящённые самым разным аспектам правого радикализма: идеологии, популизму, международным связям и т. д.³¹ Можно выделить также отдельные доклады CARR о праворадикальном популизме³², идеологии ультраправых³³, а также об их организационной структуре, опубликованные в декабре 2020 г.³⁴ В частности, обращает на себя внимание серия статей ряда авторов, посвящённая анализу деятельности праворадикалов в период пандемии коронавируса. Например, ст. научный сотрудник CARR В. Энгель доказывает в одной из своих статей, опубликованных на сайте организации, «Станет ли мир более толерантным после пандемии COVID-19?» («Will be the world more tolerant afet r the Covid-19 Pandemic?»)³⁵, что праворадикальные партии потеряли часть своей популярности в период пандемии, поскольку миграционные потоки существенно сократились, а общественный дискурс сместился «в сферу здравоохранения и государственных антикризисных мер – в поле, где радикалы чувствуют себя менее уверенно, чем в вопросах иммиграции, беженцев и членства в ЕС»³⁶.

В 2018 году CARR опубликовал результаты исследования (доклад) Йенского института демократии и гражданского общества (IDZ) в сотрудничестве с лондонским Институтом стратегического диалога (ISD). Исследование называется «Любящие ненависть. Антимусульманский экстремизм, радикальный исламизм и спираль поляризации» («Loving Hate. Anti-Muslim Extremism, Radical Islamism and the Spiral of Polarization»), его авторами стали британский исследователь, ст. научный сотрудник CARR Майк Фиелиц совместно с немецкими исследователями Юлией Эбнер, Якобом Гуулем и Матиасом Квентом.³⁷ В нём идёт речь о взаимозависимости антимусульманского и исламистского экстремизма и радикализма. На основе качественного и количественного анализа социальных сетей в период с 2013 по 2017 год было проанализировано более миллиона немецкоязычных антимусульманских и исламистских интернет-материалов. Результаты этого исследования вполне предсказуемы: «враждебность к мусульманам и исламистский фундаментализм тесно взаимосвязаны. Стратегии мобилизации и вербовки зеркально отражают друг друга, и есть также идеологические совпадения. Это становится особенно очевидным в их интернет-пропаганде в социальных сетях»³⁸.

Тема исламского экстремизма в Европе и в мире – это отдельный пласт в исследованиях. С момента превращения исламского экстремизма в значимый фактор угроз европейской и американской безопасности с 11 сентября 2001 года стали появляться серьёзные исследования исламизма и исламского терроризма. Прежде всего исследователей интересовало, что представляет собой модель религиозного исламского экстремизма, распространившегося по странам Запада. В 2005 г. в журнале «The Journal of Conflict Resolution» появилась статья под названием «Сравнительная оценка радикального исламского терроризма в Европе и Северной Америке: сравнительное исследование» («Mixed Logit Estimation of Radical Islamic Terrorism in Europe and North America: A Comparative Study»). Её авторы, Карлос Пестана Баррос и Изабель Проенса, попытались на основе анализа множества исламистских террористических атак в Европе, США и Канаде с сентября 1979 по декабрь 2002 г. выделить основные характеристики исламистского терроризма. Цель авторов состояла в том, чтобы на основании внешних признаков определить с высокой степенью вероятности, что нападение совершено исламистами. Авторы определили, что для модели исламистского терроризма характерны (в порядке убывания) «слепые» взрывы, ставящие целью поражение как можно большего количества абсолютно посторонних людей, чтобы запугать общество и руководство страны, показательные казни «неверных» и захват заложников³⁹.

Американский судебный психиатр Марк Сейджман, лично обследовавший арестованных исламистских экстремистов, попытался выстроить модель радикализации мусульманской молодёжи. Будучи государственным консультантом по борьбе с терроризмом, он написал монографию «Террористические сети джихада без лидера в XXI веке» («Leaderless Jihad Terror Networks in the Twenty-First Century»), увидевшую свет в 2008 году. В ней он развенчал бытовавший в то время в историографии миф о том, что джихад невозможен без лидера и без поддержки мусульманского сообщества. Он доказал, что исламистский террор возможен даже на индивидуальной основе при условии воздействия определённых внешних факторов и «групповой динамики». Например, травматические события, пережитые лично или о которых стало известно, могут вызвать внутренний протест у молодых людей. Они интерпретируют это возмущение через определённую идеологию, будучи мусульманами – через исламскую, более прочувствованную и понятую, чем какие-либо другие, основанные на чуждых доктринах. Обычно в чате или других форумах в Интернете приверженцы разделяют это моральное возмущение, которое перекликается с личным опытом других. Именно так происходит превращение обычных мусульман в исламистских радикалов, террористов-одиночек, «одиноких волков», и именно так часто происходит формирование мелких террористических групп, не связанных с каким-то общим центром принятия решений⁴⁰. Эту точку зрения разделяют и другие исследователи, например: Квентин Викторович⁴¹, Митчел Зильбер, Эрвин Барт⁴² и пр.

Отдельная группа работ касается темы пропагандистских инструментов, с помощью которых такие ведущие террористические группировки, как «Аль-Каида» и «Исламское государство», осуществляют вербовку новых членов. Стоит отметить одну из последних и наиболее значимых работ – монографию польского исследователя, научного сотрудника Оксфордского университета Мирона Лакоми «Интернет-пропаганда «Исламского государства»: сравнительный анализ» («Islamic State’s Online Propaganda: A Comparative Analysis»), изданную в Лондоне в 2021 г. В ней на основе анализа целого ряда электронных изданий ISIS автор показывает, что эта организация делает ставку на продуманную и высокоэффективную пропаганду в Интернете, а не в печатных изданиях, распространяемых по старинке в мечетях.⁴³ Если же говорить о содержании и направлениях пропаганды, то большинство исследователей согласны с тем, что как пропагандистская машина «Исламского государства», так и пропаганда «Аль-Каиды» направлены на оправдание террора как единственного, с их точки зрения, метода насаждения «единственно правильной» версии ислама⁴⁴.

Вообще, сравнительному анализу различных исламистских экстремистских групп посвящены исследования целого ряда авторов. Так, в 2016 году в Вашингтонском университете была защищена и затем опубликована диссертация Ибрагима Гемея «“Аль-Каида” и “Исламское государство”: сравнительное исследование нарративов джихадистов» («Al-Qaeda and the Islamic State: A comparative study of the jihadi narratives»). В ней автор исследовал основные отличия между «Аль-Каидой» и «Исламским государством» как движением против государства. Представляя первое как революционное движение, а второе как организацию государственного строительства, он утверждает, что, несмотря на свою джихадистскую природу, обе группы придерживаются разных нарративов и стратегий. При этом автор показывает, что ISIS создавалось как мегагосударство (халифат), которое рассматривало как минимум весь мусульманский мир как свою будущую территорию. Следовательно, эта организация де-факто направляет свою деятельность на разрушение всех других государств, рассматривая даже исламские страны как предателей ислама⁴⁵.

Исследование сходства и различий между двумя крупнейшими исламистскими группировками было продолжено и другими авторами. Например, в 2020 году в иранском академическом журнале «Fundamental and applied Studies of the Islamic World» была опубликована статья трёх исследователей – Эхтияра Резы, Алавиана Мортезы и Вали Алемеха: «Сравнительное исследование групп “Аль-Каиды” и ИГИЛ» («Comparative Study of Al-Qaeda and ISIS Groups»). В ней авторы изложили основное сходство и основные отличия этих двух террористических групп. В качестве сходных черт они определили происхождение их идеологии, апокалиптическое мировоззрение, прагматизм, антизападное видение, вера в иерархическую структуру в их системе, воинственность, антишиитский подход, универсальность и применение киберпространства. Что же касается отличий, то авторы сделали акцент на разных подходах к идее установления исламского халифата, к психологической и медийной тактике, военной стратегии, на разницу во взглядах на исламскую идентичность и, наконец, на то, как «Аль-Каида» и ISIS смотрят на женщин и меньшинства. Исследование пришло к выводу, что, несмотря на некоторые идентичные свойства, эти организации обладают очевидными различиями во многих аспектах, особенно в структуре, целях, функциональных возможностях, методах действий или операций, качестве лидеров и средств. Несмотря на это, их основные цели практически одинаковы: насилие над невинными людьми и их уничтожение, поскольку идеология обеих групп исходит из того, что «остальные», те, кто не разделяет их взглядов на ислам, их целей и задач, «заслуживают того, чтобы их убили»⁴⁶.

Существует и ряд других исследований, где делается аналитическое сравнение «Аль-Каиды» с другими радикальными организациями, например: с «Хизбаллой», ХАМАС и «Палестинским исламским джихадом»⁴⁷ или с группой исламского джихада в Египте⁴⁸. Все они сходились в том, что «Аль-Каида» либо выступала в качестве зонтичной организации, либо оказывала прямое или косвенное содействие региональным исламистским структурам по всему миру. Существуют также обзоры деятельности отдельных фундаменталистских организаций по всему миру, в т. ч. «Аль-Мухаджирун», объявленной в целом ряде стран террористической организацией за вербовку боевиков для участия в вооружённых конфликтах и террористических атаках⁴⁹, «Братья-мусульмане», которую большинство исследователей считают ответственной за содействие любым формам деятельности по распространению идей всемирного халифата⁵⁰⁵¹,а также «Хизб ут-Тахрир» и «Таблиги Джамаат».

По двум последним организациям существует довольно много литературы вследствие различных оценок их деятельности – от умеренных исламистов, чья деятельность разрешена и даже приветствуется, до террористов и экстремистов, с которыми необходимо бороться всеми доступными методами. Например, Томас Гуглер, сотрудник университета им. Гёте во Франкфурте-на-Майне, характеризует «Таблиги Джамаат» как «мирную миссионерскую организацию». В своей статье «Новая религия “Таблиги Джамаат” и Дават-и-Ислами и трансформация ислама в Европе» («The New Religiosity of Tablighi Jamáat and Dáwat-e Islami and the Transformation of Islam in Europe») он сравнивает её идеологию и деятельность с миссионерскими суфийскими движениями Дават-и-Ислами и Сунни Дават-и-Ислами и приходит к выводу, что, хотя их мирный характер не подлежит сомнению, «реконструкция повседневной жизни и индивидуальных маркеров идентичности, основанная на примерах Пророка и салафов (благочестивых предков), как они изображались в литературе по хадисам», содействует радикализации мусульман⁵². С другой стороны, такие исследователи, как Марк Габориа из Франции, Алекс Алексиев из США и многие другие, дают этому движению оценку как враждебному демократическим ценностям, цель которого состоит в «покорении мира в духе джихада»⁵³.

Примерно такие же характеристики даются и панисламистской партии «Хизб ут-Тахрир» (ХТ). Несмотря на то, что она действует свободно во всех странах Европы, кроме Германии и России, партия характеризуется большинством исследователей как экстремистская или радикальная. Причём практически все авторы солидарны в том, что ХТ является более эффективной в странах Запада, чем на Востоке, где она во многих странах запрещена или действует под жёстким контролем. Так, Мадлен Груэн, старший аналитик НЕФА (NEFA – Nine Eleven Finding Answers Foundation), отмечает на примере деятельности партии в США: «Компонент стратегии “Хизб ут-Тахрир” состоит в том, чтобы внушить американским мусульманам чувство отчуждённости, чтобы они отвернулись от своей страны и вместо этого идентифицировали себя как членов уммы». Это, как считает автор, «стратегия изоляции американских мусульман от остального общества»⁵⁴. В то же время эта организация, стремящаяся к созданию всемирного халифата, находится в жёсткой оппозиции ко всем прочим мусульманским общинам, проповедующим отличные, в том числе и классические, версии ислама, что настраивает против неё не только власти исламских стран, но и рядовых мусульман. Это доказывает турецкий автор Ихзан Йылмаз в своём компаративном исследовании, посвящённом деятельности этой партии в Британии, Узбекистане, Турции и Египте.⁵⁵ Именно этот фактор, по его мнению, стал ключевым в успешной деятельности организации с низким уровнем исламского образования и, наоборот, в провале в странах с устоявшимися религиозными взглядами на ислам.

В мировой историографии существует достаточно много работ, которые, используя метод компаративного анализа, стремятся выяснить общие и отличительные черты террористических актов и нападений исламистов в разных странах. Например, можно упомянуть одну из последних исследований на эту тему – статью Ш. Харрис-Хоган, Л. Доусон и А. Амарасингама «Компаративный анализ природы и эволюции местных джихадистских угроз в Австралии и Канаде (2000–2020)» («A Comparative Analysis of the Nature and Evolution of the Domestic Jihadist Threat to Australia and Canada (2000–2020)»), опубликованную в голландском журнале «Perspectives of Terrorism», выпускаемом при поддержке Лейденского университета⁵⁶. Пожалуй, такие статьи позволяют увидеть масштабы угроз, но они не дают никакой ясности с т. з. долгосрочных тенденций и глобальных рисков.

Этот недостаток компенсируется работами, стремящимися построить социально-экономические и политические модели и прогнозы исламистского терроризма. В этой связи необходимо упомянуть доклад американского Центра стратегических и международных исследований (CSIS) «Ислам и модели терроризма и воинствующего экстремизма», опубликованный в 2017 г.⁵⁷ На основе анализа огромных пластов статистического материала из разных стран мира автор, Энтони Кордесман, пришёл к выводу, что большинство террористических актов совершаются исламистами в мусульманских странах, причём на долю ISIS, «Аль-Каиды», «Джебхат ан-Нусры» и «Талибана», т. е. основных террористических организаций, приходится лишь 17 % всех терактов. Значительная часть нападений совершается одиночками, прошедшими индивидуальную радикализацию в Интернете и не связанными ни с какими группами. То же самое касается и жертв – их в исламском мире в 43 раза больше, чем в Европе и Северной Америке. Всего же, например, в 2016 году 83 % всех исламистских атак и 90 % их жертв пришлось на мусульманские страны. Социологические опросы показали также, что деятельность экстремистов поддерживается крайне небольшим числом мусульман как в Азии, так и в странах Запада. Причём только 17 % из них считают религию решающим фактором при вербовке джихадистов для террористических организаций. Однако внешняя политика США и других западных стран, несмотря на декларируемую ими борьбу с террором, не встречает всенародной поддержки среди мусульман. Исходя из вышеизложенного, автор делает вывод, что правительства исламских государств являются естественными союзниками, а не противниками Запада в их борьбе с исламистским экстремизмом⁵⁸.

Отдельно хотелось бы отметить работы, призванные проанализировать возможную связь между эмиграцией из мусульманских стран и исламистским терроризмом в странах Запада. Влияние террора на иммигрантов и беженцев из мусульманских стран исследуется в работе Тэйлора Саймека из университета Центральной Флориды «Европейский иммиграционный кризис: анализ того, как террористические атаки повлияли на популяцию беженцев в Европе» («The European Immigration Crisis: An Analysis of how Terror Attacks have Afef cted Immigrant and Refugee Population in Western Europe»)⁵⁹. Говоря об иммигрантах, необходимо выделить работу асс. профессора Департамента политических наук португальского университета г. Минью Марии ду Сео Пинто Арена, которая в 2017 году опубликовала при поддержке Центра перспективных исследований им. Роберта Шумана (European University Institute) статью в серии «EUI Working Papers» под названием «Исламский терроризм на Западе и международная миграция: «дальний» или «ближний враг внутри? Свидетельства» («Islamic Terrorism in the West and International Migrations: The “Far” or “Near” Enemy Within? What is the Evidence»). В ней проанализированы официальные материалы расследований основных террористических атак с 11 сентября 2001 года в США до 2016 г. в Брюсселе и Берлине. Главный сенсационный вывод, сделанный автором: основная террористическая угроза со стороны исламистов Западу исходит не от иммигрантов или беженцев, а от доморощенных экстремистов, родившихся в этих странах и проживающих там на протяжении нескольких поколений, «которые вдохновляются продолжающимся джихадом в Сирии»⁶⁰.

Эту категорию людей, путь их радикализации и вербовки ISIS для участия в боевых действиях в Сирии изучала уже упоминавшаяся Лорне Доусон. В феврале 2021 года она опубликовала при поддержке Международного центра по борьбе с терроризмом в Гааге статью «Компаративный анализ данных по западным иностранным боевикам в Сирии и Ираке: кто поехал и почему?» («A Comparative Analysis of the Data on Western Foreign Fighters in Syria and Iraq: Who Went and Why?»). Автором был проведён анализ данных, включая опросы, 34 иностранных боевиков из различных стран Западной Европы, Британии, США и Канады. Было доказано, что их средний возраст составляет 26 лет, 18 % из них – женщины, 15 % – новообращённые в ислам. В основном это представители низших социально-экономических слоёв общества, многие совершали ранее уголовные преступления. В своей работе автор также опровергает распространённый миф о том, что идеология, в частности религия, являлась главным мотивом при вербовке и участии этих людей в деятельности террористических групп на Ближнем Востоке⁶¹.

В 2017–2019 гг. европейские и американские власти инициировали целый ряд исследований, касающихся рисков, связанных с возвращением этих боевиков в западные страны. В 2017 году под эгидой Совета Европы вышло компаративное исследование коллектива авторов «Возвращение иностранных террористов-боевиков в Европу. Сравнительное исследование» («Returning Foreign Terrorist Fighters in Europe. Comparative Analysis»). В работе анализируется законодательные инициативы и правоприменительные практики в отношении боевиков, граждан стран – участниц СЕ, возвращающихся по основному месту жительства. В данной работе выделены различия и сходства в понимании этого явления в странах мониторинга, положительные и отрицательные последствия принятых мер, а также описан опыт международного сотрудничества по этому вопросу⁶². Той же теме, но уже в рамках ЕС посвящён отчёт, подготовленный под эгидой Европарламента, под названием «Возвращение иностранных боевиков в ЕС. Последующая оценка» («The return of foreign fighters to EU soil. Ex-post Evaluation»). Изменения в законодательстве и правоприменительной практике в Евросоюзе в этой связи анализировались на основе компаративного анализа в Бельгии, Дании, Франции, Германии, Нидерландах и Великобритании⁶³.

Существуют также более детальные исследования на тему иностранных боевиков на службе у террористических исламистских групп, ставящие целью анализ как причин их отъезда и возвращения, так и мер, предпринимаемых не только западными, но и мусульманскими странами для их нейтрализации. Например, в 2019 году под эгидой Королевского института международных отношений и при поддержке Фонда Конрада Аденауэра вышел сборник работ на эту тему под редакцией Томаса Ренарда «Возвращающиеся в Магрибе: сравнение политики в отношении возвращающихся иностранных боевиков в Египте, Марокко и Тунисе» («Returnees in the Magreeb: Comparing Policies on Returning Terrorist Fighters in Egypt, Morocco and Tunisia»)⁶⁴.

Что касается российской историографии по теме исламизма, то выводы российских учёных в целом повторяют выводы их коллег из других стран мира. Однако есть и исключения. Например, в одной из последних монографий на эту тему авторов Л. Гринина и А. Коротаева «Исламизм и его роль в современном исламском обществе» делается вывод о том, что «исламизм по большей части не является радикальным движением», что это политическое течение, представляющее собой «форму социальной и политической деятельности, основанную на идее, что общественная и политическая жизнь должна направляться системой принципов ислама»⁶⁵. Таким образом, авторы пытаются разделить исламизм на умеренный и радикальный, хотя сама формулировка «политическая и общественная жизнь в соответствии с системой принципов ислама» уже является радикальной. Ведь речь идёт о требовании отказа от светской формы правления в пользу исламских норм шариата, которые отрицают идею равенства мужчины и женщины, свободу вероисповедания и др. демократические ценности.

Есть и другая крайность: когда авторы увязывают ислам и исламизм, считая, что «оправданием экстремистских действий радикальных сил служит… исламское вероучение», а также утверждают, что «радикализм, политический ислам в ещё большей степени провоцируется Западом, его презрением к ценностям исламской цивилизации, стремлением использовать экстремистские силы против неугодных режимов»⁶⁶.

В то же время российская историография богата исследованиями, для которых характерен глубокий анализ предмета изучения. Так, в 2017 году Институтом Африки РАН и Российским университетом дружбы народов был издан второй выпуск сборника «Исламские радикальные движения на политической карте современного мира», посвящённый на этот раз региону Северного и Южного Кавказа. В работе предпринята попытка полномасштабного анализа генезиса и эволюции радикальных течений ислама во всех регионах российского Северного Кавказа и в странах Южного Кавказа. Подъём исламистских движений здесь рассматривается в контексте цивилизационного краха, охватившего после распада СССР многие постсоветские республики, когда идейный кризис, соединённый с экономическим коллапсом, привёл к возникновению националистических течений, построенных либо на т. н. «историческом наследии», либо на возрождении религиозного фундаментализма, что часто подаётся как «возвращение к истокам и нравственной чистоте»⁶⁷.

Этот подход в значительной степени совпадает с выводами вышеупомянутого исследования немецких авторов – Й. Керстена и Н. Ханкель, которые исследовали в 2013 году феномен возрождения правого радикализма на постсоциалистическом пространстве⁶⁸, и доказывает, что причины возрождения радикализма в этом регионе совпадают вне зависимости от специфики радикализма.

В связи с исламизмом на Северном Кавказе интересна также монография С. А. Рагозиной «Дискурс политического ислама (на примере интернет-пространства Северного Кавказа)». В своей работе автор проанализировал русскоязычный сегмент Интернета данного российского региона, который характеризуется наиболее высоким уровнем распространения радикального ислама. На основе качественного и количественного контент-анализа и ивент-анализа она показала преемственность международного дискурса политического ислама в северокавказском интернет-пространстве⁶⁹.

Стоит выделить работы одного из специалистов по исламу в России, профессора кафедры теологии и заведующего лабораторией деструктологии Московского государственного лингвистического университета – д. и. н. Р. А. Силантьева. В частности, в своей статье «К вопросу об экспансии радикальных форм ислама в Российской Федерации», опубликованной в 2012 г. в «Вестнике Челябинского государственного университета», он проанализировал идеологические аспекты салафизма (ваххабизма), лежащие в основе большинства исламистских теорий. Он выделил такие их особенности, как буквальная трактовка Корана, отношение к джихаду как к форме борьбы, в том числе вооружённой, с врагами ислама, отрицание каких бы то ни было других толкований Корана, кроме салафитских, резко негативное отношение к другим мировым религиям – христианству и иудаизму, последователей которых они не считают «людьми Книги», а также требование отказаться от любых светских форм политического правления в пользу шариата. Он также исследует историю распространения ваххабизма на территории Кавказской и Поволжской уммы в 90-х гг. XX века⁷⁰.

Если говорить о глобальных проблемах исламского радикализма, то необходимо отметить одну из последних универсальных работ в этой области – докторскую диссертацию А. М. Серебровой «Исламистские радикальные движения и организации: этапы развития и направления противодействия», защищённую в 2020 г.⁷¹ В ней автор провёл теоретико-методологический анализ проблемы международного терроризма вообще и исламского терроризма в частности. Был прослежен генезис исламских радикальных организаций в сторону экстремизма и террора, проанализированы исторические предпосылки возникновения и эволюции основных исламских экстремистских движений: «Талибан», «Аль-Каида» и «Исламское государство», особенности их идеологии и механизмов функционирования и т. д. На примере этих трёх организаций автор показывает, как процесс регионализации приводит к массовому созданию целых террористических сетей, управляемых из единого центра, хотя и имеющих определённую степень автономии. Также в диссертации хорошо показано, как эти «организации выступают пропагандистами собственной модели государственного устройства, которая, на их взгляд, являясь противоположностью несправедливой западной модели, должна заложить основу современного мирового порядка»⁷².

Необходимо отметить также и другие работы российских авторов, специализирующихся на региональной проблематике, такие как, например, монография В. Я. Белокреницкого и Р. Р. Сикоева «Движение “Талибан” и перспективы Афганистана и Пакистана», изданная в Институте востоковедения РАН в 2014 г., в которой авторы рассматривают истоки и важнейшие черты функционирования исламистского режима «Талибан» в Афганистане (1996–2001), причины его краха, перебазирования в Пакистан и возрождения с одновременным возникновением движения «Талибан» в Пакистане⁷³.

Особенности эволюции исламского радикализма в Пакистане, начиная с 70-х гг. прошлого века, прослеживает в своей кандидатской диссертации «Исламский радикализм и экстремизм в Пакистане в конце ХХ – начале XXI вв.» (2013) Ольга Чекризова. В ней она анализирует основные тренды в эволюции пакистанского исламизма, проблемах активности и взаимодействия исламистских организаций и движений, деятельности экстремистских и террористических группировок, влиянии этнорегионального и территориального аспектов. Особое место в работе отведено «изучению сочетания местного и «импортного» элементов радикально-экстремистской идеологии, роли 5 религиозных партий в политической жизни ИРП, экстремистской пропаганде и террористический активности исламистов».⁷⁴ В 2013 году ею также были опубликованы в журнале «Вестник МГИМО» две статьи на ту же тему. В них автор исследует в том числе вопросы взаимодействия исламистов Пакистана и Афганистана, а также анализирует различные варианты внутриполитического развития Пакистана с учётом фактора исламизма⁷⁵.

Так же, как и в мировой историографии, отдельный пласт работ российских исследователей посвящён компаративному анализу деятельности не только вышеуказанных ключевых исламистских организаций, но и независимых от них экстремистских групп. Прежде всего речь идёт об уже упоминавшихся «Таблиги Джамаат» и «Хизб ут-Тахрир», а также «Братьях-мусульманах», запрещённых в России. Здесь следует отметить работу Сергея Маркедонова «The Rise of Radical and Nonofifcial Islamic Groups in Russia’s Volga Region», в которой он приходит к выводу, что идеология, замкнутость и закрытость «Таблиги Джамаат» делает его последователей нетерпимыми к другим мусульманам, не говоря о представителях других религий. Подобная среда потенциально может повлечь к увеличению числа активных исламистов, не ограничивающих свою деятельность только миссионерством⁷⁶.

Более подробно деятельность и идеология «Таблиги Джамаат» исследуется в статье И. Н. Комиссиной «Движение “Таблиги Джамаат”: теория и практика радикализма», опубликованной в 2011 году в журнале «Проблемы национальной стратегии». В ней автор анализирует основные особенности этой организации и риски, которые она несёт как для обычных исламских общин, так и для рядовых мусульман. При этом указывается, что, несмотря на внешне миссионерский характер её деятельности, она не отрицает применение вооружённого джихада⁷⁷.

Особенности панисламистской партии «Хизб ут-Тахрир» рассматриваются в работе Н. В. Кошелевой «Умеренный исламизм в США (на примере деятельности «Хизб ут-Тахрир аль-Ислами»)», опубликованной в белорусском журнале «Научные труды Республиканского института высшей школы». Несмотря на то, что автор считает панисламистскую партию умеренной организацией, чья деятельность сводится к «интеллектуальному осмыслению места исламской цивилизации в современном мире, критике западного общества и надежде на восстановление халифата», она признаёт её политический характер, который предусматривает в т. ч. и при определённых обстоятельствах «возможность вооружённого захвата власти».⁷⁸

Пропагандистские инструменты и методы деятельности этой организации на примере Великобритании описываются российским исследователем Е. Н. Егоровым в статье «“Хизб ут-Тахрир” на Западе: идеология и специфика деятельности», которая увидела свет в 2017 году в журнале «Исламоведение». Автор указывает, что в своей деятельности ХТ всё чаще делает упор на работу в Интернете, в том числе на языках стран пребывания. Он считает, что партия стремится занять место официального духовенства, не справляющегося, по её мнению, со своими обязанностями в деле воспитания молодого поколения европейских мусульман. Постоянно поднимая в информационном пространстве проблему положения мусульман в мире и агитируя за создание единого халифата, «Хизб ут-Тахрир» пробуждает в европейских мусульманах излишний интерес к политике и религии, а заодно ненависть к институтам западной демократии⁷⁹.

Хотелось бы также упомянуть статью Р. Сулейманова «“Хизб ут-Тахрир аль-Ислами” в России: идеология, структура организации, деятельность», в которой он доказывает, что, несмотря на декларативный отказ от насилия, эта партия никогда не осуждала террористические акты, более того, допускала насильственный захват власти и фактически занимается подготовкой мусульман к последующей вербовке для участия в террористических атаках⁸⁰.

Изучению феномена организации «Братья-мусульмане» (БМ), которая смогла получить власть в Египте после свержения президента Хосни Мубарака, посвящена статья коллектива авторов во главе с академиком РАН А. М. Васильевым «Новый альянс в борьбе за лидерство в арабском регионе», опубликованная в 2019 г. в журнале «Азия и Африка сегодня», в которой анализируется роль «Братьев-мусульман» в победе «арабской весны» в Северной Африке, а также поддержка, которую им оказывал катарско-турецкий альянс⁸¹.

Анализ поражения «Братьев-мусульман» в Северной Африке анализируется также в ряде работ российских авторов, например в статье руководителя Санкт-Петербургского центра изучения современного Ближнего Востока, к. и. н. Гумера Исаева, «Братья-мусульмане в арабском мире в 2011–2014 гг. от триумфа к катастрофе», которая была опубликована на сайте Российского совета по международным Делам (РСМД) в 2015 г. Автор показывает, как исламистская организация, прошедшая непростой путь от просветительского общественного движения до ведущей политической силы в Египте, сумевшей выстроить тесные отношения с властями целого ряда исламских государств, потерпела крах именно из-за потери народной поддержки и признания. Политический проект БМ в истории Египта XXI века стал первым удачным опытом прихода к власти исламистов в светском государстве через демократические механизмы. Однако экстремизм БМ, их провалы в социально-экономической сфере оттолкнули от них большинство бывших сторонников, что позволило военным достаточно безболезненно вернуть страну на путь авторитарного светского правления. В качестве альтернативного пути автор показывает развитие политической деятельности БМ в Тунисе, где партия «Ан-Нахда» сумела сохранить своё присутствие в политической системе, пойдя по пути умеренных исламистов Иордании и Марокко, которые нашли компромисс с правящим классом и были допущены до участия в некоторых политических институтах⁸².

Наконец, проблема исламского экстремизма в восточных республиках бывшего СССР была изучена также в целом ряде исследований. Можно выделить работу А. А. Казанцева и Л. Ю. Гусева «Угроза религиозного экстремизма на постсоветском пространстве», изданную в 2017 году Центром изучения перспектив интеграции при университете МГИМО МИД РФ. В работе сделан вывод, что самые сильные и агрессивные экстремистские структуры в Центральной Азии базируются в Узбекистане, что объясняется, прежде всего, не идеологическими или религиозными, а социально-экономическими проблемами страны, а также её относительной закрытостью для сотрудничества с внешними партнёрами. Определённые риски авторы видят и в Кыргызстане, где существуют, с их т. з., благоприятные возможности для присутствия самых разных религиозных веяний. По мнению авторов, Туркменистан, несмотря на существующий в стране жёсткий, авторитарный режим, даёт наибольшее число джихадистов на душу населения на постсоветском пространстве, а самый низкий уровень исламистской угрозы имеет место в Армении в силу минимального присутствия мусульман (в том числе этнических) в религиозной структуре общества⁸³.

Как видим, при всём многообразии работ, посвящённых теме радикализма и экстремизма, в мировой, и особенно в российской, историографии имеется достаточно мало универсальных исследований, которые одновременно охватывали бы максимальное количество факторов, влияющих на состояние общественной безопасности: антиэкстремистское законодательство и правоприменительную практику, общее законодательство, влияющее на свободу деятельности и популярности радикальных организаций, уровень ксенофобии в обществе, уровень преступности, связанной с проявлениями ненависти и деятельностью радикалов и экстремистов, наконец, идеологию и непосредственно саму их деятельность. Каждый из вышеперечисленных факторов, который, как правило, становится предметом отдельного изучения, не в состоянии объяснить в полном объёме явление под названием «радикализм» или «экстремизм». Лишь совокупный анализ всех факторов может претендовать на полноценное исследование проблемы. Данная монография призвана восполнить существующий пробел.

Введение

В рассматриваемый период риски экстремизма, правого и исламского радикализма существенно обострились на фоне роста ксенофобии и социальной напряжённости, миграционного кризиса и пандемии COVID-19. В мире фиксировалась поляризация, между консервативными и либеральными лагерями практически по всем вопросам, влияющим на рост популярности этих организаций, обострялись противоречия в подходах к миграции, усиливалась стигматизация и радикальные проявления.

Если в предыдущие исторические периоды борьба с этими явлениями происходила в русле и на фоне традиционных для стран Запада либеральных и демократических процедур без использования жёстких ограничительных мер, то сейчас ситуация изменилась. На протяжении последних 5 лет мы видим, как власти на пространстве ОБСЕ принимают достаточно жёсткие решения, направленные, с одной стороны, на ужесточение антиэкстремистских и антитеррористических мер, что неизбежно связано со свёртыванием демократических свобод, а с другой стороны, на усиление контроля и нейтрализацию потенциальных угроз, которые могут исходить от «групп риска». К этим группам, как правило, сегодня относят мусульман, незаконных мигрантов и лиц, ищущих убежища, в меньшей степени ультраправых и ультралевых радикалов, исламистов и даже отдельные лингвистические меньшинства.

То, что происходит ужесточение непопулярных мер, свидетельствует о возрастании угроз, связанных с экстремизмом и радикализмом. И это оправданный шаг, который вполне может иметь временный характер. Но то, что к группам риска были фактически отнесены определённые религиозные и лингвистические меньшинства, говорит, с одной стороны, о том, что власть в большинстве стран мониторинга начинает рассматривать их как один из основных источников радикализма и экстремизма, и это вполне объяснимо с учётом того, что многие праворадикальные и популистские партии вошли в правительственные коалиции и определяли политику своих стран в рассматриваемый период. С другой стороны, это свидетельствует о том, что в западном мире происходит эрозия демократических ценностей, что ведёт к ещё большей отчуждённости тех самых меньшинств, которые становятся ещё более уязвимыми перед лицом радикальных и экстремистских вызовов.

Глава 1
Законодательные изменения, касающиеся меньшинств. Антиэкстремистское законодательство

Следует признать, что страны ЕС, США и Канада в целом имеют достаточно развитое антидискриминационное законодательство, чего, впрочем, нельзя сказать о России, где это законодательство находится в стадии становления. В рассматриваемый период власти отдельных стран мониторинга предпринимали попытки для того, чтобы закрыть остающиеся бреши.

В 2018–2020 гг. много делалось для реальной интеграции меньшинств в Германии. Основные изменения коснулись улучшения положения беженцев и соискателей убежища, желающих пройти обучение или переобучение, смягчения законодательства относительно трудоустройства, перерасчёта выплат, полученных в виде заработной платы, при расчёте социального пособия, упрощения процесса допуска высококвалифицированных специалистов на рынок труда Германии, имплементации тех или иных новых положений ЕС на национальном уровне⁸⁴.

Отдельные усилия предпринимались для улучшения положения женщин, представителей ЛГБТ и пр. в смысле их защиты от дискриминации. Например, Греция в 2019 году стала девятой страной в Европе, которая приняла закон об изнасиловании на основе отсутствия согласия (без применения физического насилия)⁸⁵. 6 июня 2019 года она внесла соответствующую поправку в Уголовный кодекс. В ней чётко указано, что, для того чтобы преступление считалось изнасилованием, не требуется физического насилия и что основное внимание не уделяется сопротивлению. Однако эти изменения всё ещё не соответствуют рекомендациям Комитета против пыток ООН о том, что изнасилование и другие формы сексуального насилия рассматриваются как форма пыток. Это крайне важное положение направлено на защиту женщин как от бытового насилия, так и от дискриминации на рабочем месте.

8 марта 2018 года парламент Шотландии принял закон об улучшении гендерного представительства в государственных советах, который носит характер «позитивной дискриминации». В частности, он определил, чтобы в государственных советах 50 % неисполнительных членов составляли женщины, чтобы уменьшить гендерное неравенство в советах и учреждениях государственного и частного секторов⁸⁶. Тем не менее этот закон недавно был оспорен в Высшей сессии Сессионного суда Шотландии организацией For Women Scotland из-за включения трансженщин в новую систему квот⁸⁷.

По данным Европейской комиссии по борьбе с расизмом и нетерпимостью (ЕКРН), в 2018 году в Нидерландах были достигнуты заметные улучшения в области прав ЛГБТИ, патриотического воспитания меньшинств и политики интеграции мигрантов и рома⁸⁸. Первое улучшение касается Меморандума об эмансипации 2018 года, который предусматривает конкретные меры по эмансипации и поощрению социального обеспечения и признания ЛГБТИ. Второе касается общенациональной антидискриминационной кампании 2018 года, которая включает общественные мероприятия, такие как празднование отмены рабства, и образовательные меры по поощрению терпимости и равенства в школах в качестве обязательного элемента гражданского воспитания. Третье улучшение связано с расширением интеграционной политики на национальном уровне, что привело к активизации помощи иммигрантам и беженцам в нидерландских муниципалитетах. Четвёртое улучшение определяется как «прекращение национальной политики сокращения числа традиционных лагерей рома»⁸⁹.

В июне 2020 года Верховный суд США в деле «Босток против округа Клейтон» признал, что федеральные законы, запрещающие дискриминацию по признаку пола в сфере занятости, также запрещают дискриминацию по признаку сексуальной ориентации и гендерной идентичности⁹⁰. Тем не менее для других областей, помимо сферы занятости, защита по признаку сексуальной ориентации и гендерной идентичности до сих пор не определена.

Тем не менее в Польше и США, где у власти находились правоконсервативные силы, проводилась политика, направленная на ограничение прав ЛГБТ. Например, в Польше это приобрело достаточно массовый характер на местном и региональном уровне. Так, несколько польских муниципальных или региональных советов приняли резолюции, называющие их территории «зонами, свободными от ЛГБТ». В общей сложности более 100 муниципальных органов приняли такие резолюции, в основном на юге-востоке Польши⁹¹. Европейский парламент в своей резолюции решительно осудил их принятие (463 голоса за, 107 против, и 105 воздержались)⁹². Несмотря на то, что принятые в Польше резолюции носят необязательный (только декларативный) характер, Европейский парламент призвал польские власти осудить эти акты и отменить все резолюции, направленные против прав ЛГБТИ. Кроме того, депутаты Европарламента призвали Комиссию следить за тем, как используются все средства ЕС, напоминать заинтересованным сторонам об их обязательствах по недопущению дискриминации и о том, что такие средства не должны использоваться в дискриминационных целях⁹³.

Администрация президента США Д. Трампа, которая с самого начала достаточно прохладно относилась к защите прав ЛГБТ, в отличие от предыдущей администрации, запретила военнослужащим – представителям трансгендерных меньшинств – проходить военную службу, а также отказалась обеспечить защиту, запрещающую дискриминацию по признаку гендерной идентичности и сексуальной ориентации для студентов и наёмных работников. Все ссылки на ЛГБТК были удалены с вебсайтов Белого дома, Государственного департамента и Министерства труда сразу же после вступления в должность Трампа. Беженцам из числа ЛГБТК было запрещено въезжать в страну, спасаясь от дискриминации. Часть этого дискриминационного законодательства была введена под знаменем защиты религиозных меньшинств⁹⁴.

Угрозы, связанные с насильственным экстремизмом и терроризмом, заставили практически все страны мониторинга также предпринять целый ряд усилий на законодательном попроще.

Общей тенденцией было ужесточение антиэкстремистского законодательства, а также расширение полномочий спецслужб. В частности, это касалось контроля за Интернетом. Так, 1 ноября 2019 года в рамках Федерального управления уголовной полиции Германии было создано специальное подразделение по борьбе с исламистским терроризмом и экстремизмом⁹⁵. В Нидерландах были предприняты меры для совершенствования прокурорского реагирования на случаи экстремизма и дискриминации, а также расширения возможностей населения, позволяющих информировать государственные органы о своих подозрениях относительно этих проявлений⁹⁶. Напомним, что ранее институт специальных прокуроров по вопросам дискриминации был создан также в Испании и ряде других стран.

В Польше 1 марта 2018 года был принят «Закон о противодействии легализации преступных доходов и финансированию терроризма»⁹⁷. 18 марта 2019 года президент России В. Путин подписал закон «О внесении изменений в статьи 7 и 7.1 Федерального закона “О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путём, и финансированию терроризма” и статьи 7 и 10 Федерального закона ”О национальной платёжной системе”», подразумевающий, что адвокаты, нотариусы и предприниматели, оказывающие юридические и бухгалтерские услуги, будут обязаны замораживать средства или иное имущество клиента, в случае если он включён в специальный список лиц, финансирующих преступную деятельность, либо если у них возникли подозрения, что данные операции осуществляются в целях легализации (отмывания) доходов, полученных преступным путём, или финансирования терроризма⁹⁸.

6 июня 2018 г. был принят и в мае 2019 г. дополнен британский Закон «О борьбе с терроризмом и безопасности границ», который ликвидировал пробелы в свете «современных моделей радикализации» и ужесточил контртеррористические меры и ответственность за ряд преступлений.⁹⁹ В частности, поощрение терроризма, распространение публикаций террористического содержания и ряд других действий по подготовке к террористическим атакам карается теперь тюремным сроком до 15 лет¹⁰⁰.

Кроме того, он предоставляет главе МВД Великобритании дополнительные полномочия, наделяя его правом определять с одобрения парламента зоны за пределами страны, в которой подданные Соединённого Королевства под предлогом необходимости защиты их от угрозы терроризма не могут оставаться или в которую они не могут въезжать. И те британцы, которые не последуют этим указаниям, либо проникнут в указанную зону, либо не согласятся её покинуть, столкнутся с угрозой лишения свободы на срок до 10 лет. Также, согласно положениям нового акта, теперь будет противозаконно выражать какую-либо поддержку запрещённым организациям, а также публиковать их символику: изображения флагов, эмблем или формы, что позволило бы предположить, что автор этих заявлений и публикаций может либо состоять в запрещённых организациях, либо являться их сторонником¹⁰¹. По имеющейся информации, в ближайшее время в Британии будет разрабатываться новый закон о спецслужбах, который расширит их полномочия. В частности, предполагается, что в Британии введут реестр иностранных агентов, существующий сегодня в ряде других стран¹⁰².

15 октября 2018 года в Нидерландах были приняты поправки в антитеррористическое законодательство. Это позволило увеличить сроки предварительного следствия для подозреваемых в серьёзных террористических преступлениях и упростило сбор генетического материала у подозреваемых для тестирования ДНК. Этот закон также распространил обязанность сообщать о всех террористических преступлениях, в том числе о преступлениях, которые всё ещё находятся в стадии подготовки, и установил, что судья может отказать в праве голоса лицам, осуждённым за террористическое преступление¹⁰³.

21 июня 2018 г. в Канаде был принят Билль С-59, который также расширяет полномочия спецслужб по ведению наружного наблюдения, а также по проведению кибератак¹⁰⁴.

Во Франции 24 июня 2020 года вступил в силу новый закон, известный как «Loi Avia», названный в честь члена парламента Летии Авиа, которая принадлежит к партии президента Э. Макрона «Реcпублика в марше»¹⁰⁵. Этот законопроект направлен на борьбу с различными формами высказываний, разжигающих ненависть в Интернете, с террористическими высказываниями и детской порнографией. В соответствии с ним, интернет-платформы должны снимать публикации «явно» незаконного контента в течение 24 часов после того, как пользователь или полиция пожалуются на него. Кроме того, согласно закону, была создана специальная юрисдикция, задачей которой является преследование за ненависть в Интернете; закон облегчает человеку сообщение о содержании ненависти провайдеру; создаётся Обсерватория ненависти в Интернете под руководством Высшего совета по аудиовизуальным средствам (CSA), который является регулирующим органом в области коммуникаций¹⁰⁶.

Кроме того, в 2020 году правительство представило в парламент два весьма противоречивых закона. Один из них – «Закон о сепаратизме», направленный против исламского экстремизма, который существенно затронет права мусульманского меньшинства, ставит под государственный контроль все средние школы, включая частные, а также запрещает домашнее обучение школьников¹⁰⁷. Второй – «Закон о глобальной безопасности», который призван защитить сотрудников полиции от онлайновых призывов к насилию. Статья 24 этого закона квалифицирует в качестве преступления показ в СМИ или соцсетях лица или передачу информации о личности любого дежурного офицера «с целью нанесения ущерба его физической или психологической неприкосновенности». Это правонарушение влечёт за собой наказание в виде тюремного заключения на срок до одного года и максимального штрафа в размере 45 000 евро. Этот законопроект подвергся резкой критике со стороны журналистов и правозащитных групп, которые утверждают, что он ограничит свободу прессы и приведёт к снижению ответственности полиции¹⁰⁸.

Что касается России, то 2 декабря 2019 года здесь был принят закон о расширении перечня лиц, которым запрещено быть учредителями, участниками и членами некоммерческих организаций, в том числе общественных и религиозных объединений. В федеральные законы «Об общественных объединениях», «О некоммерческих организациях» и «О свободе совести и о религиозных объединениях» была внесена поправка, запрещающая организациям и физическим лицам, счета которых заморозила Межведомственная комиссия по противодействию финансированию терроризма, становиться учредителями, а также членами или участниками некоммерческих организаций. 23 мая 2020 года в России также был принят закон «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации (в части совершенствования законодательства о выборах и референдумах и обеспечения основных гарантий избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации)», запретивший осуждённым по «экстремистским» и «террористическим» статьям Уголовного кодекса избираться в представительные органы муниципальных образований и законодательные органы власти в течение пяти лет после снятия или погашения судимости¹⁰⁹.

Одновременно с этим в США, России, Франции, Британии, ФРГ и в ряде других стран происходило расширение списков запрещённых террористических организаций и символики¹¹⁰.

В рассматриваемый период в Германии и России были приняты законы, допускающие лишение гражданства для лиц, которые участвовали в террористическом ополчении на Ближнем Востоке. 11 октября 2018 года президент России Владимир Путин подписал закон о поправках в закон «О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию», согласно которому въезд может быть не разрешён, если иностранец участвует в деятельности экстремистской организации¹¹¹. В Германии аналогичный закон был принят 8 августа 2019 г.¹¹² В 2017 ещё более жёсткий закон был принят в Нидерландах¹¹³, а в 2014 году – во Франции¹¹⁴, в 2015 году – в Канаде¹¹⁵ и во многих других странах.

Фактически в рассматриваемый период имел место только один случай либерализации антиэкстремистского законодательства. 27 декабря 2018 года президент России Владимир Путин подписал два закона о частичной декриминализации состава ст. 282 УК (возбуждение ненависти) путём введения механизма административной преюдиции¹¹⁶. Законы вводили в Кодекс об административных правонарушениях новую ст. 20.3.1 (возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства), диспозиция которой практически совпадает с ч. 1 ст. 282 УК, но содержит оговорку «если эти действия не содержат уголовно наказуемого деяния». В качестве наказания предполагаются штраф до 20 тысяч рублей, обязательные работы сроком до 100 часов или арест на срок до 15 суток. Вводится ответственность и для юридических лиц: для них предусмотрен штраф в размере 250–500 тысяч рублей. Срок давности привлечения к административной ответственности по этой статье составит год. В первую часть ст. 282 УК при этом вводится оговорка о том, что ответственность по этой статье наступает после «привлечения к административной ответственности за аналогичное деяние в течение одного года»¹¹⁷. Иными словами, в случае если нарушитель в первый раз допустил правонарушение, квалифицируемое как возбуждение ненависти либо вражды, то он несёт не уголовную, а административную ответственность. Но после второго случая в течение года оно уже квалифицируется как уголовное. Такая реформа была произведена ввиду явной чрезмерности наказания за первое правонарушение.

В 2020 году в стране были сделаны первые шаги в направлении расширения законодательного понятия «экстремизм» и ответственности за радикальные проявления. Дело в том, что, оставаясь в целом едиными в вопросе об ужесточении антиэкстремистского законодательства, а также в вопросе расширения полномочий спецслужб, страны мониторинга продолжают сохранять различия в вопросе о том, что такое экстремизм. Если США и ряд западных стран не готовы рассматривать распространение ненавистнической идеологии как преступление, опираясь на принципы свободы слова и Первую поправку к Конституции США, то Россия, Германия, Франция, Италия, Польша и ряд других стран рассматривают такие преступления в качестве отдельного преступления. Создаётся впечатление, что ситуация начинает меняться в сторону распространения ответственности за экстремизм на ненасильственную сферу. 7 октября 2019 года правительственная Комиссия по противодействию экстремизму Великобритании опубликовала свои выводы и рекомендации в докладе «Борьба с ненавистническим экстремизмом»¹¹⁸.

В нём определяется новая категория экстремистского поведения, помимо терроризма и насильственного экстремизма, – «экстремизм ненависти» (ненавистнический экстремизм). Он определяется как поведение:

• Которое может разжигать ненависть, или проявлять стойкую ненависть, или двусмысленно высказываться по поводу насилия и излагать моральные основания для насилия.

• Которое основано на ненавистных, враждебных или расистских убеждениях, направленных против чужой группы, которая воспринимается как угроза благополучию, выживанию или успеху внутренней группы (определяемой как жертва).

• Которое причиняет или может причинить вред отдельным лицам, сообществам или обществу в целом.

В апреле 2020 г. правительство Шотландии начало рассматривать новый законопроект «О преступлениях на почве ненависти и общественном порядке». Главным в законе было введение в правовой оборот ответственности за новое преступление – «разжигание ненависти». Однако опасения со стороны правозащитников в отношении свободы слова не позволили на конец 2020 г. перейти к его обсуждению¹¹⁹.

Страны мониторинга в своей законотворческой деятельности уделяли также большое внимание тем целевым социальным группам, которые, с точки зрения властей, являются объектом радикализации. Их жизнедеятельность ограничивалась, а меры, предпринимаемые в их отношении, были направлены на ограничение их присутствия в стране.

Так, новый закон о беженцах, принятый греческим парламентом в марте 2020 г., сократил время рассмотрения заявлений на статус беженца, упростил процедуру экстрадиции, усложнил приём в государственные школы детей беженцев и увеличил срок получения разрешения на работу для зарегистрированных просителей убежища¹²⁰. Таким образом, новое греческое правительство снова видит угрозу общественной безопасности в мигрантах и вернулось на путь ограничения их прав и сокращения их численности.

24 сентября 2018 года в Италии был принят закон «Об иммиграционной безопасности», предложенный министром внутренних дел и заместителем председателя правительства – М. Сальвини, возглавлявшим право-популистскую партию националистического толка «Лига»¹²¹. Закон ставил своей целью ограничение присутствия мигрантов в Италии. Он облегчил процедуру депортации из страны (исключения составляют только те люди, для которых на родине есть угроза смерти или пыток), а также ужесточил наказание для организаторов торговли людьми.

В США были предприняты беспрецедентные ограничительные меры, направленные против иностранцев. Ещё 27 января 2017 года президент Д. Трамп своим Исполнительным указом № 13769 «О защите нации от иностранного террора при въезде в Соединённые Штаты»¹²² в целях борьбы с исламистскими террористами запретил краткосрочный въезд в страну всем иностранцам из Ирана, Ирака, Сирии, Ливии, Судана, Сомали и Йемена. Этот первоначальный запрет на поездки был дважды пересмотрен, сначала ещё одним указом, изданным в марте того же года¹²³, а затем президентской прокламацией «Усиление возможностей и процедур проверки на предмет выявления попыток проникновения в Соединённые Штаты террористов или других угроз общественной безопасности», которая была издана 24 сентября 2017 года¹²⁴. Эта последняя прокламация добавила Венесуэлу, Северную Корею и Чад в список стран, подпадающих под запрет, с тем чтобы этот запрет формально не имел дискриминационного характера по отношению к мусульманам. Несмотря на целый ряд судебных исков, 26 июня 2018 года Верховный суд США поддержал запрет Трампа на поездки из нескольких стран¹²⁵. Консервативное большинство в суде согласилось с аргументом администрации Трампа о том, что так называемый «мусульманский запрет» был разработан для защиты национальной безопасности США. Суд не нашёл доказательств дискриминации или религиозных предрассудков и постановил, что это была беспристрастная, нейтральная политика, оправданная соображениями национальной безопасности.

В июле 2018 года администрация Трампа ещё больше сузила круг оснований для предоставления убежища¹²⁶. После этого право остаться в стране потеряли жертвы семейного насилия, жертвы преследования со стороны преступных группировок, а также лица, против которых на родине выдвинуты официальные обвинения¹²⁷.

В ноябре 2018 года администрация Д. Трампа ввела запрет на получение убежища для нелегальных иммигрантов, проникающих на территорию страны, минуя пограничные пункты въезда¹²⁸. Министерство национальной безопасности также оказало давление на правительства Гондураса, Гватемалы и Сальвадора с тем, чтобы они подписали соглашения «о безопасных третьих странах», которые требуют, чтобы мигранты, намеревающиеся получить убежище в США, в первую очередь искали его в этих странах¹²⁹. В случаях, когда проситель убежища уже находится на территории США, он будет депортирован в одну из этих трёх стран, но не в страну происхождения, что облегчает задачу по депортации лиц, ищущих убежища в случаях, когда им угрожает опасность дома. С начала пандемии COVID-19 правительство США отложило на неопределённый срок все слушания в иммиграционных судах, что фактически привело к затруднительному положению лиц, ищущих убежища в Мексике и Гватемале. Эта временная приостановка «безопасного» соглашения с Гватемалой произошла после того, как появились сообщения о том, что США депортировали десятки инфицированных мигрантов в Гватемалу¹³⁰. В связи с пандемией COVID-19 были введены дополнительные ограничения на предоставление убежища. Новые ограничения на передвижение, основанные на приказе, изданном Центром по контролю за заболеваниями, позволяют правительству США возвращать на границе лиц, ищущих убежище, включая несопровождаемых детей¹³¹. Это ограничение передвижения нарушает как американское, так и международное право. Центр по контролю и профилактике заболеваний выпустил это правило без учёта ратифицированных США договоров, в которых говорится, что даже в чрезвычайных ситуациях, таких как пандемия COVID-19, США обязаны защищать беженцев и лиц, ищущих убежища¹³². В январе 2020 г. правительство ввело дополнительный тест для беременных женщин с целью выяснения, не является ли целью приезда в США рождение ребёнка, поскольку по американским законам ребёнок, родившийся в Соединённых Штатах, автоматически приобретает гражданство¹³³. Эти и другие меры правительства фактически привели к сокращению почти в два раза темпов иммиграции в США¹³⁴. Как известно, президент Д. Трамп неоднократно высказывался об иммигрантах как о потенциальных преступниках¹³⁵. Что же касается выходцев из арабских стран, то, с его точки зрения, именно они являлись источником экстремизма в США.

В России 27 марта 2019 года глава Якутии Айсен Николаев подписал указ, запрещающий на территории региона брать на работу мигрантов. Запрет не распространяется на представителей государств, входящих в Евразийский экономический союз (Армения, Белоруссия, Казахстан, Киргизия). Согласно этому указу, мигранты не могли получить патенты по 33 видам экономической деятельности. Среди прочего им было запрещено заниматься оптовой и розничной торговлей, ремонтом автомобилей, строительством, курьерскими доставками, а также работать водителями общественного транспорта, таксистами, сотрудниками кафе и ресторанов, заниматься деятельностью в области права, бухгалтерского учёта, архитектуры и инженерно-технического проектирования, в сфере научных исследований и разработок и прочей профессиональной научной и технической деятельностью. Предприятиям давалось три месяца на приведение количества иностранных работников в соответствие с введённым запретом¹³⁶. Впрочем, судя по тому, что никаких скандалов или массового отъезда мигрантов из Якутии не последовало, он в основном остался на бумаге.

В Канаде правительством провинции Квебек 29 марта 2019 года был представлен дискриминационный Билль № 21 (Закон об уважении суверенитета государства), направленный против религиозных людей, поскольку вводил запрет некоторым работникам государственного сектора, которые занимают руководящие должности, носить религиозную символику во время работы, например: тюрбан, кипу и хиджаб. В эту группу входят учителя, полицейские и судьи¹³⁷. Это отразилось не столько на этих людях, сколько на обычных верующих, прежде всего на мусульманах. Так, после представления этого законопроекта женщины-мусульманки в Квебеке стали сообщать о резком увеличении случаев домогательств и дискриминации. В мае 2019 года «Справедливая женщина», монреальская организация, предлагающая юридическую и психологическую поддержку женщинам, заявила, что получила более 40 звонков от женщин, которые носят хиджаб. Женщины сообщили о широком спектре инцидентов – от агрессивных высказываний до физического насилия. Организация представила резюме своих выводов выборным должностным лицам, изучавшим законопроект¹³⁸.

Схожий запрет был принят в Нидерландах, где с 8 января 2019 года действует «Закон о частичном запрете закрывающей лицо одежды» или закон о запрете бурки («Бурка-бан»)¹³⁹. Закон говорит о том, что ношение одежды, закрывающей лицо, должно быть запрещено в общественном транспорте, а также в образовательных, правительственных и медицинских учреждениях, но всё же разрешено в таких общественных местах, как, например, железнодорожные платформы. Запрет распространяется на паранджи, никабы, полноликие шлемы, балаклавы и маски, но не на головные платки. В статье 1 этого закона предусматривается, что лица, нарушающие правила прикрытия лица, должны быть ознакомлены с этим законом и им должна быть предоставлена возможность снять предмет одежды или покинуть помещение. В случае отказа лица полиция может выписать штраф в размере 150–410 евро. Ранее подобные законы были приняты в целом ряде стран, например: во Франции, Австрии, Бельгии, Болгарии, Дании, Италии, Испании и частично в Германии¹⁴⁰.