Kitabı oxu: «Литературное приложение «Знание-сила: Фантастика. №01/2017»

Будущее

Евгения Халь, Илья Халь
Имитаторы

Никита Макаров не любил пустого трепа на работе. Он мог часами наблюдать за жертвой, почти не двигаясь. Человек-струна, человек-пистолет с взведенным курком. Зато напарник Никиты Андрей болтал за двоих:

– Никитос, я думал, ты сегодня отпуск возьмешь. Все-таки у сына день рождения, нужно мальцу праздник устроить. Зоопарк, аттракционы, кафешка – туда-сюда.

– Успеется, – буркнул Никита, не отрывая взгляда от дверей ночного клуба. Яркая неоновая вывеска призывно мигала в робкой темноте сумерек, отбрасывая цветные блики на лица фанаток, столпившихся возле входа в клуб, и отражалась в сплошном зеркале льда, сковавшем тротуар. Ночью шел дождь, а в полдень вдруг ударил мороз, и улицы Москвы превратились в каток. Девчонки топтались на месте, дробно стучали высокими каблуками сапог по льду, пытаясь согреться. Время от времени одна из них поскальзывалась, хватаясь за спешащих мимо прохожих.

– Да что ты к клубу глазами прилип? – Андрей щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету, – к нашему клиенту все равно наружка прицеплена, ребята звякнут за пару минут до того, как он подъедет. Тем более, что эта звездюлька с такой помпой прибудет – слепой и тот увидит. Как же! Первый концерт после трехмесячной поездки на Тибет! Кстати, какого черта им понадобилось придумывать эту историю о духовном просветлении? Он и без того раскручен дальше некуда.

– Потому что наша звезда так старательно гробила себя с раннего возраста, что даже имитатору понадобилось три месяца, чтобы привести тело в порядок. У этих паразитов тоже есть свой предел регенерации.

– Ну и дождался бы нормального донора. На черта ему этот конченый наркоша, переделанный пластическими хирургами со всех сторон?

– Не донора, а симбионта. Это, во-первых. А во-вторых, наверное, ждать было нельзя. Имитатор был то ли очень старым, то ли очень слабым, в общем, первым на очереди. А очередь у них там – как я слышал – ох, какая длинная.

Мобильник в кармане Никиты тихонько зажужжал, на экране высветился мамин номер. Макаров с тихим вздохом выключил телефон – это был единственный способ избавиться от длительных нравоучений. Он заранее знал все, что она скажет: в день рождения сына можно было взять выходной. Все родственники и друзья уже давно поздравили мальчика – лишь родной отец так и не объявился до вечера, а ребенок страдает без матери, и внимание папы для него особенно важно. Никита испытал укол вины, привычный, как хронический насморк.

– Сколько твоему Антошке? – спросил Андрей.

– Пять.

Напарник немного помолчал и тихо сказал:

– Пять лет… возраст, в котором возможен первый симбиоз. Ты предупредил мать, чтобы она твою бывшую на порог не пускала?

– Совсем с ума сошел? – взорвался Никита, – какой симбиоз? Что ты мелешь?

– Да я же просто…

– Так что нам теперь каждого пятилетнего ребенка подозревать? И о какой бывшей ты говоришь? Моей бывшей жены уже нет! Лина умерла! Вместо нее осталась тварь, паразит, ленточный червь! А ты меня спрашиваешь, подпущу ли я ее к своему сыну? Да я ей башку разнесу, если она только к двери подойдет! – Никита замолчал, тяжело дыша.

– Никитос, ты меня прости! Я это… ляпнул, не подумав, честно! Просто я за пацаненка твоего переживаю, подстраховать хочу. Одно дело на работе, когда чужих людей выслеживаешь, и совсем другое, когда свои – можно сказать – в группе риска. Никто ведь не знает, что в ней осталось от Лины, а что сожрал имитатор. Материнский инстинкт – это такая мощная штука, покруче атомной бомбы. Вот и выходит, что каждая женщина – это потенциальная Хиросима, а может быть, и вместе с Нагасаки, – Андрей неуверенно хохотнул, пытаясь сгладить ситуацию. Но Никита не улыбнулся шутке.

Внезапно ожила рация в машине:

– Они подъезжают. Удачи, ребята!

– Спасибо! – Никита погладил снайперскую винтовку, лежащую на коленях. Винтовка была прикрыта курткой – обычная мера предосторожности от взглядов любопытных прохожих. Андрей завел мотор машины. Из-за угла медленно и торжественно выплыл белый лимузин. Толпа у входа в клуб оживилась. Фанатки завизжали, подпрыгивая от нетерпения. Из гущи толпы вынырнул юркий парень с фотоаппаратом. Он остановился на краю тротуара, внимательно посмотрел на противоположную сторону улицы, туда, где стояла машина Андрея и Никиты. Андрей кивнул парню. Фотограф едва заметно кивнул в ответ.

Из лимузина вышли два широкоплечих охранника. Несколько самых отчаянных поклонниц бросились к машине, пытаясь забраться внутрь. Охранники осторожно, но решительно оттеснили их в сторону, на минуту повернувшись спиной к дверям лимузина. Фотограф ловко проскочил за спинами телохранителей, вплотную подошел к машине и быстро отснял несколько кадров.

– Никаких фотографий! Немедленно уберите этого придурка! – истерически завопил король российской поп-музыки, закрывая лицо руками. Один из телохранителей обернулся на крик, схватил парня, пытаясь оттащить в сторону, но фотограф намертво вцепился руками в дверь машины, загородив певцу выход. Водитель выскочил из лимузина, открыл дверь с другой стороны, и певец, чертыхаясь, вышел. Он стоял напротив машины Андрея и Никиты, на противоположной стороне улицы, зябко кутаясь в роскошное пальто из леопарда. Лицо его выражало бесконечную скуку и презрение. Момент настал!

Этого имитатора они выслеживали целый месяц. Обычно Макаров любил работать спокойно и неторопливо: выбрать место на крыше напротив дома, где часто бывала жертва, заранее пристреляться, а потом затаиться, терпеливо ждать, как минимум, несколько часов, отработать, и тихо уйти. Но этот имитатор был очень осторожен: установил пуленепробиваемые стекла в квартире, от машины к дверям студии звукозаписи перемещался бегом, старался всегда находиться в толпе. А у охотников был строгий приказ: посторонние не должны пострадать. Поэтому пришлось импровизировать: устроить спектакль, чтобы изолировать имитатора от людей хотя бы на несколько минут.

Никита вскинул винтовку. И в этот момент певец посмотрел в глаза Макарову. Их разделяла трасса с едущими по ней машинами, и он не никак мог видеть лицо стрелка так же ясно, как видел его Никита через оптический прицел. Но Макаров знал: имитатор почувствовал охотника и посмотрел в глаза смерти. Может быть, в первый раз за всю свою долгую, нескончаемую – по человеческим меркам – жизнь. Красная пунктирная линия пролегла между охотником и жертвой, от вен к венам, через бешеный пульс ненависти Макарова. Он ненавидел имитаторов, поэтому всегда безошибочно узнавал их в толпе. Они были повсюду: на улице, на экране телевизоров, в метро. Неузнанные, неотличимые от обычных прохожих, те, кто всегда рядом. Но для Никиты они были помечены особым знаком: чужеродностью. Он кожей ощущал притаившегося в человеческом теле паразита, и никогда не ошибался. Он не нуждался в приказах начальства, сведеньях агентов, которые следили за имитаторами, фотографиях и видеосъемках на закрытых совещаниях в Министерстве Обороны. Макаров мог бы просто ходить по улицам и отстреливать их всех по очереди. Но это было бы шагом в пропасть, скольжением в хаос, поэтому Никита подчинялся приказам. Хотя иногда, в особо тоскливые и злые ночи, когда память жадным суккубом вползала в одинокую постель, он отправлялся на свою собственную охоту в каменных джунглях большого города. Винтовка оставалась дома, человек-пистолет становился человеком-ножом. В кармане лежали несколько желейных конфет-червячков, которые он оставлял на месте убийства. Это был своеобразный код, понятный только Никите и имитаторам. Макаров называл их паразитами, ленточными червями, и они знали об этом. А наутро комментаторы новостей со скорбными лицам сообщали о новой жертве «конфетного маньяка», и большой город вздрагивал, зябко передергивая плечами мостов.

Макаров выстрелил. Андрей немедленно рванул машину с места.

* * *

Уютная обстановка, запах жареной картошки, столы, накрытые клетчатыми скатертями – дом, милый дом. Так приятно сидеть здесь, за столиком в дальнем углу столовой и наблюдать за ними. Борис Резников, главврач и владелец небольшой частной клиники, а также верховный советник рактров Лесс, отпил глоток компота из сухофруктов и поморщился: слишком сладко для него, но хорошо для пациентов. Их истощенные организмы нуждаются в глюкозе.

Пациенты принарядились к ужину, как могли. Мужчины просто побрились и причесались, что само по себе было признаком торжественности и первым шагом к возвращению в нормальную жизнь. Зато женщины расстарались вовсю, хотя их понятия о красоте и моде были бесконечно далеки от реальности. Для них не существовало долгих лет, прожитых от дозы к дозе. Это как годы, проведенные в анабиозе: человек заснул двадцатилетним и проснулся тоже двадцатилетним. И неважно, что возле глаз собрались гусиные лапки морщин, а первые снежинки седины посеребрили виски. Тем, кто начал в двадцать-двадцать пять, сейчас за сорок. Сделав шаг из освещенного круга во тьму, а потом снова вернувшись к свету через много лет, для себя самих они остались двадцатипятилетними.

Седые девочки укладывают волосы в ультрамодные прически, взятые из журналов для молодежи, украшают себя гроздьями дешевой бижутерии – так они имитируют благополучие. Этот мир энергичен и громогласен. Чтобы занять в нем свою нишу, нужно быть ярким, броским, выбрать неповторимый имидж. И они старательно создают: короткие курточки с яркими бляшками и двухцветными капюшонами, джинсовые миниюбки, броские туфли на огромных каблуках, украшенные стразами – в них так болят опухшие ноги, но постаревшие девочки мужественно вышагивают от двери столовой до столиков и облегченно вздохнув, присаживаются на стулья.

– Отдохните, девчонки, я сама справлюсь, – любимица Бориса Лина порхала по столовой, украшая стены воздушными шариками и бумажными гирляндами. Ее молчаливый друг Кнаан внес стремянку, собираясь подвесить гирлянды к потолку. Сегодня у них праздник: сыну Лины исполнилось пять лет. Возраст, когда впервые возможен симбиоз человека и рактра. Заметив нежный взгляд Бориса, Лина подбежала к нему, грациозно присела на краешек стула. Прямая спина, сильные балетные ноги, светло-русые волосы рассыпаны по плечам, тонкий профиль – двадцатипятилетняя красавица, которая случайно забрела в дом потерянных жизней. И лишь старческие руки, увитые набухшими узлами вен, так странно и чужеродно смотревшиеся на идеальном теле балерины, выдавали тайну ее недавнего прошлого, разделенного не на дни и ночи, как у нормальных людей, а на дозы и междозье.

– Как дела, Лесс? – прошептала она.

– Борис, – поправил он. – Я теперь Борис, а ты – Лина, а не Элайя.

– Я помню, – ответила она.

Борис тоже помнил тот дождливый день три месяца назад, когда он возвращался домой, в клинику. Машины медленно ползли под холодными струями октябрьского ливня. И вдруг Борис увидел высокого смуглого парня, который нес на руках девушку. Она была без сознания, голова ее безвольно свесилась назад, длинные светлые волосы почти касались грязного тротуара. Парень весь вымок, но словно не замечал этого. Он нес на руках не девушку. Он нес на руках свою северную принцессу. Борис вошел в общее ментальное поле, проскользнул между мыслями прохожих, дотянулся до смуглого парня, просмотрел его прошлое и настоящее.

Его звали Кнаан. Тягучее, горячее, словно красная глина земли хаананской, имя. Такое же обветренное, как его растрескавшиеся губы, навсегда запекшиеся от невыносимой жары. Черные волнистые волосы, влажные, как маслины, глаза. Душными ночами, когда спящие рядом с ним на тощем матрасе братья мечтали о гибких смуглых красавицах, живущих по соседству, Кнаан грезил северной принцессой. У нее были светлые волосы, голубые глаза, хрупкими руками она изящно придерживала балетную пачку, точь-в-точь, как маленькая куколка-балеринка на шкатулке с украшениями, что стояла в спальне его матери. Шкатулку привезли из далекой снежной страны, в которой учился его дядя. С тех пор Кнаан каждую ночь видел во сне, как где-то там, за тридевять земель кружится маленькая балерина среди белых вихрей метели…

Возле Кнаана остановилась черная машина, в которой сидели три коротко остриженных парня с бычьими шеями. Боковые стекла опустились.

– Помогите! – с надеждой сказал Кнаан, – подвезите нас до больницы!

– Сдохни, чурка! – заорал парень, сидящий на заднем сиденье машины.

– Только здесь не сдыхай, чтобы падалью не воняло! Вали в свой Чуркистан и шалаву с собой захвати! – осклабился второй парень, запустив в Кнаана пустой банкой из-под пива. Они засвистели и завизжали, машина рванула с места, окатив Кнаана волной грязи. Он стоял, замерев от отчаяния, от громады большого города, который пережевывал стальными челюстями бесконечный поток машин и пешеходов. В большом городе пощады не жди. Упал – отползи и спрячься, иначе по тебе пройдут торопливые ряды тех, кто, в отличие от тебя, устоял на ногах. Пройдут, не замечая хруста позвоночника под сапогами, втаптывая тебя в жирную грязь.

Борис затормозил возле смуглого парня, выскочил из машины, открыл заднюю дверь.

– Я отвезу вас в больницу, – сказал он. – Давайте положим девушку на заднее сиденье, – Борис протянул руки, чтобы помочь, но Кнаан лишь молча покачал головой и осторожно сел в машину, продолжая прижимать к себе Лину.

– Подождите минутку, я позвоню в клинику, чтобы сотрудники подготовились к нашему приезду, – Борис отошел в сторону, повернулся спиной к машине, достал из кармана мини-передатчик величиной со спичечный коробок. На крошечном экране появился светящийся сгусток: его помощник Эрг.

– Я нашел симбионта. Кто следующий на очереди?

– Ваша сестра Элайя, советник Лесс.

Сердце Бориса сделало один лишний удар. Наконец-то! Он очень боялся, что сестра, больная и слабая, не доживет до симбиоза. Но впереди была длинная очередь из тех, кто старше и слабее, и больше нуждался в новом теле. И даже он, Лесс, верховный советник, глава цивилизации рактров, не мог сделать исключение для своей сестры. Рактры, или имитаторы, как их называют люди – это одна большая семья, разделенная на несколько кланов. А в семье все равны.

– Подготовьте капсулу к выходу на поверхность. Я жду Элайю.

– Координаты прежние?

– Да…

…Борис погладил Лину по волосам. Кнаан слегка напрягся, стоя наверху стремянки. Даже после симбиоза он не избавился от ревности.

– Собирайся, сестричка, поедем к твоему сыну.

– Думаешь, Никита позволит Антону поехать с нами? – в голосе Лины послышалась тревога.

– Думаю, мы сможем его уговорить.

– Мы для него – монстры.

– Потому что он нас боится. Если ты сидишь в темной комнате, каждая тень кажется чудовищем. А мы зажжем свет и покажем твоему Никите, что чудовищ нет, а есть просто люди, непохожие на него, но совсем не страшные. Мы и есть тот самый эволюционный скачок, которого они так давно ждут.

Борис говорил уверенным тоном, но сам он не был уверен в своих словах. Те люди, которые знали о существовании рактров, панически боялись их и всеми силами старались уничтожить.

Рактры прибыли на Землю несколько лет назад и сразу же попытались установить контакт с правительствами разных стран. У них было что предложить человечеству – излечение от многих болезней: рака, СПИДа, наркомании, психических заболеваний, которые считаются неизлечимыми. У рактров не было собственных тел. Они представляли собой сгусток мыслящей энергии. За все время своего существования цивилизация рактров всегда использовала чужие тела, давая взамен панацею от многих болезней. Но цивилизации погибали, симбионты служили недолго, по меркам рактров, которые фактически обладали бессмертием, переходя из одной оболочки в другую. Смерть была для них чем-то непостижимым и отдаленным, пока не возникла проблема с телами. И тогда выяснилось, что даже самые молодые и сильные рактры не могут долго существовать без тела. Смерть заглянула им в глаза, смерть приказала платить по счету.

Сначала земные правительства пришли в восторг. Были созданы тайные лаборатории, в которых изучались возможности симбиоза рактров и людей. Тех, кто согласился на симбиоз, назвали имитаторами. Потому что, вселяясь в тело человека, рактры сохраняли все его мелкие привычки, привязанности и увлечения. А если таковых не было, как, например, у некоторых психических больных, то они создавали новые. Отличить на глаз человека, живущего в симбиозе с рактром, было совершенно невозможно. Кроме того, рактры умели будить спящие в каждом сверхспособности. Одних они наделяли телепатией, других небывалой физической силой. Симбиоз, по сути, был тем самым эволюционным скачком, который давно предсказывали ученые.

Но восторг сменился разочарованием, когда выяснилось, что каждая пара симбионтов уникальна. Иногда рактр доминировал над человеком, иногда наоборот, но в любом случае имитаторами нельзя было управлять. Они подчинялись только старейшинам кланов и верховному советнику. Они были равнодушны к религии, политике, на них не действовала реклама. Кроме того, имитаторы ничем не болели, даже насморком, поэтому фармацевтической промышленности и медицине грозила опасность многомиллионных финансовых потерь. Рактры обладали высокой способностью к регенерации, когда дело касалось центральной нервной системы, психики, крови, обмена веществ, незначительных травм, но они не могли помочь при тяжелых физических увечьях.

Тогда рактрам предложили убраться восвояси, но они не согласились, потому что идти было некуда. Следующим шагом было объявление тайной войны. Специальные подразделения охотников вычисляли и уничтожали имитаторов. Рактры прятались, как могли, и продолжали искать новые тела для тех, кто ждал своей очереди на космических кораблях, лежащих на недоступном для человеческой техники дне океана.

– Чудовищ нет, – прошептала Лина.

Андрей подбросил Никиту до его машины, припаркованной в тупичке, который находился в нескольких минутах езды от дома. Макаров каждый раз устраивал себе короткую передышку по дороге домой, чтобы привести в порядок мысли и чувства. На такой работе необходим буфер для перехода в нормальную жизнь.

Макаров постоял немного, дыша морозным воздухом. Он любил холод, хотя гололед сильно мешал работе: приходилось ездить медленно и осторожно, что для охотников недопустимо. Никита обогнул машину, поскользнулся, едва не упал, достал из багажника яркие свертки с подарками для Антона и переложил их на заднее сиденье. Потом откинул двойное дно багажника, положил в тайник сумку с винтовкой, а из тайника достал пистолет и засунул его за пояс джинсов. Никита сел за руль и позвонил матери.

– Мама, я буду через несколько минут. Отвлеки Антошку, чтобы он не прилип к окну, хочу сделать ему сюрприз.

– Никитушка, Антошка тебя целый день ждал, а сейчас у него гости, – в голосе матери послышалось ликование. – Лина приехала! С ней приехали друзья, они забирают нашего мальчика и везут праздновать к себе, в… – мать слегка запнулась – ну, в центр, где Лина сейчас живет. Это что-то вроде пансионата. У них там сегодня вечеринка в честь дня рождения Антошки.

– Мама! – закричал Никита, заводя мотор, – не дай ей увести Антошку, слышишь?

– Никитушка, я все понимаю, но и ты пойми: ребенку нужна мать, какая бы она не была.

– Это не Лина! Это… я прошу тебя: просто один раз в жизни сделай так, как я тебе говорю, а я потом все объясню! Только не давай им выйти из дома, – Никита дал задний ход, вдавил педаль газа до предела, крутанул руль, разворачиваясь, и машина волчком завертелась на месте.

– Сынок, я не могу! Они уже в лифте. И потом у Лины есть право видеться с ребенком. Да, она, конечно, наломала дров, но ты бы видел, как она изменилась… – Никита, не дослушав мать, прервал разговор, захлопнув телефон-раскладушку.

– Твари! – Никита в ярости ударил кулаком по рулю.

Макаров познакомился с Линой, когда она училась в хореографическом училище. Через несколько месяцев они поженились, Лина забеременела, ей пришлось оставить танцы. Сначала она наслаждалась тихой семейной жизнью с надежным, как кремлевская стена, мужем. Свекровь относилась к ней хорошо. А когда родился Антон, с радостью занялась внуком. Никита целыми днями пропадал на работе, иногда уезжая в длительные командировки, и Лина заскучала. Прежние подруги попадали на гастролях, их жизнь была бесконечным танцем. Днем – на сцене, вечером – в дорогих клубах. Возле красавиц-балерин всегда толпились богатые покровители. Подруги звонили Лине из-за границы, весело щебеча о яхтах и Куршевеле. И Лина учила названия дорогих курортов и изысканных вин, сидя возле телефона в халатике и домашних тапочках. А где-то била ключом шикарная ночная жизнь, которая начиналась в то время, когда она укладывала ребенка и ложилась спать.

И Лина не выдержала. Она устроилась в танцевальную группу, которая выступала в ночных клубах. Памперсы, бутылочки, каши – все осталось дома, с ней был только танец. И горящие глаза зрителей, и драйв отточенных движений в пульсирующем свете танцпола. На рассвете драйв уходил под шум моторов хлебных и молочных фургонов, растворялся в серых от усталости лицах первых прохожих – работяг-муравьев, спешащих на работу. Лина не хотела быть муравьем, она хотела быть яркой бабочкой в вечном полете. И тогда она нашла средство, чтобы полет никогда не заканчивался: доза. Сначала был чистый кокаин, который придавал внешности изысканную, аристократическую бледность, но ей требовалось все больше. И наркодиллеры вдруг стали смотреть не только на пачку купюр в ее руках, но и принялись откровенно шарить глазами по точеной фигуре. Лина ушла из дома, сняла крошечную комнатку, белая изысканность кокаина сменилась черной повседневностью героина. Поклонники заскучали и разбежались, разочарованные предсказуемостью финала. Только один из них по-прежнему смотрел на нее, как на богиню, вернее, на принцессу. Хрупкую северную принцессу.

Его звали Кнаан. Он приехал из далекой жаркой страны, поступил в мединститут, но на втором курсе его отчислили. Вернуться домой неудачником он не решился, поэтому остался в чужом холодном городе, устроился на работу в больницу, оброс нужными связями и всегда мог достать дозу. А если не мог, то просто крал. И когда в их жизни неожиданно появился спаситель Борис, Кнаан стал одним из немногих людей, кто пошел на симбиоз сознательно…

Никита успел вовремя. Лина стояла возле машины, держа Антона за руку. Кнаан придерживал открытую дверь, мальчик счастливо смеялся, глядя на мать. За рулем сидел Борис. Вдоль тротуара плотными рядами были припаркованы машины, и Макарову пришлось остановиться на другой стороне улицы. Никита так быстро выскочил из машины, что поскользнулся и едва не упал.

– Антон, отойди от них! – крикнул Никита, пытаясь перебежать дорогу. Но машины, как назло, одна за другой проносились по трассе, не собираясь уступать дорогу пешеходу. Мальчик растерянно посмотрел на отца. Улыбка на его лице сменилась растерянностью. Никите, наконец, удалось проскочить между машинами, и он помчался к сыну.

– Эй, ты! Убери свои руки от моего ребенка! – прорычал Никита, приближаясь к Лине. Кнаан встал перед ней, молча закрывая женщину собой. Борис вышел из машины, собираясь поговорить с Никитой, но Лина опередила его:

– Никита, я просто хочу устроить ему праздник. Понимаешь? С ним ничего не случится!

Собственное имя в ее устах резануло слух Макарова, еще больше подчеркивая ее чужеродность. Прежняя Лина никогда не называла его Никитой, а только Ником, когда была серьезной, и ласково – Китом.

– Почему Кит? – шутливо спрашивал Макаров, подхватывая ее на руки. Он заранее знал ответ, но ему нравилось слушать, как она смеется, пытаясь выскользнуть из его объятий:

– Потому что ты такой же большой и осторожный!

Он по-прежнему остался большим мужчиной, но перестал быть осторожным.

– Ему не нужны твои праздники! Мой сын не нуждается в грязных паразитах, высасывающих мозг и тело.

Рактры побледнели. Антон, чувствуя напряженность взрослых, выпустил руку Лины. А Никита откинул полу куртки, демонстрируя рукоятку пистолета, и твердо сказал:

– Антошка, пойдем домой, – Макаров взял сына за руку, но мальчик вдруг вырвался и закричал, топнув ногой:

– Ты – злой! Ты кричишь на маму! Я с тобой не пойду!

– Антошка, сынок, мы с… мамой, – это слово далось Никите с трудом, – просто так играем. Идем домой, я тебе целую гору подарков привез!

– Не хочу! – закричал ребенок, делая шаг назад.

– Ну, что ты, – как можно мягче сказал Никита, шагнув вперед. И в этот момент Кнаан, до этого стоявший молча, вдруг предупреждающе схватил Никиту за рукав. Он первым обратил внимание на то, что не заметили другие в пылу спора: ребенок стоял на обледенелом поребрике. И Кнаан хотел просто предупредить Никиту, чтобы тот не делал резких движений. Но Макаров понял иначе и ударил его кулаком в лицо. Мальчик испуганно вскрикнул, шагнул назад, поскользнулся и упал навзничь, ударившись затылком о бампер припаркованного рядом джипа. Глаза ребенка закатились, изо рта медленно поползла тонкая струйка крови.

Лина тоненько взвыла, зажав руками рот. Никита бросился к сыну, упал на колени, принялся гладить его по лицу, шепча:

– Антошка, ты что, а? Открой глаза, сынок, пожалуйста, открой! Что же ты меня так пугаешь? – он просунул руку под голову ребенка, почувствовал что-то горячее, медленно вытащил ее обратно, поднес к глазам, рассматривая кровь сына на своей руке, и вдруг хрипло вскрикнул, закусывая окровавленный кулак. Вскрикнул и начал раскачиваться вперед-назад, сидя на коленях.

Лина упал на колени рядом с ним, обхватила сына, попыталась приподнять его.

– Лина, нельзя! – Борис остановил ее. – Его нельзя сейчас трогать! Он прощупал пульс мальчика и покачал головой, глядя на Кнаана.

– Я «скорую» вызвал, – тихо сказал Кнаан, наклонившись к Борису, – но боюсь, по таким пробкам они не скоро сюда доберутся.

– Даже если бы они добрались быстро, это бы не помогло, – Борис выразительно посмотрел на Кнаана. – Я вижу только один выход из положения: симбиоз.

– Но это ведь физическая травма, – неуверенно сказал Кнаан, – разве среди нас есть те, кто способен на такую регенерацию?

– Есть молодые и сильные, которые могут справиться с детской травмой. Потому что у детей масса тела меньше, чем у взрослых, так что сил вполне хватит на регенерацию. Просто ты этих рактров ни разу не видел. Пока они дожидаются своей очереди, сила уходит. Но в этом случае кто-то из них пойдет вне очереди.

– Это ты все подстроил! Специально подстроил, сволочь, чтобы заполучить моего сына! – Макаров медленно поднялся на ноги. За несколько минут он постарел на много лет, глаза лихорадочно горели на вмиг осунувшемся бледном лице. – Вы все виноваты! Чертовы имитаторы! – он схватил Бориса за горло и прошипел ему в лицо. – Ты его не получишь, мразь! Я вас, гадов, всех передушу, собственными руками передушу, чтобы вы захлебывались своим дерьмом, уроды!

– Это мы уроды? Мы – имитаторы? – Борис с неожиданной силой разжал руки Никиты, и, дрожа от напряжения, медленно опустил их. Макаров попытался вырваться, но Борис держал крепко. – Да это вы имитаторы! Вы – люди! Вся ваша жизнь – имитация: дружба, любовь, семья, помощь близким! Вы клянетесь в верности, но предаете, когда под руку попадается жирный лакомый кусок. Вы кричите о милосердии, открываете бесполезные благотворительные фонды, но торопливо поднимаете стекла машин, когда нищий оборванец, которому не хватает на дозу, бутылку или просто кусок хлеба, протягивает свою грязную руку в чистенькие салоны ваших машин. Вы поете о любви к одним, а спите с другими. Вы умеете любить только тех, кого вы же сами и распяли, а тех, кого еще не доволокли до креста, просто выбрасываете из своей жизни. Потому что жалость вы тоже имитируете, как и саму жизнь. А ты – самый лучший имитатор! Ты ненавидишь нашу расу, потому что чувствуешь в нас собственное нутро! Ты любил женщину, но когда она покатилась по откосу, ты отказался от нее! А теперь готов похоронить своего ребенка из-за дурацких принципов, которые сам себе придумал! Тебе нужен мертвый сын? – голос Бориса вдруг изменился, стал низким, в воздухе пронеслась вибрирующая волна, возникло невыносимо-рокочущее эхо, от которого закладывало уши.

От крика Бориса задрожали стекла машин, с деревьев посыпались сухие ветви, стая ворон, пронзительно крича, взмыла вверх.

Никита опустился на тротуар, сжался в комок, обхватив голову руками.

– Тебе. Нужен. Мертвый. Сын? – повторил Борис.

– Мертвый сын… мертвый сын… – эхом пронеслось по притихшей улице: Макаров медленно покачал головой, посмотрел на ребенка, которого обняла Лина, бросил затравленный взгляд на Бориса и хриплым, дрожащим шепотом сказал:

– Забирайте!

Человек-пистолет дал осечку. Человек-пистолет впервые увидел через прицел не чужую, далекую боль незнакомой мишени, а лицо собственного сына, расколотое черным пунктиром прицельной сетки.

Сидя на тротуаре, он отрешенно наблюдал, как Борис осторожно забрал мальчика из рук Лины, бережно отнес к машине. Кнаан помог дрожащей Лине сесть на заднее сиденье, положил ребенка к ней на колени и сам сел рядом. Макаров поднялся, подошел к машине, заглянул в закрытые глаза сына и вдруг понял: имитаторы помогут. Но когда Антон снова откроет глаза, в них не будет его, Никиты, потому что они окажутся по разные стороны. И вся его ненависть и охота вдруг стали какими-то ненужными, лишенными смысла. Словно скучный кинофильм, который смотришь во время бессонницы, чтобы не разглядывать в сотый раз стены пустой спальни.

Потому что вся твоя жизнь теряет смысл, если видишь чужого себя в глазах твоего собственного ребенка.

Борис завел мотор. Никита бросился к машине, открыл дверь, сел рядом с Борисом и сказал:

– Я еду с вами!

Об авторах

Евгения родилась в 1973 году в Украине, в Киеве. В 1993 году переехала в Израиль, медик по первой профессии, в данный момент учится в университете на вторую академическую степень (тройная магистратура) по специальности: социология, политология и международные отношения.

Илья родился в 1963 году в Израиле, военный в отставке, работает в системе безопасности.

Авторы живут в Израиле, в городе Рош ха Айн. Супруги. Публиковались в российских и зарубежных изданиях: «Химия и жизнь», «Техника-молодежи», «Мир фантастики», «Уральский следопыт», «Новый берег» (Дания, журнал российского Пэн-клуба), «Космопорт», «Чайка» (США), «Супертриллер», «Наша Канада» (Канада), «Эдита» (Германия), «Меридиан» (Германия), «Фантаскоп», «Очевидное-невероятное» (Украина), «Новый дом» (Израиль), сборниках различных издательств.

Андрей Лободинов
Три желания капрала Хюпшмана

Хюпшман пил исключительно чистый абсент. Попытка бармена уболтать его на убойный (бедолага так и сказал – убойный) коктейль с абсентом «Звезда Полынь» привела к внезапной вспышке ярости.

– Ты видел, как вспыхивает подбитый корабль, вывозящий людей с обреченной планеты? Нет, не тот, на котором давно, благополучно и тактически правильно свалило всё командование, а самый последний, на котором улетают те, кто прикрывал отход?! Вот это и есть Звезда Полынь! Понял?! А у тебя тут налита шлюхина моча! С приятным послевкусием и воткнутой туда трубочкой! – орал Хюпшман.

Никто не рискнул засмеяться, хотя рожа у бармена стала потешная. Хюпшман может и не такой бывалый, как из себя корчит. То, что в его теле одни биопротезы остались, само по себе еще ни о чём не говорит. Но он самый старший здесь. Да и Метеоритный Крест только за умение пить абсент не дают. А пить Хюпшман умел. Более того, абсент, казалось, оказывал на его мозг положительное влияние – вспышки ярости сменялись почти лиричным настроением.

Выпито было немало, и беседа перешла к той приятной стадии, когда разговор обычно заходит о женщинах.

– Пандора оказалась грёбаным тропическим раем. Океан и острова, покрытые джунглями. Тамошнему правителю, Дагону ибн Дагону, мало показалось титула короля, и он провозгласил себя императором. Все ровно дышали к его титулам, да и к этой Пандоре. Позже выяснилось, что реальная власть была у его бабы, коронованной под именем Соломониэль. К той ровно дышать непросто, баба огонь. Краля эта пошла еще дальше и объявила себя там едва ли не богиней. А мужа своего соответственно – божеством. И до этого цирка никому за пределами Пандоры не было дела. В космосе чего только не встретишь. Позже там, на Пандоре, часть аборигенов в джунглях нас самих за богов приняла. Типа культ карго. В общем, вся планета работала на Соломониэль – драгоценности, наряды, пластика… Она пыталась засветиться и за пределами своей планетки, разве что в опере петь не пробовала… с жиру бесилась по полной. Правда, молодка не старела совсем, но на ту же пластику всё списывали. Уже потом обнаружили пандорит – кристаллы, которые помогают сохранить молодость. Император не захотел ими делиться. Вот тут припомнили ему все грешки, объявили тираном и послали нас. Операция «Рагнарок». Юмор такой, так называлась гибель богов у этих, древних греков вроде. Как всегда, первой волной шла роботехника и для особо деликатных задач – наш отряд. Брофловски, Красавчик Суарес, жирдяй Ван Боммель, Мактавиш, Петренко… нас десантировали у королевской резиденции. – Видимо, забыв, что намеревался рассказать о пандорийской красотке, Хюпшман смочил горло абсентом и продолжил. Будь на его месте кто помоложе, ему бы уже посоветовали заткнуться, но Хюпшмана перебивать не стали. – Десантный модуль припандорился, выходить не спешим, выжидаем. Шутим, как припиндюрим этой Соломониэль. Вокруг непролазные джунгли. Обезьянки забавные, с голубой шерстью прыгают – любопытствуют, значит, и не боятся совсем. Вдали, посреди моря джунглей, видна здоровенная скала, на вершине которой дворец этого грёбаного монарха. Наконец, накрыли нас напалмом. Так, слабенько накрыли. До заварушки на Инферно далеко. Зверюшек только жалко, обезьянок этих… джунгли сгорели, а наши с неба в ответ накрыли их огневые точки.

Стало ясно, что второй волны напалма уже не будет. Наш выход. Вокруг выжженная земля. Продвигаемся к дворцу. Красиво идём, разве что ковровой дорожки нет. С воздуха прикрывают так, что можно детский сад на прогулку выпускать. На вершину, прямиком ко дворцу ведёт вырубленная в скале лестница, полная сюрпризов от защитников. Вот по ней подняться трудно. Устанешь и покалечишься. А туда никто и не лезет. Наша задача – быть рядом, на подхвате. Залегли, пялимся на эту скалу, ждём, пока нашего дважды Дагона выкурят оттуда.

В скале, по обоим сторонам лестницы, вырезаны львы, драконы и местные твари, мантикоры вроде. Время идёт, мы уже заскучали, Ван Боммель с Суаресом как всегда лаяться между собой начали. Ван Боммель говорит, мол, голубые обезьянки не твои родичи были? Суарес оскалился и грозится жирдяя на сало пустить и Петренко скормить. Петренко вроде не возражает, если только под водку.

Вот не понимаю я таких вещей. Ясный пень, что Суарес обезьяна, а Ван Боммель жирный хряк. Но зачем об этом постоянно напоминать? В общем, когда из пещер в скале полезли эти твари – пандорианские мантикоры, мы почти обрадовались. Твари похожи на тех, что у лестницы в скале вырезаны. Не знаю, может это местный вид. Эндемичный, так сказать. Но надпись «Без ГМО» я бы на них точно не прилепил. Те еще уродцы. Прут и прут, как зомбяк в заварушке на Эмбере. Пришлось буквально размазать их по камню. За нами не заржавело, размазали.

Смотрю, ребята повеселили, подобрались малёх. Вот только так их в тонусе держать и можно. Обычная муштра таких уже не берёт. Элита, мать её. Десантники. Глянул на них и думаю, вот через пару часов всё закончится, а торчать нам на этой Пандоре еще неделю, как на грёбаном курорте. Мактавиш, Петренко и Брофловски забухают на троих. Красавчик Суарес вопреки всем инструкциям за местными юбками гоняться будет, а Ван Боммель хуже всего – расползётся, как та жаба на пеньке, и будет целыми днями трындеть, Суареса доставать… Но дело свое жирдяй знает. Как и любой в отряде. Ничто не могло остановить нас. Нет в Галактике того камня, об который сломалась бы наша коса. И уж точно не об эту скалу царька-экзота.

Ничто не могло остановить нас, кроме людской глупости. По официальной версии, когда Дагон ибн Дагон понял, что это конец, то приказал уничтожить все запасы пандорита, из-за которого началась вся заварушка. Наше командование, узнав, что пандорит уничтожат, напрудило в штаны и приказало немедленно брать скалу штурмом. Нам – прорваться хотя бы на первую террасу. Любой ценой.

Вот теперь стало не до шуток. Понятное дело, огневая подготовка была. Эту скалу вообще в пыль растереть не вопрос, но там же – пандорит! Как бы то ни было, до первой террасы мы почти добрались. Ребята сражались как львы, а каменные львы равнодушно взирали на наши подвиги из своих ниш. Где непосредственно выход с подъёма на террасу, мы попали под шквальный огонь из уцелевшего блиндажа. Прорваться в том месте можно только лобовой атакой, но буквально нельзя было поднять головы. Нас прикрывали сверху, с тыла враг не зайдёт, но задача то была – прорыв наверх… Ван Боммеля ранили. Я приказал ему отойти и ждать, пока подберут свои, но у жирдяя проснулась профессиональная гордость. Остался с нами. А толку с него? Огонь врага стал перед нами непроходимой стеной.

Я приказывал согласно уставу, потом орал на них благим матом. Я кричал, что если они останутся лежать, то загорят, как та местная шалава Соломониэль, и что потом их также вздрючат, потому что они не бойцы, а бабы.

Элита… одно дело сражаться под практически стопроцентным прикрытием. Когда ты на коне, а враг – мясо. И другое – встать под огнём, подчиняясь глупому приказу, зная, что скорее всего погибнешь. Многие из наших врагов на разных планетах, то самое пресловутое «мясо», сражались и умирали за свои грёбаные идеи. А за что должны были умереть мы тут?

Никто не встал. Я их понимал. Но у нас был приказ.

Активированный взрывной механизм жалобно запищал, отсчитывая секунды. Сначала никто даже не поднял голову. Лишь Ван Боммель хрюкнул в общий эфир «отсюда ты не достанешь их, командир». Проворчав, чтоб он заткнулся, я ждал. Постепенно взоры моих залёгших орлов обратились в сторону этого звука. И тогда я кинул гранату. Назад. Поскольку мы лежали чуть выше, то оказались в прямой зоне её поражения.

Что еще сказать. Это была хорошая атака. Можно сказать, образцовая. Казалось, мы летели вверх по лестнице. Мы выполнили задачу – подавили огневую точку, проложив путь тем, кто пойдет за нами. И заплатив за это свою цену. Мактавиша сняли сразу. Потом осел на ступеньки здоровяк Брофловски – получив ту же порцию, что и Мактавиш, он сделал еще пару шагов. Затем покатился вниз Красавчик Суарес. Раненый Ван Боммель, которого вдобавок едва не накрыло вдогонку взрывом моей гранаты, дошёл до самого верха. Просто повезло. Умирая, он еще успел выдохнуть проклятие в мой адрес. Ну, это он не со зла, я не держу на него обиды. Уверен, что он на меня – тоже. Мы же профессионалы, мать его. Петренко с его звериным чутьём на опасность всегда везло. В этот раз везенья не хватило самую малость. Он умер молча. Из всего отряда на Пандоре выжил только я. За тот бой мне и дали Метеоритный Крест, – подвёл итог Хюпшман.

Все молчали, пока тишину не прервала чья-то приглушённая пивная отрыжка.

– Вы наверно ни разу не одевали его? – уважительно спросил кто-то из молодых.

– С какого бы хрена? Конечно одевал, – искренне удивился Хюпшман. – Ты хочешь сказать, я его не заслужил?!

Задавший вопрос кадет изменился в лице. К его облегчению, Хюпшман выжрал уже изрядно абсента и настроен был благодушно, не став заострять вопрос, а продолжив своё повествование.

– Мы задачу выполнили, и на остальное мне плевать, но по большому счёту всё оказалось зря. Запасы пандорита защитники успели уничтожить. Дагон ибн Дагон покончил с собой. А баба его, Соломониэль, жить хотела, аж из юбки выпрыгивала, и ударилась в бега. В итоге девку поймали за её божественный зад в джунглях, когда гоняли там, как мух полотенцем, недобитков-повстанцев. К тому времени оккупационная администрация уже отчаялась обнаружить пандорит. Мне то всё равно – мне его при любом раскладе не видать. Как и любому из вас, салаги. Мои парни полегли там для того, чтоб кто-то из верхушки снял сливки. Но речь не о том. У Соломониэль нашли кусок пандорита. Понятное дело – нелегко женщине расстаться с вечной молодостью. Она прятала его там, где только баба может спрятать. Как по мне, там ему было самое место. – смочив в очередной раз горло, Хюпшман продолжил. – Метеоритный крест мне вручал новоиспеченный король Пандоры. Король со всеми регалиями – вроде как уважение победителей к традициям и суверенитету свободной Пандоры. По сути – марионетка, понятное дело. Тут же стоят наши армейские чины – те, кто дёргают за веревочки. Король говорит мне – что может сделать для вас Пандора в благодарность за ваш подвиг? Смотрю я на этого болванчика – у того в глазах страх и ненависть к «освободителям». Он то думал, что я себе кусочек пандорита клянчить буду. А мне после того, где этот пандорит прятали, брезгливо как-то. Говорю ему – я всего лишь выполнял свой долг. Но раз такое дело, хотелось бы мне вашу экс-королеву, Соломониэль, попользовать чуток. – Хюпшман выдержал паузу, наслаждаясь оживлённой реакцией слушателей.

– Смотрю, у наших армейских чинов глаза округлились. Полкан наш только оценил ситуацию, ухмыльнулся… правда тут же сделал рожу кирпичом. Нормальный мужик, наверху такие редкость. Король же чуток позеленел. На Пандоре к монархии особый пиетет, а тут такое… отвечает, мол, этого я обещать не могу. Экс-королеву публично обезглавят за преступления против народа Пандоры. А попользовать ни до, ни после никак не получится – противоречит этическим нормам, так сказать.

Ладно, говорю, может это и к лучшему, вот слышал я, у Дагона ибн Дагона был платиновый унитаз. А есть у меня, так сказать, голубая мечта – справить малую нужду в платиновый унитаз. Тут все заулыбались натужно, вроде как остаётся всё в шутку перевести. Король тоже улыбнулся, но совсем уж вяло – будто его на смертном одре пощекотали. Ответил, впрочем твёрдо – тоже не выйдет. Унитаз пустили на переплавку. Нужно поднимать разрушенную экономику планеты.

Я киваю понимающе, но с капелькой разочарования, дескать, два отказа не прошли бесследно. Пауза, король обреченно смотрит на меня в ожидании очередной солдафонской издёвки, наши едва ли не семафорят мне – хватит, мол. И тогда я попросил, чтобы меня бросили в яму с пандорианской мантикорой.

При этих словах Хюпшмана слушатели, только что хохотавшие на весь бар, с недоумением уставились на него. Тот продолжил, как ни в чём ни бывало.

– Из оружия чтобы дали только штык-нож. Дальше ничего интересного. Яма как яма, мантикора как мантикора. Пожелание это выполнили, подозреваю, не без содействия короля, больно я его достал предыдущими просьбами. Все, и я в том числе думали, что мне конец. А убить мантикору оказалось не так уж сложно – если отрубить ей хвост, тварь сходит с ума от боли и бессмысленно мечется по яме. Правда потрепать она меня успела изрядно, а потом еще кислота, которая у неё хлестала вместо крови, выжгла мне глаз. Но это мелочи… кое-как подлечили за армейский счёт, после чего без лишнего шума списали в запас. – Хюпшман явно скомкал концовку, показывая, что рассказ завершён. Повисла тишина.

– Хюпшман, какого хрена? – не выдержал наконец один из его приятелей. – Первые два желания понятно, поддел ты их чётко. Но какого хрена ты забыл в яме с мантикорой?!

Хюпшман, уже собиравшийся вставать, внезапно осунулся и уставился на дно стакана.

– Да я же рассказывал, что этот жирдяй, Ван Боммель, успел шепнуть мне пару тёплых слов перед смертью. Так и сказал: «чтоб тебя в яму к мантикоре сунули с одним лишь штык-ножом». Это же практически последнее желание умирающего. А их принято выполнять… вот и я тоже подумал: так какого хрена?

Об авторе

Родился в 1981 году в городе Усолье-Сибирское, близ Байкала. Через пару лет родители переехали в Севастополь – город, который когда-то оборонял дед Андрея, кубанский казак. Получил высшее образование по специальности «Финансы», окончив Московскую академию труда и социальных отношений. Проработал по специальности в банковской сфере более десяти лет. В 2014 году в Крыму последовали известные перемены. В свете изменившейся ситуации, и внутреннего стремления к новому, поменял сферу деятельности, устроившись корреспондентом в газету. В сфере журналистики работает по сей день. Писать начал 2011 году. В 2012 году – первая публикация. Неполный список публикаций: журналы «Москва», «Химия и жизнь» (Москва), «Ступени» (Москва), «Astra Nova» (Ганновер), «Эдита» (Санкт-Петербург), «Литературная газета» (Москва), сборник «Русский фантастический» (Санкт-Петербург) и другие. В 2013 году занял первое место литературной премии имени Куприна (Союз писателей Украины) за исторический рассказ. В 2016 году – первое место на конкурсе «Крымский рассвет» (Союз писателей России). Пробовал писать рассказы в разных жанрах, но в основном это научная фантастика и мистика.

Александр Юдин
Проект «Адам»

– Ископаемое! – с чувством воскликнул Виктор, наблюдая за очередной неудачной попыткой Адама получить свой обед. – Неудивительно, что ты вымер.

Адам обеими руками сдернул разноцветные кольца со стержня и, оскалившись, швырнул их в Виктора. Ударившись о прозрачную стену вольера, кольца беззвучно попадали на пол.

– Кажется, он обиделся, профессор, – заметила, невольно отпрянув, Ева – фигуристая двадцатипятилетняя блондинка.

– Нет, – заверил ассистентку профессор Виктор Агинский, – Адам не может нас сейчас слышать. Он нас даже не видит – я затемнил перегородку с его стороны.

– Да? А было такое впечатление, что он метил прямо вам в лоб.

– Это невозможно, – усмехнулся Виктор. – Жрать хочет, вот и психует. Только шалишь, приятель, обед придется заработать… или сидеть тебе сегодня на диете.

– А что Адам делает не так? – спросила Ева, с сочувствием наблюдая, как тот нервно меряет шагами вольер. – Мне показалось, что пирамидку он собрал правильно – сложил все кольца по размеру.

– Я сегодня усложнил тест, – пояснил Виктор: – он должен не просто нанизать кольца от большего к меньшему, но еще и подобрать их по цвету, в определенном порядке – красные к красным, зеленые к зеленым, и так далее…

– Откуда ж ему об этом знать?

– Ну, ты-то хоть не тормози, Ева, – возмутился профессор. – Разумеется, я сначала показал ему, что и как он должен сделать, чтобы получить свою пайку. Причем трижды показал. А он тупит! Это уже пятая его неудачная попытка.

– А… может он не разбирает цвета? Вдруг он дальтоник?

– Как бы ни так: его способности к цветовосприятию я давно проверил – цвета он различает не хуже нас с тобой. Просто ленится думать. Наверное, я слишком его избаловал… Ну, что ты топчешься, как бык в стойле! – снова вспылил профессор Агинский. – Головой работай, а не ногами. Ладно, показываю еще раз – последний.

Виктор сел за стол и включил компьютер. Внутри вольера, на стене, немедленно вспыхнул один из двух широких плазменных экранов. Ученый поставил перед собой точно такую же пирамидку, которую не удалось правильно собрать Адаму, стряхнул кольца со стержня на столешницу и принялся медленно, фиксируя каждое движение, нанизывать их обратно. Адам смотрел на экран набычившись, тем не менее, внимательно наблюдал за всеми манипуляциями профессора Агинского; когда тот закончил, Адам с явной неохотой, но все же подобрал разбросанные кольца и сложил пирамидку заново – на сей раз как надо.

– Браво! – зааплодировал профессор. – Вот ведь можешь, когда захочешь. Получай заслуженную награду.

В вольере отворилось небольшое окошечко, из него выдвинулся поднос, на котором стояла пластиковая миска с густым фасолевым супом; в фасоли плавала кость с изрядным шматом мяса. Адам схватил миску обеими руками, поднес к самому носу и понюхал. Оставшись, по всей видимости, доволен запахом, он сначала вытащил из миски ложку, облизал её и отбросил прочь. Затем, запустив в суп короткопалую, поросшую рыжеватыми волосами пятерню, выложил мясную кость прямо на пол, и в три глотка выхлебал суп. Закончив с супом, Адам удовлетворенно рыгнул и, отшвырнув миску, принялся за мясо.

– Эх ты, свинота необразованная, – покачал головой Виктор, – приличным манерам, сколько не бьюсь, так и не научился.

– Не слишком ли много вы от него требуете, профессор? – заметила Ева, с сомнением глядя на скошенный лоб и массивные надбровные дуги Адама. – С его-то мозгом…

– А что не так с его мозгом? – уточнил Агинский с ноткой иронии в голосе.

– Ну, как… – растерялась ассистентка, – он же менее развит, чем наш… разве нет?

– Во всяком случае его мозг даже крупнее человеческого. А касаемо развитости, тоже не все однозначно. Лобные доли у палеоантропов или, как их чаще называют – неандертальцев действительно развиты слабее, нежели у нас, сапиенсов. Однако затылочные, напротив – гораздо сильнее. Как ты наверняка знаешь, лобные доли отвечают прежде всего за логико-аналитическое мышление, а затылочные – за символическое, основанное на ассоциативных связях зрительных образов.

– И что из этого следует?

– Следует, что человек разумный, можно сказать, социальнее неандертальца; в частности, мы с тобой значительно эффективнее способны подчинять свое поведение нуждам общества, коллектива – короче, слушать других и обуздывать темные, животные инстинкты. Понятно излагаю?

– Д-да, – неуверенно кивнула девушка, – но значит я все-таки права? Или нет?

– Зависит от расстановки приоритетов, – пожал плечами Виктор, – что считать важнейшим. Между прочим, если бы под всякими там телепатиями и магиями-шмагиями имелась реальная основа, то у неандертальцев эта составляющая присутствовала бы максимально.

– Как интересно! – оживилась Ева. – Значит, неандертальцы могли обладать экстрасенсорными способностями?

– Я же говорю: если бы, – усмехнулся Агинский. – Но, увы! Все это совершенно ненаучно, а, следовательно, никак не соотносится с реальностью.

– Скажите, профессор…

– Будь добра, называй меня Виктором. А то я начинаю чувствовать себя Мафусаилом.

– Как можно! – округлила глаза Ева. – Вы же самый молодой из профессоров нашего Университета.

– Тем более.

– Хорошо. Скажите, Виктор… надеюсь, вы извините мою неосведомленность – все-таки, я совсем недавно в проекте – но как вам удалось обойти запрет на клонирование? Ведь наше законодательство в этой области такое суровое.

– О, мы нашли гениальное по своей простоте решение! Хочешь узнать какое?

– Конечно.

– Дело в том, что последние исследования нуклеотидных цепочек позволяют сделать однозначный вывод: генетические различия между современными людьми и неандертальцами слишком велики, чтобы относить их к единому биологическому виду существ. Об этом же свидетельствует и сравнительный анализ черепов неандертальцев и кроманьонцев. Улавливаешь?

– То есть неандертальцы – не наши предки?

– Разумеется, нет! Мы и они – два различных биологических вида, независимо произошедших, предположительно, от питекантропов. А скорее всего мы с ними вообще происходим от разных ветвей древних гоминидов. Когда наши прямые предки – кроманьонцы, около сорока тысячелетий назад проникли в Европу, неандертальцы обитали там давным-давно. После этого еще порядка десяти-двенадцати тысячелетий мы жили с ними, что называется, бок о бок. А затем неандертальцы неожиданно исчезли. Как и почему это случилось – тайна, покрытая мраком. Известно одно: в кострищах стоянок неандертальцев неоднократно находили обглоданные кости кроманьонцев. И наоборот. Но дело не в этом. А в том, какой из сказанного следует вывод.

– Какой же? – спросила девушка.

– Очевидный: палеоантропов нельзя считать людьми – в нашем понимании этого слова. Это был особый вид разумных существ. Особое, иное «человечество»!

– Исчезнувшее человечество, – задумчиво произнесла Ева, – звучит романтично. И загадочно.

– Не знаю как там насчет романтики, – хмыкнул профессор, – но все это позволило адвокатам нашего Университета убедительно доказать, что в данном случае – с юридической точки зрения – не может идти речи о клонировании человека. Так то!

– Почему же, если проект изначально легален, он до сих пор засекречен?

– Наш научно-исследовательский центр «Эдем» структурно входит в состав Йелоустоунского Университета криптогенетики, но, в отличие от самого Университета, «Эдем» курирует Министерство обороны, а проект «Адам» вообще полностью финансируется по линии МО. Оттого и секретность.

– Но почему? – удивилась ассистентка. – Чем военных так заинтересовал ископаемый палеоантроп? Они что, собираются поставить клонирование неандертальцев на поток и делать из них этих… «универсальных солдат» каких-нибудь?

– Не знаю и не желаю знать, – отрезал ученый. – И тебе, Ева, не советую копать в этом направлении. Зачем? Благодаря деньгам «оборонщиков» мы получили исключительный шанс – реализовать уникальнейший, невиданный доселе эксперимент. Мы вернули к жизни представителя исчезнувшей цивилизации. Только вдумайся: мы с тобой корректируем эволюцию; фигурально выражаясь, правим ошибки Творца!

– Спасибо за ваше «мы», – скромно потупилась Ева, – но мой вклад в проект пока ничтожен.

– Теперь ты тоже член команды, – похлопал её по плечу Агинский.

– Поверьте, я это ценю.

– Ну, – резюмировал Виктор, решительно поднимаясь с кресла, – пожалуй, довольно на сегодня. Не будем перегружать нашего Адама. Между прочим, – заметил он, игриво взглянув на ассистентку, – какое знаковое совпадение: он Адам, а ты Ева. Не находишь? По-моему, это сулит плодотворное сотрудничество.

– Кавалер он, конечно, видный, – с готовностью поддержала шутку девушка. И добавила, окинув взглядом приземистую, но чрезвычайно широкую в плечах, и оттого казавшуюся квадратной, фигуру неандертальца. – Внушительный мужчина. Даже не верится, что ему всего три года. Сколько он весит?

– Восемьдесят пять. Только Адаму отнюдь не три года. Мы искусственно ускорили его взросление, так что сейчас его биологический возраст равен двенадцати годам. А неандертальцы созревали очень рано – как раз где-то годам к двенадцати – жизнь обязывала. Поэтому нашего Адама вполне можно считать взрослой особью. И обрати внимание, какие мышцы – точно корабельные канаты! А стати-то каковы?

– Кстати про стати, – хихикнула Ева, – вы не пробовали научить его носить одежду?

– А зачем? – пожал плечами Агинский. – В вольере тепло. Потом, так удобнее производить наблюдения… Все. Обучающую программу я Адаму включил – пускай себе смотрит, может, что в мозгу и осядет, хотя бы, хе-хе, в затылочных полушариях. А нам можно по домам… У тебя какие планы на сегодняшний вечер?

Аск ощутил уход зворгов, но вида не подал; он знал, зворги – эти извечные враги венов, неусыпно наблюдают за ним, следят денно и нощно. Аск затылком, всей кожей чувствовал их холодные, внимательные взгляды. То, что они пока сохранили ему жизнь, ничего не значит. Или не значит ничего хорошего. Наверняка, измышляют какую-нибудь жестокую пакость. Зворги всегда были мастера на подобные штуки. О! Он кое-что про них помнил. И с каждым днем все больше – память возвращалась к нему. Не только личная память Аска, но и память рода – та память, с которой каждый вен нарождался в этот суровый мир… Вот зворги, те не имели родовой памяти. Оттого-то им приходилось изворачиваться, всякий раз чего-нибудь изобретая, чтобы передать молодым опыт старших. Ведь их детеныши выскальзывали из материнских утроб совсем бессмысленными, точно речные голыши. У венов не так… их тяжелые головы с рождения хранили воспоминания длинной, теряющейся где-то в непроглядной тьме Колодца Времён, вереницы поколений. Поэтому сородичам Аска ни к чему были все эти новшества, что постоянно придумывали шустрые как белки зворги. Зачем? Предки давно изобрели все, что нужно – как добыть огонь из сухого дерева, как охотиться на зверя и птицу, как поступать с умершими родичами – и этих знаний у венов было не отнять никому, ведь они с ними рождались… В этом, да и во многом ином, вены превосходили суетливых, беспамятных зворгов; вены были сильнее, вены были мудрее… Да, зворги чуть быстрее бегали и значительно ловчее лопотали на своем зворгчьем наречии… трещали без умолку, точно сороки! Слова так и сыпались из их ртов, как горох из созревших стручков. Ну и что толку? Зато они совсем не владели Властью – подчиняющей властью слова. Их речи были пусты, также как головы их детенышей. Не потому ли (воспоминание медленно всплыло откуда-то с самого дна Колодца Времён) предков Аска совсем не встревожило, когда зворги впервые проникли в исконные земли венов, боязливыми тенями появившись со стороны Восходящего Солнца? И даже когда те стали множится, точно головастики в весенних лужах… и даже когда число их кочевий сравнялось с числом стойбищ венов… а потом – превзошло… даже тогда предки ничего не сделали, дабы уничтожить или хотя бы изгнать обратно не в меру расплодившихся пришельцев. Конечно, если кто-нибудь из зворгов неосторожно оказывался на пути вена, расправа была короткой, а участь наглеца – неизбежной. Поначалу сородичи Аска расценивали пришельцев с Восхода только как доступную, хотя и не самую вкусную еду, этакое пищевое подспорье в Тощие Времена. Случалось – особенно в межсезонье, когда охота еще скудна – зворгов съедали целыми кочевьями. Но – странное дело! меньше тех не становилось…

Аск вспоминал и вспоминал, рассеянно глядя, как в одном из двух чудесных окон в стене его пещеры мельтешат, суетятся фигурки зворгов… Он знал – не раз уже проверял – что фигурки там не настоящие, не живые. Всего лишь одно из хитрых ухищрений зворгов. Вроде тех летающих копий, которыми… которыми, что? Аск прикрыл утомленные глаза и стал вспоминать дальше.

…Никто из венов даже не заметил того момента, когда пришельцев с Восхода расплодилось вокруг столько, что они сами отважились нападать на венов. И даже на их стойбища. Конечно, исподтишка, тайно, чаще – под покровом ночи. Ибо пуще Огня Небесного зворги боялись непонятной, цепенящей силы венского слова. Ведь стоило венскому вану взглянуть в глаза любому из зворгов и произнести Слова Власти, как тот мгновенно превращался в тупое нерассуждающее животное и покорно шел под разделочные камни венских женщин.

Время для венов текло незаметно: одни поколения уходили, погружаясь в сумрачные глубины Колодца, им на смену вырастали новые, мало чем отличные от прежних… И вот однажды кто-то наиболее сообразительный из зворгов догадался, что не все вены, а один только венский ван в полной мере владеет Словами Власти. С тех пор зворги стремились при любой возможности убивать их ванов – прежде всего ванов. А венское стойбище без вана, что камышовая глухатка без головы – еще мечется, крыльями хлопает, но от охотника ей уже не улететь. Новому вану заветную Власть мог передать лишь ван старый: если же он погибал, не успев совершить Обряда, у осиротевших родовичей был только один путь к спасению – как можно скорее присоединиться к другому венскому роду… Но вены никогда не ставили стойбищ близко одно к другому – каждому роду нужны собственные охотничьи угодья; да и непотребных межродовых связей должно опасаться. И лишенное вана стойбище почти неизбежно становилось добычей жадных до венского мяса зворгов. Так вены и зворги поменялись местами…

Аск открыл глаза: в чудесном окне он увидел огромное, похожее на каменный муравейник, жилище зворгов. Ему уже показывали подобные жилища раньше; ему вообще многое показывали, и он знал теперь про зворгов немало… Вдруг «муравейник» резко отдалился, Аск словно бы взлетел и с огромной высоты смог целиком рассмотреть всё зворгское кочевье, скорее даже стойбище… Сколько же их наплодилось за это время! Такого никому из венов и в страшном сне не могло привидеться. Ужас… Ужас… Он вновь закрыл глаза, прячась в воспоминаниях.

…Однако всё равно зворгам никогда бы не одолеть венов. Несмотря на муравьиные плодовитость и упорство, и все эти их хитроумные приспособления. Нет, нипочем не одолеть… если бы не Пузырчатая Смерть. Никто не знал, откуда она пришла. Никто не знал, как ей противостоять. Даже ваны. Память рода тоже молчала… Аск подозревал кое-что. Но поделать ничего не мог. Он давно заметил, что всякий раз после праздника Поглощения предков Пузырчатая Смерть с новой силой начинала свой победный пляс. Уж не проникала ли она в животы венов вместе с плотью мертвого сородича? Может и так, только… только нельзя же, в самом деле, вот так просто отменить одну из семи Извечных Традиций – праздник Поглощения?! Предложить венам оставить умершего родовича несъеденным, это все одно, что… предложить им съесть новорожденного! Страшное кощунство! Совершенно немыслимо!

Под тяжестью все новых и новых пластов пробуждающейся памяти он утомился и даже не заметил, как уснул.

Очнувшись ото сна, Аск увидел, что волшебное окно потухло, а передняя стена пещеры, в которой его держали зворги, вновь сделалась прозрачной, как вода. За стеной стояла и молча смотрела на него молодая самка зворга – судя по всему та самая, что приходила вчера.

Аск поднялся с пола и подошел к прозрачной стене вплотную, чтобы получше рассмотреть зворгиню. Самка растянула губы, наверное давая понять, что тоже его видит. Аск внимательно оглядел её с головы до пят. Что ж… конечно, ей далеко до венских женщин, но на случай крайней нужды… Он припомнил, что венам доводилось забирать зворгских самок – для продолжения рода те вполне годились.

Вдруг зворгиня опустила взгляд, и глаза у нее округлились, точно при виде атакующей кобры; она ахнула и поспешно ушла. Аск недоуменно мотнул головой и вернулся обратно вглубь своей пещеры.

Воспоминания… воспоминания… словно волны прибоя, накатывают они одна за одной на песок его памяти… С того времени, как Аск осознал себя самим собой, йотунги – так звали его родовичей – под напором теснивших их зворгов что ни лето откочевывали все дальше и дальше – в сторону Заходящего Солнца. А когда он вступил в пору мужества, йотунги вышли к Крайнему Окоему. За Окоемом земли не было – только соленое море. Хотя, нет – в особенно погожие дни, если забраться на скальную вершину, там, за морем, можно было разглядеть туманные очертания каких-то гор. Но добраться до них могли разве что птицы…

Однажды – уже перед самым концом – ван их рода сказал, что с тех пор, как прошлым летом замолчал Хак из соседского стойбища, он больше не говорит ни с одним из ванов. И значит йотунги последние вены на земле. Родовичи не поверили своему вану. Они решили, что он оглох от старости. Тогда старый ван сам предложил передать Власть преемнику, которого назовут ему йотунги. Так Аск стал новым ваном йотунгов… Но и он, сколько ни звал, не смог услышать в своей голове голосов других ванов… А потом, на самом излете Тощего Сезона, к ним вновь пришла Пузырчатая Смерть. И забрала треть взрослых мужчин рода.

Следом за Пузырчатой Смертью, точно гиены на запах падали, пришли зворги.

Их воины окружили стойбище, завывая и воинственно приплясывая, но близко, для честной схватки, подойти не решались. Хотя их было вдесятеро против йотунгов, считая даже женщин. Вместо этого они принялись издалека забрасывать венов мелкими летающими копьями. Уже наученные прошлым опытом, зворги тщательно отводили глаза, чтобы не встречаться взглядами ни с кем из йотунгов. А зворгский вождь и вовсе трусливо спрятал лицо под куском выделанной кожи.

Братья Хук и Ром, размахивая боевыми палицами, бросились было на пришельцев, но не добыв ни единого зворга, рухнули, с головы до ног утыканные их оперенными копьями.

Тогда Аск велел родовичам укрыться в спальной пещере. Расчет его был таким: когда зворги поднимутся по склону, и по одному, много – по двое полезут в тесный пещерный зев, он станет ловить их взгляды, встречая «гостей» Словами Власти. И так обратит охотников в добычу.

Но хитрые зворги не думали лезть в пещеру. Они расположились у невысокого подножья горы, прямо напротив входа, и стали терпеливо ждать…

Когда вслед за мясом у венов иссякла вода, Аск решился. Выбрав подходящий момент – зворги как раз были заняты дележкой раковин – он шагнул из пещерной тьмы на свет и, собрав взгляды как можно большего числа врагов, поднявших к нему испуганные лица, запел Слова Власти. «Бегом воды, грузом земли и пляской огня…», – успел произнести Аск, когда первое летающее копье вонзилось ему в самое основание шеи. Он с рычанием вырвал короткое оперенное древко и, захлебываясь кровью, попытался допеть Слова. Но еще три или больше зворгских копий ударили его в грудь, живот и голову; в глазах у Аска потемнело, и дальше он уже не помнил ничего…

Ева почти вбежала в кабинет Агинского, но увидев профессора, смешалась, не зная с чего начать.

– Здравствуй, Ева, – поприветствовал её профессор. – У тебя сегодня взволнованный вид. Что-то случилось?

– Здравствуйте, про… Виктор. Н-нет, ничего… Знаете, я зашла сейчас проведать нашего Адама, и…

– И как он? Не хандрит?

– Не похоже, чтобы хандрил… Скажите, Виктор, вот вы вчера объясняли, что люди и неандертальцы принадлежат к двум разным видам, так?

– Верно, – кивнул Виктор.

– Но раз виды разные, то возможность скрещивания между ними исключалась. А значит, не возникало, не могло возникать и… межвидового влечения. Я права? Ну, к примеру, орангутанг не станет же домогаться самки шимпанзе.

– О, ты задала интересный вопрос, – обрадовался ученый. – Очень интересный! Я как раз недавно завершил одно исследование, и тебе наверняка будет любопытно послушать. Садись.

– Ну так вот, – продолжил Агинский, – тебе, как будущему криптобиологу, должно быть известно, что по общему правилу между генофондами разных видов не может быть генетического обмена.

– Об этом я и говорю, – согласилась ассистентка.

– Но из каждого правила имеются исключения. Так львы и тигры, например, могут иметь гибридное потомство: от связи льва с тигрицей родится лигр, а если наоборот, то есть от тигра и львицы, тогда – тигран. Однако мои исследования показали, что геном неандертальца обладал столь могучей доминирующей силой, что если подобные межвидовые связи и имели место, гибридизации не происходило. То есть от сожительства неандертальцев и кроманьонцев могли рождаться только неандертальцы. И уж во всяком случае, когда самцом выступал неандерталец.

– Почему же тогда они нас не ассимилировали? – удивилась Ева. – За десять-то тысяч лет.

– Загадка, – согласился Виктор. – Возможно, дело как раз в пресловутых лобных долях? Но тут напрашивается другой вывод: поскольку в результате выжил наш вид – вид гомо сапиенсов, и при этом наши предки никоим образом не могли ассимилировать неандертальцев, значит, последние подверглись тотальному истреблению.

– Ой! Прямо геноцид какой-то.

– Ну-ну, – усмехнулся Агинский, – геноцид, растянутый на десять тысячелетий, правильнее именовать вытеснением одного вида другим. Гораздо большей загадкой тут для меня представляется вот что: каким образом палеоантропам удалось продержаться так долго, удивительно долго – аж целых десять тысяч лет? Наверняка, конкурентная борьба между нашими видами была нешуточной, жестокой… м-да… сильно подозреваю, что неандертальцы владели неким секретом выживания. Увы, разгадать его мне пока не удается… И еще: если они сумели на протяжении столь длительного временного периода успешно конкурировать с кроманьонцами, почему же тогда они все-таки вымерли? Причем, в палеоисторическом смысле, довольно быстро, почти мгновенно… Сам я склоняюсь к мысли, что непосредственной причиной их исчезновения с планеты могла послужить какая-нибудь болезнь, нечто вроде «коровьего бешенства», вызывающего губчатое поражение мозга. Неандертальцы, впрочем, как и наши предкикроманьонцы, были каннибалами, сейчас это уже точно установлено. Однако согласно последним археологическим исследованиям, палеоантропы имели привычку пожирать не только врагов, но и собственных сородичей. А это обстоятельство способно сделать фатальной любую эпидемию… Вот так-то вот… Из этого, помимо всего прочего, следует, что в основании многих наших этических табу лежит не мораль и не нравственность, а инстинктивное стремление к выживанию вида. Каннибализм опасен для племени, а потому аморален. Или взять, к примеру, инцест… Однако что-то я отвлекся. Ты ведь не за этим пришла. Кстати, Ева, а почему тебя вдруг заинтересовала проблема межвидового скрещивания?

– Дело в том, что, увидев меня сегодня, Адам возбудился…

– То есть? Повел себя чересчур возбужденно?

– Н-нет, – смущенно уточнила девушка, – при виде меня у него произошла эрекция.

– Любопы-ытно, – протянул ученый. – Что ж, пойдем, взглянем на твоего ископаемого кавалера.

Когда они зашли в лабораторию, неандерталец сидел в глубине своего вольера и флегматично перебирал развивающие пластиковые фигуры, набросанные перед ним кучей. На профессора и ассистентку он даже не взглянул. Ева не впервые обратила внимание, сколь все-таки внешний облик Аска рознится от человеческого: массивный, далеко выступающий нос с горбинкой, вкупе со скошенными лбом и подбородком, придавали ему явное сходство с птицей семейства грифовых.

– Ты зачем, шалопай этакий, Еву напугал? – шутливо напустился на него Виктор, обращаясь, скорее, к ассистентке, нежели к клону. – Девушка еще замужем не была, а ты… Что, скучно тебе? Руки не к чему приложить? Так я тебе сейчас обеспечу объем работ.

Адам поднял голову и, коротко взглянув на Агинского, произнес:

– Хеди х-хеперр… фр-р-рид.

– Ва-ау!! – воскликнул Виктор. – Невероятно! Адам заговорил!! Да еще на неизвестном наречии! Ева, ты тоже слышала это, да?! Однако, стоп…

Профессор вдруг умолк, растерянно хлопая глазами.

– Я тоже слышала… – подтвердила ассистентка.

– Постой, постой, – поднял руку ученый, – … но такого не может быть!

– Почему?

– Такое просто невозможно…

– Но почему же? – переспросила Ева.

– Да потому, что он клон! – раздраженно пояснил Агинский. – Адам новорожденный в нашем мире. Я создал его, добыв генетический материал из того немногого, что сохранилось от некоего палеоантропа, останки которого были тринадцать лет тому назад найдены в Испании, при пещерных раскопках в районе Гибралтара. И тот палеоантроп двадцать восемь тысяч лет как умер. Понимаешь? Я лишь использовал генетический материал, полученный из его костей. То есть я создал, а не воссоздал Адама, соображаешь? У него не может быть памяти о чем-либо, предшествующем моменту создания! Разве не ясно? Он никогда не знал никого из своих соплеменников-неандертальцев, а, следовательно, не может владеть неандертальским языком, даже если таковой и существовал…