Kitabı oxu: «Про Веничку (сборник)»

Кем это сказано? Может быть мной?

“О, это книга великая, не такая, какие теперь пишут; такие книги посылаются человечеству по одной в несколько сот лет. И таких под меченных глубочайших сторон человеческой природы найдете в этой книге на каждой странице…

Как бы желалось, чтоб с этими великими произведениями все мирной литературы основательно знакомилось наше юношество. Чему учат теперь в классах литературы – не знаю, но знакомство с этой величайшей и самой грустной книгой из всех, созданных гением человека, несомненно возвысило бы душу юноши великою мыслию, заронило бы в сердце его великие вопросы и способствовало бы отвлечь его ум от поклонения вечному и глупому идолу средины, вседовольному самомнению и пошлому благоразумию. Эту самую грустную из книг не забудет взять с собою человек на последний суд Божий. Он укажет на сообщенную в ней глубочайшую и роковую тайну человека и человечества. Укажет на то, что величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум – всё это нередко (увы, так часто даже) обращается ни во что, проходит без пользы для человечества и даже обращается в посмеяние человечеством…”

От издателя

Да, такие книги посылаются человечеству по одной в несколько сот лет, – именно так выдохнул я, когда, наконец, в 78-м году, прочитал “Москву – Петушки”. А надо вам сказать, что к тому времени меня уже выгнали с двух факультетов пединститута за “пьянки, блядки и прогулы” (антисоветскую агитацию и религиозную пропаганду), и одеколону я выпил столько, что почти научился в сику играть. И это Венедикт Ерофеев вернул мне честь и дыхание, чтобы – раз уж мы родились, – ничего не поделаешь, надо немного пожить… В этом, юбилейном для Венедикта Васильевича, году меня вдруг пронзила мысль, что я теперь старше его. И я решил: это дело нужно как-то отметить! Как может отметить “настоящий типограф”? Конечно, книгу напечатать.

В кругу наших друзей и их друзей, знакомых и их знакомых отыскались люди, хорошо знавшие или просто встречавшие Веничку в этой жизни. Из их устных рассказов и написанных ими текстов получилась эта книжка – дань восхищения, любви и благодарной памяти.

Алексей Плигин

Нина Фролова
Сестра Венедикта Ерофеева
Воспоминания

Перед самой войной папу перевели на работу из Чупы на станцию Хибины. Осенью 1941 года нашу семью эвакуировали.

Больше месяца мы были в дороге. Сначала поездом до Кандалакши, потом в трюме грузового парохода до Архангельска, по Северной Двине до Котласа. На какой-то из пересадок мы спали на перроне, а Борю и Вену¹ взяли на ночь в детскую комнату. Когда все дети спали, наши братья собрали всю обувь и сделали из неё железнодорожный состав, играли в поезда, чем очень удивили воспитательницу.

Потом мы плыли по Волге в барже из-под соли, нас буксировал пароход. Ночью пароход оставил нас посреди реки. Несколько дней мы плавали, голодали. Потом нас причалили к пристани, и некоторое время мы жили в каком-то колхозе, в Чувашии. Маме хотелось на родину, к своим родным, в село Елшанку (Пензенская область). Там поселились мы в доме, не пригодном для жилья, без дров и продуктов на зиму. Я помню, как в письме к отцу младший брат диктовал: “Папа, мы живём плохо, печка дымит, лампа коптит, маму кусают клопы”.

В 1943 году за нами приехал отец, мы возвратились домой. Станция Хибины, где папа работал дежурным по станции, расположена на берегу озера Имандра, у предгорья Хибин. Мама работала приёмщицей рыбы. Я и мои братья Боря и Вена, часто сидя на берегу озера, наблюдали, как рыбаки ловили неводом рыбу. Иногда мы плавали за ягодами на острова в лодке.

Боря и Вена вместе пошли в школу. Боря старше Вены на полтора года и относился к нему покровительственно, защищая. Они были очень разные. Боря – крепыш, озорник. Вена – тихий, худенький, задумчивый.

У нас был патефон. Пластинки покупали всякие, например, речи Ленина, “Замучен тяжёлой неволей” (любимая песня Ильича), “Фарандола” Бизе, “Песня пьяных монахов” и т. д. В 1945 году был арестован отец. Целый год мы не знали, что с ним. Отбывал срок в Архангельской области на лесозаготовках. Возвратился в 1950 году больным и постаревшим. Вскоре умер. Впоследствии был реабилитирован посмертно. Я закончила горный техникум и работала несколько лет на Украине в Славянской геологоразведочной партии.

Летом 1959 года к нам из Москвы приехал Венедикт. Сказал, что хочет поработать в каникулы. Тогда он уже был отчислен из МГУ, но скрывал это, не хотел огорчать маму. Она очень гордилась, что её “младшенький” учится в МГУ. Всё лето Вена работал в нашей геологоразведочной партии рабочим. В эту пору он составлял “Антологию русской поэзии”. Собирал материал для “Ленинианы”. Цитировал Ленина, говорил: “Ни один коммунист не читал так внимательно Ленина, как я”. Любил петь романсы. Научил мою пятилетнюю дочь Лену петь “На заре ты её не буди”. К моей младшей дочери Марине относился с нежностью. При прощании поцеловал её, а она заплакала. Хотя, по его словам, он не признавал родственных отношений. Позднее, после смерти мамы, он изменился, говорил, что мы должны держаться друг друга.

В 1966 году моя семья переехала в Москву. В это время Вена работал на прокладке кабеля. Стал частенько бывать у нас с женой Валей. Иногда с ним приезжали его друзья – Вадим Тихонов и Боря Сорокин.

Родился сын у Вены, он очень его любил. Покупал для него гостинцы в Москве, купил фотоаппарат, и сам снимал своё семейство…

На какое-то время Вена исчез, а потом позвонил мне на работу: “Я женился”. Но на свадьбу меня не пригласил, считал, что я не подхожу к этой компании. Я тогда всерьёз к его женитьбе не отнеслась. Но позднее встретилась с Галиной и поняла, что это серьёзно. Галя заботилась о Венедикте. Это ему и нужно было. Он очень непрактичный человек был. Теперь обрёл крышу над головой и возможность жить в Москве.

Галя снимала дачу в Абрамцеве, у академика Делоне Бориса Николаевича. Венедикт очень гордился таким знакомством, восхищался, как весной Делоне из Москвы на такси приезжал в Абрамцево на ландышевую поляну, чтобы полюбоваться этой красотой. Вена любил ходить в лес за грибами, сам их солил. Всё это делал увлечённо, вёл записи.

Ещё он любил руководить чтением литературы, много цитировал поэтов и писателей. Интересовался, что я читаю. Ко дню рождения я обычно ему дарила книги.

В последний год жизни вокруг него постоянно толпился народ: друзья, журналисты, телевизионщики. Много снимали его, а выглядел он очень плохо. Почему-то именно последние съёмки и обязательно с бутылкой чаще всего фигурируют в передачах о брате. Хотя сохранились хорошие фотографии со времени, когда он был здоров и прекрасно выглядел. На мой взгляд, самая удачная ТВ-передача о Венедикте – это “Пятое колесо” Б. Курковой Ленинградского ТВ в 1989 году.

Выписка из “Книги памяти жертв политических репрессий (20–50 гг.)”.

Мурманское региональное историко-просветительское общество “Мемориал”.

Поимённый список репрессированных жителей Кольского полуострова, а также иностранных граждан, проживавших в Мурманской области.

ЕРОФЕЕВ В. В., 1900 г. – с. Елшанка Николаевского района Пензенской области, русский, станция Хибины Кировского района Мурманской области.

Арестован 10.07.45 г. Ст. 58–10 УК.

Осуждён 25.09.45 г. Военным трибуналом Кировской железной дороги, 5 лет ИТЛ.

Реабилитирован 22.02.90 г. Мурманским областным судом.

Мурманск, 1997 г.

В 1959 году Венедикт некоторое время работал в геологоразведочной партии в Славянске, где работала его сестра Нина Васильевна с мужем.

К этому времени относятся списки литературы, которые Венедикт составил как рекомендательные для своей сестры. Часть этих списков сохранилась. Вот они.

– Непременно прочтите, Нинон:

англичан:

Вильям Теккерей – “Ярмарка тщеславия”.

Вильям Теккерей – “История Генри Эсмонда”.

Чарльз Диккенс – “Домби и сын”.

Чарльз Диккенс – “Крошка Доррит”.

Шарлотта Бронте – “Джен Эйр”.

Эмилия Бронте – “Грозовой перевал”.

Чарльз Диккенс – “Холодный дом”.

Джор<д>ж Элиот – “Мельница на Флоссе”.

Лоуренс Стерн – “Сентиментальное путешествие”.

Лоуренс Стерн – “Жизнь и мнения Тристрама Шенди”.

Чарльз Диккенс – “Давид Копперфильд”.

Чарльз Диккенс – “Тяжёлые времена”.

Вильям Теккерей – “Ньюкомы”.

Конан-Дойль – “Шерлок Холмс”.

Конан-Дойль – “Затерянный мир”.

Оскар Уайльд – “Портрет Дориана Грея”.

Джефри Чосер – “Кентерберийские рассказы”.

Вильям Шекспир – “Гамлет”, “Макбет”.

Вильям Шекспир – “Король Лир”, “Ромео и Дж.”.

Вильям Шекспир – “12-я ночь”, “Виндзорские проказницы”.

Даниэль Дефо – “Робинзон Крузо” (!), “Мисс Флиндерс”.

Смоллетт – “Приключения Перегрина Пикля”.

Ричардсон – “(Памела” (“Ловелас”).

Ричардсон – “Грандисон”.

Генри Фильдинг – “История Тома Джонса, найдёныша”.

Вильям Годвин – “Калеб Вильямс”.

Шеридан – “Школа злословия” и др.

Мильтон – “Потерянный рай”.

Чарльз Диккенс – “Мартин Чезлвит”.

Олдридж – “Дипломат”.

Хаксли – “Контрапункт”.

[Стихи Марло, Шекспира, Роберта Бернса, Томаса Мура, Вильяма Вордсворта, Перси Шелли, Байрона, Соути, Краба, Кольриджа, Кэмпбеля, Оскара Уайльда, Элиота, Теннисона, Суинберна, Иейтса, Томаса Гарди.]

Томас Гарди – “Мэр Кестербриджа”.

Томас Гарди – “Тэсс из рода Д'Эрбервилей”.

Французов:

Эмиль Золя – “Жерминаль”.

Эмиль Золя – “Нана”.

Гюстав Флобер – “Саламбо”.

Эмиль Золя – “Карьера Ругонов”.

Мопассан – “Милый друг”.

Мопассан – “Пьер и Жан”.

Мопассан – “Жизнь”.

Мопассан – “Монт-Ориоль”.

Эмиль Золя – “Рим”.

Эмиль Золя – “Дело Дрейфуса”.

Оноре Бальзак – “Шагреневая кожа”.

Оноре Бальзак – “Шуаны”.

Стендаль – “Красное и чёрное”.

Оноре Бальзак – “Лавка древностей”.

Оноре Бальзак – “Утраченные иллюзии”.

Оноре Бальзак – “Евгения Гранде”.

Оноре Бальзак – “Отец Горио”.

Стендаль – “Пармская обитель”.

Стендаль – “Красное и белое”.

Стендаль – “Ванина Ванини”.

Гюстав Флобер – “Искушение святого Антония”.

Гюстав Флобер – “Юлиан-Странноприимец”.

Мольер – комедии: “Тартюф”, “Мещанин во дворянстве”, “Гарпагон” и пр.

Лесаж – “Жиль блаз”.

Лесаж – “Хромой бес”.

Прево – “Манон Леско”.

Жан-Жак Руссо – “Новая Элоиза”.

Жан-Жак Руссо – “Исповедь”.

Вольтер – “Вавилонская царевна”.

Вольтер – “Простодушный”.

Шарль Монтескье – “Персидские письма”.

Вольтер – “Кандид”.

Вольтер – “Микромегас”.

Вольтер – “Мемуары”.

Эмиль Золя – “Добыча”.

Эмиль Золя – “Доктор Паскаль”.

Эмиль Золя – “Западня”.

Шатобриан – “Рене”.

Жермена де Сталь – “Коринна”.

Жорж Санд – “Консуэло”.

Жорж Санд – “Индиана”.

Эмиль Золя – “Деньги”.

Эмиль Золя – “Страница любви”.

Марсель Пруст – “В поисках утраченного времени”.

Альфонс Доде – “Рассказы”.

Альфонс Доде – “Тартарен из Тараскона”.

Виктор Гюго – “Рюи Блаз”.

Виктор Гюго – “Мария Тюдор”.

Ромен Роллан – “Жан Кристоф”.

Ромен Роллан – “Кола Брюньон”.

Анатоль Франс – “Современная история”.

Ромен Роллан – “Очарованная душа”.

Ромен Роллан – “Пьер и Люс”.

Ромен Роллан – “Жизни великих людей”.

Анатоль Франс – “Восстание ангелов”.

Анатоль Франс – “Боги жаждут”.

Анатоль Франс – “Преступление Сильвестра Боннара”.

Эмиль Золя – “Разгром”.

Анатоль Франс – “Остров пингвинов”.

Дидро – “Жак-фаталист”.

Дидро – “Племянник Рамо”.

Эмиль Золя – “Завоевание Плассана”.

Альфред де Виньи – “Чаттертон”.

Эмиль Золя – “Лувр”.

Эмиль Золя – “Тереза Ракэн”.

Гюстав Флобер – “Мадам Бовари”.

Гюстав Флобер – “Простая душа”, “Иродиада”.

Эмиль Золя – “Накипь”.

Гюисманс – “По течению”.

Гюисманс – “Наоборот”.

Эмиль Золя – “Его превосходительство Эжен

Ругон”.

Поль Бурже – “Ученик”.

Альфред де Мюссе – “Новеллы”.

Альфред де Мюссе – “Исповедь сына века”.

[Стихи: Франсуа Вийона, Маргариты Наваррэ, Д'Онэ, Де Вио, Бонавентура Деперье, Виктора Гюго, обоих Дюма, Поля Верлена, Артюра Рембо, Метерлинка, де Виньи, Ламартина, Мюссе, Корнеля, Расина, Малерба, Ронсара, Клемана Маро, дю Бартаса, д'Обинье, дю Белле, Бодлера, Беллона, Монтеня, Вольтера, Парни, де Местра, Буало. Луизы Коле, мадам Дезульер, Скюдери, Рамбулье и т. д.].

Итальянцев:

Боккаччо – “Декамерон”.

Апулей – “Золотой осёл”.

Мандзони – “Обручённые”.

Сакетти – Новеллы.

Мазуччо – Новеллы.

Банделло – Новеллы.

[Стихи: Данте, Петрарки, Катулла, Вергилия, Овидия, Горация, Тибулла, Сенеки, Проперция, Клавдиана, Пьетро Бембо, Торквато Тассо, Гварини, Ариосто, МикельАнджело Буонаротти, Джордано Бруно, Витторио Колонна, и пр. и пр.].

Немцев:

Стефан Цвейг – “Звёздные часы человечества”.

Фейхтвангер – “Гойя”.

Томас Манн – “Будденброки”.

Генрих Манн – “Юность короля Генриха IV”.

Генрих Манн – “Верноподданный”.

Арнольд Цвейг – “Испытание под Верденом”.

Гейне – все 10 томов.

Гёте – “Вильгельм Мейстер”.

Генрих Манн – Рассказы.

Келлерман – Новеллы.

Гёте – “Фауст”.

Русских:

Фёдор Достоевский – “Записки из подполья”.

Фёдор Достоевский – “Идиот”.

Фёдор Достоевский – “Братья Карамазовы”.

Салтыков – “История одного города”.

Фёдор Достоевский – “Бесы”.

Фёдор Достоевский – “Преступление и наказание”.

Поляков:

Болеслав Прус – “Кукла”, “Форпост”, “Фараон”.

Генрих Сенкевич – “Без догмата”, “Камо грядеши”, “Крестоносцы”.

Пшибышевский – “Homo sapiens”.

Борис Ерофеев
Брат Венедикта Ерофеева
Воспоминания

6 июня 1947 г. сестра Тамара привезла нас с Веней из больницы посёлка Зашеек (ныне – Полярные Зори) в Кировск.

Шёл снег. Приняли нас в детский дом № 3. Мне дали номер 180, Вене – 181. Поместили в палату из 26 человек.

Мы пошли в школу № 6 в 3-й класс. В школьной библиотеке я сразу взял книгу Дюма “Граф Монтекристо”. Читали мы её под одеялом после 10 вечера (после отбоя). Подъём был в 6 утра, потому я гимн не люблю.

Летом собирали ягоды. Норма – 1 литр черники, чтобы заработать на сладкий чай. Чёрного хлеба до 1949 года была норма 1 кусочек, позднее норму отменили. Но нельзя было зевать – украдут хлеб или колбасу.

У Вени была кличка “Курочка”, потому что он ходил всё время следом за мной. Так было до 1951 года. У меня было прозвище “Бегемот”, потому что я был задиристый, умел постоять за себя и Веню защитить от хулиганов. Дрались обычно детдомовцы с мальчишками с улицы Нагорной.

В школе стреляли из рогаток бумажными пульками, а потом стали стрелять металлическими. Я добился, чтобы это прекратили. Однажды мы пошли в лес поесть ягод. Веня с книгой сел и ел ягоды. На него напали мальчишки, стали бить. Я заступился за брата. Меня побили, но Веньку оставили в покое. Главного хулигана звали Березнов. Я и сейчас его иногда встречаю.

В летние каникулы уходили на озеро Кувшинка, купались, жгли костры, иногда ночевали там. Это озеро находилось выше озера Малый Вудъявр, у горы Айкуайвенчорр, в настоящее время оно высохло. Когда мы учились в шестом классе, Веня пишет на оконном стекле слово “согроватый”, но не объяснил его значения.

За отличную учёбу нас посылали в 1950 году в Палкину Губу, на побережье Белого моря. В Палкиной Губе к нам приехал на два часа отец, который был в это время в заключении. Сидели у залива, охранники стояли рядом, поэтому встреча была не очень интересной. При прощании отец поцеловал нас, а мы плакали. С седьмого класса я был председателем школьного совета.

Девчонок мы не любили, пренебрегали ими, даже за одну парту с ними не садились. С 1951 года мы с Веней отдыхали в разных местах. Я – в Ростове-на-Дону, а он – в Ярославской области. Потом у Вени была другая компания.

Папа вернулся из заключения в 1950 году. В 1952 году приехала мама, забрала меня из детдома, хотя меня не отпускали. Я поступил в горно-химический техникум на обогатительное отделение. Веня остался в детдоме до окончания восьмого класса, до 1953 года. В 1953–54 гг. мы с Веней любили ходить в гору за ягодами, за грибами, купаться. На горе Айкуайвенчорр (Спящая красавица) есть озеро Верхнее.

Мы с братом читали в то время одни и те же книги: всего Горького, Тынянова, Бабаевского – “Кавалер Золотой Звезды”, Шолохова, Закруткина, Седых – “Даурию”, Мельникова-Печерского и т. д.

Был такой эпизод в 1954 году. Конец июня, горела столовая, мы прибежали с братом на пожарище раньше пожарных, услышав пожарную тревогу.

В 1955 году Веня получил телеграфный вызов из МГУ. В Москву он поехал с мамой, так как никогда не выезжал один. Остановились в Москве у тёти Дуни (старшей сестры мамы). Веня прошёл собеседования успешно и приехал домой в Кировск. Осенью мы всей семьёй проводили его в Москву.

Веня приезжал домой на каникулы. Мы оба писали дневники, составляли антологию “Русские поэты”. Дневник свой Веня оставил у нас, когда уезжал. Он был утерян. Иногда Веня писал мне письма, но они не сохранились.

В 1962 году мы вместе с Веней были в гостях у сестры Нины, на Украине. Ходили гулять в парк, в библиотеку. Смотрели фильм “Музыкальная история”. Я научил плавать племянницу Марину.

Последняя встреча была в мае 1990 года в Онкологическом центре. Я приехал с сыном Сашей проститься с Венедиктом. Он уже был очень плох, хотя и в сознании.

Елена Даутова
Племянница Венедикта Ерофеева

Я никогда не писала о своём знаменитом дяде, слишком много написано до меня.

Наша семья, мои родители и мы с сестрой, приехали в Москву в 1966 году из небольшого украинского городка Славянска. Жили мы в Давыдкове, на Славянском бульваре, в небольшой двухкомнатной квартире, недалеко от Кунцева. В 1968 году я училась в восьмом классе, мне было 14 лет, а Венедикту всего 30. Меня он величал Еленой, а я “дядей” его никогда не называла. Вена² был интересным молодым человеком, высокого роста, с непокорной шевелюрой. Несомненно, он нравился женщинам. С ним в ту пору невозможно было идти по улице: проходящие дамы всегда обращали на него внимание.

У него было прекрасное чувство юмора. Наверное, это ему передалось от нашей бабушки Анны, его мамы. Она до глубокой старости любила пошутить. Вена был шутливо-ироничным, но это никогда не выглядело обидным.

Иногда Вена приезжал к нам со своей первой женой Валентиной. Мне она запомнилась очень привлекательной, складненькой, миловидной женщиной. У неё были длинные волосы, она закалывала их по моде тех времён шпильками на затылке, и ей это очень шло.

В нашей квартире Вена обычно останавливался переночевать, а потом уезжал в Петушки. Бывало так, что привезти что-то в качестве гостинца домой не представлялось возможным, и мы собирали посылку. Один раз это была шапка из кролика для маленького сына, в другой раз мы отдали розового пушистого медвежонка. Я пишу о таких мелочах, чтобы отметить, что он заботился и о своей жене, и о сыне, просто его работа не всегда позволяла сделать это в полной мере.

В 1968 году появился рукописный текст “Москвы – Петушков”. Я пыталась прочитать, мало тогда что понимала и оценить эту вещь по достоинству, конечно, не могла. Это сейчас у нас дома есть всё, что напечатано, хотя многое из того, что пишут о самом Венедикте, не всегда соответствует истине. Каждый журналист расставляет акценты так, как считает нужным.

Для меня Вена был прежде всего доброжелательным, очень образованным, жизнерадостным человеком. В мои школьные годы всегда трудно было с книгами, и русскую литературу преподавали не очень интересно, а уж о западной или другой литературе и речи быть не могло. Мне повезло гораздо больше моих сверстников, потому что Вена составил для меня огромный список знаменитых произведений русских, англичан, французов. Это была своего рода энциклопедия шедевров, которые нужно прочитать, на его взгляд, обязательно. У него была блестящая память и отличный вкус. Список был составлен подробно, с указанием, в каком веке написано произведение.

В девятом классе я училась в 710-й школе, на Студенческой улице (недалеко от Кутузовского проспекта), и на улице Дунаевского находилась очень хорошая библиотека, где можно было свободно выбирать любые книги.

Тогда мне и удалось прочитать всего Ромена Роллана, Голсуорси, Шеридана. К сожалению, список тот сохранился частично. Многие книги мне удалось прочитать у своей тёти Тамары Васильевны, старшей сестры Венедикта. У неё всегда была хорошая библиотека, даже двухсоттомник “Библиотеки всемирной литературы”, редкое и дорогое издание.

Я приезжала к ней в гости на каникулы в Кировск, Мурманской области, и читала. Теперь некоторые из этих книг подарены мне, а часть этого издания тётя подарила Вене. Он очень любил древних греков, а одну книгу, по-моему, Овидия, подаренную мне, попросил для своей библиотеки.

Сейчас я хорошо понимаю, что всё самое лучшее и важное было прочитано тогда, в последних классах школьной жизни. И благодаря Венедикту я могу себя считать более или менее образованным человеком. Из античной литературы я тогда прочитала Вергилия, “Золотого осла” Апулея, “Илиаду” и “Одиссею” Гомера. Прочитала Байрона, Шелли. Познакомилась с поэзией вагантов и трубадуров, прочитала “Юлию, или Новую Элоизу” Руссо, “Монахиню” Дидро. В списке были особые пометки, что прочитать полностью, что только выборочно. Из Корнеля Вена рекомендовал прочитать “хоть одну комедию и хоть одну трагедию”.

Некоторые вещи я не смогла осилить. Например, Анатоля Франса. Я начала читать “Харчевню королевы “Гусиные лапки” ” и бросила, так что есть, чем заняться в будущем. Нет смысла перечислять всё, что было в списке, важно, что это был каталог для начинающей читать молодёжи.

Я бывала в гостях у дяди, когда они со второй его женой Галей жили в коммунальной квартире, в проезде МХАТ'а, и в новой квартире, на Флотской улице, и на даче в Абрамцеве, где он гостил у академика Делоне. И его радовали мои посещения.

Вокруг Вены всегда было много интересных и разных людей, в доме было много разговоров о литературе и музыке. С тех пор прошло немало лет. Наш пятиэтажный дом в Кунцеве снесли и на его месте построили новый. Теперь то время вспоминается особенно хорошо, ведь все были такие молодые и полные надежд. Когда я бываю в этом районе Москвы, то с щемящим чувством думаю, как много в жизни разных совпадений. Из Кунцева Вена уезжал от нас в Петушки, а теперь мы приезжаем к нему на Новокунцевское кладбище. Восемнадцать лет я проработала в научно-исследовательском институте на Земляном валу, у Курского вокзала, а теперь именно там установлен памятник моему дяде.

В завершение мне хочется сказать, что, если бы жизнь сложилась иначе, Вена, наверняка бы, сейчас писал что-нибудь хорошее и немного грустное где-нибудь на даче под Москвой. Ему всегда очень нравилось жить на природе, смотреть, как растут ёлки, ходить за грибами, сидеть на террасе с друзьями и близкими или просто наблюдать, как лето сменяется осенью, и размышлять о чём-то своём.

Лев Кобяков
Сметчик “Моспроект-2”

Познакомились мы с Веней летом 1955 года, в университетском общежитии, а может, под Можайском, куда нас отправили после вступительных экзаменов.

Мы там меняли грунт в совхозе: старый снимали, а новый смешивали с навозом и клали вместо старого. Очень увлекательная была деятельность для будущих студентов филологического факультета. Правда, были в ней и положительные моменты: мы там все перезнакомились, и это способствовало чувству единения.

Веня тогда был типичным провинциальным мальчиком, золотым медалистом с голубенькими глазками, тихим, застенчивым, добрым, милым и очень наивным. Помню, он показал мне роскошную логарифмическую линейку, которую привез с собой в Москву. Я спросил: “Зачем?” Он ответил: “Ну, как же, мы же будем в университете учиться”. Почему-то он считал, что раз в университете, то обязательно у нас будет математика. Я, конечно, очень по этому поводу веселился. Потом он, разумеется, изменился, усвоив правила разгульной студенческой жизни, научился и вино пить.

После первого курса я университет бросил и уехал на стройки Сибири, и наше общение с Веней, естественно, прервалось. Вновь встретились мы через несколько лет, когда я возвратился в Москву, году в 1962, через Володю Муравьева. Я уже был женат тогда.

Году в 63-ем уговорили мы Веню опять поступать на филфак МГУ, и я пошел сопровождать его на вступительные экзамены. Про письменный экзамен ничего не помню, а вот на устный я довел его до двери в аудиторию. По дороге мы купили две бутылки вермута, и я остался ждать Веню в коридоре. Жду полчаса, час, второй пошел. Я сначала стоял, потом присел на подоконник – дело было еще в старом здании университета, на Моховой, – недоумеваю. Я же знал, что для Вени этот экзамен легче легкого. Заглядываю в аудиторию и вижу: на полпути к дверям стоят экзаменаторы, поддерживая Веню под локотки, и почтительно дослушивают его лекцию о малых русских поэтах 19 века. Ну, а потом мы пошли пить наш вермут. Экзамены Веня тогда сдал, но учиться не стал, разумеется.

У него была феноменальная память на тексты, как и у Володи Муравьева. Они устраивали состязания между собой, кто больше прочитает стихов, – это могло длиться часами. Но помнил Веня не только тесты: в отличие от обычных людей, он помнил подробности любого, наугад названного дня из прошлого. Его можно было спросить: Веня, а что было такого-то числа, такого-то года? И он отвечал, с кем именно он провел этот день, какая стояла погода, что он пил, что читал, какую музыку слушал, о чем и с кем говорил. Мы пытались его проверять, и всегда оказывалось, что он не сочиняет, а действительно все помнит.

Как-то, когда Веня жил на даче Делоне, я поссорился с женой и поехал его навестить. Приехал в Абрамцево на последней электричке, почти в полночь, а Вени там не оказалось. Что будешь делать! Темень кромешная, холод, возвращаться в Москву не на чем, да и вино не везти ж назад. Пошел я в котельную, там дежурный. Я ему говорю, что, мол, так и так, приехал к другу, а того нет. Сторож просиял: да я его знаю! Сели мы с ним, распили привезенное мной вино. Потом он Вени ради врубил свет по всему поселку, чтобы я добрался до станции.

В те же годы ездили мы с женой на Венин день рождения в Орехово-Зуево, где он снимал комнату. Человек 20 собралось: из Москвы, из Орехова, Юра Киселев, Боря Сорокин, Вадик Тихонов… Споры обо всем на свете – о философии, искусстве, религии.

По-моему, Веня никогда не был религиозен: для него религия была, скорее, важна культурологически, чем в качестве жизненной практики.

Запомнилось, что Веня во всех книжных магазинах спрашивал “Историю русской музыки” и бывал страшно доволен, когда удавалось купить разрозненные тома. Вообще он невероятно много читал.

Веня был добрым и доброжелательным человеком, но, если ему что-то не нравилось, он никогда этого не скрывал и бывал весьма резким, особенно, если что-то его возмущало.

Однажды он принес мне книжечку стихов Заболоцкого и сказал: “Значит так, через неделю мы с тобой встречаемся, и чтобы ты полюбил Заболоцкого”. И я полюбил Заболоцкого по его приказу.

Когда он поселился на Флотской, я несколько лет подписывал его на газету ДОСААФ “Советский Патриот”. Без его ведома. И однажды он мне сказал, что честно прочел один из номеров от слов “Пролетарии всех стран, соединяйтесь…” до тиража. И сказал примерно так: “Замечательная газета. В ней нет ничего. Совершенно никаких сведений”

Веня был человек, начисто лишенный чувства собственности, такой “неполный обыватель”. Даже, когда его издавали уже на Западе, а деньги за эти публикации до него попросту не доходили, потому что какие-то люди их от его имени там жульнически получали, он не сердился, не злобствовал. Хотя, конечно, досадовал. И был Веня скромен. Но знал просто, сколько он стоит, и всегда был равен своему знаменателю. При мне он никогда не ругался матом, поскольку мне, с моим строительным опытом, по этой части ни Веня, ни кто другой не мог оказаться интересен.

Почему-то запомнился стишок из самиздатского тогда Губермана, нравившийся Вене:

 
Сломал березу иль осину,
Подумай: что оставишь сыну?
Что будет сын тогда ломать?
Остановись, мать-перемать!
 

Был Веня очень деликатен: мог спорить, иногда жестко, по разным поводам, но никогда инакомыслия собеседника не ставил ему в вину, не рвал из-за этого отношений.

В 1989 году на Флотской Веня отмечал свой день рождения, но не 24 октября, а 28-го и подарил мне тогда экземпляр альманаха “Весть” с публикацией полного текста поэмы “Москва-Петушки”, подписав книгу. Когда в следующем году, но уже в апреле, я приехал к нему в “бухенвальд”, то есть онкоцентр на Каширке, где он лежал на 23-ем этаже, в 4-ой палате, Веня подарил мне первое издание поэмы отдельной книгой, выпущенное А. Лейкиным. Подписать книгу Веня уже не мог, я сам под его взглядом записал день и число на развороте первых страниц издания.

Вернувшись из Смоленска с обещанными Вене ландышами, в живых его я уже не застал.

Римма Выговская
Машинистка-надомница издательства “Физматгиз”

Мы познакомились в начале 60-ых, через моего мужа Льва Андреевича. Веня был очень красивый и обаятельный до ужаса.

В годы активного нашего общения с Венедиктом мы жили в коммуналке на Варшавском шоссе, в 14-метровой комнате. У нас было двое детей, и поэтому я старалась работать больше дома, брала подработку – печатала на машинке. Веня у нас часто бывал.

Однажды пришел и говорит:

– Знаешь, у меня страшно болит голова.

А у меня самой бывали сильные мигрени, и я предложила сделать то же, что делал мой муж, когда я мучилась головной болью: он наливал горячую воду в тазик и мыл мне ноги. Веня согласился. Я посадила его на стул, принесла горячей воды и вымыла ему ноги.

Не понимаю сейчас, каким образом – тогда ведь не только мобильников, но и обычного телефона у нас не было – мы договаривались о встречах, но мы с Веней очень часто встречались у станции метро “Добрынинская” и ехали к нам. Вот однажды мы так встретились и поехали на Варшавку. По дороге я говорю: Веня, давай зайдем в магазин, надо чего-нибудь купить. Он согласился, мы вошли в магазин, и он купил бутылку водки, потом еще одну, потом еще и еще. Я говорю:

– Дай мне денег, закуску купить.

Он мне отвечает:

– Не дам. Закуска – это забота баб.

– Ну, так дай мне взаймы.

– А взаймы я не даю никогда.

Теперь и не помню, как это все обошлось.

А однажды, встретившись таким же образом, мы ехали опять к нам, и Веня говорит:

– Ты знаешь, Выговская, я вчера зарплату получил. Имею право что-нибудь себе купить. У вас тут есть магазин, где продаются пластинки?

– Есть, только тогда придется проехать мимо дома.

– Так что ж, мы ведь потом вернемся.

Поехали, входим в магазин “Культтовары”. А Веня был в черном пальто, – хорошее пальто, но очень мятое, и рукава были Вене коротковаты (в общем, сейчас бы сказали, что похож был Веня на бомжа, но тогда такого слова не употребляли), – идем в отдел пластинок. За прилавком стоит молодой продавец, ухоженный, завитой, прекрасно одетый, и с таким презрением он на Веню посмотрел. Веня спросил пластинку Малера – и в одну секунду все изменилось: продавец преобразился, позвал Веню за прилавок, они там с полчаса копались, разговаривали. Веня себе что-то выбрал, был очень доволен. Продавец, провожая нас, сказал:

– У меня редко бывают такие покупатели. У Вени было в обычае никогда и ни на какой вид транспорта не брать билетов. Я ему сказала, что привыкла, когда еду с мужчиной, к тому, что он покупает мне билет. А Веня мне:

– Считай, что я не мужчина.

– Возьми мне билет.

– Не буду. Ты поступай, как хочешь, а я билетов не покупаю.

1962 или 1963 год мы встречали вместе: он снимал тогда комнатку в Орехове-Зуеве. Маленький домик, в комнате кровать с ситцевым пологом, из-за которого все время выпрыгивал семилетний хозяйкин сын. Гости разговорчивые, закуски и выпивки полно. Веничка восседает во главе стола и молчит. Все речи обращены к нему, а он в ответ лишь головой кивает, как король. Рядом со мной оказался молодой меломан, который все пытался мне “объяснить” Стравинского, но я ему сказала, что музыку я люблю слушать, а не “объяснения” по ее поводу – он и замолк. Но с Веней потом они очень оживленно и интересно говорили о Стравинском.

Мы с Веней никогда не беседовали о литературе, политике, религии или философии, а только на бытовые темы. У меня уже был годовалый сын, когда сынишка родился и у Вени. Мы, разумеется, отдавали одежку для малыша, и Веня всегда говорил:

– Выговская, это безвозмездно.

У нас был фотоаппарат “Смена”, мы делали им снимки старшего сына Мити. Когда у Вени появился Венедикт-младший, он выменял у нас этот фотоаппарат на какую-то книгу, чтобы фотографировать своего малыша.

Мы с ним часто говорили о детях. Когда Вениной внучке Насте исполнилось 4 года, он с гордостью сообщил мне, что Настя знает все матерные слова. Я заметила, что мои дети матом не ругаются.

– Напрасно. Это ваше большое упущение.

Лев Андреевич однажды сумел раздобыть томик Фета – с книгами тогда плохо было, – к нам пришел Веня. Когда он уехал, я книги не обнаружила. В следующее появление Вени у нас я спросила:

– Это ты Фета увел?

– Конечно. Зачем он тебе? Что ты в поэзии понимаешь?

– Верни.

– У меня его уже нет, кто-то стащил.

С тех пор каждый раз, когда в моем доме появлялся Веня с кем-нибудь из своих приятелей, перед их уходом я их обыскивала, чтобы они не утащили какой-нибудь книги.

Как-то поздней осенью 69-го года к нам приехал Володюшка Муравьев вместе с Веничкой. Оба были очень возбуждены и о чем-то спорили. Оказывается, Веничка принес и дал почитать Володе рукопись своей поэмы “Москва-Петушки”. Прочитав ее, Володя сказал, что не отдаст Веничке рукопись, пока не снимет с нее копии. В то время скопировать что-либо можно было, лишь переписав от руки или напечатав на машинке. Я тогда работала машинисткой в издательстве “Физматгиз”, вот Володя и приехал ко мне с просьбой перепечатать поэму. Причем вредный Венька соглашался оставить рукопись (а это была большая тетрадь, типа конторской, в коричневом переплете) только до утра. Уложив детей (двух и пяти лет) спать, я села за машинку. Гостей выставила вон, чтобы не мешали, а дети привыкли спать под стук моей машинки. Митя, старший, даже иногда просил, если вдруг я не садилась печатать: “Мам, сядь, поработай немного, а то я уснуть не могу”. Вот и в этот раз я села “немного поработать” и печатала всю ночь. Венедикт словно под дверью стоял: явился через полчаса, как я перестала стучать на машинке.

Володя попросил меня сделать 5 экземпляров, я, конечно же, сделала для себя шестой, на папиросной бумаге. Венька потом долго ругал меня за большое количество опечаток. Но ведь я напечатала поэму за 8, причем ночных, часов, после целого дня работы на этой же машинке. А норма тогда у машинисток была 32 страницы в день. Позже Володя сказал мне, что именно мой экземпляр рукописи был отправлен за границу.

Потом Венька стал к нам приходить не один, а с компанией, и я ему как-то сказала, что ему одному мы всегда рады, а 10–12 человек в комнате с часто болеющими малышами как-то некстати. Мы поссорились. Я отказала ему от дома: выставила его среди ночи, и 10 лет мы не виделись. Лев Андреевич продолжал с ним общаться, но на стороне. Когда Веня уже болен был, в Центральном доме архитектора отмечался его день рождения, и Галя прислала нам пригласительные билеты, мы пошли. В фойе я подошла к нему:

– Здравствуй, Веня! Ты меня узнаешь?

Он очень обрадовался:

– И ты пришла?

Мы расцеловались.

Последний, как оказалось, для Вени новый год мы встречали вместе: они с Галей нас позвали в Абрамцево. Мы приехали с моей подругой Леной Лапиной в сопровождении двух собак, ее и нашей. Веня записал в дневнике, что приехал Кобяков с тремя суками. Он ошибся – сук было 4. Прибыли мы часов в десять, 31-го декабря. Там уже была Наташа Шмелькова с какой-то своей то ли подругой, то ли родственницей и Галина мать. Мы стали вместе наряжать елку во дворе, проводить свет, радио. Галя приготовила шампанское и бокалы. Встретили новый год у елки, выпили шампанского, а потом пошли в дом и сели за стол. Веня хотел сказать тост, но Наташа его все перебивала, и он замолчал. Жаль, он ведь так редко брал слово, а тут чувствовалось, что он хотел сказать что-то важное. Потом он и вовсе ушел из-за стола к себе, на второй этаж, и больше не спускался. Было как-то тягостно, и мы уехали с первой электричкой. На старый новый год Галя нас опять пригласила, сказав, что объявляется вторая попытка. Но 13-ое приходилось на какой-то будний день, и мы не поехали.

Вообще перед Галей я чувствую себя виноватой. Она, мне кажется, была единственной женщиной, которая для Вени очень многое сделала: попросту легализовала его. Она его очень любила. Галя была доброй, со странностями, конечно, но в ней не было агрессии, не было злобы. Володе Муравьеву она говорила, что умеет летать. Она очень тосковала после Вениной смерти. Мы к ней дважды приезжали в психиатрическую больницу, на Каширку. Галя сказала, что хочет с нами встретить новый год. Мы пообещали договориться с врачами и забрать ее к себе. Приехали, чтобы поговорить с врачами, а оказалось, что Галю выписали. Мы сдуру обиделись, что она нам ничего не сообщила, и не перезвонили ей. Нашли на кого обижаться – на больного-то человека… Потом узнали о Галиной гибели.

С Веней мы со Львом Андреевичем в последний раз виделись 26-го апреля 1990 года. Мы приехали в онкоцентр, потому что собирались на Смоленщину, где у нас был домик.

Веня уже был очень слаб. Мы привезли ему килограмм клюквы, и я сказала:

– Венька, там, знаешь, какие ландыши!

– Привези мне…

Я привезла. Привезла… и положила их ему в гроб.

Пранас Моркус (Яцкявичюс)
Сценарист, кинодраматург
Комната, лестница. Дом

Когда изредка случается рассказывать о знакомстве с Венедиктом Ерофеевым, становлюсь человеком, который встречался с “Ильичом”.

Видел, конечно, но с расстояния. Тот говорил, но из-за шума не удалось разобрать, о чем именно.

Расстояние действительно было, ничего не скажешь – тысяча километров. Кроме того, совершенно иная – во всех смыслах – часовая полоса. Первые слухи о “Петушках” до меня дошли в 80-ых. Итак, мы близко дружили на заре юности, три десятилетия спустя снова встретились и друг друга не узнали. В веселой сутолоке празднующих день рождения его выделял выжженное горло скрывавший марлевый четырехугольник, яркой белизной неожиданно напоминавший колорату – различительный знак католических и протестантских священников в миру, символ непорочности. Я подошел, назвал себя и тут же пропел про десятилетия. Веня приблизил к губам голосовое устройство, этакий электронный пирожок. “Нет, в промежутке еще была та встреча на лестнице”, – мягко поправил он. Я смутился: какая такая лестница? Все эти годы я припоминал его не иначе, как в комнате общежитий, сначала на Стромынке, потом – в Черемушках, куда салаг первокурсников через месяц перевели, наконец, – в том самом, увековеченном антологией поэтов, ремстройтресте, и всегда это была та самая комната: четыре железные кровати вдоль стен с наивными цветочками на обоях, больничные тумбочки при каждой из них, стол посередине под свисшей с потолка лампочкой; да еще обязательная для тех лет радиоточка; словом, явленный прообраз юношеской бездомности и транзитности, нечто вроде отсека в плацкартном вагоне. Ерофеева это устраивало. Его заставали, сидящим или полулежащим на кровати, всегда читающим либо записывающим в небольшие блокноты, никогда – за едой или чаем при инвентарном алюминиевом чайнике. Не припомню его в застольях. Новый, 1957-ой, год встречали на Стромынке, но за пару минут до курантов Спасской башни Ерофеев встал и заявил, что лучше зайдет в уборную. Взял бутылочку и ушел.

Он не учился, в общепринятом смысле, конечно. Те курс—полтора, которые ему отводились при каждой попытке получить высшее образование, были ему в самый раз, а с механической необратимостью повторявшиеся безжалостные отчисления после первых курсов (“Ты все пела? Это дело. Так пойди же попляши”), наталкивали на догадку: чтобы защитить правоту стрекозы, чтобы на небосводе зажглась звезда Петушки, ему надлежит взойти на иной холм. Да и куда бы заманили эти – второй, третий, четвертый курсы? Если и так – тропой ежика, поспорившего с тигром кто быстрее, – он поспел первым и оказался лучшим. Шутя и дурачась, он оставался мрачноватым и собранным, соотносящим происходящее с неким предначертанием.

Но покуда было черемушкинское общежитие, коридором вдоль разделенные этажи. Восточные окна показывали золотившиеся в московских далях башни и колокольни; с той стороны приезжали трамваи и возле барака при начатой стройке вываливали десант; отдохнув, заворачивали назад – в центр. Тут же располагался продуктовый, а за углом – пункт приема стеклотары с непременной гроздью мужчин и авосек с бутылками.

Ерофееву досталось окно на запад. Там пылали милые сердцу мечтателя закаты и простирались заброшенные колхозные поля, руины ферм и складов, густые заросли на холме. К ним вела романтическая тропинка. По ней, возбуждая всеобщую зависть, водил своих девушек неотразимый Витя Дерягин.

Коридор наш таким образом являл собой грань двух миров.

Пошли зачеты да экзамены, и Венедикт Васильевич поделился со мной секретом, как избегать провалов. Ему это удалось дважды: купил две упаковки сибирских пельменей, съел их сырыми, пронесло, достал медицинскую справку, отлежался, за это время наверстал упущенные знания.

Не помню, как мы спелись. Воспоминания сокурсников в книге “Время, оставшееся с нами” представляет меня эксцентричным и нескованным, следовательно, в собеседники для Ерофеева мог годиться. Я же с самого начала был сражен дедикацией на бунинском сборнике, впервые в СССР выпущенном: “Мне от меня в день моего рождения. Будь здоров, сучка!”. Потом пошли: “Люди лучше сарделек, но хуже сосисок”, “В комнате стояла Матросская тишина” и то, что уже в наши времена всплыло в “Записках психопата” и “Бесполезном ископаемом”. Эти книжечки припомнили, о чем тогда, резвясь, говорилось, но удивили обилием прямых и переваренных цитат из гула шаболовского трамвая. По не застроенным еще пустырям, мимо больницы Кащенко, Донского монастыря, он отвозил студентов к кинотеатру “Авангард”, на Октябрьской площади, до этого бывшего церковью, а потом зодчими и вовсе сметенным с лица земли. В грохочущей, трижды переполненной пассажирами коробке мгновенно вспыхивали споры, по какую сторону Пиренеев больше уважают советского человека; после того как в целях экономии убрали кондукторов и предоставили люду самому брать сдачу с оплаты за проезд, озверение превратило каждую поездку в Армагеддон. Из обрывков новояза, сумеречных бормотаний оболваненных людей да сверкающих обломков высокой поэтической речи шелкопряд Ерофеев начинал свою тончайшую работу.

Те обломки были из только что появившегося Фета, из Мирры Лохвицкой, Игоря Северянина. Потом вдруг, наверное, с подсказки Володи Муравьева (впоследствии наставника и главного читателя Ерофеева), возник Хлебников. Запомнились макферсоновские “Песни Оссиана”, из которых Ерофеев, любитель всяческих мистификаций, создал прелестную легенду о потерянной рукописи романа “Шостакович”. Он ничего не терял. Вот, казалось бы, сгинуть всем этим крохотным блокнотикам да листикам, ведь сколько пережито переездов и выселений! Ан нет, все – на месте, и даже – сгинувшая вроде антология и та есть.

Летом 56-ого, когда студенты разъехались, и Черемушки опустели, Ерофеев оставался один на всю комнату. Откуда-то притащил ультрамаринового цвета заводимый вручную проигрыватель. Имелась у него одна-единственная пластинка, и он без конца ее ставил. Это было “Болеро” Равеля, нескончаемое кружение по спирали. Много лет спустя, в 80-ом, в альманахе “Часть речи”, вышедшем в Нью-Йорке, я нашел эссе Петра Вайля и Александра Гениса “Литературные мечтания. Очерк русской прозы с картинками”. В “Петушках” они усмотрели движение по кругу с возвращением на то же место или почти то же.

Вот так отозвалось то летнее “Болеро”.

А лестница, о которой в свое пятидесятилетие мягко напомнил Веничка, между тем, таки была. В начале шестидесятых я учился на сценарных курсах, и раз в неделю нашей группе было положено явиться к руководителю мастерской Леониду Захаровичу Траубергу. Он жил на Пушкинской площади, в огромнейшем сером доме, напротив редакции “Известий”. Стайкой, реже в одиночку мы поднимались к нему на шестой этаж и отчитывались за домашние задания. Если наши литературные находки казались выходящими из ряда вон по нелепости, мастер наклонялся к уху сочинителя и как бы по секрету сообщал: “А у нас на лестнице старик с козой жил”. Это означало, что сцену или диалог придется переработать. Мне этот секрет доставался чаще, чем сокурсникам, и что же оставалось, кроме как нырнуть в огромность непостижимого города? Но сначала надо было спуститься по лестнице. Вне зависимости от времени суток тут царила ночь – окна отсутствовали, стены покрывала зловещая масляная краска цвета танка, а уж невообразимая узость колодца! Чтобы забыть неудачу, минуя этажи косился на двери и гадал: за которыми же притаился распоясавшийся старик? И вот однажды меня окликнули по имени. Я нехотя остановился. На ступеньке сидел Веничка. Молчание длилось секунду или две, потом, объяснив вкратце, что, как и почему, я боком обошел его и продолжил свою дорогу в никуда. Как же иначе? Человеку присуще ошибаться на всех путях.

В те или почти те годы, но в том же самом месте, тенью был остановлен идущий в гости молодой поэт Томас Венцлова. Поэт спросил, с кем имеет честь, тень поинтересовалась, кто он сам, таким вот образом они друг другу представились, и сразу выяснилось, что у обоих в доме общая знакомая – Наталья Леонидовна Трауберг. Случай оба поэта решили отметить. Бродит и еще один сюжет того дома: как в лютые московские морозы старушка-балерина, уговариваемая соседями, сжалилась и приютила юного вагабунда. Утром Ерофеев вежливо поблагодарил и ушел. На том бы и кончилось, но, к несчастью, дом-то был престижнейший, настолько, что у некоторых жильцов могли быть обнаружены – в те-то времена – заморские напитки. И, увы, благодетельница заметила, что бутыль “Белой лошади” пуста; между соседями разразился скандал.