Kitabı oxu: «Проблемы языка в глобальном мире. Монография»

ebooks@prospekt.org

Предисловие

Коллективная монография является результатом длительного творческого сотрудничества философов, филологов и специалистов в области глобальных исследований. Появление идеи такой совместной работы было обусловлено глубокой озабоченностью коллег состоянием языка в современном мире, и русского языка в частности. Вполне очевидно, что объективная потребность в языке межнациональной и международной коммуникации существовала на протяжении всей истории человечества, но наиболее остро она стала ощущаться в период нарастающей глобализации, выдвинувшей новые задачи и приоритеты.

Авторы отдают себе отчет, что уже имеющиеся исследовательские программы речи, языка, коммуникации чрезвычайно многообразны. Написано множество текстов о речевом общении, причем не только в лингвосемиотическом (профессиональном) формате, но и в философском, социологическом, экономическом, историческом. И, тем не менее, многоаспектная глобализация, в условиях которой мы сегодня живем, не только порождает новые проблемы и противоречия, но и по-новому ставит, казалось бы, уже решенные задачи. Помимо этой причины побудительными мотивами к написанию данной монографии стали еще несколько обстоятельств.

Во-первых, авторы рассматривают функционирование и трансформацию языка в условиях глобализации как одну из самых актуальных проблем общественного развития и все возрастающей взаимозависимости стран и народов в современном мире. Они также едины во мнении, что ее междисциплинарное обсуждение (а эффективным оно может быть только в таком формате) имеет огромное эвристическое значение.

Во-вторых, многолетнее плодотворное сотрудничество кафедр философии, русского языка и иностранных языков Финансового университета при Правительстве Российской Федерации – сотрудничество, подтвержденное интересными совместными обсуждениями и дискуссиями в режиме творческих встреч, круглых столов, конференцией, является объективным фактом.

Наконец, немаловажным явилось и то, что кафедра философии серьезно занимается проблемами глобализации в самых разных ее аспектах, а на ее базе учреждена Научная школа Финуниверситета «Философия глобализации». Обращение к философии языка под влиянием фактора глобализации оказалось тем связующим звеном, которое позволило взглянуть на язык через призму социокультурных процессов современности. Таким образом, в основе монографии лежит интегративная идея – представить проблему языка в современном мире в качестве системной задачи, которая имеет свои исторические корни, серьезные социальные и культурно-цивилизационные основания и требует междисциплинарного исследования.

В монографии с разных сторон рассматриваются проблемы, характеризующие жизнь языка как в современном мире, так и в современной России. Основные проблемы, нашедшие свое отражение в книге, – это особенности языковой коммуникации в условиях глобализации, язык и национальная идентичность, язык как знаковая реальность, языковая картина мира, язык науки, язык морали, язык политики, дискурсивные особенности философии языка, ценностный социокод языка, социальная динамика языковой культуры. В соответствии с проблематикой монографии выстроилась и ее структура, состоящая из трех разделов.

В первом разделе язык исследуется в контексте философии глобализации и информатизации. Второй посвящен формированию феноменов языкового мышления в его внутренней и внешней (социальной) динамике в условиях постсовременности. В третьем разделе речь идет о базовых ценностных структурах языка и их неразрывной связи с национальной идентичностью. Не остались без внимания и такие аспекты, как алгоритмы научного языка и языка повседневности, постсоветская языковая политика, язык, миграция и эмиграция, современные образовательные программы и преподавание языков в вузе. Палитра философской аналитики языка в монографии такова, что она охватывает не только ценности и традиции, но и тенденции трансформации языковой культуры на современном этапе.

Для успешного осмысления проблемы языка в глобальном мире науке интересен многомерный ее анализ, и поэтому специалистам различных областей знания полезно познакомиться с существующими сегодня в этой области подходами, взглядами и оценками. Конечно, авторы понимают, что охватить все многообразие языка и речи – лингвосемиотическое, социальное, культурное, дискурсивное – задача невыполнимая. Тем не менее они выражают надежду, что их труд привлечет широкое внимание и внесет свою скромную лепту в процесс осмысления одной из наиболее значимых проблем современного мира.

Авторский коллектив выражает благодарность сотрудникам кафедры «Русский язык» Финансового университета, проделавшим большую работу по редактированию монографии: канд. филол. наук, доц. Л.А. Баландиной, канд. филол. наук, доц. Е.А. Федоровой, доц. Н.М. Малюгиной, доц. Т.И. Жгаревой.

Раздел I
Архитектоника языка в глобальном мире

Проблема унификации языка в условиях глобализации

А.Н. Чумаков

В условиях глобализации пространственно-временные параметры общения, благодаря современным средствам транспорта и связи, практически перестали иметь принципиальное значение. В этих условиях серьезным препятствием к деловому, политическому, научному, бытовому и т. п. общению различных народов остается язык. Отсюда все возрастающая потребность в едином языке международного общения, который с необходимостью становится объективной реальностью, независимо от того, нравится это кому-то или нет, является ли он только положительным явлением или порождает новые проблемы и трудности. Надобность в таком языке была во все времена; она то усиливалась, то затухала, но в длительной исторической перспективе, по мере развития торгово-экономических, политических и культурных международных связей, неизменно возрастала. Это хорошо видно на примере широкого распространения греческого языка в период наивысшего развития древнегреческой культуры. Затем была целая эпоха, когда универсальным языком международного (межкультурного) общения стал латинский язык¹.

Однако наиболее остро потребность в языке международного общения стала ощущаться к середине ХIХ в., когда реальная глобализация, начавшаяся с эпохи Великих географических открытий, переросла в фундаментальную глобализацию и выдвинула на передний план новые задачи и приоритеты.

Именно в это время резко возросли объемы мировой торговли и перемещения капиталов, расширились до глобального уровня политические отношения, научные и культурные связи, получили развитие спортивные состязания, туристическая индустрия, появились первые международные общественные организации («Первый Интернационал» – 1864 г.; «Красный крест» – 1864 г.; «Международная Лига мира» – 1867 г. и др.)². В силу названных причин, а также под влиянием конкретных обстоятельств национального развития отдельных стран и их роли в тех или иных сферах общественной жизни со второй половины XIX в. статус международного языка в отдельных сферах закрепился за разными языками. Так, в частности, французский язык стал считаться языком дипломатов, немецкий – языком философии, английский выполнял роль средства межличностного общения. В технической, деловой, военной и других сферах деятельности получили развитие искусственные языки, такие, например, как азбука Морзе, разработанная в 1837 г.

Какое-то время казалось, что в условиях нарастающей глобализации на смену множеству естественных языков придет единый синтетический искусственный язык. Большие надежды в этой связи возлагались на международный язык эсперанто, созданный в 1887 г. и получивший свое название от псевдонима создателя проекта Л. Заменгофа – Doktoro Esperanto (надеющийся). Этот язык достаточно быстро стал распространяться и достиг пика своего развития к середине следующего, ХХ столетия³.

Однако по мере усиления экономики и политического влияния англоязычных стран и резко возросшей их роли в мировой культуре, в особенности после Второй мировой войны, эсперанто, как и немецкий, французский, испанский языки, стал сдавать свои позиции английскому, а затем, с началом информационной революции и появлением Интернета, где подавляющий объем информации представлен на английском языке, и вовсе уступил ему пальму первенства, практически полностью потеряв свое значение и перспективу развития в качестве языка интерактивного общения.

И дело не только в том, что искусственный язык по богатству смысловых оттенков и речевых оборотов не может соревноваться с живым, естественным языком, но и в том, что язык, оторванный от культурного контекста и конкретных социально-экономических и политических условий жизни людей, становится мертвым, нежизнеспособным, и потому у человечества сегодня по существу нет альтернативы – оно вынуждено сделать выбор в пользу одного из естественных языков. При этом речь не идет о каком-то специально продуманном, заранее просчитанном и сделанном на альтернативной основе выборе. Такой вопрос нельзя решить путем голосования, совместной договоренности или волевым усилием.

Объективные обстоятельства сами подсказывают, а в случае несогласия жестко диктуют свой выбор, в данном случае – в пользу английского языка. С этим можно соглашаться или нет, но современная ситуация не предоставляет сегодня практически никому хороших возможностей для успешного ведения дел за пределами своей страны, развития международных отношений и т. п. без знания английского языка. Даже в европейских объединениях, где наиболее распространенным вариантом является использование сразу трех официальных языков: английского, французского и немецкого, – английский по большей части объективно доминирует, ибо в разноязычных аудиториях общее число знающих его оказывается, как правило, больше числа тех, кто владеет другими языками.

Об этом говорят и данные Европейского бюро по проблемам редких языков, согласно которым в 1995 г. 42 % граждан стран Европейского союза утверждали, что в состоянии вести беседу на английском, 31 – на немецком и только 29 % – на французском.

Характерно и то, что в большинстве городов мира на указателях и рекламных щитах все чаще появляются дублирующие надписи на английском языке. Так, например, в 1985 г. англоговорящий турист практически не мог ориентироваться в Токио, где все надписи были только на японском, но уже через 10 лет указатели и вывески на английском в столице Японии стали обычным делом. Это в полной мере можно наблюдать и в Китае, и в Иране, где, казалось бы, имеет место жесткое противостояние англоязычному Западу.

В настоящее время практически уже не осталось стран, где бы на улицах городов и автотрассах указатели и рекламные объявления не дублировались бы на английском языке. Исключение составляют разве что Северная Корея, да Россия.

Национальные языки при этом, конечно же, теряют в динамике своего развития, но это объективная реальность, с которой уже нельзя не считаться. По некоторым оценка специалистов, весьма вероятно, что (по мнению ряда специалистов) до 80 % из примерно 6 тыс. языков современного мира прекратят свое существование к концу ХХI в.

«Если эти прогнозы подтвердятся, то произойдет настоящая гуманитарная и социальная катастрофа, – пишет признанный мировой авторитет в области языкознания Д. Кристалл в специальном исследовании, посвященном этому вопросу «Исчезновение языка – это всегда невосполнимая потеря для общества. Особенно это относится к тем из них, которые не имеют письменности, а также к тем, которые обрели ее в недалеком прошлом. Любой язык – это сокровищница истории народа, главный показатель его национальной самобытности. Устное народное творчество в форме сказаний, саг, народных сказок, песен, ритуалов, пословиц и во многих других формах дает нам уникальное представление об окружающем мире. Оно определяет своеобразие литературы. Язык – это вклад каждого народа в общую копилку человечества. Будучи утраченным, он не может быть воссоздан из небытия. Сохранение языков не менее важно, чем сохранение биологических видов и защита окружающей среды»⁴.

Призывы ученых и обеспокоенность широкой общественности данной проблемой привели к тому, что в 90-е гг. ХХ в. появилось значительное число национальных и международных организаций, целью которых стала запись и сохранение для последующих поколений максимального числа языков, находящихся на грани исчезновения. Сама же проблема все больше стала признаваться одним из приоритетов общества, хотя объективный ход событий достаточно жестко диктует свои условия.

Все возрастающую потребность в едином языке межнационального общения хорошо демонстрирует динамика развития международных организаций, около 85 % из которых сегодня используют английский в качестве официального языка. Одной из первых среди многочисленных международных организаций, предоставивших английскому языку наряду с французским особый статус, была Лига Наций, где все документы издавались на этих двух языках. Роль английского как языка международного общения еще больше возросла в Организации Объединенных Наций, в которую, после ее создания в 1945 г., вошла 51 страна. К 1956 г. их было уже более 80, а начавшаяся затем антиколониальная борьба за национальную независимость, распад социалистической системы привели в последующие годы к массовому увеличению числа новых членов ООН, которых к 1998 г. стало более 180, т. е. в три с лишним раза больше, чем за 50 лет до этого. Никогда прежде представители столь большого числа стран не собирались вместе и не испытывали такой потребности в общении друг с другом посредством понятного для всех языка. И хотя сегодня только каждый пятый житель нашей планеты на разных уровнях владения может разговаривать на английском языке, следует заметить, что в это число помимо населения США, Англии, Канады, Ирландии, Австралии, Новой Зеландии, Индии и Пакистана (где английский – второй официальный язык) входит также практически вся образованная элита остальных стран мира, в жизни которой английский язык занимает особое положение.

В этой связи значительный интерес представляют фактические данные из нижеприведенной таблицы, которые показывают степень распространения различных языков с точки зрения количества людей, говорящих на них⁵.

Сегодня в мире насчитывается около 6500 языков; при этом двумя тысячами из них пользуется менее 1000 человек. Но, как отмечают ученые, «для того, чтобы язык сохранялся, требуется около 100 тысяч его носителей. В настоящее время насчитывается чуть более 400 языков, которые считаются исчезающими. На них говорит очень небольшое количество в основном пожилых людей, и, видимо, эти языки навсегда исчезнут с лица земли со смертью этих последних из могикан»⁶. Высказываются опасения, что лет через сто могут исчезнуть от 3000 до 6000 существующих ныне языков. Однако такая участь вряд ли грозит английскому, на котором уже сегодня в Интернете представлено более 80 % домашних страниц, тогда как на немецком языке, занимающем вторую позицию в рейтинге по этому показателю, – 4,5, а на японском (он третий в рейтинге) – 3,1 %. Если взять процент сообщений Email на английском, то подсчеты варьируются в пределах от 60 до 85 %⁷.

Как следует из приведенной статистики, «сегодня ни один язык в мире не получил такого широкого распространения, как английский. Вместе с тем наибольшее впечатление производит не число говорящих на нем, а та стремительность, с которой он начал шествие по всему миру с 50-х гг. ХХ в. В 1950 г. вопрос о международном статусе английского языка мог быть не более чем темой для дискуссии. Но уже 50 лет спустя этот факт не вызывает споров и сомнений»⁸. И действительно, сегодня у любого человека, если он хочет иметь дело с представителями различных стран и народов, по существу нет альтернативы в выборе оптимального языка общения.

Если отметить главное, то суть дела заключается в том, что в сфере науки и образования теперь уже вряд ли найдется область человеческих знаний, которая не была бы должным образом представлена на английском языке, и сложилась такая ситуация не вдруг и не сразу. Уже к 1900 г. около половины всех значительных научных и технических работ было написано на английском. К 1995 г. итог оказался еще более внушительным – почти 90 % из 1500 научных статей и докладов, перечисленных в журнале «Обзор языковедческих изданий», было представлено на английском языке.

Сегодня ситуация еще больше выдвигает английский язык на первый план, поскольку практически ни одно научное открытие, изобретение или серьезная идея не могут получить широкого международного признания, не будучи изложенными на английском языке.

Итак, общепринятый язык как средство общения и коммуникации в современном мире все больше становится не прихотью, но велением времени и необходимым условием формирования глобальной цивилизации. Наиболее наглядно это представлено в Интернете, где английский стал главным языком всемирного общения. «В Интернете и во “Всемирной сети” все равны, коль скоро вы говорите по-английски… Если вы хотите понять все преимущества Интернета, есть только один способ сделать это – изучайте английский язык»⁹, – не без основания говорит Д.Кристалл, ибо более 80 % хранящейся на электронных носителях информации записано на этом языке.

В заключение сформулируем некоторые принципиальные проблемы, вытекающие из вышесказанного.

• Какая судьба в условиях глобализации ждет национальные языки в ближайшей и отдаленной перспективе?

• Каковы границы и возможности распространения английского языка, если иметь в виду, что любая национальная культура стержнем своим имеет национальный язык?

• Что будет происходить с национальными языками в тех странах, роль и значение которых в социально-экономическом, политическом и культурном мировом пространстве будет возрастать?

• Наконец, что все это означает для русского языка и для нас – носителей этого языка?

Точные, выверенные ответы на эти вопросы вряд ли сегодня можно дать, поскольку динамика и направленность развития глобального мира, как и судьба всего человечества, вовсе не ограничиваются лишь одним сценарием. Вместе с тем вполне очевидно, что проблема конституирования единого для всех стран и народов языка общения будет только нарастать, порождая множество противоречий, и прежде всего в контексте его влияния на языки национальные.

Соблазн единого планетарного языка

П.С. Гуревич

Английский или китайский

Народы мира устремились в единое цивилизационное русло. Культурные различия отнюдь не кажутся сегодня безграничными. Они исчезают на наших глазах. Культуры перестали быть герметически закрытыми ареалами. Неслыханная миграция населения, в результате которой экзотические духовные веяния опоясали земной шар; грандиозные кросскультурные контакты; межнациональные браки; экуменические волны; поиск межрелигиозного вселенского диалога – таковы векторы глобалистского процесса.

В наши дни уже выглядит курьезом утверждение американской исследовательницы Р. Бенедикт о том, что существует множество культур, в которых чужеземцев не считают людьми. В середине прошлого столетия ей еще приходилось доказывать, что статус немца ничуть не выше статуса араба, что японская культура разительно отличается от европейской. Исследования Р. Бенедикт вызвали интерес американских спецслужб. Военные не могли понять психологию «камикадзе». Их повергала в смятение жестокость японцев. Призвав на помощь антропологов, они рассчитывали понять поведение «диких народов»¹⁰.

Сегодня в тесно переплетенном мире европейцы влияют на мексиканцев и японцев, бразильцы – на корейцев, арабы – на французов. В разных странах люди все больше пользуются одними и теми же видами транспорта и коммунальных услуг, потребляют одну и ту же пищу, смотрят одни и те же телепередачи, слушают одни и те же новости. Создаваемые современной цивилизацией технологии, товары, услуги, информация входят в жизнь разных народов, делают их в чем-то похожими друг на друга.

В эпоху глобализации предпринимателю безразлично, во что облачен его работник: в комбинезон или в сари, в шелковую вьетнамскую пижаму или туникообразную с разрезом косоворотку. Миллионы людей одновременно смотрят сегодня на телевизионном экране выступления политических лидеров, спортивные состязания, народные празднества. Бизнесмены разных стран реализуют совместные проекты далеко отстоящих друг от друга континентов. Глобализация сулит «единое человечье общежитие». Давняя философская идея о движении в общую историю реализуется на наших глазах.

Вполне понятно, что все эти процессы находятся в прямой зависимости от общечеловеческой коммуникации. Какие способы общения могут обеспечить общественную динамику: язык или технические средства распространения культуры?

В животном мире система коммуникации отлажена инстинктом. Белому медведю понятны повадки бурого зверя. Орел понимает, что чучело, которое люди создали из его оперенья, не является орлом. Но люди разговаривают на разных языках и далеко не всегда понимают смысл сообщений из другого лингвистического арсенала. Единой системы общения, несмотря на разветвленный спектр знаков и сигналов, шифров и символов, у людей нет.

Есть ли потребность в едином планетарном языке? Каким образом он возникнет? А может быть, в современных коммуникационных условиях разумнее слышать все «голоса» и не стремиться к новому эсперанто или языку, который оказался бы наиболее мобильным и массовым? Кто определяет статус единого языка? Важны ли при этом теоретические выкладки лингвистов или все определит политическая воля современных лидеров? Какова судьба языкового наследия малых этносов или социальных общностей, которые оказались на периферии глобального процесса? Не утратит ли человечество несомненные культурные сокровища в результате схождения разных культурных ориентиров? Мы видим, что данная тема провоцирует множество вопросов, требующих безотлагательной рефлексии.

Прежде всего прогнозисты обращают внимание на те языки, которые получили широкое распространение в современном мире. В качестве языка универсального общения эксперты чаще всего называют английский. Имеется даже геополитическое обоснование такого подхода к проблеме. Исторически так сложилось, что у британской короны было много колоний, среди них и Америка. Неслучайно английский язык доступен многим народам и даже является в ряде стран вторым государственным. Это в значительной степени облегчает процесс взаимного делового и культурного понимания.

Неудивительно, что долгие десятилетия считалось, будто диалог культур возможен прежде всего на основе английского языка. И в самом деле, трудно представить современный мир без него. Ведь на нем говорят не только жители Великобритании, США, Новой Зеландии и Австралии. Во многих странах, например в Ирландии, Канаде, Либерии, английский язык является официальным. С чем связана такая коммуникативность данного языка? Прежде всего, с той ролью, которую Великобритания играла когда-то в политическом и экономическом бытии народов. Будучи незначительной по территории, Англия бросила всю свою мощь на то, чтобы «корона» получила новые земли. Так английский язык стал распространяться в Азии, Африке, Австралии и Новом Свете¹¹.

Есть, вообще говоря, и политические аргументы. После Второй мировой войны, когда Германия оказалась разгромленной, многие страны вообще утратили свое могущество. Зато США, держава, которая не вела боевых действий, стала оказывать многим государствам техническую и финансовую помощь. Можно ли было овладеть техническими новинками без изучения английского языка? Разумеется, нет. К тому же и быт был наводнен англицизмами. Общественные заведения, бары, гостиницы обслуживали посетителей с помощью английского языка. Да и устроиться на работу легче, если умеешь говорить по-английски.

Наконец, нельзя не указать и на безмерную популярность массовой культуры. Американские политики и эксперты гордятся тем, что их культура распространилась по всему миру. Рассматривая возможности США сохранить за собой ключевую международную миссию, З. Бжезинский, к примеру, называет бесспорную популярность американской массовой культуры. Он писал о том, что повсюду ощущается притягательность многоликой и часто незатейливой американской художественной продукции¹². Таким образом, современная жизнь складывается так, что перспективным является знание китайского и японского языков, но самым необходимым все – таки остается английский.

И все же, распространение английского языка далеко не всегда может рассматриваться лишь как положительный фактор. Когда в Южно-Африканской Республике начались выступления против ущемления прав коренного населения, то повстанцам пришлось выбирать язык общения. Они не могли сплотиться на языке африкаанс, поскольку его связывали как раз с господством белого населения. Местные языки не выполняли своей интегративной функции, а лишь разъединяли африканские народы. Однако обращение к английскому языку, доступному и понятному многим, разрушало представление о самотождественности африканских народов. В конечном счете сложилась крайне противоречивая ситуация, предполагающая выбор в каждой конкретной политической или культурной ситуации.

Даже в странах Общего рынка английский язык утрачивает популярность. Во Франции с 1977 г. действует Закон о чистоте французского языка, который направлен против английских слов и речений. Активно борются с влиянием английского языка и ирландцы, которым хотелось бы сохранить кельтскую традицию. Выбор английского или любого другого европейского языка может привести к языковой экспансии, к лингвистическому империализму.

Сама проблема в период развертывания современных событий обнаружила множество разночтений. Может ли глобалистский мир учредить планетарный язык только из геополитических соображений, или из факта его распространенности, или из потребностей экономических кругов? Или будут задействованы какие-то глубинные социокультурные основания? Как преобразится сам язык, доступный и освоенный миллионами, если ему придется вобрать в себя множество конкретных цивилизационных особенностей и различий?

При смене геополитической обстановки легко обнаруживают кризисы коммуникации. «Нынче промышленная, деловая “движуха”, – пишет Татьяна Воеводина, – это Азия. Дело даже не в том, что Китай, или Индия, или Корея представляют в настоящий момент, куда и с какой скоростью они идут. Быстро идут. В Китае многочисленный, непритязательный, готовый трудиться за малую денежку народ. И страна быстро преображается»¹³. Азиатско-Тихоокеанский регион развивается быстрее, чем остальные части мира. Раздаются даже голоса о том, что именно Поднебесная представляет сегодня «новое человечество».

В Средние века, как известно, китайцы побывали во всех уголках Европы. Европейцы тоже хотели тогда расширить собственное пространство. Они послали три каравеллы на поиски Нового Света. Но китайцы в это время имели более 3000 океанских судов, располагали неоспоримой мощью. При определенных условиях, учитывая геополитический фактор, европейцам пришлось бы говорить на китайском языке. Однако жители Поднебесной решили, что в этих краях нет ничего интересного, и удалились за Великую Китайскую стену¹⁴.

В наши дни Китай претендует на статус такой державы, которая может бросить вызов мировому господству США. Поговаривают о конце однополярного мира, о скором крахе доллара, об окончательном разрушении европоцентризма. Сохранит ли свои позиции английский язык в новой геополитической обстановке, свою коммуникационную роль? Что сулит человечеству обращение к Востоку?

К примеру, мусульманская культура оставила глубокий след в истории человечества. Но она осталась при этом в рамках собственного культурного духа, не утратив лингвистического разнообразия¹⁵. Языковые семьи неравноценны, например, на языках китайско-тибетской семьи говорит около миллиарда человек, на кетском же (обособленная семья) – около одной тысячи, а на юкагирском языке (тоже обособленная семья) – менее 300 человек (и кеты, и юкагиры – малые народности России). Одной из самых больших, разветвленных и всесторонне изученных является индоевропейская языковая семья. Какие неожиданности возможны при таком раскладе?

Единый язык

А может быть, ни один из языков не имеет особых преференций? Не исключено, что глобализация предполагает вообще создание особого единого языка, а вовсе не вручение верительных грамот одному из них? Но тогда о чем речь – о живом процессе языкового творчества или о проектировании и реконструкции языкового наследия?

Большинство экспертов считают, что межгосударственным языком должен стать язык сконструированный, не имеющий откровенных имперских притязаний. Он обязан функционировать в сфере межгосударственных отношений и в сферах, которые эти отношения обслуживают (почта, телеграф, телефон). Не следует ему также вытеснять национальные («этнические») языки. В то же время такой язык не должен быть предельно искусственным, созданным, как говорится, из реторты. Хорошо, если его лексическую основу составят слова, которые уже наличествуют в других языковых системах.

Но может ли такой сконструированный язык стать средством живого общения? На это потребуется, по крайней мере, жизнь трех поколений, и то при условии, что созданная языковая система станет функционировать во всех сферах. Он должен также обнаружить нейтральность по отношению к государственным языках всех стран, кроме того, важно, чтобы существующие языки (немецкий, итальянский, английский, французский, нидерландский, датский, ирландский) соотносились с общеевропейским языком как диалекты и литературный язык. В качестве схемы можно помыслить, скажем, соотношение франкского, баварско-алеманского диалекта и литературного немецкого языка. Можно также желать, чтобы такой язык был прост фонетически.

Однако всех этих условий недостаточно, если речь идет о языке не только общеевропейском, но и общечеловеческом. Эта тема имеет солидные историко-философские традиции. Вопрос о том, возможен ли в принципе единый язык человечества, обсуждался в эпоху Просвещения. Мыслители той эпохи не сомневались в том, что человечество вынуждено реализовать эту идею, чтобы иметь совершенное средство общения и выражения человеческих знаний. Базой для этого процесса они считали философию. Только она может интегрировать общее знание, накопленное человеческим родом. Но такую интеграцию не способен обеспечить естественный языковой процесс. Когда В. Гумбольдт анализировал мексиканский язык, ему и в голову не могла прийти мысль, что какой-нибудь неевропейский язык может претендовать на универсальность.

Хотя языки в целом имеют одно и то же строение, каждый из них отличается своеобразием. В эпоху Просвещения мир Востока все еще воспринимался как экзотический, постепенно становясь ареалом особой таинственной культуры. Но возможен ли единый, планетарный язык? На этот вопрос В. Гумбольдт отвечал отрицательно. Он писал: «И желание объединить все эти языки в одном общем языке и таким образом связать воедино все его рассеянные преимущества было бы совершенно химерическим предприятием»¹⁶.

Тем не менее систему человеческих понятий можно свести к набору элементарных единиц. Стало быть, единый язык придется изобретать. В. Лейбниц полагал, что все сложные понятия состоят из простых «атомов смысла». Комбинация этих единиц позволит выражать сложные абстрактные материи. Все эти соображения не были бесплодными или досужими. Идея формализованного языка обеспечила направление, толчок к развитию символической логики, кибернетики.

Если создание единого языка – химера, как считал В. Гумбольдт, тогда планетарным языком может стать тот, который овладел мировыми просторами и имеет неоспоримую силу? Однако погружение в лингвистическую стихию не расставалось с мыслью о динамичном процессе общего живого языка. Оно получило своеобразное концептуальное обоснование. В первую очередь заговорили о том, что такой язык уже существовал, что он объединял разные народы и культуры.

Исследователи и в наши дни отмечают, что наличие в прошлом праязыка подтверждается логикой традиционализма. Ведь изначальная традиция должна была иметь какое-то лингвистическое выражение. Люди говорят на разных языках, и это подчас делает коммуникацию предельно трудной или вовсе невозможной. В пучине давних эпох, как полагают традиционалисты, все языки имели общий фундамент. К такому выводу побуждает анализ предельно архаичного пласта всех языков мира.

Об этом же свидетельствует и Библия, которая вобрала в себя древнее знание Востока, Запада, Севера и Юга. «На всей земле был один язык и одно наречие» (Бытие II, I). В дословном научном переводе это звучит еще более точно: «И были на всей земле язык один и слова одни и те же». Начало минувшего столетия ознаменовалось интенсивным изучением этой проблемы. Так, итальянский филолог Альфред Тромбетти (1866–1929) привел убедительные аргументы в пользу моногенеза языков. Почти в то же самое время датский ученый Хольдер Педерсен (1867–1953) доказал родство индоевропейских, семито-хамитских, уральских, алтайских и ряда других языков. Известны также размышления Н.Я. Марра о происхождении языков из четырех первоэлементов.

Гораздо труднее доказать противоположную версию, согласно которой каждый язык имеет собственное происхождение. Неизмеримо больше оснований видеть, что разные языки тем не менее имеют некую общую основу. В наши дни известны различные модели праязыка, к которым тяготеют лингвистические и символические системы. Можно, допустим, сослаться на версию, которая была чрезвычайно распространена в эпоху Средневековья. Она покоилась на убеждении, что таким праязыком был древнееврейский. Различные каббалистические школы строили свои выводы именно на этой гипотезе. Протосимволизм пытались отыскать в египетской традиции. Исследователи этой традиции убеждены, что огромное разнообразие языков, несомненно, имеет общую формулу, общую модель. Косвенное подтверждениеэтому эксперты находят и в Библии, где отмечается, что до вавилонского смешения существовал единый язык.

Исследователи отмечают, что Герману Вирту будто бы удалось расшифровать священный праязык человечества. Предпосылкой к разгадке тайны стала для Вирта историко-географическая реконструкция первых веков человечества. По мнению этого ученого, колыбелью человечества были арктические края. Кстати, эта версия согласуется с холистским представлением Р. Генона о северном происхождении человека. С севера цивилизация распространилась к югу. Данный концепт оценивается как прорывный, дающий колоссальные возможности для разгадки праязыка.

Однако в языкознании и культурологии есть мнение, что единого мирового языка никогда не было и нет смысла его искать. Судя по всему, на конкретном этапе исторической динамики сложились единые языки для отдельных культурных ареалов – это древнегреческий (койне), латинский, церковнославянский, классический арабский, санскрит, пали, классический тибетский, древнекитайский (вэньянь) и др. Эти языки обладали межгосударственным статусом. Кое-какие языки, например классический арабский, санскрит, еще не утратили своего значения. Однако мировое развитие следует другим курсом¹⁷.

В современном языкознании укоренена идея о том, что единый язык может быть восстановлен. Однако даже если допустить такую возможность, то возникает вопрос: может ли такой воскрешенный код стать приемлемым для эпохи глобализации? Опыты внедрения искусственного или естественного языков, как правило, были обречены на неудачу. К тому же вполне очевидно, что восстановленный в своих правах протоязык будет весьма далек от современных реалий. Разностороннее содержание информационной эпохи не получит в нем надлежащего отражения. Следовательно, есть все основания оставить эту тему специалистам-лингвистам, а для поисков глобалистской модели коммуникации обратиться к другим источникам.

Язык символов

Судя по всему, для этой цели годится язык символов. В.Гумбольдт писал: «Языки – это иероглифы, в которые человек заключает мир и свое воображение; при том, что мир и воображение, постоянно создающие картину за картиной по законам подобия, остаются в целом неизменными, языки сами собой развиваются, усложняются, расширяются. Через разнообразие языков для нас открывается богатство мира и многообразие того, что мы познаем в нем…»¹⁸. По мнению немецкого философа, изучение языков мира – это также всемирная история мыслей и чувств человечества.

Интернет несет сегодня особый аспект мультимедийности и интерактивности. Однако поиск универсального языка глобалистики наталкивается на имеющиеся в мире виды письма. Человечество имеет иероглифы, линейное арабское письмо, латиницу и кириллицу. И тут выясняется, что Азии гораздо легче проникнуть в Европу, чем Европе в Азию. «В этом смысле в коммуникации простых европейцев, арабов и китайцев много неудобств, особенно у европейцев. Им непривычна графика алфавитов восточных стран. А это лишает желания искать точки соприкосновения, поскольку визуально европеец попадает в тревожащую его непривычную среду»¹⁹.

Не погружается ли человечество в ситуацию «управляемого хаоса»? «Футуристические кибервойны, безлюдные технологии вместо фордовского конвейере в одном историческом времени уживаются с варваризацией и мракобесием на задворках “цивилизованного мира”. В мечетях лондонского Ист-Сайда публичные проповеди против неверных и набор волонтеров “джихада” в Сирии. “Мятеж-войны” и снос светских режимов на всем арабском Востоке разжигают и финансируют транснациональные компании и аравийские шейхи»²⁰.

Природа современных конфликтов между странами, войн или мятежей в «горячих точках» (Ближний Восток Афганистан, Южно-Корейское море) действительно сегодня иная, чем в минувшем столетии. При таком агрессивном языковом разнотравье нетрудно увидеть тягу к символическому шифру. Это особенно заметно в политической практике. Разумеется, политики всегда опирались на язык иносказания и шифров. Государственные гербы, державные жезлы всегда воспринимались не просто как предмет особой власти, но и как ее символическое выражение. «В наши дни пространство политизации расширяет свои пределы Значительного размаха достигают информационные войны. Это не может не отразиться на политическом языке. Он ищет новые средства общения с массами. А современная коммуникация вообще немыслима без символа»²¹.

И снова в этом контексте возникает неожиданный геополитический аспект. Интернет с его неизбывной тягой к «картинке» проявляет огромный интерес к иероглифике. Это связано также с возрастающей ролью Китая в международной жизни. «Китайская книга книг “Канон перемен” – предшественница двоичного кода всех компьютерных программ, а иероглифика – претендент на роль языка международного общения в Интернете. Сегодня картинки побеждают слова. Мы живем в визуальном мире, и древняя культура иероглифических изображений обретает в нем вторую молодость. Поэтому синология становится универсальной наукой о прошлом и будущем человечества, о диалоге цивилизаций и судьбе России»²².

Не случится ли так, что на статус универсального общения будет претендовать та культура, которая представит наиболее совершенный код символики? Тогда речь пойдет не столько о совершенствовании общечеловеческой коммуникации, сколько о машинных ресурсах завоевания мира. Ежедневно, к примеру, регистрируется более трех тысяч кибератак на веб-ресурсы правительства страны и компаний ФРГ. Это настоящая война компьютеров, и приходится думать о том, кто победит в виртуальных сражениях грядущего века.

Глобализация позволила сблизить континенты и цивилизации. Но при этом выявились и огромные цивилизационные различия. Ни язык, ни символ, ни знак не являются самостоятельными арсеналами цивилизации. В них обобщен огромный духовный опыт человечества. Сближение цивилизаций оказалось непростым процессом.

250 лет назад на земли, которые принадлежат нынче США, высадились европейские колонизаторы. На территории в то время разгуливали бизоны и жили индейцы. Европейцы загнали аборигенов в резервации, поскольку считали их не цивилизованными людьми, а дикарями. Они были убеждены в том, что на свете немало народов, которых не коснулась цивилизация. Для прибывших поселенцев индейцы оказывались конкурентами в борьбе за новые земли. Церковь считала аборигенов людьми, которые почему-то сбились с истинного пути и нуждаются в христианской вере. Многочисленные индейские войны привели к созданию новых резерваций и насильственному переселению в них племен. По коллективным сообществам разных этносов был нанесен мощный удар. Позже, спустя десятилетия, американцы заговорили об «индейском возрождении». Однако целые поколения индейцев не смогли заново привыкнуть к жизни в резервации или обосноваться в новом обществе. Таковы издержки соприкосновения цивилизаций.

Спор цивилизаций, давних и современных, отсталых и развитых, – давняя тема социальной философии.

Опыт истории показывает, что другие культуры никогда не стремились ни к универсальности, ни к различию. Китайцы не пытались, к примеру, «китаизировать» весь мир или, напротив, добиться еще большего отличия своего мира от остального. Ж. Бодрийяр подчеркивает: тот, кто является властелином универсальных символов отличия и различия, тот оказывается и властелином мира. Тот, кто не включается в игру различий, должен быть уничтожен. Так произошло с американскими индейцами, когда на их землю стали высаживаться испанцы. «Алакалуфы с Огненной земли были уничтожены, так и не попытавшись ни понять белых людей, – отмечает Ж. Бодрийяр, – ни поговорить, ни поторговать с ними. Они называли себя словом “люди” и знать не знали никаких других. Белые в их глазах даже не несли в себе различия: они были просто непонятны. Ни богатство белых, ни их ошеломляющая техника не производят никакого впечатления на аборигенов: за три века общения они не восприняли для себя ничего из этой техники. Они продолжают грести в своих челноках. Белые казнят, убивают их, но они принимают смерть так, как если бы не жили вовсе. Они вымирают, ни на йоту не поступившись своим отличием»²³.

Историки, изучая конкретные эпохи и культуры, пришли сначала к выводу о разных ментальных навыках, присущих народам. Однако при этом никто не оспаривал непреложность и единство разума как уникального достояния людей. Теперь же толкуют о том, что европейцу вообще трудно понять разумность, скажем, японцев. Это не просто другой менталитет, но даже источник умственных операций иной, не тот, что вызвал к жизни европейскую цивилизацию. Нельзя считать универсальной также европейскую либеральную концепцию правового общества. Государственный деспотизм на Востоке не рассматривается как обнаружение варварства. Он органично совмещается, к примеру, с идеями кастовости, реинкарнации, успешности общественного развития. Присущее Западу пренебрежение к традициям, утрату религиозности и господство светскости, европейский экспансионизм, напротив, на Востоке считают варварством. Карл-Густав Юнг в свое время отмечал, что туземцы считают американцев глупыми, поскольку те говорят, будто мыслят головой. На самом деле аборигены утверждали, что мысль рождается в сердце. В те годы это считалось этнографической подробностью, не более.

«Если мы работаем в пределах – по большому счету – одного типа связности (в пределах, как я его называю, одного макрокультурного времени), – отмечает А.В.Смирнов, – то есть, если мы занимаемся греческой культурой или средневековой западной культурой, мы можем в принципе не обращать на это внимания, потому что наша интуиция смысловой логики, то есть логики, определяющей, как должны быть связываемы разные значения, в целом срабатывает. Но, если мы работаем с другой культурой, например с арабской, эта интуиция не будет срабатывать…»²⁴.

Можно полагать, что в данном случае проводится различие между разумом и сознанием. Сознание оказывается в этой системе координат не единственной возможностью постижения реальности. Разум как общее понятие обладает множеством средств, позволяющих осмысливать и осваивать окружающую действительность.

Нет оснований оспаривать эти достижения европейской цивилизации. Но действительно ли они универсальны? Современные исследования свидетельствуют о том, что на Востоке вызревали иные представления о рациональности и разумности. Человеческий разум – неоспоримое достояние человечества – подвергается в наши дни суровой феноменологической проверке. Многие исследователи продолжают размышлять об удивительной человеческой способности постигать сущность вещей, улавливать смыслы, создавать рациональную картину мира.

Л. Витгенштейн приходит к выводу, что на практике не существует универсального языка, а обнаруживает себя только дифференцированное множество относительно самостоятельных лингвистических миров. Каждый из них подпитывается собственным лингвистическим казусом, регулируется и поддерживается собственной операционной логикой. Чтобы прояснить и мысленно представить специфическое функционирование каждого из этих лингвистических миров, Витгенштейн выбирает игру как базовую метафору. Поскольку игра – собственный мир с его собственными правилами и его собственной логической схемой, таким же образом следует представлять каждый из относительно самостоятельных лингвистических миров. Такой языковой мир – собственный мир, и определенная рациональность такого языкового мира – языковая игра. Но именно человек как лингвистически действующий субъект в актах ежедневной речи осуществляет идеации между, с одной стороны, языком как эмпирически трансцендентальным, порождающим основание и мир, и с другой – различным языковыми играми как регулируемыми формами лингвистического казуса и различными мирами жизненного опыта как функционально дифференцированными парциальными системами. В этом медиативном процессе язык становится инструментом, которым пользоваться учатся на практике.

Мы видим, что проблема, связанная с судьбой языков в эпоху глобализации, актуализирует самые различные философские, социокультурные и лингвистические проблемы. Данная тема не только злободневна, но и содержит в себе серьезные концептуальные прорывы. Духовный спор цивилизаций обязывает гуманитарное сознание к серьезной постановке целого ряда вопросов, вызванных глобализацией.

Русские американцы и проблемы с идентификацией

А. Хисамутдинов

Наше время примечательно стремлением российского общества к переосмыслению как истории своей страны, так и жизни россиян в других странах. Это понятно, так как Россия оказалась перед необходимостью выбора пути дальнейшего развития с учетом исторического опыта во всем его объеме, включая и положительные, и негативные аспекты. В относительно недалеком прошлом мощные «волны» подхватили огромные «потоки» наших соотечественников и распространили их по всему миру. Это дало уникальную возможность миру познакомиться с русской духовной культурой. Выходцы из России писали о себе в Америке: «Российская эмиграция… Без собственной территории, без своего правительства, даже без единого представительства, разбросанная по всей земле, по всем пяти континентам. Российская эмиграция, в активной части своей разделенная на политические течения и группы, в не активной – частично ушедшая в быт, частично ассимилирующаяся в странах рассеяния. Признаем, что есть эмигранты, оторвавшиеся от эмиграции почти целиком, ушедшие в чужую жизнь, забывшие или забывающие родной язык, но я не верю, что из душ их начисто выметена наша русскость»²⁵.

В последние годы резко увеличился интерес россиян к своим корням не только на родине, но и за рубежом. Он начал проявляться с конца 80-х гг. ХХ в., когда была продекларирована задача восстановления российского духовного наследия. Особенно важным аспектом при этом стали связи с русскими соотечественниками за рубежом. Несмотря на широкий призыв воссоединения всех с целью возрождения России, усилия деятелей государства не получили завершения и в широком плане конкретных результатов достичь не удалось. Вместе с тем положительным фактором следует считать то, что было заострено внимание на отдельных проблемах эмиграции и русской самоидентификации за рубежом.

Трансформация в условиях США. Важнейшим направлением исследования русской эмиграции является выявление особенностей традиционной культуры, а также ее трансформация в условиях Америки. Перемещение огромного числа эмигрантов в довольно сжатом временном отрезке позволяет проследить как общие тенденции, так и особенности, свойственные той или иной волне. Исторические особенности расселения выходцев из России во всем мире, и в частности в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР), привели к образованию русских общин, в которых бережно сохранялись духовные ценности, привезенные с родины.

Интерес вызывает и изучение русского рассеяния как явления, смешанного в этническом и конфессиональном отношениях. Именно такой конгломерат лег в основу образования компактного расселения в новой стране. Несмотря на тщательную разработку иностранными исследователями собственной истории и значение вклада, который внесли в нее представители разных народов (китайцы, англичане, итальянцы, немцы, японцы и др.), совершенно не разработанной остается тема вклада русских и то традиционно русское, что они принесли в другие страны. Являясь иногда по численности и экономико-хозяйственному потенциалу одной из доминирующих составляющих населения, выходцы из России оказались наименее изученными в этнокультурном и социальном отношениях по сравнению с выходцами из других стран. Для истории Америки, как и для учета причин миграции населения России, особенно важным остается анализ основ русской оседлости с сохранением традиций народного быта, а также изучение проблем ассимиляции.

Во все периоды развития эмиграции – как экономической, так и политической, а в дальнейшем и бытовой – жизнь русских общин представляла собой своеобразный срез того, что происходило в царской России или в Советском Союзе. Она была во многом противоречива, так как те проблемы, которые испытывала их родина, не могли не оставить отпечатка на жизни русских за рубежом. Тем не менее за несколько столетий русская диаспора в США смогла не только сохранить внутри сообщества русскую культуру, но и внести существенный вклад в культуру страны пребывания, в том числе и в мировую культуру. Этот уникальный опыт во многом поучителен и плодотворен.

Иммиграция из российского Дальнего Востока. Одной из характерных особенностей русских общин на тихоокеанском побережье Северной Америки является то, что они в значительной мере формировались приезжающими с русского Дальнего Востоке или же из стран Дальнего Востока – Китая, Японии и Кореи. Азиатско-Тихоокеанский регион был ареной последнего этапа Гражданской войны и последующего размещения почти миллионного русского населения. Сложившаяся в этом огромном регионе локальная российская диаспора помогает определить закономерности, тенденции и особенности развития межэтнического взаимодействия и сохранения собственной русской культуры. Социальные катаклизмы, возникшие в результате окончания Второй мировой войны, привели к массовому перемещению русского населения из Европы и Китая на американский континент, на котором уже имелись все предпосылки создания устойчивой русской диаспоры. В значительной степени эта миграция сопровождалась личными трагедиями, разрушающими традиционный быт и культуру. Значительно облегчить жизнь эмигрантам в новых условиях помогали русские старожилы и православные институты. Хотя и здесь все происходило весьма болезненно, так как русские принесли с собой на новую землю все противоречия, характерные для России.

С распадом СССР начался современный этап русской иммиграции в США.

До недавнего времени исторические и этнокультурные процессы в русских общинах Азиатско-Тихоокеанского региона в их взаимоотношении с другими народами в самой среде выходцев из России практически не изучались. Исследование прежнего опыта адаптации людей, взаимодействие разных этносов, сближение культур и сохранение национальных особенностей оказываются в ряду важнейших проблем изучения современности. Многолетнее проживание русских иммигрантов рядом с другими народами, несомненно, привело к этнокультурному взаимодействию и взаимному обогащению. И хотя при этом утрачивались некоторые национальные особенности как тех, так и других, в конечном счете это привело к современному благополучию многих стран, включая США.

Терминология. В последнее время получили распространение следующие термины: «Россия за рубежом» (зарубежная Россия) и «российская / русская диаспора». Первый носит скорее культурологический характер. Более сложным является второй термин. В Австралии и США существует много диаспор выходцев из России – еврейская, украинская, армянская и др. Они почти не поддерживают отношений друг с другом, замыкаясь в чисто национальных проблемах, и не идут дальше благотворительных мероприятий. Журнал «Континент» отмечает: «Признаемся себе: русская диаспора Америки не сложилась – да и не могла сложиться в силу вынесенных из России духовных и политических различий – в единую общность. В ней, в сущности, сосуществуют сегодня и ведут свой нескончаемый спор несколько отдельных диаспор, жизнь каждой из которых подчиняется собственным правилам и устоям. И, пожалуй, единственное, что позволяет выходцам из России, до сих пор очень разным, а нередко и прямо враждебным друг другу, сесть за единый круглый стол – это сама Россия, столь же раздираемая вечными противоречиями и столь же единая в этом раздоре»²⁶.

Так как русский язык явился основой не только для общения выходцев из России различных национальностей, но и скрепляющим фундаментом подавляющего числа иммигрантов, было решено выделить отдельный термин – русская диаспора, предпочитая слово «русские» слову «россияне». Впервые такой термин к выходцам из России был применен в Уставе Русского благотворительного общества, основанного в Сан-Франциско в 1883 г. Третья статья этого устава гласила: «Под именем “русского” разумеется всякий, кто родился в России и состоит или состоял в ее подданстве, без различия религии или племени»²⁷. Это означает, что членом русской диаспоры мог стать и представитель другой национальный диаспоры.

Русская диаспора и общины. В свою очередь, русскую диаспору автор рассматривает на двух уровнях – большая русская община и малая русская община. К первой нужно отнести общины с наибольшим количеством иммигрантов, чаще всего – более пяти тысяч взрослого населения. Они характеризуются большим процентом централизации, широким диапазоном политической и общественной жизни. Как правило, у них есть несколько периодических изданий, которые конкурируют друг с другом, православных приходов разных юрисдикций и т. д. К современным большим русским общинам в указанном регионе нужно отнести Сан-Франциско, Лос-Анджелес и Сиэтл в США. Малые русские общины ведут более замкнутый образ жизни. Их общественный интерес замыкается в основном на благотворительности и религии. В большинстве из них нет русских периодических изданий, если не считать приходских информационных листков. В общественном значении все русские общины в АТР являются своеобразными сообщающимися сосудами. Подавляющее большинство событий в российской или русской диаспорах Китая, Австралии или Японии находило отражение в различных общинах Америки.

Особенностью Соединенных Штатов является и то, что русские иммигранты здесь получали вид на жительство (грин-кард с правом работы), который практически ничем не отличался от полного гражданства, за исключением отсутствия избирательного права. Подавляющее число иммигрантов стремились получить через пять лет такое гражданство. В то же время имелась большая категория лиц, которые подчеркивали, что они не являются полноправными гражданами США, так как не хотят терять связи с Россией.

Идентификация. История эмиграции из России в Америку насчитывает столько же лет, сколько существуют США. На самом первом этапе большинство выходцев из России не были этническими русскими, а представляли собой национальные меньшинства. На протяжении всей истории русской эмиграции – иммиграции огромное значение приобретает собственная идентификация каждого члена русской диаспоры, степень понимания своей русскости им самим. В принципе русским может считаться представитель любой национальности, проживавший на территории Российской империи или СССР.

Эмиграция или иммиграция не есть безмятежный переход от вчера в завтра, это результат потрясения, болезненной оторванности от родного пласта и примыкания к чуждому. Если для первой волны (до 1917 г.) были более характерны экономические мотивы, которые примиряли человека с непривычной обстановкой, то иммиграция второй (1917–1941) и третьей волны (1945–1960-е) была борьбой за существование, попыткой после катастрофы построить новую жизнь, вернуть благосостояние.

Социальный состав. В ХХ в. взрослое население русской диаспоры по социальному составу делилось на пять основных категорий: студенты; бывшие военные – участники Гражданской войны в России; деятели искусства и интеллигенция; аристократия и люди, занимавшие высокое положение на родине; мелкие служащие и квалифицированные рабочие. Все они по-разному вписались в жизнь Америки. Лучше других устроились в США студенты. Несмотря на финансовые трудности и проблемы с языком, многие из них смогли закончить учебные заведения, сделать хорошую карьеру и добиться благополучия. Неплохо также жили (Возможно нужно убрать также?) мелкие служащие и квалифицированные рабочие. Эти люди, морально подготовленные начать все с нуля, пополнили средний класс и даже выиграли, приехав в Соединенные Штаты, где уровень заработной платы и стандарты жизни были значительно выше, чем в России. Из представителей интеллигенции, в том числе деятелей искусства, наиболее удачно устроились инженеры и врачи, сумевшие подтвердить свои дипломы или пройти переаттестацию. Именно эта группа прежде всего явилась для американцев носительницей русских традиций, культуры и искусства.

Сложнее других в США пришлось людям с военным прошлым: сказывалось отсутствие профессиональных навыков, пережитые трагедии, неврозы, психологическая надломленность. Окружающие, даже русские, часто не понимали их проблем. Представители этой группы в США в основном занимались физическим трудом: работали уборщиками или разнорабочими на заводах. Для многих из них были характерны пьянство и семейные трагедии, приводившие порой к самоубийству. Судьбу военных во многом разделили и известные деятели администрации, которые занимали высокое положение в России, а также члены аристократических фамилий. В основном они жили прошлым, создав духовный барьер между собой и окружающим миром.

Подавляющему большинству россиян было свойственно разочарование. Над ними довлели воспоминания о пережитом, но вместе с тем имелось желание добиться успеха на новом месте. Легче других было реалистам, которые без особой драмы продолжили жизнь в новых условиях²⁸. Для помощи новым иммигрантам в США в 1913 г. был образован Международный (Интернациональный) институт, где имелся русский отдел. Отделения института, среди сотрудников которого были и русские, открылись в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и других крупных городах США²⁹. Институт работал в тесном контакте с иммиграционными властями и благотворительными организациями. Русским иммигрантам предоставлялись бесплатные консультации, помощь в поисках работы, в адаптации, принятии гражданства, изучении языка, а также в сохранении собственной культуры. Для этого институт регулярно устраивал «Праздник всех национальностей», предоставлял помещения для национальных клубов и т. д. Помогая вновь прибывшим сохранить собственную культуру, организация ставила также цель познакомить американцев с новой культурой³⁰.

Американская действительность. Всех русских иммигрантов можно было разделить на два основных типа. Одни предпочитали как можно быстрее приспособиться к американскому образу жизни и, оставив свои национальные особенности и привычки, слиться с американцами. Другие, напротив, страшились чужой земли и непривычных нравов и старались придерживаться круга бывших соотечественников. Если в первой группе превалировали лица, не испытывавшие потребности в моральной поддержке своей общины, то для второй было характерно тесное сближение с соотечественниками внутри одной общины или национальной группы. Нередко русские общины превращались в совершенно замкнутые группировки, где говорили только на русском языке и жили чисто русской жизнью. Для них американская действительность была скорее киноэкраном. Между этими диаметрально противоположными тенденциями имелись и промежуточные.

В общине наблюдался постоянный процесс приспособления отдельных индивидуумов к новой жизни, постепенная потеря ими связи со своими национальными корнями и со своим прошлым. Как только группа начинала мешать их развитию, она становилась им просто неинтересна. Если же некоторые и возвращались в общину, то это в большей степени было вызвано сентиментальностью и воспоминаниями. Исторический опыт показал, что полное отчуждение отдельных иммигрантов от своей общины было ошибкой. Человек не может зачеркнуть свое прошлое, выбросить из него переживания, в том числе вызванные и событиями, приведшими к эмиграции. Но если пренебрежение общиной и отказ от прошлого приводили к обеднению внутреннего мира человека, то стремление к объединению под национальным флагом лишало его возможности лучше узнать новую страну, привыкнуть к ее особенностям. Лишь умение приспособиться к различным условиях могло помочь человеку наладить жизнь на чужбине.

Болезненность первых испытаний, выпавших на долю русских в США, привела к тому, что большинство людей предпочли идти по пути наименьшего сопротивления. Это касалось и языка, и многих других аспектов повседневной жизни. Жизнь в Америке оказалась более разнообразной, чем в разбитой на классы России. Демократичность, энергичность, активное участие в жизни страны и интерес к окружающему миру были присущи каждому американцу. Те из вновь прибывших, кто не проявлял такого «американского интереса к жизни», поневоле изолировались и замыкались в своей среде. Это было замечено и американцами: «Склонность русской колонии, или, вернее, многих русских, держаться в стороне от всего американского, жить отдельно и отказываться признаться самим себе, что они следуют по линии наименьшего сопротивления, так как со “своими ловчее”, может непоправимо повредить русскому престижу в Америке…»³¹. Американцы также отмечали: «Русские не умеют вести непринужденные, дружеские и цивилизованные отношения с нами, людьми доброжелательными и воспитанными. Чтобы ни говорилось, мы все-таки хозяева этой страны. В них, по-видимому, нет достаточного такта, чтобы понять, что известный декорум должен быть соблюден. В лучших случаях они позволяют нам присутствовать на своих развлечениях, где они веселятся по-своему и требуют, чтобы мы полностью всецело подчинялись их чуждым для нас обычаям и приемам. Вообще же, они чуть не подчеркивают, что мы для них безразличны»³². Несколько по-другому вела себя молодежь, которая стремилась к деятельному общению со своими американскими сверстниками³³.

Между тем многочисленные возможности, которые предоставляла Америка, создавали весьма благоприятные условия для предприимчивых людей, тем более что желание завоевать место под солнцем было характерно для многих иммигрантов. Другой предпосылкой для успешной жизни в Америке, создания мостика между прошлым и будущем являлись не формальная принадлежность к русской нации, в которой привычки вырабатывались в соответствии со вкусами, темпераментом и характером данной группы, а личная культура, собственный уклад жизни и индивидуальная психология человека³⁴. Поэтому для культурных людей был закономерен активный интерес к окружающему миру и взаимоотношениям с другой культурой. При знании как американской, так и русской культур они стремились сохранить свою индивидуальность. Это стремление создать собственную атмосферу в условиях культурного обмена можно считать наиболее важным аспектом жизнедеятельности каждого русского американца.

Русские возможности в США. Русские пришли в Америку не с пустыми руками, они принесли с собой потенциальные возможности. Некоторые особенности русско-американской жизни убедительны и симпатичны. Теплота русской семейственности отличается от формальной любезности американцев. Русская манера стремиться, чтобы все чувствовали себя как дома, не укладывается в формальные правила приличия. Выразительность и живописность русского языка иногда звучат и в английском языке. Русская музыкальность находила выражение в музыкальных произведениях американцев. Русская хлебосольность, пасхальные и именинные праздники с традиционным застольем и радушием хозяев казались привлекательными многим американцам. Правда, русский обычай встречать гостей пельменями, блинами с икрой и другой обильной закуской многих поражал и озадачивал, и потому некоторые семьи отказывались от такого способа устраивать застолье, но это скорее можно считать исключением³⁵. Многие же русские обычаи настолько органично вошли в американскую жизнь, что нынешние их носители даже не задумываются об их первооснове.

Русские в Америке всегда были озабочены сохранением национальной культуры³⁶. «Русская жизнь» писала: «В те же самые беспросветные для русской культуры времена русские эмигранты, все потерявшие, рассеянные по всему миру, унесли в своих сердцах и мыслях духовное творение – единственное наследие обездоленной Родины. И не было странным, если в их пустых, дырявых карманах вместе с залежавшимися крошками солдатских сухарей находились бережно сохраненные томики Пушкина, Блока или других любимых поэтов. И, едва успев осесть в непрочных местах их скитаний, едва успев заработать тяжелым трудом первый кусок хлеба, они начинают восстанавливать по кусочкам духовные ценности, которыми жили они на Родине. Создаются литературные и театральные кружки, культурные объединения, уже звучат первые стихи зарубежных поэтов, открываются выставки русского искусства, издаются первые, еще тоненькие книжечки, звучит русская музыка, ставятся в подвалах, в сараях и на чистом воздухе русские пьесы, пишутся ученые труды высокой ценности, вырастают на чужих, иноверческих землях православные храмы»³⁷.

Выходцев из России беспокоило, в какой мере необходимо сохранять свою русскость, свои национальные особенности, нужно ли передавать русские традиции последующему поколению, не помешает ли это новой жизни в Америке. Эти вопросы вызывали внутренний конфликт у многих русских иммигрантов, особенно у интеллигенции, тем более что в США они столкнулись с совершенно другим проявлением культурных особенностей, чем у себя на родине³⁸. Несмотря на то что в Америке, как и в России, имелось несколько уровней культуры: городская, фермерская, этническая и т. д. – для России была характерна развитая классовая культура, в США такого разделения не существовало; в России национальная культура проявлялась в огромном разнообразии аспектов, в эмиграции могли получить развитие лишь отдельные. К тому же американские формы культуры отличались от российских. Эти особенности следует учитывать всем этническим группам выходцев из России. За рубежом сравнение или сопоставление различных уровней и проявлений культурной жизни ставило и продолжает ставить каждого перед выбором³⁹.

Русские язык дома и в школе. Огромную роль в жизни русской диаспоры играл русский язык. Именно по этому признаку в наибольшей степени происходила самоидентификация русских американцев. При переписи в США 1940 г. из 1 040 884 бывших жителей России русский язык назвали родным только 356 940 человек. К ним надо добавить и 214 160 лиц, родившихся в Америке, но также назвавших русский язык родным. Были и 13 980 человек, которые указали, что их родители родились в Америке, но родным языком они считают все-таки русский⁴⁰.

Можно выделить несколько путей воспитания русских детей в США по отношению к родному языку. Наиболее характерный предусматривал воспитание ребенка в свободном режиме, но дома все говорили по-русски, соблюдали российские обычаи, и родители регулярно ходили в церковь. В этом случае дети, пользуясь предоставленной свободой, часто теряли контакт с родителями и в присутствии сверстников стеснялись разговоров по-русски. Приверженцы второго пути рассуждали: я – русский эмигрант и несчастный человек, потерявший Родину. Чтобы мои дети не были несчастными, их нужно воспитать в американском духе.

«Русская дама, – писал П.В. Шкуркин о таких родителях, – заявляет: “Мы в семье принципиально не выписываем ни одной русской газеты и русских книг не читаем. Мы – демократы…” Другая дама просит: “Пожалуйста, в моем доме не говорите по-русски. Мой муж не любит русского языка, и потому своему сыну я не позволяю играть с русскими детьми”. Мы в яме. Глубоко. В ней вонь, мерзость, грязь, смрад, гной»⁴¹. В таких семьях говорили только по-английски. Однако дети, вырастая, чувствовали внутреннее противоречие родителей, что также приводило к утрате духовной связи с ними. Был и третий путь, к которому призывали русские педагоги в Америке: «Русская семья должна воспитать ребенка в своем духе, передать ему все те духовные ценности, которыми она обладает. А когда у ребенка будет создан прочный моральный фундамент, не препятствовать его восприятию иностранной культуры»⁴².

Газета «Новая заря» отмечала: «Первые эмигранты, за редким исключением, не воспитали своих детей русскими. Их дети получили хорошее образование, но не интересовались Россией, и многие даже изменили свои русские фамилии. Следующее поколение ассимилировалось на сто процентов, т. е. полностью растворилось среди местного населения. Вторая эмиграция (после 1945 г. – А.Х.), не обладающая высоким культурным уровнем, идет по той же дорожке ассимиляции»⁴³.

Конфликты между детьми и родителями были характерным явлением, с которым столкнулись выходцы из России. «Знаете ли вы, любезный читатель, – писала та же «Новая заря», – что значит быть настоящей эмигранткой? Это значит, что вы потеряли не только свое отечество, но и всех своих родных и, оставшись в чужой стране с единственной своей дочерью, всей вашей надеждой в жизни, которая презирает вас на все 100 %, в конце концов вы одинокая и всеми брошенная умираете в чужом доме»⁴⁴. Идейный крах после Гражданской войны привел не только к потери иллюзий, но и права на определенную жизнь, что нередко выливалось в семейные конфликты. Личная драма лежала в основе многих самоубийств, уровень которых среди русских в Америке был выше, чем в других этнических группах⁴⁵. Это не могло не отразиться на детях. Существовавшее в русской диаспоре крайне негативное отношение к смешанным бракам еще больше отделяло детей от родителей⁴⁶. Сотрудники Американского комитета помощи русским эмигрантам отмечали: «Русские здесь склонны хранить тесные семейные устои – особенно в больших семьях, где есть всех родов тети, дяди по крови, по браку, кузины и кузены. Сплоченность такой семьи обеспечивает большой контроль над ее отдельными членами. В результате высоко развито чувство чести. На детей оказывается большой нажим. Но дети – непременные участники всех семейных сборищ и приемов в знакомых семьях. Очень редко, когда знакомые говорят: “Наш прием только для взрослых”⁴⁷.

Изменения в русском языке. Одной из проблем русской диаспоры были те изменения, которым подвергался русский язык в чужой стране. Известные филологи зарубежья подчеркивали, что угроза языку существовала в лексическом, фонетическом, этимологическом и синтаксическом аспектах. По их мнению, язык денационализировался, хирел и беднел, утрачивая живой и творческий дух, превращаясь в техническое средство практического значения. Причиной этого стала жизнь в чужой стране, а также пренебрежение старыми правилами речи. «Сотни тысяч русских представителей интеллигенции оказались оторванными от родины и были брошены в чужеродную среду – совершенно иных культурных вкусов и навыков, материальных, социальных и политических условий, а главное – другого языка, а следовательно, и всего духовного содержания. Это тесное, вот уже третье десятилетие продолжающееся сожительство эмиграции с иноязычным миром заметно сказалось на многих сторонах эмигрантской жизни, особенно же на языке. А ведь язык это не только свидетельствовал, но и был орудием культуры. Это мощный выразитель глубоко народного духа и самосознания. Поэтому-то опасность, угрожающая нашему языку в эмигрантской среде, должна вызывать нашу общую тревогу и укреплять нашу заботу о борьбе с этой опасностью»⁴⁸.

В русском языке, который используют на чужбине, более всего поражает обилие разноязычных слов и оборотов – гораздо больше, чем при обычном заимствовании. Особенно много в русскую речь входило искаженных англоязычных слов и оборотов. К примеру, в среде американцев русского происхождения можно было слышать «схватил автобус» вместо «сел в автобус». Под неизбежным влиянием среды некоторые слова выходили из употребления и забывались, но, с другой стороны, приобретались черты чужого языка. Произношение некоторых характерных букв русского алфавита (и, е, л и др.) теряло свою особенность, подпадая под правила чужой фонетики. Несмотря на то что сохранение русского языка было одной из задач, которые несла русская печать в Америке, в газетах давалась реклама с сильным искажением русского языка. Даже цитаты из русских классических произведений, которые были усвоены еще в детстве, публиковались порой с искажениями.

Среди путей сохранения русского языка было приглашение русскими общинами деятелей культуры и искусства из других стран. Особенно активной в этом деле была православная церковь. При всех проблемах, которые испытывали общины в связи с русским языком, русские американцы с гордостью подчеркивают, что именно они сохранили в чистоте русский литературный язык. В большей степени это верно в отношении слов, которые появились с приходом советской власти. В периодической печати неоднократно публиковались статьи в защиту русского литературного языка от всякого рода «советизмов»⁴⁹.

Язык как фактор интеграции мигрантов

И.В. Ивахнюк

Миграция и язык

Глобализирующийся мир подразумевает все более тесные контакты между людьми разных стран и национальностей, говорящих на разных языках. Одной из форм, через которые осуществляются такие контакты, является международная миграция населения. Совершенно закономерно, что в современном мире со ставшими общедоступными средствами транспорта, коммуникаций и информации, а также с огромным разрывом в уровне доходов и возможностях самореализации, существующим между разными странами, люди из одних стран приезжают в другие жить, работать или учиться. Общее число международных мигрантов. т. е. лиц, проживающих не в той стране, где они родились, составило в 2013 г., по оценке ООН, 232 млн. человек – это вдвое больше, чем в 1970 г.

За минувшие полвека кардинально изменилась структура миграционных потоков, возросло число стран, участвующих в миграции, и во многих случаях увеличились этническая, культурная и языковая «дистанции» между теми странами, откуда мигранты выезжают, и теми, куда они прибывают. Так, если в США в 1960-х гг. 75 % мигрантов приезжали из стран Европы и Канады со всеми вытекающими из этого относительно благоприятными условиями их интеграции, то в начале XXI в. 85 % прибывающих в США мигрантов были родом из развивающихся стран мира, прежде всего Мексики и других испаноязычных стран Латинской Америки.

Последние годы показали, что самым острым миграционным вызовом для принимающих стран становится интеграция приезжих. Столкновения между мигрантами и коренными жителями во многих странах, рост ксенофобии, межэтническая напряженность – все это ставит вопрос о том, как в условиях объективно возрастающих масштабов международной миграции, стимулируемых потребностями рынков труда, обеспечить необходимый «интеграционный потенциал» и принимающих обществ, и самих мигрантов.

Важнейшим адаптивным ресурсом для мигрантов является знание языка страны пребывания – оно фактически открывает путь ко всем другим условиям и возможностям интеграции. Особенно это важно для тех, кто переезжает в страну назначения на постоянное местожительство, но и для временных трудовых мигрантов владение языком страны пребывания имеет принципиальное значение для их успешной адаптации на рынке труда и в социуме. Знание языка позволяет получить информацию о правилах и нормах жизни в стране пребывания, возможностях трудоустройства, увеличивает шансы получения легальной работы, расширяет возможности контактов с местным населением, снижает зависимость от земляков в деле трудоустройства и обустройства, обеспечивает реализацию прав мигранта на профессиональное обучение, медицинскую помощь и т. д.

Подчас мигранты привносят свой язык в страну иммиграции. Классическим примером являются США – страна, где иммигранты из испаноязычных латиноамериканских стран, преимущественно из Мексики, составляют значительную часть населения. В 2011 г. численность населения США, указывающего испанский как свой родной язык, составляла почти 50 млн. человек, или 16 % от общей численности населения. В ряде южных штатов (Калифорния, Техас, Аризона) эта доля превышает 30 %, и она постоянно растет⁵⁰. В Соединенных Штатах испанский язык является вторым по распространенности после английского и в последние десятилетия занимает все более прочное место на официальном уровне: в большинстве государственных учреждений, включая правительство США, делопроизводство и информационные сайты ведутся на английском и испанском языках, существуют многочисленные телевизионные и радиоканалы на испанском, во многих американских городах есть двуязычные вывески с названиями улиц, на испанском можно, в частности, сдать экзамен на право вождения автомобиля и т. д.

Но этот пример – скорее исключение, чем правило. Чаще всего перед мигрантами встает вопрос изучения языка страны назначения как условие их адаптации. Более того, в современном мире принимающие государства, сталкивающиеся с проблемами, возникающими из-за недостаточной или неэффективной интеграции иммигрантов в местный социум, ставят перед мигрантами все более жесткие требования в отношении знания местного языка. Например, изучение языка является условием «интеграционных контрактов», заключаемых государством с иммигрантами, приезжающими для постоянного проживания, в Германии, Нидерландах, Франции⁵¹. Радикально настроенные политические партии в Европе предлагают принуждать иммигрантов отказываться от родного языка в пользу языка страны иммиграции. Так, в конце 2014 г. в Германии. партия Христианско-социальный союз (ХСС), входящая в правящую коалицию ФРГ, выступила с инициативой обязать иммигрантов, которые планируют «на постоянной основе» проживать в Германии, говорить исключительно на немецком языке, в том числе дома⁵². И хотя эта инициатива вызвала критику со стороны партнеров ХСС по политической платформе, но в немецком обществе, среди коренного немецкого населения, она была воспринята в целом позитивно.

Интеграция мигрантов: роль языка

Интеграция мигрантов в стране пребывания представляет собой совокупность убеждений и действий со стороны как мигрантов, так и принимающего общества, нацеленных на сокращение социокультурной дистанции, следование взаимоприемлемым нормам поведения, взаимное уважение, равенство социальных и трудовых прав, исключение дискриминации. Утверждение о том, что интеграция мигрантов является двусторонним встречным движением, в котором должны участвовать как мигранты, так и принимающее общество, фактически стало уже общепризнанной аксиомой. Вопрос заключается в том, как должно быть организовано это движение.

В действительности «правила», по которым происходит интеграция мигрантов, устанавливает принимающая их страна. Эти «правила» зафиксированы в государственной политике интеграции мигрантов, миграционной, социальной политике, политике на рынке труда, в области образования и т. д. Владение языком страны пребывания необходимо мигрантам хотя бы для того, чтобы знать эти «правила». Видимо, не будет преувеличением сказать, что знание языка страны пребывания является самым главным условием интеграции мигранта в новой для него окружающей среде. И потому неудивительно, что страна, которая стремится к тому, чтобы интеграция приезжающих в нее иностранцев, намеренных стать гражданами этой страны, проходила максимально легко, предоставляет возможности для изучения местного языка иммигрантами.

При этом, когда речь идет о мигрантах, переселяющихся в новую для них страну для постоянного проживания, речь должна идти не об использовании мигрантами некоего лингва франко, т. е. гибридного устного языка, выступающего посредником в межэтническом общении, а об освоении ими государственного языка страны иммиграции на таком уровне, который не только даст им возможность общения с местным социумом, но и поможет утвердиться на рынке труда, получить образование, пользоваться социальными гарантиями и льготами, участвовать в общественной жизни и т. д.

Иная ситуация с мигрантами, приезжающими в другую страну с целью временного трудоустройства. Среди них есть люди, представляющие различные профессиональные группы, и необходимый уровень знания языка страны пребывания для них сильно различается. Скажем, работающие в сфере торговли, услуг или на производстве совместно с местными работниками не смогут обойтись без хорошего знания языка. Членам бригад, приезжающих на сезонные строительные или сельскохозяйственные работы, видимо, достаточен минимальный словарный запас для неизбежных бытовых контактов вне работы. Логично предполагать, что в отношении этой категории мигрантов не столько государство, сколько работодатель должен определять, соответствует ли уровень знания мигрантом местного языка характеру выполняемой им работы.

Репрезентативное исследование, проведенное в ряде стран с большим числом иммигрантов (США, Австралия, Канада, Великобритания, Израиль и Германия), показывает, что, несмотря на различные модели и практики политики интеграции, применяемые в этих странах, выводы могут считаться достаточно универсальными⁵³. Отмечено, что существует целый ряд факторов, которые влияют на то, стремится мигрант к изучению языка страны пребывания или нет. Большое значение имеет и то, в каком окружении он находится, т. е. есть ли в данной стране или конкретном районе пребывания мигранта близкие ему в этническом отношении сообщества, внутри которых он может на родном языке общаться, смотреть телевизионные программы и читать газеты. Другими важными факторами являются предполагаемая продолжительность пребывания, возраст и уровень образования мигранта. Так, чем больше возраст иммигранта и сильнее его связи с местной диаспорой новой для него страны, тем больше вероятность того, что его родной язык так и останется для него основным, и меньше вероятность того, что он постигнет язык страны иммиграции. Об этом свидетельствует, например, опыт лингвистической интеграции иммигрантов из стран бывшего СССР в Израиле, где их доля в численности населения составляет около 20 % и для половины из них русский язык остается языком внутрисемейного общения, а для 10 % является и языком общения на работе⁵⁴.

Стремление (или не-стремление) мигранта к изучению языка страны пребывания – часть более широкого вопроса о стремлении (или не-стремлении) его к интеграции в принимающем обществе в целом. Что касается изучения языка страны иммиграции, то здесь можно выделить четыре основных фактора, от которых это стремление зависит, а именно: (1) наличие мотивации (например, перспектива получения лучшей работы или большего дохода или знание языка как условие натурализации); (2) наличие возможностей изучения языка (обучающие курсы и условия их посещения); (3) наличие способностей к изучению языка (помимо индивидуальных особенностей, замечено, что дети и подростки с большей легкостью осваивают новый для себя язык, а если люди эмигрируют в пожилом возрасте, они нередко даже не стремятся к изучению языка страны иммиграции, так как способности к познанию нового с возрастом снижаются); (4) наличие расходов, связанных с изучением языка (сколько времени и денег потребуется для изучения языка и есть ли у мигранта эти ресурсы).

Особенно важным стимулом для изучения языка страны пребывания является перспектива более успешной экономической интеграции, т. е. интеграции на местном рынке труда, получения лучшей работы и соответственно более высокого заработка. При этом прослежено, что освоение местного языка, наряду с уровнем образования и профессиональной подготовки, имеет кумулятивный эффект на возможности занятости: мигранты с более высокой профессиональной подготовкой в наибольшей степени оказываются в выигрыше, если они к тому же еще знают местный язык, так как в этом случае легче реализовать профессиональные компетенции. В то же время без знания языка даже очень хорошая профессиональная подготовка может оказаться нереализованной, и наоборот: одно лишь хорошее знание языка не явится залогом получения хорошей работы, если отсутствует профессиональная подготовка⁵⁵.

Дети-мигранты и второе поколение мигрантов

Дети-мигранты и второе поколение мигрантов представляют собой особую проблему в плане интеграции в принимающий социум. Поскольку не они, а родители принимали решение о миграции, дети вынуждены лишь пассивно принимать те вызовы, с которыми они сталкиваются в новом (и не всегда дружественном) окружении. Проблема многократно усложняется, если между детьми-мигрантами и их местными сверстниками оказывается языковой барьер. Считается, что дети легче, чем взрослые, осваивают чужой язык при погружении в языковую среду. В то же время детям школьного возраста необходим такой уровень знания языка страны пребывания, с которым они могли бы легко влиться в школьную программу местных школ. И поскольку языковая подготовка детей-мигрантов далеко не всегда соответствует этому уровню, возникает вопрос об обучении детей-мигрантов отдельно от местных детей, что фактически означает их сегрегацию⁵⁶.

Лингвистическая сегрегация детей-мигрантов широко распространена в странах Европейского союза. Есть многочисленные примеры, когда дети-мигранты могут обучаться только в «особых» школах, где стандарты преподавания значительно ниже, чем в «обычных» школах. В Нидерландах, например, школы, которые могут посещать дети-мигранты, и сейчас называют «zwartescholen», или «черными школами»⁵⁷. В Германии также существуют отдельные классы для детей-мигрантов, скажем турок или арабов, где немецкий изучается как второй язык, и это является критерием применения школьной программы с пониженными стандартами⁵⁸. Многие эксперты признают, что такого рода лингвистическая сегрегация детей-мигрантов в школах контрпродуктивна, так как неизбежно приводит к дискриминации этих школьников в будущем⁵⁹.Более эффективной считается практика организации подготовительных классов с усиленным изучением языка страны пребывания с тем, чтобы, окончив такие классы, школьники-мигранты могли бы присоединиться к своим сверстникам и учиться совместно по единой программе⁶⁰.

В Дании, например, к преподаванию в таких подготовительных классах часто привлекаются учителя, владеющие родным языком проживающих в стране этнических меньшинств⁶¹.

Замечено, что среди детей-мигрантов и второго поколения иммигрантов сохраняется билингвизм, или двуязычие, когда родной язык семьи и местный язык используются в равной (или неравной) мере, однако третье поколение уже чаще всего вообще теряет родной язык дедушек и бабушек⁶² и ассимилируется в ставшей для них родиной стране.

Высококвалифицированные мигранты

Категория высококвалифицированных мигрантов заслуживает особого упоминания в рамках темы глобализации мировой экономики, международной миграции и особенностей их лингвистической интеграции в странах назначения.

Высококвалифицированные специалисты являются особой, привилегированной категорией мигрантов, учитывая их особую “ценность” для экономического развития принимающих стран. Высококвалифицированным специалистам создаются наиболее благоприятные условия приема, пребывания и трудоустройства мерами миграционной политики принимающих стран. Для них процессы адаптации и интеграции в принимающем обществе проходят относительно безболезненно в силу тех преимуществ, которые дает им наличие высокого уровня образования и соответственно кругозора. Наконец, для них языковой барьер чаще всего является относительным, так как они априори знают язык, на котором будут общаться в профессиональном коллективе. Чаще всего это английский. Сотрудники транснациональных корпораций, международных научно-исследовательских институтов профессионально общаются на английском; для них вопрос освоения языка страны, где располагается их компания или институт, является не столько вопросом необходимости адаптации, сколько вопросом личного выбора, поскольку даже бытовые проблемы чаще всего решаются для них администрацией работодателя.

Английский язык как язык международного общения

Еще совсем недавно английский язык воспринимался и изучался во многих странах как иностранный. Но с течением времени его роль возросла настолько, что теперь он фактически считается во всем мире международным. Его даже называют глобальным. Для людей, передвигающихся по миру, знание английского языка является насущной необходимостью: владея английским, путешественнику можно относительно комфортно чувствовать себя практически в любой стране мира. Английский язык, став международным, снимает языковые барьеры между людьми. Он фактически объединяет лих, расширяя пространство общения людей разных национальностей.

Почему именно английский? Тому есть ряд причин, во многом связанных именно с миграцией⁶³. 1. Во многих странах мира, включая основные страны иммиграции, традиционно принимающие наибольшее число иммигрантов (США, Австралия, Великобритания, Новая Зеландия, Канада), английский является официальным/государственным языком, что стимулирует потенциальных иммигрантов к изучению именно английского языка. 2. Практически всеми этими странами проводится активная, если не сказать агрессивная, политика расширения сферы изучения английского: через языковые курсы, Британский совет, частные фонды, в том числе с целью усиления учебной миграции и привлечения иностранных студентов в университеты этих государств. 3. Относительно легкий в изучении, английский язык востребован как язык делового общения в международных бизнес-кругах и как язык бытового общения среди туристов. 4. Преимущественно на английском языке существует Интернет: около 80 % домашних страниц в Интернете – на английском языке. Эксперты говорят, что сейчас порядка 1 млрд. человек говорят на английском языке, включая 0,5 млрд. тех, для кого английский является родным языком.

Неудивительно, что число изучающих английский оценивается в настоящее время примерно в 1 млрд. человек. Для современного человека знание английского языка, так же как компьютерная грамотность, является насущной необходимостью. Сегодня во многих случаях знание английского – одно из самых важных требований при приеме на работу.

Впрочем, некоторые эксперты придерживаются точки зрения, согласно которой в существовании международного языка есть опасность поглощения им других языков и соответственно – наций и культур, их представляющих⁶⁴. Вопрос о том, может ли международный язык, которым сейчас, несомненно, выступает английский, стать единым для всего человечества, остается открытым.

Русский язык в государственной политике интеграции мигрантов в России

Своеобразие исторического развития России, когда она в течение столетий представляла собой единую страну с теми государствами, которые сейчас являются ее основными миграционными донорами, накладывает отпечаток на вопрос о русском языке в контексте интеграции иммигрантов. В тот период, когда Россия оказалась открыта для потоков международных мигрантов в 1990-х гг., подавляющую часть иммигрантов в Россию составляли русские или русскоязычные люди, которые по тем или иными причинам оказались на момент распада СССР в других союзных республиках, или даже коренные жители этих самых республик, которые по инерции воспринимались как жители единой страны. Перед этими мигрантами не стояла проблема знания русского языка, поскольку русский язык был государственным языком еще недавно единой страны; они имели относительно высокий уровень образования; унифицированную систему профессионального обучения; единые прежде представления о квалификационных требованиях. Все это, несомненно, облегчило процесс их интеграции в российском обществе, даже если речь шла об этнически дистанцированных мигрантах из стран Центральной Азии и Закавказья⁶⁵.

Российское государство фактически и не ставило перед собой задачи содействия интеграции этих мигрантов. Результатом этого стало то, что сотни тысяч мигрантов, приехавших в Россию еще тогда, в 1990-е гг., так и не смогли получить российского гражданства. Только сейчас, словно спохватившись, российское законодательство предоставило таким «мигрантам без статуса» канал для упрощенного получения гражданства. Согласно Федеральному закону № 71 от 20 апреля 2014 г. внесены изменения в закон о гражданстве Российской Федерации, которые предоставляют возможность иностранным гражданам, проживающим в России и признанными носителями русского языка, т. е. использующим его повседневно в семейно-бытовой и общественной сферах, получить при желании гражданство России в течение трех месяцев.

Впрочем, сейчас вопрос об интеграции касается уже принципиально другой категории мигрантов – людей, которые родились или, по крайней мере, становление которых происходило в новых суверенных государствах, когда отношение к России было окрашено во многом в негативные тона. Сфера использования русского языка в этих странах оказалась сведена до минимума. Лишь в Республике Беларусь, Казахстане и Кыргызстане русский язык признан официальным наряду с государственным национальным языком. Обучению русскому языку в школах в бывших союзных республиках препятствует как национальная политика этих государств, так и отсутствие учителей, подавляющее большинство из которых эмигрировали в Россию.

Принципиально изменился состав мигрантов, въезжающих в Россию из бывших республик СССР. Во-первых, это в основном трудовые мигранты, которые приезжают в Россию на временные заработки. Во-вторых, приезжающие на работу в Россию, например, из государств Центральной Азии мигранты – это уже не городские жители, изучавшие русский язык в школе, как это было еще в начале 2000-х гг., а преимущественно сельские, которые русский язык на родине не изучали⁶⁶. Согласно результатам обследований в настоящее время более 20 % граждан стран СНГ, приезжающих работать в Россию, вообще не владеют русским языком, 50 % не в состоянии самостоятельно заполнить самую простую анкету⁶⁷.

Обострение проблем, связанных с наплывом мигрантов в Россию на фоне продолжительного самоустранения государства из сферы интеграции мигрантов, привело к обострению антимигрантских настроений в российском обществе и возникновению межэтнической напряженности. В ответ на складывающуюся ситуацию в самые последние годы Федеральная миграционная служба России вывела вопрос об интеграции мигрантов в число приоритетных. При этом во главу угла политики интеграции поставлен вопрос о знании мигрантами (в том числе и в особой степени – временными трудовыми мигрантами) русского языка⁶⁸.

В соответствии с Федеральным законом № 185 от 12 ноября 2012 г., внесшим изменения в Закон «О правовом положении иностранных граждан», с 1 декабря 2012 г. экзамен на базовое знание русского языка стал обязательным для мигрантов, трудоустраивающихся в сфере розничной торговли, жилищно-коммунального хозяйства и бытового обслуживания. А Федеральный закон № 74 от 20 апреля 2014 г. распространил с 1 января 2015 г. это обязательство на всех мигрантов, причем экзамен на знание русского языка стал частью комплексного экзамена по русскому языку, истории России и основам законодательства РФ для иностранных граждан, получающих вид на жительство, разрешение на временное проживание, разрешение на работу или патент (кроме высококвалифицированных мигрантов).

Экзамен проходит в специальных центрах, имеющих государственную аккредитацию на тестирование на знание русского языка. Сертификат, подтверждающий сдачу экзамена, является необходимым для получения и продления разрешения на работу и патента в России. Заменой сертификата может быть иностранный документ об образовании не ниже общего среднего, который подтверждает обучение русскому языку на родине мигранта, либо документ об образовании, выданный учебными учреждениями России или СССР. Экзамен на знание русского языка не нужно сдавать трудовым мигрантам из стран-участниц Евразийского экономического союза (Республика Беларусь, Казахстан, Армения, Кыргызстан), поскольку эти иностранные граждане уравнены в трудоустройстве с российскими гражданами и не обязаны получать какие-либо разрешительные документы на право работать в России. В случае недостаточного знания мигрантами русского языка предполагается предоставление услуг по обучению.

Распространение практики трудоустройства в России иностранных граждан из «безвизовых» стран на основании патента у российских работодателей – юридических лиц и индивидуальных предпринимателей – с января 2015 г. предполагает, что «документ, подтверждающий владение данным иностранным гражданином русским языком, знание им истории России и основ законодательства Российской Федерации», является одним из принципиальных оснований для получения им патента и соответственно будет касаться порядка 1 млн. иностранных граждан, ежегодно прибывающих для осуществления временной трудовой деятельности в России из Узбекистана, Таджикистана, Украины, Молдовы, Азербайджана.

Введение экзамена на знание русского языка для временных трудовых мигрантов вызвало споры среди российских экспертов. Конечно, возможность изучения языка страны временного пребывания для трудящихся-мигрантов – исключительно важное условие их доступа на рынок труда, самореализации и адаптации в окружающем социуме. Но именно возможность изучения, а не обязательность сдачи экзамена в качестве условия получения разрешения на работу, особенно в условиях, когда система обучения русскому языку иностранных граждан, приезжающих работать в Россию, еще не создана. А ведь сдача экзамена обойдется трудовому мигранту в 5000–7000 руб., что для еще не начавшего работу иностранного гражданина чаще всего является неподъемной суммой.

Таким образом, признавая важность того, что государство обращает внимание на необходимость знания русского языка трудовыми мигрантами, приезжающими в Россию, многие эксперты высказывают опасения, что в существующем виде введение этой нормы закона на деле может обернуться не условием успешной интеграции мигрантов в России, а, скорее, привести к росту коррупции и еще большему вытеснению мигрантов в сектор нелегальной занятости.

Язык глобализации (⁶⁹)

Э.А. Тайсина

Настоящая статья представляет собой обзорный материал, посвященный глобализационной деятельности Международного общества универсального диалога, International Society for Universal Dialogue (ISUD)⁷⁰, и более чем сорокалетнему творчеству журнала «Диалог и универсализм» (D@U)⁷¹, который является официальным форумом общества. Автор принимает непосредственное участие в данной деятельности с 2012 г., когда в июле в городах Олимпия и Элида (Греция) проходил IX Всемирный конгресс ISUD «Демократическая культура: исторические рефлексии и современные трансформации».

На нем, в частности, был представлен доклад автора “Languageis never neutral” («Язык не бывает нейтральным»), опубликованный впоследствии в альманахе “SKEPSIS”⁷². В D@U (2013, № 3), была опубликована статья автора «Семиотика глобализации как предмет философской рефлексии»⁷³. Автор также является приглашенным редактором специального выпуска журнала «Диалог и универсализм» (DialogueandUniversalism 2014, № 3), содержащего материалы Казанской международной конференции «Навстречу XXIII Всемирному философскому конгрессу: философия как исследование и образ жизни»⁷⁴. Конференция была организована кафедрой философии (зав. каф. Э.А. Тайсина) и проходила на базе Казанского государственного энергетического университета. А вD@U(№ 2, 2013) была напечатана Программа этой конференции (с. 183–189). В августе 2014 г. на заседании Генеральной ассамблеи ISUD в ходе работы Х Всемирного конгресса в г. Крайова автор этих строк избирается генеральным секретарем Международного общества универсального диалога.

Международное общество универсализма, или универсального диалога, провело свой первый Всемирный конгресс только в 1993 г. До этого был организован и успешно проведен ряд международных симпозиумов в Берлине, Лондоне и Монреале.

Руководящими органами общества согласно его Конституции являются следующие: Генеральная ассамблея [общее собрание], орган управления под названием Совет Международного общества универсального диалога (ISUD) и Исполнительный комитет, состоящий из четырех должностных лиц. Члены совета избираются Генеральной ассамблеей большинством голосов. Их должно быть не менее десяти и не более пятнадцати, в том числе упомянутые четыре должностных лица. В настоящее время президентом ISUD является Кристофер Василопулос (США), вице-президентом – Панайотис Элиопулос (Греция), генеральным секретарем – Эмилия Тайсина (Россия), казначеем – Чарльз Браун (США). Общий список членов совета, как и другая информация, доступен на сайте организации: isudialogue.org.Цель этого международного сообщества ученых, в основном философов из многих частей мира, – развитие международного диалога и обсуждение фундаментальных вопросов, представляющих всеобщий интерес, которые влияют на все человечество, например таких, как «Мир во всем мире», «Права человека», «Диалог различных культур», «Сохранение окружающей среды».

Настоящая статья представляет отечественному читателю одного из авторов журнала D@U – Кунико Миянага. Японский философ и культур-антрополог, она исследует вопросы глобализации, идентичности и языка⁷⁵. В № 4/2012 журнала «Диалог и универсализм» была опубликована ее статья «Глобализация, культура и общество: Какую роль играет язык? Пример из области английского образования в Японии»⁷⁶.

Статья основана на той идее, что культура способствует продвижению иерархии ценностей и язык как ее основная часть буквально навязывает человеку определенный стиль мышления. По этой причине изучение английского языка является конфронтационным для японцев и даже вызывает у них своего рода культурный шок. Тем не менее они должны изучать английский язык, чтобы сохранить лидирующие позиции в мировом экономическом сообществе. Самым неудобным в английском языке для японцев является воплощаемое в нем аналитическое мышление. Во-первых, английский имеет два (фразеологических) уровня артикуляции, конкретный и абстрактный, что обеспечивает аналитический стиль мышления в научном смысле. Абстракция в этом значении очень далека для восприятия большинства японцев. Во-вторых, этот стиль заставляет говорящего отделять внешнее от внутреннего, а это вызывает психологические трудности у японцев, чье мировоззрение основано на идее, согласно которой внешнее представляет собой гармоничное расширение внутреннего.

Под давлением прогрессирующей глобализации настоятельная необходимость интеграции в мировое сообщество, особенно ради формирования единой экономической культуры, обусловила роль английского в качестве глобального языка. Эта ситуация, однако, угрожает социальной стабильности, которая поддерживается традиций в локальных группах. Открытость глобальному экономическому сообществу, его воздействию обыкновенно рассматривается как «деморализация» социальными локальными группами, которые держатся на своих собственных системах внутренних истинных ценностей, укрепляемых исторически. Они неохотно присоединяются к мировому сообществу, лишь ради выживания; членство это является компромиссом. Английское образование в локальных группах в совокупности демонстрирует аналогичный компромисс. Это стало необходимым злом для многих людей; но владение английским языком предоставляет выход к широкой англоговорящей культуре⁷⁷.

Распространение английского образования часто угрожает иерархии ценностей в локальных группах, и это характерно не только для неких сект, но и для страны в целом. Что больше всего тревожит японцев на сегодняшний день, так это аналитический характер английского и говорящей на нем многозначно ориентированной культуры, которая эпистемологически индивидуализирует своих членов. Изучая английский язык, представители локальных групп учатся видеть одну и ту же вещь под разными углами. В процессе анализа данная иерархия ценностей группы более не является абсолютной; допускается выбор. Это демократический процесс; однако он не сулит легкого вхождения в мировой культурный контекст. Английский, в своем аналитическом стиле, отделяет факты от ценностей. Факты могут быть выявлены и обоснованы независимо от заданных значений. Говоря по-английски, человек может строить отношение к фактам, внешним для данной социальной иерархии ценностей, а являться вызовом для нее, как и для любой устоявшейся системы ценностей.

Надо заметить, что К. Миянага права, называя английский язык аналитическим. Однако у этого термина есть не только культурологическое, но и чисто лингвистическое значение: история языка свидетельствует, что на ранних этапах, да и в Средние века, английский был синтетическим языком, таким же, как современный русский или греческий. Коротко говоря, это означает, что в синтетических языках «держателем» смысла является слово, а в аналитических он растворен во фразе, в предложении. Отсюда жесткий порядок слов, наличие множества вспомогательных глаголов, потерявших лексическое значение и служащих для обозначения видо-временных измерений, наклонения и др.

Эпистемологически рассуждая, англоязычная литература, посвященная (позитивистской) философии науки, философии языка, аналитической философии и т. п., сплошь и рядом отождествляет значение и истину – именно потому, что смысл в английском содержится не в слове, а в высказывании. Это труднообъяснимо, например, для русскоязычного читателя: ведь такая оценка знания, как истинность, появляется лишь на уровне суждений, а понятия, выражаемые словами и/или группами слов, характеризуются содержанием, объемом, – но не истинностью.

К. Миянага приводит в своей статье конкретные примеры, долженствующие демонстрировать способность английского (в отличие от японского, метафорического языка) действовать на двух «уровнях артикуляции: конкретном и абстрактном. «Пример из моего опыта школьного образования в Соединенных Штатах: понятия, оказалось, было намного легче ассимилировать, чем словарный запас повседневной жизни. Слова в повседневной жизни являются конкретными и ситуационными, и они связаны с ценностями. Они эмоциональны и требуют достаточно глубокого опыта, чтобы прочувствовать их»⁷⁸.

Дело в том, поясняет Миянага, что уже в этом раннем возрасте люди англоязычной культуры научаются отделять желание от реальности, или внутреннее от внешнего. Они усваивают предположение, что мир не является расширением нашей психологии. Если предположить, что мир не является расширением своей психологии и выходит за пределы физических чувств, он может иметь смысл только в абстракции.

Двусторонняя открытая система выражения заложена в аналитическом стиле английского языка, предлагая специфический способ мышления и конструирования мира. Английский предлагает два уровня артикуляции – конкретного и абстрактного. Перемежение и сочетание конкретного и абстрактного представляют собой процесс концептуального анализа. Англоговорящая культура поощряет человека перемещаться между этими двумя уровнями: конкретный схватывается посредством наблюдений и подлежит затем анализу, обобщению их в абстракции. Переход к абстрактному позволяет говорящему выявлять правила, лежащие в основе того, что наблюдалось и описывалось. Следуя в обратном направлении, говорящий проверяет правило при переходе от абстрактного к конкретному. Сочетание двух направлений составляет двусторонний цикл социального («демократии») на индивидуальном уровне. Абстрактные законы и правила и конкретные действия должны переводиться, переходить друг в друга.

Превращение английского языка в аналитический К. Миянага объясняет фактами из европейской истории культуры. Современный английский разработал аналитический стиль неслучайно: этот процесс развивался вместе с развитием науки и демократии от Коперника и в свою очередь – через промышленную революцию и современную демократию в гражданском обществе.

«Демократия» также возникла здесь неслучайно: автор посвящает немало страниц анализу воззрений Д. Мида. Он полагает индивидуума в качестве агента-посредника, соединяющего разрыв между глобальным и локальным. Мид признает возможность реализации глобального демократического сообщества на индивидуальном уровне социального взаимодействия. Эта философия по-прежнему практикуется сегодня через Организацию Объединенных Наций, другие дипломатические организации, в лучших академических институтах. Д. Мид находит воплощение своей идеи демократии прежде всего в дипломатии или создании «сообщества, основанного просто на способности каждого человека общаться друг с другом за счет использования одних и тех же значимых символов».⁷⁹ Вместо столкновений групп, пытающихся устранить друг друга силой, конфликты между ними должны «привести к доминированию одной группы над другой при поддержании других групп»⁸⁰.

Это классическое предложение касательно построения демократии становится еще более актуальным для нас сегодня, пишет К. Миянага⁸¹. «Концепция демократии, весьма абстрактная и универсальная, должна быть воплощена в конкретной социальной организации, состоящей из людей, которые достигают самореализации друг через друга»⁸². Стратегия сегодняшнего глобального бизнес-сообщества: «Думай глобально, действуй локально» – схватывает суть предложения Д. Мида. Для каждого индивида существует цикл взаимоперехода между абстрактным глобальным дискурсом и самореализацией, происходящей и локализованной в конкретных ежедневных действиях. Процесс локализации воплощает концепцию, абстракция объективизирует его, организуя в целом весь процесс в открытую систему. Когда это движение между абстрактным и конкретным организовано между более чем одним говорящим, возникает то, что называется диалогом. Двусторонний цикл поддерживается между двумя людьми. Человек уходит от своих привычно фиксированных идей, воспользовавшись обратной связью. Этот концептуальный процесс рассуждения, предлагаемый английским языком, делает его хорошим кандидатом на роль глобального языка, который выполняет условия для создания открытых двусторонних циклов. В этом смысле развитие английского языка от традиционно синтетического к современному аналитическому⁸³ имеет решающее значение для научного сообщества и западной истории модернизации. В абстрактом и конкретном английский предицирует самость и мир на двух различных уровнях. В англоязычной культуре это также просто часть здравого смысла.

Этот двусторонний цикл, когда он открыт, содержит импульс для прогресса человечества; он извлекает индивидуумов из их скорлупы, находясь в которой, «каждый человек видит себя в качестве источника и точки отсчета всех своих обязательных связей⁸⁴. Однако такой двусторонний цикл нередко отсутствует в традиционных общинах, когда социальная система исторически сильно зависит от ритуала. А ритуал обусловливает и телесные реакции, и сознание вместе, через повторяющиеся детерминации поведения. Это система с односторонним движением. Японское общество демонстрирует эту тенденцию на каждом уровне. На примере религиозной группы в Японии К. Миянага показывает, что ритуал устанавливает схему, в которой чувства и действия непосредственно связаны друг с другом⁸⁵.

Образы воображения, содержащие ценности, или моральные образы, или моралите, вызывают чувства. Чувства запускают действия. Авторы становятся моральными агентами. В этом случае, как говорит Dictionary of Social Sciences (Словарь социальных наук), как правило, идеология не объясняет, но направляет действия. Признание приводит к разработке таких воображаемых ситуаций, в которых каждое действие приписывается (приводится к) определенной ценности, части заданной иерархии ценностей.

Одной из отличительных черт этого варианта социальной системы является своего рода «детерминация заданной установкой». Это воспроизводится и трудно поддается перезагрузке. Такая структура характеризует и более широкое японское общество, что на самом деле является большой проблемой в бизнес-сообществе. Тем не менее в светском обществе такие отношения могут быть менее очевидны.

Японский язык является главным пропагандистом этой структуры. В метафорических отношениях образов воображения язык определяет действия, приписывает их к определенным ценностям, части организованной иерархии ценностей, и говорящие становятся моральными авторами. Они воплощают иерархию ценностей, указанных в этих образах.

Японский язык носит описательный характер по своей природе, поэтому его функции и его метафорические украшения психологически мотивируют авторов. Метафоры, выраженные в богатых изображениях, в японском языке идеологически направляют действия. Ответы автоматизированы. Японская культура предлагает такие примеры, как чайная церемония и театр. Переход к абстрактному отрицает эту очень глубокую направленность человека как нравственного существа. Таким образом, индивидуализация рассматривается как нечто антисоциальное, и, по сути, японцы как люди неуправляемые часто оказываются слишком неопределенными, чтобы быть понятными [западному мышлению] в повседневной жизни.

Но Япония – это просто один из многих примеров традиционной группы, которые способствуют продвижению ценностей эстетически, метафорически, а не аналитически.

Японский способ изучения английского языка является тактикой приведения к конкретному. Первым шагом в этом процессе становится прямая связь английской лексики с японской. В повседневной жизни слова конкретны, ситуационны и связаны с ценностями. Они эмоциональны и требуют достаточно глубокого опыта, чтобы прочувствовать их, и им должны учить родители, которые социализируют вас.

По сравнению с этими «обычными» словами понятия находятся вне социального контекста, они четко определены в теоретических объяснениях, т. е. они являются абстрактными. Возьмите например, слово “identity”, существительное, образованное от глагола “identify”. Оно означает «тот набор характеристик, при помощи которых конкретное лицо или вещь опознаются или познаются»⁸⁶. Это может относиться к самоидентификации, групповой или национальной идентичности. Однако, вернувшись в Японию из долгого пребывания в США, К. Миянага была предупреждена японским коллегой, что в японском языке “identity” («личность») содержит исключительно коллективную характеристику. Слово «самоидентификация» имеет уже другое значение. Японское слово должно использоваться в «японском значении», только таконобудет воспринято японским языком. Этот концепт уже социально присвоен в японском контексте, локализован. (Однако он до сих пор считается «абстрактным понятием»; здесь смысл японского слова «абстрактное» расплывчатый, неточный и неясный.)

Не существует готовых теорий или методов для перемещения между конкретным и абстрактным. В 1950 г. Е. Е. Эванс-Притчард описывал процесс рассуждения, используя слово «искусство», при помощи которого он подчеркнул интуитивное как противостоящее жесткой детерминированности во имя науки – s cienc⁸⁷. Эта «художественная» размерность фактуальности была одним из главных тем во всем постмодернистском литературном движении во второй половине XX в. Логический вывод «возвышает» фактуальность, акцентирует основное внимание на отношениях между наблюдателем и миром, внешним по отношению к нему. Интуиция наблюдателя является активным инструментом. Мы больше не считаем, что внешний мир для нас очевиден. Объективность – это название предварительного убеждения, полученного через бесконечные усилия фальсификации некогда установленных определений и дальнейших переопределений того, что мы наблюдаем.

К. Миянага подчеркивает, что аналитический стиль английского языка далеко не так трудно усвоить, как это часто представляют. Он может быть дополнением в нынешней системе английского образования. Знание является управляемым, когда мы знаем, что это такое. Вероятно, даже есть возможность того, что комбинация японского и английского языков может помочь в глобальном масштабе, в непрерывном процессе прогресса, более эффективно сочетая конкретное и абстрактное, и это позволит быть более готовыми к восприятию новизны внешнего мира и инаковости других членов общества.

Таков показательный пример анализа основных аспектов темы использования языка в глобализирующемся мире, предпринятого японским профессором в статье для журнала «Диалог и универсализм».

Дискурсивные особенности философии языка в условиях глобализации
А.Д. Иоселиани

Современный мир охвачен глубокими и порой противоречивыми процессами глобализации. Для всестороннего изучения глобализации, социально-философского анализа происходящего в мире необходимо обратить внимание и на культурные аспекты глобализации, которые включают в себя и лингвистические проблемы. В эпоху глобализации многими странами предпринимается попытка изменить национальное мышление и сознание с помощью использования СМИ и современных форм коммуникации исходя из своих интересов, что в значительной степени влияет на процессы взаимопроникновения и взаимовлияния языков и культур. Взаимное влияние культуры и глобализации, а также связанные с ними проблемы и вызовы становятся предметом фундаментальных исследований в различных сферах знания⁸⁸. Сегодня особенно актуально и необходимо осуществление комплекса усилий как теоретического, так и практического плана для минимизирования негативных последствий глобальных тенденций в мире.

Язык как живой организм и базовый элемент культуры очень чутко реагирует на разного рода влияния, он становится и предметом, и средством трансформации одновременно. Анализ языка сегодня не есть прерогатива только одного языкознания, его изучают философия, социология, психология, физиология, кибернетика. Соответственно существуют такие дисциплины, как философия языка, социология языка, психология языка, физиология речи, кибернетическая лингвистика, вычислительная (компьютерная) лингвистика и др.

Соблюдая логические правила научного поиска, которые требуют проведения хотя бы краткого понятийного дискурса, выскажем несколько суждений по поводу того, как мы понимаем «философию языка», «языкознание» и «лингвистический анализ». Это вопросы, которые сегодня вызывают некоторые разногласия среди ученых.

Философия языка в Европе зародилась в Древней Греции. В античной классической философии рассматривались не только философские вопросы языка, но и создавались грамматические его формы и правила понятий. Позже в философии Нового времени Дж. Локк в работе «Опыт о человеческом разуме» в «Третьей книге»⁸⁹ ясно показывает, что язык со всеми его свойствами и характеристиками является средством решения философского вопроса о сущности познания.

По мнению А.Чикобава, философия языка на первый план выдвигает функции языка⁹⁰. Что же касается лингвистики, то для нее существенны как функции, так и структура языка. С точки зрения функциональности языку свойственна максимальная общность, а в его структуре наблюдаются специфика и конкретика.

Философия изучает сущность языка в общем, лингвистика изучает языки во всем их многообразии, а языкознание является интегральной наукой о естественном языке. Философия языка в целом строится дедуктивно, а исследовательский путь лингвистики строится через индукцию. С точки зрения взаимосвязи или взаимодополнения указанных областей знания о языке следует отметить, что философия языка не может игнорироваться лингвистикой, напротив, она должна учитываться максимально, так как теория языка в лингвистике испытывает огромное влияние философии языка.

Философия языка – это органическая часть философии в целом. Лингвистическая теория языка – органическая часть общей лингвистики, которая, безусловно, должна опираться на исследовательскую практику анализа структур и происхождения языков.

Язык народа является важнейшим компонентом национальной культуры его носителей. Он формируется вместе с образованием этноса, является предпосылкой и неотъемлемым условием существования данного этноса. Поэтому проблемы этнической самобытности, противостояния все усиливающимся процессам и вызовам глобализации невозможно решать без учета главного инструмента культурного самовыражения – языка. Через язык, его трансформацию и преобразование исходной системы человеку дается возможность прогнозировать будущее, понять не только то, что будет с языком, но и то, что станет с миром завтра.

В условиях усложнения и массового внедрения современных глобальных систем коммуникации, а также слияния и засорения национальных языков культура приобретет все более ярко выраженный оттенок грубого общения и невежества. За каждым языком стоит культура, огромное богатство и опыт, приобретенные и сохраненные в ходе цивилизационного развития. Большое количество естественных языков, существующих в мире сегодня, отражает бесконечное разнообразие способов мышления. С исчезновением каждого языка цивилизация утрачивает еще одну возможность мыслить, существовать и действовать иначе и тем самым отличаться от господствующей культуры.

Язык как неотъемлемый и важнейший элемент любой национальной культуры позволяет проникнуть в образ мышления носителя этой культуры и взглянуть на мир его глазами. В летописи XI в. чаще всего употребляются не слова «народ», «племя», а слово «язык». Народ и язык – понятия неразрывные и неотъемлемые друг от друга. В процессе изучения родного языка ребенок усваивает жизненный опыт своего народа, его культуру, традиции и языковую картину мира. И чем длительнее языковая традиция, тем богаче национальная культура, тем яснее проявляется национальное самосознание народа.

Языковая картина мира достаточно хрупка и восприимчива к изменениям. На изменения языковой картины мира влияют различные факторы, среди которых в первую очередь нужно отметить быстроменяющиеся условия повседневной жизни, появление новых реалий бытия, требующих своей вербализации и тем самым включения в языковую картину мира. Языковая картина мира охватывает все языковое содержание любого языка на планете.

С прагматической точки зрения человек использует язык, слово для манипуляции людьми и/или национальным мышлением. С превращением языка в орудие господства в современном обществе начинается процесс его разрушения, так как он стал товаром и им управляют по законам рынка. Происходит внедрение в язык и в национальное мышление «инородных слов», не связанных с ментальными концептами, заполнение языка этими словами.

Современный, глобализирующийся мир слишком сложен для того, чтобы его можно было объяснить и описать на языке какой-нибудь одной культуры, даже самой развитой. Все изменения в языковой картине мира должны быть эксплицированы в контексте глобализации, отражающей соотношение сложившихся на сегодняшний день в мире социально-политических, экономических и культурных особенностей. Объективные процессы глобализации, имеющие место в современной цивилизации, во многом определили контуры будущего мироустройства.

Глобализация в своей структуре имеет общепризнанные элементы, такие, например, как информационная и коммуникационная составляющие, которые абсолютно немыслимы вне контекста языковой среды и языковых средств. Процессы глобализации актуализируют и усиливают противоречивое соотношение фундаментальных факторов, которые влияют на развитие языка и языковую политику. К таким факторам относим, с одной стороны, необходимость взаимопонимания, а с другой – потребность в идентичности. По сути, это противоречие есть вызов этнокультурной и языковой самобытности как развитого социума современного типа, так и архаичных систем, которые сталкиваются с трудностями модернизации. Происходит подрыв жизнеспособности десятков и сотен языков в результате экспансии английского языка.

В современном мире трансформация языка и языковой картины мира усиливается объективными, субъективными, стихийными и закономерными причинами. Беспрецедентно быстрое развитие современных информационных технологий, перемещение общества в виртуальное пространство и переход людей на виртуальное общение, скорость появления виртуальных сообществ и сетей – все это оказывает непосредственное влияние на развитие языка, способствует его унификации.

В связи с распространением глобальной всемирной сети Интернет появился и новый феномен в языке – «язык Интернета», некий социодиалект пользователей компьютеров и виртуальных социальных сетей. В связи с этим в наших работах мы неоднократно отмечали, что коммуникация в сети Интернет может изменить не только язык и текст, но и сам ход мыслей, содержания и представления. Язык быстро реагирует на происходящие в интеракциях изменения. В результате этого в него внедряются иностранные слова и выражения, вкрадываются специфические сленг, понятия и термины⁹¹.

Уже возникла необходимость укрепления позиций русского языка, поскольку стала очевидна тенденция к жаргонизации и американизации русского языка под влиянием сложных процессов глобализации и давлением английского языка. Многие люди предпочитают использовать так называемый сленг: «Москва-сити» вместо «город Москва», «Лайф стайл» вместо всем привычного «образ жизни», «консьерж» вместо «привратник», «рейтинг» вместо «популярность», «шоу» вместо «представление» и многое другое. Новые лексические единицы заимствуются и употребляются для отображения новых реалий или предметов, появившихся в жизни общества, например: чизбургер, девайс, принтер и др. Такое заимствование иностранных слов имеет множество причин, одна из которых – социально-психологическая, а именно восприятие иноязычного слова как более престижного, «красиво звучащего», а также коммуникативная актуальность и понятность данного слова.

Происходит все более ускоряющееся распространение английского языка по всему миру. Это явление имеет разные корни. В первую очередь нужно подчеркнуть потребность глобального сообщества в существовании языка, понятного всем. В качестве такого языка выделен английский язык. Этому способствовало множество факторов, среди которых отмечают⁹²: военное и политическое могущество стран, говорящих на английском языке; сильную экономику и развитие ТНК по всему миру; высокий уровень научно-технического развития; победа США и Великобритании в Первой и Второй мировых войнах; доминирование в послевоенные периоды; широкое распространение СМИ; значительные успехи носителей языка; масштабное распространение Интернета.

Некоторые специалисты считают, что в основе глобализации лежит англо-американская социальная модель развития общества, экономики, политики и культуры. Поскольку данная модель развития неразрывно связана с английским языком, соответственно он и стал основным инструментом межкультурного общения на планете. Столь стремительное и широкое распространение английского языка не имеет прецедентов за всю историю цивилизации.

Глобализация подняла на поверхность еще одну проблему лингвистики: она показала несостоятельность в качестве языка коммуникации эсперанто и других синтетических языков. В то же время стало очевидно, что глобальное доминирование естественного языка возможно только тогда, когда, во-первых, данный язык не обладает особо сложной грамматической, фонетической и лексической структурами; во-вторых, носитель языка лидирует в политическом, экономическом и технологическом отношении, и, в-третьих, культура носителя языка – открытая, имеет адаптируемые свойства. Перечисленным критериям во второй половине XX в. отвечал американский английский язык, что и объясняет его довольно быстрое распространение в настоящее время.

Многие исследователи – экономисты отмечают, что современные процессы глобализации имеют противоречивый характер и в них можно увидеть как положительные, так и негативные тенденции. К положительным можно отнести тот факт, что появляются новые возможности для экономического и научно-технического роста, развиваются высокие технологии и новые средства коммуникации, расширяется и углубляется международное сотрудничество. К отрицательным же моментам относятся увеличение разрыва между богатыми и бедными странами, подрыв национальных валют и экономик, обострение экономических проблем, а также создание условий для манипулирования массовым сознанием с помощью новейших информационных технологий. Манипуляция массовым сознанием, как известно, является разновидностью психологического воздействия (насилия!), результат которого – скрытое, подсознательное возбуждение и появление у адресата намерений, не совпадающих с его реальными желаниями.

Для манипуляции массовым сознанием язык и языковые средства активно употребляются наряду с такими манипуляциями, как отвлечение внимания, использование стереотипов поведения, мифологизация, подмена понятия, метафоры, и опираются на телевидение, кино, массовое искусство, глобальную сеть.

В быстроменяющемся мире эпохи глобализации довольно сложно говорить о будущем языка, так как в основе его жизнеспособности лежат те противоречивые тенденции, о которых речь шла выше. Это сущностные противоречия, которые, с одной стороны, приводят к интегративным процессам, взаимному обогащению культур, расширению экономического и технического сотрудничества, но, с другой – дезинтегрируют общество, могут вызвать крах мультикультурализма, гибель многих самобытных языков и культур, унификацию национальных сознаний, преобладание установки на сверхпотребление.

Некоторые исследователи языка в глобальном мире отмечают, что язык, наряду с другими факторами, является необходимым условием глобального управления и что «общий (мировой) язык межнационального общения необходим для поддержания коммуникации в различных сферах общественной жизни и развития межкультурного взаимодействия»⁹³.

Наконец, следует отметить особую значимость и даже необходимость сохранения и развития национальных языков не только потому, что они используются с целью выполнения коммуникативной функции и информационного обмена, но и потому, что они являются важнейшим средством развития мышления и культуры. Вымирание любого языка есть невосполнимая утрата, так как он несет в себе огромный объем человеческих знаний и гигантский опыт человеческого познания. Языки являются средством социализации личности, выражения и передачи культурных и социальных традиций, они служат инструментом самоидентификации и представляют большую ценность не только для людей, говорящих на них, но и для культуры и цивилизации в целом.

Современные процессы культурно-информационного обмена должны прежде всего вести к формированию единой коммуникативной среды на основе относительной общности языка и с учетом сохранения культурного своеобразия мира.

Ч. Айтматов писал: «Язык народа – это феномен высшего порядка: каждый язык – достояние общечеловеческого гения. Мы не вправе пренебрегать ни одним языком, какому бы народу он ни принадлежал, на какой ступени развития ни находился. Бессмертие народа – в его языке».

Актуальные проблемы языковой коммуникации в эпоху глобализации

В.П. Ратников

Цель настоящей работы – обратить внимание на некоторые актуальные проблемы языковой коммуникации, возникающие на различных уровнях общества под влиянием глобализации. Основным предметом рассмотрения является коммуникативная функция языка, взятая в социокультурном аспекте. Следует отметить, что все функции языка находятся в диалектической взаимосвязи и реализуются в процессе коммуникации. В частности, коммуникативная функция тесно связана с такими функциями языка, как конструктивная (или мыслеформирующая) – формирование мышления индивида и общества; эмоционально-экспрессивная – выражение чувств, эмоций; идеологическая – использование того или иного языка для выражения идеологических предпочтений; репрезентативная – представление; аксиологическая – идеалы; этическая – оценочное суждение (хорошо/плохо) и другими функциями.

В качестве философских оснований и базисных принципов социально-философского анализа языковой коммуникации автор опирался на основные методологические парадигмальные установки и принципы, разработанные в рамках следующих школ и направлений.

• Концепция Маркса и Энгельса о единстве языка и мышления. Маркс называл язык «непосредственной действительностью мысли», практическим, существующим и для других людей и лишь тем самым существующим и для него самого «действительным сознанием». Они постоянно подчеркивали единство языка и мышления, исходя из одновременности их исторической эволюции.

• Парадигмальный принцип Мартина Хайдеггера: «Язык – дом бытия», «жилище человеческого существа». В работе «Путь к языку» он вполне определенно заявляет: «Сущность человека покоится в языке… Мы существуем, выходит, прежде всего в языке и при языке». Причем язык как жилище можно понимать и в смысле пребывания человека в лоне человеческой культуры. «Язык есть дом бытия, ибо в качестве сказа он способ события, его мелодия… Изменением оказывается затронуто наше отношение к языку. Оно обусловлено мерой захваченности историей, тем, включены ли мы, и как включены, существом языка как первосвидетельством события в него самого»⁹⁴ (курсив мой. – В.Р.).

• Принципы герменевтики. Г. – Г. Гадаме: «Язык конструирует мир», «язык определяет способ человеческого бытия».

• Принципы и подходы постструктурализма. Мишель Фуко: в современной «эпистеме» язык выступает как самостоятельная сила, конструирующая мир.

Рассмотрение представленных методологических подходов к анализу языка позволяет сделать вывод о двойственном характере отношений между языком и бытием.

1. Язык как «дом бытия» зависит от самого бытия, прежде всего от социального бытия, испытывает влияние изменяющегося социокультурного контекста. В этой связи понятно, что процесс глобализации не может не затрагивать язык. Этот вывод хорошо согласуется с методологией анализа языка в марксистской концепции, согласно которой «ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они – только проявления действительной жизни»⁹⁵. Связь истории языка и истории общества можно наглядно проиллюстрировать многочисленными примерами на эмпирическом, бытийном уровне. Несомненно также, что на язык оказывает влияние глобализация. Достаточно отметить, например, как прочно утвердилась у нас английская аббревиатура PR. И уже прочно заняли свое место в языке «пиарить», «пиарщик», «пропиарить».

2. Язык творит бытие, культуру, организует это бытие, придает ему смыслы и значения. Рассматривая проблему влияния глобализации на язык и языковую коммуникацию, следует прежде всего отметить, что глобализация – это объективный процесс, который определяет качественные изменения в глобальном пространстве, возрастание взаимосвязанности отдельных людей или цивилизаций в целом. Как пишет известный исследователь этой проблемы А.Н. Чумаков, «глобализация – это изначально и в первую очередь объективно-исторический процесс, где субъективный фактор играет порой принципиальную роль, но не является ни исходным, ни ключевым в определении динамики и тенденций глобальных процессов. Почему так важно обратить на это внимание? Прежде всего потому, что когда тот или иной субъективный фактор в глобальных отношениях (будь то какая-то страна или иной центр принятия решений) объявляется определяющим, а то и вовсе способным управлять мировыми процессами (подразумевается, как правило, в своих интересах), то анализ реального положения дел смещается в конечном счете в область субъективных оценок, эмоций и домыслов»⁹⁶.

Стремясь к экономическому единению мира, глобализация вызывает тенденцию к его языковому единению с признаками устойчивой связи и зависимости функционирования языка от социальных условий. Однако если раньше эта зависимость во всех сферах проявлялась преимущественно в пределах одного государства, то в течение нескольких последних десятилетий под влиянием глобализации она стала проявляться на мировом уровне.

Социальная обусловленность этого мирового лингвистического процесса выражается в действии двух противоположных тенденций:

1. Возрастание роли мировых языков в жизни разных языковых общностей.

2. Ограничение функционирования целого ряда языков народов мира, языки которых не входят в состав мировых.

Эти две тенденции отражают уровень и направления развития современного мирового языкового пространства.

1. Первая тенденция связана с распространением и конкуренцией мировых языков как следствием процессов глобализации. Мировыми языками являются языки, принятые в качестве рабочих в международных общественных организациях и распространенные в разных сферах общения между людьми из разных языковых общностей (английский, французский, китайский, русский, испанский и арабский). Сегодня процесс глобализации связан прежде всего с господствующей в мире ролью США. Поэтому очевидно, что в основе глобализации лежит англо-американская модель общества, его экономики, политики и культуры. Языковым следствием этого становится расширение функционирования в мире английского языка. Именно он выступает в первую очередь «домом» все более глобализирующегося мирового бытия.

Не приходится доказывать, что современные передовые информационные технологии, базирующиеся на английском языке, также способствуют все большему распространению в транскультурной коммуникации именно английского языка. Не случайно, конечно, что на международных научных конференциях, конгрессах и т. д. часто доклады читаются и публикуются на английском, международные переговоры также ведутся на английском языке. В то же время международная роль таких языков, как русский, немецкий, в меньшей степени французский, снижается. Таким образом, английский язык делает возможной межкультурную языковую коммуникацию и обеспечивает взаимопонимание между различными субъектами общения в мировом масштабе.

2. Однако нельзя забывать и о другой тенденции: распространение иностранного языка нарушает такую естественную человеческую потребность, как стремление во всех ситуациях пользоваться своим родным языком, освоенным в раннем детстве. Люди вынуждены учить чужой язык. Результатами действия данной тенденции могут стать: а) дальнейшее распространение английского языка и вытеснение некоторых мировых языков; б) расширение языкового пространства китайского языка, особенно в странах Востока.

Вторая тенденция неминуемо связана с утратой ряда социальных функций или даже с уходом из употребления некоторых языков народов мира. Эти процессы наблюдались и раньше, но глобализация усиливает их, ускоряя уход из употребления языков малочисленных народов. Так, по подсчетам специалистов, из существующих 6800 языков мира от 50 до 90 % могут исчезнуть к концу XXI в. По прогнозам лингвистов из 230 языков Европы к концу столетия могут быть потеряны 30 %.

Одновременное действие названных тенденций создает противоречиво напряженное функционирование транскультурной языковой коммуникации и порождает целый комплекс актуальных проблем, которые все больше дают о себе знать в эпоху глобализации. Одна из таких проблем возникает вследствие того, что глобализация трансформирует национальное бытие. Оно делается все больше интернациональным. Прежний «дом бытия» начинает если и не трещать по всем швам, то серьезно модифицироваться. Доминирующая экономика (финансовая система в том числе) диктует свои условия коммуникации, диктует свои идеи, навязывает свои стандарты, способы и язык коммуникации. Эта проблема обозначается как культурно-языковая экспансия, засилье иностранной лексики. Весьма часто эта экспансия носит агрессивный характер. Причем это, конечно, объективный процесс. На мировом уровне он выражается в том, что:

• уменьшается количество языков;

• увеличивается влияние прежде всего английского языка (в скором времени, видимо, увеличится роль китайского языка).

Особенно наглядно, повседневно и назойливо языковая экспансия проявляется в средствах массовой информации. При этом одним из распространенных процессов в языке российских СМИ последних лет стало обильное появление варваризмов. Часть из новых иноязычных заимствований привносится в язык в силу того, что не существует слов для самих понятий (сканнер), часть – как эвфемизмы («секьюрити» вместо «обслуга»), но определенная часть – просто из дурной моды отказываться от своего. Особо следует отметить, что за последние годы молодежная лексика «обогатилась» такими совершенно не приспособленными по форме к нормам русского языка заимствованиями, как «сникерсни», «смоук», «герл», «тэйбл», «тин», «фазер-мазер», «фейс», «френд», «форин» и т. д.

Период глобализации характерезуется также гигантским ростом заимствований из области микро- и макроэкономики, международного маркетинга, менеджмента, туризма, финансов, фондового и инвестиционного рынка, предпринимательства. Таковы термины «инсайдер», «альянс», «лояльность бренду», «кэширование», «консорциум», «коллапс», «потребительское поведение», «конкурентное преимущество», «дресс-код», «драйв», «тренд», «рецессия», «резюме», «биржевые спекуляции», «венчурное финансирование» и т. д. Новыми в современной картине мира (в том числе и языковой) являются целые пласты менталитета, привнесенные глобализацией, – акционер, прайвеси, папарацци, экуменизм, Евросоюз, маркетинг, менеджмент.

Увеличение культурных контактов, влияние их на систему образования, открытое общество, знание как классических, так и массовых культур зарубежных стран, влияние транснациональных культур, деятельность системы образования по воспитанию лояльности и понимания межкультурного диалога, реалии интернет-общения, реклама оказывают большое влияние на языковую личность россиянина.

Учитывая все названные процессы, некоторые авторы делают вывод о том, что культурно-лингвистическая экспансия в современных условиях является одной из угроз национальной безопасности. Речь, в частности, идет об угрозе социальной диссоциации в масштабе государства и изменении мышления отдельного индивида, социальных общностей, социальных групп и общества на уровне самоидентификации каждого гражданина.

Оценивая этот процесс влияния глобализации на культурно-лингвистическую идентичность, на самоидентификацию личности и общества, следует прежде всего сказать, что оперирование новыми языковыми единицами отражает экономическую реальность глобализации, является объективным процессом. Поэтому генеральное решение проблемы связано с развитием экономики, передовых технологий и средств коммуникации, с созданием модернизированного, инновационного, во всех отношениях креативного общества. Только тогда русский язык сможет занять передовые позиции в межкультурной языковой коммуникации, а другие страны и народы вынуждены будут изучать его как второй (если не первый) язык транскультурного общения.

Сильнейшая угроза любой национальной культуре и родному языку – иностранные фильмы и песни на телевидении и радио. И это понятно: из всего многообразия программ наряду с информационными выпусками телезрители предпочитают прежде всего кинофильмы и развлекательные передачи, а радиослушатели – музыкальные номера. Во Франции песни на французском языке должны занимать не менее 40 % эстрадно-музыкальных передач. И это не пожелание вещательным организациям, а государственный закон. Специальный закон в защиту французской культуры был принят в 1994 г. В нашей стране образовательное вещание приказало долго жить, а во Франции живет и процветает.

При этом Запад не только заботится о собственном языке в эфире, но и нацелен на языковую экспансию. Франция официально признает, что является одной из первых стран мира, приступивших к осуществлению «культурной дипломатии». Среди прочих мер в этой программе – открытие лингвистических центров в России. Прямую задачу культурной и языковой экспансии выполняют аудиовизуальные средства. Почти 1,5 млрд. франков расходует в год французская государственная казна на зарубежную деятельность в области радиовещания и телевидения. Главенствующее место в зарубежном эфире занимает «Радио Франс энтернасьональ», вещающее на пять континентов.

Рассмотренная языковая ситуация взаимосвязана с еще одной проблемой – обеднением национального языка и потерей его качества. Здесь дело обстоит таким образом, что, разрушаясь как «дом бытия», язык перестает выполнять функцию формирования этого бытия, т. е. функцию культуры, функцию «исправления имен». Он перестает в должной степени «конструировать мир», «определять способ человеческого бытия» (Г. Гадамер, М. Фуко). Сегодня у нас появилась свобода слова, которая позволяет каждому излагать свои мысли так, как ему хочется. Вместе с тем произошло снижение уровня образованности, культуры носителей языка. Если раньше радио, телевидение служили эталоном правильности речи, то теперь в передачах можно услышать нецензурную лексику, дикторы говорят нечетко, допускают неправильное ударение в словах и другие ошибки. Раньше на телевидении был работник, фиксирующий все ошибки и неточности, в речи дикторов, за которые те несли материальное наказание. После распада Советского Союза рухнули многие барьеры и запреты: политические, цензурные, культурные, ощущение свободы было полным. Актуальная для нашего времени проблема употребления бранных слов в языке возникла именно в то время. Нецензурная речь проникла в те сферы языка, в которые раньше не допускалась.

Еще одна проблема связана с наполнением русского языка жаргонизмами⁹⁷. К сожалению, современный русский язык практически не имеет цензурных рамок и переживает своего рода кризис. Так, в конце прошлого века в него вошло множество слов из преступного и блатного жаргона. Сегодня в русском языке активно используются слова из языка преступного мира, блатных, наркоманов. Часто можно слышать такие слова, как кайф, туса, крыша, базар и др. Жаргонизмы неизбежно попадают в различные слои общества и находят свое отражение в печатных изданиях, на телевидении, в кино и литературе.

Наряду с языковой экспансией утрата качества национального языка приводит к тому, что язык перестает быть средством идентификации народа и личности. Многие слои населения, социальные и профессиональные группы не желают идентифицировать себя с чужим языком, варваризмами или жаргонизмами. Таким образом, происходит языково-культурная дезинтеграция различных социальных слоев и групп.

В социально-философском плане важно также отметить, что все сказанное порождает еще одну проблему: утрачивается (или, по крайней мере, снижается) компенсаторная функция языка. Может быть, ее следует назвать протекционистской, защитной функцией. Во всяком случае, речь идет о том, что русский язык все меньше становится «поддержкой и опорой» «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах родины» (И.С. Тургенев). Это происходит потому, что люди теряют изначальную языковую связь с обществом, утрачивается чувство «мы» и на передний план выдвигается чувство «они». Надо делать так, как делают «они»; надо говорить так, как говорят «они»; надо петь песни на том языке, на котором поют «они»; и в конце концов, надо мыслить так, как мыслят «они». Для того чтобы русский язык вновь стал «великим, могучим, правдивым и свободным», необходимо обратить внимание не только на объективные, но и субъективные факторы, связанные с воспитанием, образованием, целенаправленной политикой в этой сфере.