Kitabı oxu: «Россия в меняющемся миропорядке»
© ООО «Юстицинформ», 2018
Авторский коллектив
Бекяшев Камиль Абдулович – главный научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, доктор юридических наук, профессор (гл. 4, 4.1.)
Вельяминов Георгий Михайлович – главный научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, доктор юридических наук, профессор (гл. 1, 1.2.)
Каламкарян Рубен Амаякович – ведущий научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, доктор юридических наук, профессор (гл. 5, 5.3.)
Королев Сергей Викторович – главный научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, доктор юридических наук, профессор (гл. 1, 1.1.)
Крылов Николай Борисович – заведующий сектором международного права ИГП РАН, доктор юридических наук (введение)
Лихачев Василий Николаевич – главный научный сотрудник ИГП РАН, доктор юридических наук, профессор (гл. 5, 5.2.)
Лялина Ирина Сергеевна – научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, кандидат юридических наук (гл. 3, 3.2.)
Родионов Константин Семенович – ведущий научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, кандидат юридических наук (гл. 1, 1.3.)
Смирных Сергей Евгеньевич – научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, кандидат юридических наук (гл. 2, 2.2.)
Черниченко Станислав Валентинович – главный научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, доктор юридических наук, профессор (гл. 2, 2.1; гл. 5, 5.1.)
Шинкарецкая Галина Георгиевна – главный научный сотрудник сектора международного права ИГП РАН, доктор юридических наук (гл. 3, 3.1; гл. 4, 4.2.)
Введение
XXI век, меняющийся мир и новое международное право
После самой кровавой в истории человечества Второй Мировой войны в мире сложился правопорядок, который казался эффективным и незыблемым. Но потом наступил XXI век, и вдруг оказалось, что мир быстро и активно меняется, и вместе с ним меняется международный правопорядок, то есть устройство отношений между различными народами. Меняется все: экономика, технологии, образ действия и мышление людей, ценности, важные для людей, и даже сам климат.
Предлагаемая вашему вниманию работа представляет собой попытку хотя бы частично проанализировать, как современное международное право отвечает на вопросы, которые встают перед ним в наше время. Наш небольшой коллектив ученых не мог, к сожалению, охватить все проблемы, возникающие в международной жизни, и сосредоточился только на наиболее важных.
Книга открывается сугубо теоретическими вопросами развития международного права, которое в наиболее полной мере раскрывается в сравнительном анализе международного и конституционного права в главах Г.М. Вельяминова и С.В. Королева. На закономерностях формирования принципов толкования международных договоров останавливается К.С. Родионов.
Проблема ценности человеческой личности встала во всей полноте в конце ХХ века, однако в наши дни она обретает новое измерение. Международное право уделяет огромное внимание правам человека. Общее положение человека в современном международном праве стало объектом исследования С.Е. Смирных; острая проблема возможного признания индивида субъектом международного права привлекла внимание С.В. Черниченко.
Вопросы безопасности в современном мире приобрели особую остроту в связи с технологическим развитием нашего мира. Данной проблеме посвящена работа Г.Г. Шинкарецкой. И.С. Лялина пишет об одном из действенных средств поддержания международной безопасности – о сотрудничестве международных организаций, которые осуществляют полномочия, передаваемые им государствами.
Одной из быстро развивающихся отраслей международного права является международное морское право, одним из последних достижений которого является Конвенция о Каспийском море, и эта Конвенция стала объектом изучения К.А. Бекяшева.
Активная внешняя политика Российской Федерации, ее включенность в формирование современного международного права делает актуальным решение вопросов имплементации норм и принципов международного права в национальную правовую систему нашей страны. Об этом пишут С.В. Черниченко и Р.А. Каламкарян.
Глава 1
Изменения в теории международного права как отражение меняющегося миропорядка
1.1. Дихотомии в теории конституционного и международного права
Как известно, под «дихотомией» принято понимать логическое разделение предмета исследования на два самостоятельных термина, которые исследователь рельефно и, как правило, сознательно противопоставляет друг другу. Пожалуй, непревзойденным мастером дихотомии был Платон [Franklin, 2011], а на рубеже Нового времени – Лейбниц [Duchesneau, 1993]. Строго говоря, дихотомия представляет собой casus specialis так называемого диайрезиса (гр. «деление») – общей методологии логического деления понятий, разработанной Платоном.
В настоящее время в логике – это, быть может, самый распространенный и тривиальный метод, лежащий в основе любой номинальной дефиниции и любой классификации.
Диайрезис широко применяется Платоном прежде всего, в диалогах «Федр», «Софист», «Политик» и «Филеб». Цель диайрезиса по Платону заключается в достижении такой дефиниции, которая бы включала в себя иерархическую таксономию сопряженных видов. Хотя Платон допускает, что родовое понятие в принципе может быть разделено более чем на два вида, в его Диалогах диайрезис по преимуществу сводится к дихотомическому делению исходного понятия на бинарные оппозиции («человек – нечеловек») [Franklin, 2011].
Правда, герои диалогов Платона по преимуществу оперируют нестрогими дихотомиями, в которых оба полюса бинарной оппозиции представлены через утверждения, т. е. негаторный аспект оппозиции («музыка – немузыка») часто отсутствует. Например, в диалоге «Политик» Чужеземец говорит: «Значит, разделим все знания надвое и один вид назовем практическим, а другой – познавательным. Сократ-младший отвечает: «Пусть это будут у тебя как бы два вида одного цельного знания» [Платон, 1986, 258].
Следуя правилу строгой дихотомии, следовало бы разделить родовое понятие «знание» на (1) практическое и непрактическое, или же на (2) познавательное и непознавательное. Однако при таком подходе для дихотомии (1) возникла бы дилемма: либо отождествления в конечном итоге непрактического знания с познавательным, либо рассмотрения познавательного знания в качестве вида непрактического знания.
В последнем случае непрактическое знание стало бы родовым, в котором помимо познавательного знания следовало бы найти, по крайней мере, еще один вид, а именно «непрактическое непознавательное знание». Если такому знанию не удастся найти позитивную формулировку, то его нельзя будет признать приемлемым термином для последующей дискуссии (сократовского диалога), так как такое знание в принципе может сопрягаться с любым мыслимым знанием, кроме практического и познавательного.
Дихотомию, которая избегает оппозиции терминов через отрицание, мы будем называть неистинной, или нестрогой дихотомией. Нестрогой она является потому, что практическое знание, с одной стороны, и познавательное, или теоретическое знание – с другой нельзя назвать комплементарными понятиями (см. ниже). Нестрогая дихотомия оставляет открытым вопрос о возможности промежуточных понятий между двумя противопоставленными полярными терминами. Соответственно, неопределенным остается вопрос о том, являются ли эти полярные понятия логически контрарными. Так, в приведенном примере заранее неизвестно, возможен ли в принципе какой-нибудь промежуточный вид знания, – непрактический и одновременно непознавательный (нетеоретический).
Как бы то ни было, диайрезис как инструмент познания обслуживает у Платона два взаимосвязанных эйдоса, а именно, идею «иерархия» и идею «таксономия». Отправной точкой диайрезиса всегда является родовой эйдос, который затем подлежит логическому делению по четкому признаку (логическому основанию) на два вида. В одном из этих видов выделенный признак утверждается, в противоположном – отрицается. Иначе говоря, диайрезис является дедуктивной операцией и как логическая процедура может продолжаться до тех пор, пока не будет найден итоговый, удовлетворяющий исследователя термин, являющийся конечным пунктом всей классификации.
Истинная (строгая) дихотомия имеет целью образование двух контрадикторных, а не контрарных понятий: бытие – небытие, счастье – несчастье, удача – неудача и т. п. С другой стороны, дихотомия – «это форма классификации, при которой один класс делится на подкласс и его комплемент» [Dichotomie, 1972, 570]. Иначе говоря, дихотомию также можно рассматривать как «метод другого метода», а именно классификации. Здесь дихотомия является лишь повторяющимся фазисом в процессе логического деления.
При этом второй (негаторный) элемент дихотомии дополняет (комплементирует) первый (позитивный) элемент. Тем самым он поглощает весь оставшийся объем исходного класса (родового понятия), не оставляя места для промежуточных понятий. Этот контрадикторный характер дихотомии рельефно противопоставляет ее любой оппозиции двух контрарных понятий, которые замыкают с противоположных сторон некий понятийный континуум («белое» и «черное» как полярные категории цветовой гаммы).
Между тем, как мы видели выше, «любой вид может сделаться родом» [Челпанов, 2010, 15]. Так, термин «неправо» может стать родовым, например, для понятий «внеправо» и «антиправо» (контрправо). Тут же следует уточнить, что термин «контр-право» лучше передает смысл определяемого явления, но орфографически и фонетически он, вероятно, менее приемлем, чем термин «антиправо». Отсюда среди неправовых явлений можно выделить класс внеправовых феноменов, которыми право не интересуется по тем или иным причинам, и класс антиправовых явлений, на которых право, особенно уголовное право, сфокусировано, поскольку эти явления представляют собой угрозу правопорядку, т. е. являются манифестациями контрправопорядка.
Таким образом, далеко не всякое неправо является противоправным – оно может быть и юридически нейтральным в смысле нерелевантности для позитивного (официального) права. Например, отношения мужчины и женщины в рамках т. н. фактического брака не подлежат регулированию нормами семейного, жилищного, наследственного права и т. п. Интересно, что немецкий термин «Unrecht» по значению совпадает с нашим неологизмом «антиправо»; для термина «внеправо», пожалуй, подходит немецкий термин «Rechtsfreistellung», т. е. «освобождение от (официального) права». Однако в качестве существительного этот термин практически не используется. Juristendeutsch применяет лишь прилагательное «rechtsfrei» как указание на неурегулированность какой-то сферы социальных отношений нормами права.
Между указанными классами явлений (внеправо и антиправо) неизбежно существует «серая зона», однако ввиду отсутствия их терминологического отграничения указанная зона фактически представляет собой сплошную неопределенность: мы просто не в состоянии различить, например, такие социальные явления, как личную благодарность за оказанную услугу и бытовую коррупцию.
Кстати, последняя как родовое понятие включает в себя два вида: либо обещание личной благодарности за будущую услугу со стороны взяткодателя, либо аналогичное ожидание со стороны взяткополучателя. Если первый вид личной благодарности (за уже оказанную услугу) еще можно, но не необходимо рассматривать как внеправовое (нейтральное для правопорядка) явление, то факты «бытовой коррупции» обычно легко подводятся под определенные составы Уголовного кодекса.
Вопреки тому что классическая логика (не путать с т. н. юридической логикой), а также языкознание не считаются дисциплинами, достойными внимания юристов, именно блистательное отсутствие этих дисциплин образует зияющую брешь в систематике юридического знания. Так, одной из логико-лингвистических проблем современной теории конституционного и международного права России является нежелание конституционалистов и юристов-международников оперировать контрадикторными понятиями.
Например, легальная деятельность американских спецслужб на территории Германии, включая прослушивание телефонных разговоров канцлера, свидетельствует о том, что некоторые аспекты функционирования публичной власти в Германии явно выходят за рамки рубрики «конституционное государство». Зато эти аспекты могут быть охвачены контрадикторным понятием «неконституционное государство».
Ведь Основный Закон Германии 1949 года по понятным причинам запрещает агентам публичной власти иностранного государства осуществлять свою власть на немецкой территории. Данное обстоятельство тесно связано с проблематикой суверенитета ФРГ – Германия с точки зрения США до сих пор сохраняет некоторые характеристики «американской зоны оккупации». Для юристов-международников данное обстоятельство интересно тем, что частично «неконституционное и несуверенное государство» вполне может быть эффективным субъектом европейского и международного права.
Внутри идеологии публичного права отсутствие пар контрадикторных понятий нередко выполняет сакральную и мифологическую функцию [Schmitt, 2008, 2009]. Так, термин «конституционное государство» создает ложную иллюзию непробельности и перфекционизма конституционно-правового режима. При такой идеологии термин «неконституционное государство» просто невозможен. Ведь он допускает принципиальную уязвимость и дефектность конституционно-правового режима как в контексте внутренней, так и внешней политики любого государства.
В качестве примера можно привести дискуссионную функцию гипертрофированного на Западе института основных прав и свобод. Иммиграционный кризис в странах Западной Европы формально юридически можно анализировать в терминах конфликта между институтом основных прав (всеобщего) человека и институтом прав и свобод гражданина. Отсюда конституционное государство под названием «Германия» или «Франция» всегда имеет аспект неконституционности – будь то в отношении беженцев, когда им перекрывают границу, будь то в отношении французских граждан, когда массовый приток иммигрантов начинает угрожать идентичности французской или германской цивилизации. Другими словами, монолитное конституционное государство возможно лишь как юридическая фикция, например, в контексте нормативизма Кельзена или же в контексте юридической теологии Карла Шмитта.
Могут возразить, что «неконституционное государство», даже если признать его нефиктивный, т. е. действительно отражающий социальную реальность характер, не может быть предметом юриспруденции, что это, скорее, предмет социологии или даже криминологии. Однако нет никаких препятствий любому заинтересованному юристу изучать данный феномен с позиций социологии права или психологии права в духе Л.И. Петражицкого [Петражицкий, 1909].
Позитивно-негаторную дихотомию, состоящую из двух комплементарных понятий в духе «конституционное государство – неконституционное государство», мы будем называть истинной, или строгой дихотомией. Однако, как мы видели выше, в такой нестрогой науке, как юриспруденция, вполне возможны и нестрогие (позитивно-позитивные) дихотомии. В нестрогом смысле, по крайней мере в социальных науках, дихотомией иногда называют пару псевдо-контрарных понятий (см. выше), когда вторая соотносительная категория образуется хотя и по контрасту с первой, но без помощи отрицания. Оба псевдо-контрарных (полярных) понятия несут в себе некий утвердительный смысл, например, «публичное право – частное право» (см. ниже). Дихотомический подход требует рассматривать публичное право как нечастное, а частное право – как непубличное. Однако столь строгие границы юриспруденция стремится избегать.
От дихотомии как метода следует отличать дуализм как мировоззренческую установку. Изобретатель дихотомического метода Платон был, как известно, монистом, создавшим первую в западной цивилизации систему объективного идеализма. Монистом, судя по тексту диалога «Политик», является и Сократ-младший. Для дуалиста же единство неприемлемо ни как исходный принцип мироздания, ни как конечный результат теоретического исследования.
Вообще логика приучает к монизму, а не к дуализму. Логика, даже если это модальная логика, служит единственной ценности, а именно нахождению истины. Следовательно, логика приучает цельности, а не релятивизму [Knight, 1998]. Последний нередко является «профессиональной религией» адвокатов. Многим «современным» юристам такой «тоталитарный» и сингулярный подход к ценности может показаться архаичным и несовременным. Может быть, поэтому пост-модернистская юриспруденция бывает порой столь убогой, бессистемной, непоследовательной и в конечном итоге бесполезной.
Возвращаясь от дуализма к дихотомии как способу логического деления цельного предмета познания, следует отметить потенциально многофазовый характер дихотомии. Иначе говоря, дихотомия как дискретная операция в рамках логического процесса под названием «диайрезис» представляет собой лишь его фазу, изрядное количество которых может быть. Эти фазы (стадии диайрезиса) могут «нанизываться» одна на другую. В результате иерархическая последовательность дихотомических пар может образовать каталог понятий, или их классификацию, таксономию.
Так, используя диайрезис как метод логического деления в ботанике, можно конструировать практически неисчерпаемую таксономию растений. Например, для начала можно выделить класс растений с красивыми цветами и класс всех остальных. Далее можно из всей флоры выделить класс съедобных растений и класс всех остальных. Третьей дихотомической парой может стать класс ядовитых растений и класс неядовитых растений [Mayr, 1982].
Как видим, таксономическая стратегия при логическом делении рода на виды и вида на подвиды не преследует цель конкретизации обоих полярных понятий в рамках соответствующей парной оппозиции. В таких оппозициях, как мужчины – немужчины, мусульмане – немусульмане, замыкающий термин дихотомии не является конкретным. Его возможные элементы имеют только один общий, а именно отрицательный признак, который способен их объединить только в целях более рельефной фиксации первого, позитивного термина.
При нестрогой же (квази-контрарной) дихотомии, например, «публичное право – частное право», второй термин оппозиции (частное право) содержит в себе не только скрытое указание на отрицательный признак (частное право как непубличное право), но также имплицирует положительный признак в форме позитивной дефиниции, например, частное право как отрасль правопорядка на службе личных интересов.
Посредством платонического, т. е. дихотомического диайрезиса, легко продемонстрировать логическую шаткость некоторых базовых понятий теории публичного права. Если взять для анализа термин «республика», то с учетом генезиса этой формы правления можно сначала ограничить этот термин от других форм через понятие «президент». В результате получаем первую дихотомию: президентская республика – непрезидентская республика. Непрезидентскую республику мы можем далее, например, ограничить через термин «парламент». Получаем вторую дихотомию: (непрезидентская) парламентарная республика – (непрезидентская) непарламентарная республика.
Но как бы мы дальше ни экспериментировали, строго логически мы не сможем из понятия «(непрезидентской) непарламентарной республики» вывести «полу-непарламентарную» или «полу-непрезидентскую» республику как самостоятельный вид. Здесь уместно провести аналогию с беременностью в том смысле, что небеременная женщина не может быть лишь частично небеременной.
Разумеется, если взять в качестве аналогии яблоко, то ничто не мешает нам рассматривать половинку яблока как часть целого. Однако ни логически, ни реально половинка яблока не может одновременно прирастить к себе половинку груши. По контрасту термин «полу-президентская республика» по своему объему не ограничивается «половиной объема» термина «президентская республика» и захватывает часть объема понятия «парламентарная республика». Такой результат невозможно достичь при строгом соблюдении правил классической логики.
Соответственно и по содержанию концепция полупрезидентской республики, разработанная Морисом Дюверже [Duverger, 1970], гораздо шире своего названия, что приводит к контаминации обоих исходных понятий – «президентская республика» и «парламентарная республика». В теории публичного права России концепция Дюверже уже давно стала одним из догматов юридической мифологии. Последняя позволяет отечественным юристам «ничтоже сумняшеся» оперировать понятиями с неявным и противоречивым смыслом.
Следует отметить, что некоторые известные конституционалисты современной Франции [Chagnollaud, Quermonne, 1996; Duhamel, 2009; Gicquel, 2011; Cohendet, 2011] конструктивно критикуют указанную доктрину Мориса Дюверже. В частности, Мари-Анн Коанде предлагает вместо термина «полупрезидентская республика» применять понятие «бирепрезентативный парламентарный режим» (régime parlementaire bireprésentatif). Здесь главным признаком выступает категория «представительство»: глава правительства представляет парламент, который в свою очередь действует от лица избирателей, а глава государства представляет народ напрямую, минуя парламент [Cohendet, 2011].
Интересно, что из понятия непрезидентской непарламентарной республики» в качестве ее подвида мы можем вывести, например, «советскую республику». Здесь, правда, во-первых, необходимо оставить за скобками конституционного права институт выборного главы государства или, по крайней мере, минимизировать его функции по аналогии с минималистскими функциями президента парламентарной республики [Краснов, 2008].
Уместно в этой связи воспроизвести аргументацию А.А. Мишина о том, что глава государства – это анахронизм и «может быть устранен, так как его реальная роль и значение настолько ничтожны, что как таковой он на практике принимает весьма незначительное участие в делах управления государством» [Мишин, 1976, 246–47]. Тезис А.А. Мишина применим к любой реальной олигархической политической организации, даже там, где во главе государства стоит авторитарный харизматический лидер. Во-вторых, следует последовательно придерживаться советской модели и отвергнуть также и принцип разделения властей вместе с институтом «буржуазного парламента».
Как мы видели, при дихотомическом методе образования парных категорий необходимо обеспечить их комплементарность, т. е. взаимную дополнительность. Например, в случае оппозиции «публичное право – частное право» всякое непублично-правовое явление автоматически относится к частному праву, и наоборот, всякое нечастноправовое явление является публично-правовым. Однако наблюдаемый во всем мире процесс тотальной приватизации публичных функций со стороны коммерческих структур свидетельствует о реальной возможности «непубличного публичного права» (частные тюрьмы) и «нечастного частного права» (полицейский патронаж в отношении предпринимателей-клиентов). Здесь, правда, необходимо уже оперировать терминами Петражицкого, а не Кельзена.
В теории конституционного права современной России как генезис, так и взаимодействие юридических понятий нередко носят бессистемный, конъюнктурный и, как следствие, противоречивый характер. Однако при систематическом подходе к категориям публичного права краеугольный камень категоризации – это по определению слово «система» и, следовательно, слово «иерархия».
С точки зрения систематики как конституционного, так и международного права главным публично-правовым понятием является термин «конституция». При таком подходе ближайшим к родовому понятию «конституция» будет видовой термин «конституционное государство». Если согласиться с мнением профессора Г. И. Челпанова о том, что «прилагательные всегда являются терминами конкретными, а не абстрактными» [Челпанов, 2010, 11], то можно сделать следующий вывод: при помощи прилагательного «конституционное» мы отчасти конкретизируем абстрактное понятие «государство».
Понятие же «конституционное право» при таком подходе предстает, скорее, лишь как modus operandi конституционного государства. Однако указанная служебная функция конституционного права по отношению к конституционному государству не снимает логической апории об иерархическом соотношении терминов «конституционное государство» и «конституционное право». В рамках нормативизма Кельзена, правда, логической апории здесь никакой нет: «Рассматривать государство как «власть из-за спины права» некорректно, поскольку это предполагает существование двух отдельных единиц там, где есть только одна [единица] – правопорядок» [Kelsen, 1949, 191].
Однако вопреки авторитетному мнению Ханса Кельзена о том, что дуализм здесь мнимый и он легко снимается в понятии «правопорядок», большинство конституционалистов сходятся в том, что оба понятия имеют право на существование. Однако при таком дуалистическом подходе неизбежно возникает вопрос о сфере функционирования конституционного государства, неохваченной сферой конституционного права, а также о сфере конституционного права, неподвластной конституционному государству.
В первом случае приходит на ум, например, специфика внешнеполитической деятельности Администрации Президента США в части подготовки т. н. исполнительных соглашений (executive agreements) [Krutz, Peake, 2011] с правительствами иностранных государств. Здесь речь идет, во-первых, о т. н. дискретных полномочиях Президента США, вообще непрозрачных для конституционного права. Во-вторых, и только в техническом смысле речь может идти о некоторых нормах административного права США.
Что касается сферы конституционного права, неподвластной конституционному государству, то в качестве примера можно привести т. н. вечную оговорку (Ewigkeitsklausel) [Möller, 2004], а именно ст. 79 абз. 3 Основного Закона Германии 1949 года. Указанная оговорка вообще запрещает менять определенные положения действующей конституции Германии. «Вечное действие» гарантировано защите человеческого достоинства (ст. 1 абз. 1), признанию прав человека как основы человеческого общежития (ст. 1 абз. 2), обязанности государственной власти соблюдать права человека (ст. 1 абз. 3), принципу союзного государства (ст. 20 абз. 1), республиканскому принципу (ст. 20 абз. 1), принципу социального государства (ст. 20 абз. 1), принципу демократии (ст. 20 абз. 2), принципу народного суверенитета (ст. 20 абз. 2 предл. 1), разделению властей (ст. 20 абз. 2 предл. 3), связанности законодательной власти конституцией (ст. 20 абз. 3), связанности исполнительной власти и судебной власти конституцией и прочим правом (ст. 20 абз. 3).
Нередко само содержание дефиниций тех или иных терминов конституционного и международного права поднимает вопрос о соотношении абстрактного и фиктивного элемента в этих определениях. Например, понятие «выборы президента» до тех пор, пока они действительно проводятся с определенной периодичностью, достаточно легко сформулировать в виде абстрактного понятия, т. е. термина, абстрагированного от реальных политических процессов. Однако термины вроде «правовое государство» в странах Тропической Африки или «социальное государство» в бывших советских республиках Средней Азии по своей способности отражать реальные процессы в этих странах мало чем отличаются от таких фиктивных категорий, как «воля нации», т. е. общая воля в духе Ж.-Ж. Руссо [Chevallier, 1953, 5–30] или «народный суверенитет» [Erbentraut, 2009; Kielmansegg, 1977].
Вопрос о технической эффективности наиболее абстрактных понятий теории публичного права не следует считать лишь умозрительным. Ведь если предельно абстрактные термины вроде понятия «конституционное государство» уже не подлежат дальнейшему обобщению (generalisatio), то, быть может, противоположная логическая процедура, а именно ограничение (determinatio), сделав термин более конкретным, одновременно сделает его и более инструментальным? В русском языке такое ограничение возможно либо через добавление к основному термину прилагательного в препозиции, либо через добавление к нему существительного в родительном падеже в постпозиции.
Например, если мы попытаемся еще больше ограничить термин «конституционное государство», а именно через термин «социальное государство», то у нас может получиться новый термин – «конституционное социальное государство» или же «конституционное государство социально слабых». Ясно, что оба варианта не безупречны как с идеологической, так и с юридической точки зрения.
Особенно второй термин может вызвать нежелательную коннотацию, а именно, что социально слабые слои населения являются главной ценностью конституционного государства. Однако данный конкретный результат на самом деле не является аргументом против двух указанных способов конструирования легальных дефиниций (через прилагательное в препозиции или же через генитив в постпозиции), поскольку иных возможностей грамматика русского языка не предоставляет.
В теории публичного права России, на мой взгляд, не уделяется должного внимания разработке того, что в Германии, правда, нередко с иронией называют «юриспруденцией понятий» (Begriffsjurisprudenz) [Haferkamp, 2004].
В частности, это приводит к тому, что разные отечественные авторы по-разному оценивают соотношение одних и тех же юридических категорий. Например, либерально настроенные конституционалисты склонны рассматривать термины «полицейское государство» и «конституционное государство» [Sachs, Siekmann, 2012] как несовместимые. Но здесь тут же возникает вопрос о том, являются ли эти термины контрарными, т. е. полярными. В качестве контрарных терминов они должны допускать промежуточные категории, как между контрарными категориями «белое» и «черное» помещается вся цветовая гамма.
Поскольку в указанном примере трудно найти промежуточные категории государства, то уместно предположить, что более надежным способом деления понятий в теории публичного права является «недихотомический диайрезис».
В этом случае термин «государство» в зависимости от специфики функций государства можно подразделять на термины «полицейское государство», «правовое государство», «социальное государство», «налоговое государство», «экологическое государство».
Ясно одно: для классической (строгой) дихотомии указанные понятия не подходят, так как каждое из них носит определенный идеологический заряд, препятствующий формированию комплементарного негаторного понятия. Даже почти полностью оболганный термин «полицейское государство» представляется не столь уж мрачным, если противопоставить ему его же комплемент в виде «неполицейского государства», который, прежде всего, приводит на ум исчезновение полиции как института государственной власти. Быть может, «неполицейское государство» покажется заманчивым для анархистов, но здравый смысл любого обывателя отторгает «неполицейское государство», т. е. воспринимает его как угрозу, а не как социальную ценность.
Не будучи идеологическими антиподами друг друга, такие термины, как «правовое государство», «социальное государство», «налоговое государство», «экологическое государство» и т. п. могут быть сопряжены между собой в рамках юридической топики [Viehweg, 1974], т. е. в «карусели общих мест» правопорядка.
Выводы
1. Как в реальной карусели, каждая «люлька» периодически «цепляет глаз» центрального наблюдателя, так и в рамках государственной политики периодически выходит на первый план более или менее автономный комплекс проблем под названием «правовое государство», «социальное государство», экологическое государство» и т. п. Однако равноценность или равнозначность указанных топосов (общих рубрик правопорядка) не снимает вопрос о систематике и иерархии национального права.
2. Если конституционно-правовые топосы равноценны и поэтому не подчиняются друг другу, то они по определению подчинены конституции и конституционному праву. Таким образом, юридическая иерархия подчиняет себе горизонтальную сопряженность «общих рубрик правопорядка». Отсюда в юридическо-логическом смысле нет правового государства или социального государства, а есть конституционное правовое государство, конституционное социальное государство и т. д. В конечном итоге любой из возможных юридических топосов представляет собой лишь вид, аспект или ракурс конституционного государства, которое обеспечивает единство и систематику национального правопорядка.
3. Самое интригующее с логической точки зрения заключается в том, что в русском юридическом языке не имеют хождения самые базовые дихотомии: право – неправо, государство – негосударство, конституция – неконституция. Так, фактически отрицая гносеологическую значимость термина «неправо», российские правоведы лишают себя возможности провести четкую теоретическую и практическую грань между правовыми и неправовыми явлениями.
1.2. Всемирный правовой полиморфизм
1.2. Всемирный правовой полиморфизм
Следуя заветам Цицерона1, прежде чем пускаться в аналитическое рассмотрение темы, надо определиться с авторским пониманием используемых в теории терминов.
1. Специфика международного объективного права (обычай) и субъективного (конвенционного) права
Феномен права как такового можно лапидарно определить как устанавливаемый и обеспечиваемый властью порядок общественных отношений2. Это определение применимо в принципе и к международному праву, ибо соответствующий правопорядок в международных общественных отношениях также устанавливается властями (согласованно) и обеспечивается властями же индивидуально или согласованно-коллективно.
Источник права3не есть (согласно бытующей отечественной доктрине) «классовая» или «государственная» воля, поскольку, во-первых, воля является сугубо психологической индивидуальной эманацией сознания именно только человека и реально не может быть коллективной, а во-вторых, воля не самопроизвольна и не самоисполнима. Это не цель, но лишь средство, инструмент.
Любые как национальные, так и международные нормы права принимаются, устанавливаются и обеспечиваются властной силой конкретных суверенных государств, а реально применяются в конечном итоге соответствующими субъектами права этих государств. Разница может состоять в методах (формах) нормоустановления (правотворчества): правовые нормы принимаются либо «единолично» тем или иным суверенным государством на основе своего конституционного строя (и становятся национальными нормами), либо в результате коллективного межгосударственного сотрудничества, согласия (и являются международно-правовыми нормами). Причем и в этом случае государства действуют согласно своим соответствующим конституционным установлениям, в рамках которых международно-правовые нормы трансформируются (реципируются), возможно с оговорками и изменениями, для применения в конечном счете национальными субъектами права соответствующих сотрудничающих государств.
Принципиально отличительным свойством правовых норм, которые были трансформированы (рецепированы) из международных договоров и действуют в национальных правовых системах стран-участниц данных договоров, является автономность (самостоятельность) таких норм. Коль скоро они изначально были согласованы и приняты коллективно-договорно, они могут и изменяться или отменяться также лишь коллективно, но не индивидуально-властной силой отдельных стран-участниц договоров. Автономны также в национальных правопорядках и обычно-правовые международные принципы и нормы.
Объективное право(lex, law, loi, Gesetz)4 – совокупность установленных властной силой норм поведения в рамках той или иной подвластной юрисдикции.
Субъективное право (jus, right, droit, Recht)5 – совокупность всех прав и обязанностей (правоотношений), действующих в данном юрисдикционном поле, существование и соблюдаемость которых зиждется на применимом объективном праве.
Объективное и субъективное право имманентно взаимосвязаны. Объективное право в отсутствие обеспечиваемых им правоотношений – не более чем абстракция. Субъективного права нет, если оно не зиждется на объективном праве. Совокупность объективного права и всех субъективных прав в рамках определенной юрисдикции и есть в целом та или иная правовая система.
Государственный суверенитет6конституционно и иным образом декларируется обычно в качестве «народного суверенитета». Это, по сути, правовой апофеоз властной силы. Государственный суверенитет есть формально-юридическая независимость государственной власти от любой иной власти.
Международное объективное право состоит из следующих компонентов:
1. Общепризнанных принципов и норм, иначе – «международного обычая как доказательства всеобщей практики, признанной в качестве правовой нормы» плюс из «общих принципов права, признанных цивилизованными нациями» (п. 1 «b» и «c» ст. 38 Статута Международного суда ООН). При этом так называемые общие принципы права, признанные цивилизованными нациями, представляют собой источник не только международного, но и внутреннего, национального права для каждого из таких наций (государств).
2. «Международных конвенций – как общих, так и специальных, устанавливающих правила, определенно признанные» государством-участником таких конвенций (договоров) (п. 1 «a» ст. 38 Статута Международного суда ООН). Иначе говоря, у каждого государства свой набор конвенций, которые представляют собой источник международного (одновременно национального) права для данного государства.
Международное право имеет три существенных особенности, отличающие его от любого национального права:
– международное право – принципиально публичное; оно призвано согласовывать и регулировать именно государственные (точнее, межгосударственные) публичные интересы;
– в мире нет единой суверенной властной силы, которая в отличие от отдельных государств обеспечивала бы установление и соблюдение облигаторного объективного международного права;
– в отличие от внутригосударственных правовых систем, включающих всеобъемлющий корпус объективного права, международное объективное право хотя и распространяется на все сообщество государств, но реально сводится к «международному обычаю как доказательству всеобщей практики, признанной в качестве правовой нормы», а также к «общим принципам права, признанным цивилизованными странами»7.Субъективное же международное право, выражающееся в международных конвенциях8, распространяется лишь на государства – стороны соответствующих конвенций.
Отсутствие единой надгосударственной власти, а также логически соответствующее этому отсутствие полнозначной облигаторной действенности объективного международного права и являются капитальной причиной слабости, подверженности «двойным стандартам» толкования в применении имеющегося, причем сравнительно (с национальным) «малокровного» и малоэффективного объективного международного права.
Международно-правовой обычай. Conditio sine qua non для любого правового, в том числе международного обычая, – это невозможность изменить, изъять обычно-правовую норму посредством договорной нормы.
Пример обычно-правовой нормы: pacta sunt servanda. Отдельные договоры (pacta) могут быть самыми разнообразными по предмету, но их соблюдение обязательно! И эту норму договорным путем нельзя изменить (в силу другой обычно-правовой нормы – probatio ad absurdum). Соглашение о необязательности договора абсурдно, ибо теряется весь правовой смысл договора. Нельзя не отметить и рыхлость так называемого обычая, и простор для самых разных толкований. Кем? В лучшем случае, очевидно, судом (по каждому конкретному казусу) понимания обычая как «признанного» в качестве правовой нормы. Еще более неопределенны, ничем и никем авторитарно не кодифицированые общие принципы права так называемых цивилизованных стран – квалификация ныне вообще, очевидно, «неполиткорректная». Фактически действительно существеннейшее значение имеют международные обычно-правовые принципы и нормы для стран, так называемых изгоев, нечленов ООН, таких, к примеру, как Тайвань, КНДР, Абхазия и др.
Международное договорное право. Чем же действительно прагматически предлагается руководствоваться международным судам и другим заинтересованным субъектам права? В Статуте Международного суда ООН говорится прежде всего о «международных конвенциях – как общих, так и специальных, устанавливающих правила, определенно признанные спорящими государствами»9. Регулирование международных отношений реально и осуществляется конвенционно, т. е. международным субъективным правом и в его локально-объективном качестве в так называемых правоустановительных договорах. Но при этом, однако, в отличие от любой системы национального права, в которой субъективные права зиждутся на прочной базе объективного права, у субъективных (конвенционных) норм международного права отсутствует, как уже отмечалось, солидная опора в виде надежно облигаторного общего объективного права. Такое отсутствие строго облигаторно-«санкционной» базы обеспечения ответственности государств за исполнение ими своих международно-правовых обязательств, увы, можно сказать, «концептуально» для международного права. Попытки в течение почти полувека выработать под эгидой ООН международную конвенцию об ответственности государств фактически окончились фиаско – принятием всего лишь Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 22 декабря 2001 года с рекомендательным «Проектом Статей» на тему ответственности государств10.
Исполнение согласованных правил международного правоустановительного (для внутреннего права государств-участников) договора формально осуществляется на практике почти исключительно государствами-участниками как таковыми посредством соответствующих внутригосударственных правовых и иных акций (или воздержания от акций), и, таким образом, можно говорить, что фактически коллективно согласованные (на двустороннем или многостороннем уровнях) меры формально-юридически отличаются от мер, применяемых государством самостоятельно в рамках своей внутринациональной компетенции, только тем, что договорно обусловленные меры были согласованы с другим (другими) государствами. Международный договор, таким образом, может трактоваться как своего рода особый инструмент осуществления государством своей принципиально суверенной правотворческой (или просто «творческой») деятельности в своем юрисдикционном поле, но по согласованию с другими государствами.
Особо наглядна соответствующая роль международного договора как по сути субститута индивидуального правотворчества государств-участников, наблюдаемая в процессе так называемой международно-правовой унификации11. Иначе говоря, речь идет о нормах субъективного (договорного, конвенционного) права в его правоустановительном качестве, причем применимых исключительно к задействованным государствам. Реально несравнимо подавляющая доля международных отношений регулируется не обычным международным правом, но конвенционным. И.И. Лукашук справедливо отмечает, что договорно-правовые нормы практически имеют гораздо большее значение, нежели общепризнанные принципы и нормы, которые устанавливают лишь общеприемлемые правила, но не порождают каких-либо сложных коллизий в национальных правовых системах. Договорные же правила способны вносить конкретные и весьма существенные изменения в национальном праве, затрагивающие и материальные блага, и военные обязательства вплоть до ограничений суверенитета. Более того, договоры могут быть многосторонними и их нарушения или изменения весьма неоднозначны12. При этом, как отмечено выше, у каждого государства свой собственный «набор» международных договоров с участием данного государства, что дает основание говорить: у каждого государства «свое» собственное международное право13.
Статья 27 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 года гласит: «Участник (договора. – Г.В.) не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения им договора». По сути, это означает, что нет примата внутреннего закона над нормами международного договора. Но это отнюдь не установление примата и международного права как такового.
В статье 46 Венской конвенции 1969 года предусматривается, что международный договор является недействительным, если он заключен в явное нарушение нормы внутреннего права договаривающейся стороны особо важного значения, но и это не означает принципиального примата национального права. Между тем природа международных договоров, конвенций двойственна. С одной стороны, это международное субъективное право, регулирующее, по сути, двусторонние или многосторонние правоотношения, касающиеся лишь государств-участников, но эти правоотношения могут воплощать и суверенные интересы («воли», согласно бытующей «волевой» теории) государств-участников и, таким образом, могут являть собой и коллективное суверенное правотворчество, т. е. с другой стороны, творят объективное, но локальное, региональное и даже квазиуниверсальное право для государств-участников. Причем и локального, и регионального характера договоры равно подпадают под международно-правовой режим международных договоров, в том числе на основе Венской конвенции 1969 года. Заметим, что абсолютно универсального значения, т. е. с участием всех государств мира, в том числе и так называемых стран-изгоев, нет.
В ракурсе наиболее значимого для настоящего исследования вопроса, а именно соотношения международно-правовых и национально-правовых, в том числе российских, средств регулирования, представляется обоснованным исходить из того, что международное право в принципе регулирует межгосударственные правоотношения. Национальное же объективное, в том числе российское право, регулирует субъективные правоотношения между субъектами этого российского права, а что касается, в частности, прав и свобод человека, то субъектами этих правоотношений, естественно, являются в первую очередь отдельные люди, граждане России, а также соответствующие люди во власти. Международное право непосредственно, напрямую применимо к людям-правопользователям лишь в исключительном порядке, а именно когда, например, российское государство на внутризаконной или договорной основе уступает свои определенные суверенные юрисдикционные права.
Основные теоретические подходы к взаимосвязи национального
и международного права
Дуализм (двойственность) как теория полагает независимое сосуществование и развитие (единого) международного права и множества разнообразных внутригосударственных правовых систем. Строго говоря, дуализм, как таковой, мыслится применительно ко всему международному праву, по отношению в целом ко всем национальным правам.
В настоящее время теория дуализма, пожалуй, преимущественно рассматривается в правовой литературе, например Филиппом Кунигом, как архаично-неактуальная, но при этом ученый не очень последователен. Одновременно им же современное право Италии квалифицируется на сегодня как «наиболее яркий пример дуалистической концепции имплементации норм международного права»14. Дуалистическими являются и возможные правоприменительные коллизии между правилами международных договоров (с участием России) и внутринациональными нормами российских законов, – коллизии, предусматриваемые ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, о чем подробнее сказано ниже (гл. 3.2). Иначе говоря, дуализм, оказывается, еще не исчезает из реальной, в том числе правоприменительной практики.
Под термином «трансформация» (преобразование) с известными нюансами (рецепция, инкорпорация, адаптация, признание, в том числе обычаем, понимается внутригосударственная правовая процедура, обычно нормотворческий акт, имплементирующий (правоприменяющий) международно-правовые правила, превращая их в составную часть, в нормы соответствующего внутригосударственного правопорядка15. И хотя дуалистическая концепция ныне «из моды» вышла, связанные с ней трансформационные, имплементационные процедуры никуда не исчезают.
Трансформация, если использовать этот термин как родовой для всех ее разновидностей, может, кроме признания обычаем, как сказано выше, преимущественно производиться внутригосударственным актом либо индивидуального свойства, например ратификацией международного договора, либо это может быть и акт «генерального» свойства. Например, Конституция РФ в части 4 статьи 15 инкорпорировала все «общепризнанные принципы и нормы международного права», для которых в отличие от также рецепируемых международных договоров не требуется дополнительной ратификации, одобрения и т. п.
По сути, во всех случаях, когда для придания международному договору качества внутригосударственного акта требуется ратификация (Великобритания, Германия, Италия, США и т. д.), иначе – некая трансформационная акция имеет место, т. е. надо признать акт дуалистического характера.
Важно, что международное право не действует собственной силой – ex proprio vigore – в пределах государств! Для приобретения такой силы требуется со стороны соответствующих государств согласие, что, по сути, и есть так называемая трансформация, которая может быть, как уже указывалось выше, или генеральной, т. е. распространяющейся на все нормы или целые институты международного права, разумеется, реально применимые во внутригосударственном обиходе. Или, что обычно для конкретных конвенций, это может быть специальная трансформация, распространяющаяся на те или иные международные нормы.
Монизм (единство) обычно рассматривают в двух основных его формах:
1) «локальная», т. е. объединяющая в единой национальной системе две части: и международное, и национальное право без принципиального приоритета международно-правовой части;
2) «классическая» – парамаунтная (верховенствующая), т. е. объединение в одной общемировой системе международного и, по идее, всех национальных прав на основе принципиально иерархического верховенства международного права16.
Монизм ныне выступает на практике не как общемировая, т. е. действительно монистическая (единая) система, но в качестве множественных, так сказать двуединых, парцеллярных (участковых) систем, образованных каждая на базе той или другой национальной правовой системы с включением в ее состав также так называемого международного права, а фактически весьма разнообразных для каждого государства правил из действующих для него двусторонних и многосторонних международных договоров, которые реально извечно входили в правовые системы соответствующих государств, иначе они просто были бы практически неисполнимы17. В состав национальной правовой системы включаются и так называемые общепризнанные принципы и нормы международного права. Иначе говоря, включается обычное международное право, не кодифицированное и конвенционно не закрепленное, но таким образом представляющее собой самую «благодатную» почву для процветающей практики «двойных стандартов». При этом практически такого рода обычно-правовые международные принципы и нормы во многих случаях и в разных сочетаниях, так или иначе, конвенционно закреплены в той или иной форме.
Кроме того, в рамках так называемого парцеллярного монизма парадоксально дуалистически (sic) сохраняется принципиально качественная двойственность, «антагонизм» между, с одной стороны, международно-правовой частью национальной правовой системы со статусом автономности, т. е. невозможности изменения, отмены в одностороннем властном порядке и, с другой стороны, всей остальной частью системы, т. е. внутринациональным правопорядком!
По сути, монизм, если не понимать его в классическом, универсальном смысле, сводится в текущей практике лишь к символическому «освящению», «огосударствлению» реально не кодифицированного, «неосязаемого» обычного международного права, основные принципы и нормы которого между тем, как уже отмечено выше, давно уже «вразбивку» в той или иной форме продублированы во множестве многосторонних и двусторонних международных договоров, включая и Устав ООН. В этих-то формах они практически и ранее использовались, и используются, причем и без «вывески» монизма.
Касаясь темы правового монизма в его классической, иерархической форме, в идеале – глобально универсального, нельзя не остановиться на понятии верховенство (иначе – супрематия, примат) международного права в классически «монистическом» смысле.
Предполагается, что в идеале верховенство международного права имеет следующие характеристики:
– авторитарно, т. е. устанавливается как бы «свыше» и не отменяемо, ибо оно не просто есть результат межгосударственного согласования. Иначе верховенство понимается независимым от условий, сроков какого-либо согласования;
– иерархично, исходя из некоей высшей «общей нормы»18;
– имеет прямое действие в юрисдикционном поле всех задействованных государств;
– носит принципиально общий (для всего права), а не выборочный характер;
– национальные правовые нормы, противоречащие верховным («монистическим») нормам, логически недействительны и подлежат отмене.
Реально, однако, «верховенство» в рамках отдельных национальных юрисдикций, как свидетельствует опыт, повсеместно принадлежит лишь национальным конституциям19.
Справедливую актуальную и сегодня критику монистической концепции «высшей», «основной» нормы права (Д. Анцелотти, Г. Кельзен, П. Гугенхейм, Г. Дам и др.) дана была еще Г.И. Тункиным20.
Приоритет (первенство) правовой означает устанавливаемое правом облигаторное преимущество (включая иерархичное) отдельных правовых принципов и норм, действующих в том или ином юрисдикционном пространстве. В отличие от абсолюта правового верховенства так называемые приоритеты обычно предметно или субъектно специальны.
Все правовые приоритеты, предоставляемые в виде отдельных, в том числе международно-правовых принципов и норм, реально зиждутся исключительно на национальных конституционных основах. Иначе говоря, «сегодня» некий конституционно обусловленный приоритет действует, а «завтра» столь же конституционно может быть отменен.
«Полиморфизм» (многообразность). Под этим ранее, насколько известно, не употреблявшимся в правовой доктрине термином нами понимается, по сути, реально наблюдаемое актуальное состояние общемирового, глобального правового пространства, а именно сосуществование в нем более 200 самодостаточных, суверенных национальных правовых систем, не считая субфедеральных, муниципальных, локальных, региональных и подобных правовых систем и подсистем, и, таким образом, имеет место многообразие как общего, так и регионального, и локального, а также и международного права.
Практически, по сути, изначально, обычно, а ныне повсеместно и национально-конституционно все международные договоры включаются (трансформируются) в состав соответствующих национальных правовых систем государств-участников. Кроме того, многие государства как по обычаю, например Великобритания, так ныне и конституционно включают в свои правовые системы не только действующие для них международные договоры, но и обычное международное право.
Соотношение международного и внутригосударственного права
Дуализм, монизм или полиморфизм?
Международное и национальное право как имманентное
единство
Системы национального права и международного права не разделены и не могут быть разделены непроницаемой стеной. Напротив, они изначально имманентно взаимосвязаны. Если национальная правовая система, как доказывает исторический опыт, вполне может быть самодостаточной, международное право немыслимо вне связей с национальным правом государств-субъектов и творцов международного права.
Практически международное публичное право, его нормы находят свое реальное применение и выражение в конечном итоге посредством трансформирования в национальное право отдельных государств. Это касается и обычно-правовых, и конвенционных норм. Но если общие принципы права могут теоретически применяться в национальном правопорядке в качестве обычно-правовых и без их законодательного закрепления, то конвенционные нормы и принципы международного права, по существу, как общее положение не могут осуществляться государством иначе, как будучи эксплицитно переведенными в национальный формат.
Предмет регулирования международных правоустановительных конвенционных норм – это в реальности либо определенные изменения, либо неизменность действующего внутреннего правопорядка договаривающихся (согласовывающих свои интересы) государств. Согласовываемые интересы при этом могут относиться к самым разнообразным сферам внутринационального правового регулирования.
К примеру, международный мирный договор, включающий территориальные изменения, требует для своего осуществления трансформации во внутринациональные правопорядки в части, в первую очередь, изменения пределов территориальной правовой компетенции государств. Международные конвенционные запреты на смертную казнь; многообразные разрабатываемые в рамках Международной организации труда единые правила и условия охраны труда; договоренности об условиях либерализации взаимной торговли или такие международные конвенционные нормы, которые, к примеру, запрещают производство боевых отравляющих газов, а также в принципе права и свободы человека и т. п. – во всех такого рода правоотношениях соответствующие международные соглашения формально юридически предполагают от стран-участниц прежде всего именно изменения (пополнения, исправления и т. п.) или, наоборот, неизменности соответствующего внутринационального правового режима договаривающихся государств. Международные правоустановительные договоры (в их объективно-правовой ипостаси), по существу, – это договоры об изменениях или стабилизации национальных правопорядков.
Аргументом в пользу концептуального понимания международного права в качестве метода коллективного государственного правотворчества, ориентированного реально на внутригосударственное исполнение и применение, может, на наш взгляд, служить теоретически именно специфический феномен превращения принципиально субъективных международных договорно-правовых норм посредством их трансформации (рецепции) в объективное национальное право договаривающихся государств.
Фактически основной корпус международного права у каждого государства – это свое собственное конвенционно-государственное международное право, т. е. комплекс международных конвенций, договоров, действующих для данного государства. Общее же, применимое для всех государств объективное право (обычно-правовые, некодифицированные принципы и нормы международного права), увы, оказывается второстепенно, не обеспечивается единой общемировой властной силой, отличается толкованием с применением так называемых двойных стандартов и, главное, нередко подменяется прямой силой, хотя обычно и камуфлируемой псевдоправовым орнаментом. Нет поэтому и никаких оснований утверждать, что международное право соблюдается более скрупулезно, чем обычно национальное.
Доктрина соотношения и «субординации»
национального и международного права
Еще в 1646 году «отец» международного права Гуго Гроций писал: «Кроме права естественного, называемого часто также правом народов, почти не встречается право, которое было бы общее всем народам». Существование же права народов доказывается «фактом непрерывного соблюдения и свидетельством сведующих лиц»21, иначе говоря, обычаем. Таким образом, международное право трактовалось как «естественное» и «обычное». Национальные же правовые системы понимались как разные между собой в отличие от общего, международного права. Выражаясь современным, доктринально-терминологическим языком, Гуго Гроций, можно понимать, придерживался так называемой дуалистической концепции относительно соотношения международного и внутринационального права.
Дуалистической концепции строго придерживалась и советская теория международного права, исходя из того, что международное право и право внутригосударственное представляют собой две относительно самостоятельные правовые системы, не подчиненные одна другой. Классик этой доктрины Г.И. Тункин, например, прямо утверждал, что «концепция единства права является произвольным построением…»22.
История и эволюция дуалистической доктрины (Трипель, Штрупп, Анцилотти, Оппенгейм и др.) и противоположной монистической концепции (Кельзен, Фердросс, Ссель, Райт, Кунц и др.) хорошо известны в науке, и нет ни места, ни необходимости подробно излагать их здесь. Важно, что жизнь, как это обычно бывает, развивалась как бы по «среднему» пути.
К настоящему времени обычно стала не без основания квалифицируемая (Лаутерпахт) в качестве англо-американской концепция (У. Блекстоун), широко по существу воспринимаемая и многими другими государствами, в частности, и конституционно закрепляющими включение международного права в состав внутригосударственного права в качестве части правовой системы каждого отдельного государства23. В том числе по этому пути пошла с конца прошлого века и Россия.
Классическая монистическая теория базируется на презюмируемом наличии единого (общемирового) правопорядка. Международное право и внутригосударственные правопорядки видятся отдельными элементами такого общего правопорядка. Монистическая теория в «чистом» виде исходит из примата международного права. Соответственно логически вытекает следующее:
– национальные правовые нормы, противоречащие верховенствующему международному праву, должны считаться противоправными;
– акты международного права могут прямо применяться на внутригосударственном уровне.
Сразу же следует сказать, что в таком виде (по сути, именно «верховенства» международного права) монистическая теория не осуществилась (да реально и не могла ныне осуществиться) на практике.
Общие выводы из анализа общемирового правопорядка
1. Классическая теория общемирового, парамаунтно-верховенствующего, иерархического монизма (по Г. Кельзену) на сегодня практически не оправдала себя и уступает место монизму, квалифицируемому нами в качестве «локального», «парцеллярного». Это выражается в распространенной практике отдельных государств, в том числе и России, включения в свои правовые системы международного права с определением его включаемого состава и правового значения в этих системах.
2. Международно-правовая часть в рамках локально-монистической национальной правовой системы неизбежно сохраняет свою автономность (самостоятельность), что столь же неизбежно предопределяет и сохранение локального дуализма во взаимоотношениях внутринациональной и международно-правовой частей общей национальной системы, включая и возможные правовые коллизии между этими частями.
3. По существу, образование локальной монистической системы в рамках правовой системы отдельного государства не отменяет и не изменяет традиционного правоприменения международного права. Но выдвижение такой систематики имеет принципиальное политическое и идеологическое значение демонстрации отношения государства к потенциальному построению прогнозировавшейся единой, глобальной, монистической правовой системы.
4. В концептуальном плане повсеместная практика локального «мультимонизма», по пути которого, однако, пошли пока еще отнюдь не все государства, означала бы полный крах концепции общемирового «классического» монизма. 5. Актуальное состояние общемирового правового пространства, т. е. множественность и многообразие суверенных национальных правовых систем, есть все основания квалифицировать как правовой полиморфизм.
1.3. Формирование основ толкования договорного права
«Правдивость больше всего приличествует истории: риторике присуща сила выражения, поэзии – мифотворчество, истории же – истина»
Всё ли мы знаем о договорах Х века киевских князей с греками?
В научной литературе нашей страны нет недостатка в публикациях о договорах, заключенных в Х веке киевскими князьями Олегом и Игорем с Византией или Греками, как принято их называть. Их текст до нас дошел на страницах памятника русской литературы ХII века «Повести временных лет». Поэтому большинство публикаций посвящено литературным достоинствам самой летописи, анализу составивших ее источников, красоте и образности повествования, языковым особенностям текста, и над всем этим – «величавое и логическое изложение русской истории» (Д.С. Лихачев). В контексте такого патриотического подхода к отечественной истории только на периферии этих исследований можно встретить фрагментарные сведения о договорах, причем, обычно в восторженной подаче того или иного автора. Работ с юридическим анализом договоров нет, хотя со времени заключения каждого минуло более тысячи лет. Основная причин, конечно, в отсутствии их подлинников, а сохранившиеся до наших дней тексты можно увидеть только на страницах «Повести временных лет», а она – источник, который юристы, вряд ли читают.
Мы вообще никогда и ничего не знали бы о договорах, если бы в ХVIII веке в одном из наших монастырей не была случайно обнаружена написанная на пергаменте летопись «Повесть временных лет» (далее – ПВЛ), на страницах которой в контексте исторических событий – «что есть и пошло на Руси», оказались и тексты договоров. В дальнейшем в хранилищах еще ряда монастырей были обнаружены сходные тексты «Повести». Начавшимися исследованиями удалось установить, что летопись была написана в начале ХII века (1117 г.) монахом Киево-Печерской лавры Нестором, но и этот первоисточник давно утрачен. Обнаруживаемые в хранилищах ряда монастырей тексты – результат её переписывания с имевшегося текста, так же когда-то скопированного, с последующими вставками, дополнениями, а так же с неизбежными ошибками и другими погрешностями, допущенными переписчиками-монахами. Безусловно, отразилось это и в точности текстов договоров, в частности, Договора 911 г., и даже в появлении вымышленного «договора 907 г.» (об этом см. ниже). Поэтому ни один из сохранившихся текстов летописи нельзя назвать копией с оригинала: это «списки». Самый старый из них (древний) т. н. Лаврентьевская рукопись, датированная 1377 годом. Этот вариант, по отзывам исследователей, считается самым полным по физической сохранности и читаемости текста.
Большой интерес к «Повести временных лет» сразу же проявили все, кто занимался изучением «исторических древностей» и русской словесности. Представителей науки юридической среди них не было, как не было еще в стране и самой этой науки. Поэтому в первых известиях о «Повести временных лет» в ученых трудах России договоры не упоминались вовсе или только назывались. Да и сами публикации были редки, что и тогда объяснялось ограниченностью доступа к текстам «Летописи», местом хранения которых был тот или иной монастырь, сложностью работы с пергаментными ее носителями, да и самими древними текстами. Поэтому первыми авторами публикаций были те, кто преодолевал эти трудности, а чаще, кому удавалось приобрести ее в собственность, и не спеша, работать с ней дома.
Список таких первых можно начать с Н.М. Карамзина (1766–1826 г.) хорошо известного к этому времени и уважаемого писателя и публициста, вторую часть своей жизни посвятившего изучению прошлого страны. Его главной заслугой стала 12-томная «История государства Российского» (далее – «История»). При написании первых ее томов он пользовался летописью «Повесть временных лет, откуда и заимствовал тексты Договоров40.
Как и сама летопись, их тексты в ней, были написаны на языке, на котором в ту эпоху делали свои первые шаги грамотность и просвещение на Руси – церковнославянском, пока еще только формировавшимся как письменный литературный язык на основе переводов с греческого церковных книг и богослужений. Этот язык, лишь в них и сохранившийся к ХIХ веку, требовал перевода на современный русский язык. Н.М. Карамзин привел текст договоров в собственном переводе и толковании (интерпретации).
Правоведы знают, что, «переводить закон – дело непростое. Закон не литературное произведение, где тот или иной сюжет, образ можно изложить разными словами; в законе каждое слово имеет специальный смысл. Перевод нередко искажает его, навязывает читателю одну трактовку текста, между тем как при анализе текстов законов часто возникают споры по их толкованию»41. В этом можно убедиться, например, рассмотрев ст. 14 Договора 911 г., смысл которой из-за неправильного ее толкования Н.М. Карамзиным до сего дня является предметом длящегося два века заблуждения.
Ниже ее текст приводится в 3-х вариантах: по ПВЛ (А), в интерпретации Н. Карамзина (В) и в переводе академика Д.С. Лихачева (С).
Вариант А: «О различных ходящих в греки и удолжающих…. Аще злодей (не)42 възратиться в Русь, да жалують Русь хрестьаньску царству, и ять будеть таковый, и възвращен будеть, не хотя, в Русь. Си же вся да створять Русь греком, идеже аще ключиться таково».
Архаичный язык Договора непонятен не только читателю наших дней, он и в ХIХ веке требовал перевода на современный русский язык, а в данном случае еще и чуткого толкования статей с учетом состояния правовых воззрений сторон в эпоху заключения договора. К тому же, за прошедшие века русская речь неузнаваемо изменилась: иным стало ее построение, стиль изложения, изменился словарный запас, многие слова были безвозвратно забыты. О языке договоров киевских князей с греками известный специалист по Византии Ф.И. Успенский, к трудам которого мы будем обращаться, писал, что при их чтении в подлиннике «нельзя не испытывать больших трудностей и недоразумений, происходящих от особенностей языка, путаницы в расположении мыслей и часто странных выражений, требующих комментария». По его мнению, более других это относилось к Договору 911 г., перевод которого с греческого оригинала, «не точно сделанный изначально, а затем еще испорченный переписчиками и толкователями, пытавшимися объяснить древнюю летопись для себя»43.
Академик С.П. Обнорский, проделавший в 30-е годы ХХ века глубокий историко-лингвистический и текстологический анализ всех трех договоров Киева с Византией (911, 945 и 971 гг.), пришел к выводу, что в оригинале каждый был переводом с греческого языка, но не на тот «старорусский», а на …. болгарский язык, и потому «насквозь пропитан болгаризмами и пестрит грецизмами всякого вида». Договор неполный, первоначальный его текст был сокращен летописцем за счет изъятия ряда статей и их включения «в повествование под 907 г.» (об этом см. ниже), от некоторых статей есть только заглавие «о взимающих куплю Руси», без самого ее текста, есть и другие испорченные места». По заключению С.П. Обнорского, этот текст «позднее был выправлен русским справщиком», но «так и остался неискусный, очень близок к оригиналу, обилен нарушениями требований русского синтаксиса, хотя в результате и приобрел некоторые следы русских особенностей». Иными словами, после двух переводов Договора сначала с греческого языка на болгарский, затем с болгарского на русский того времени в нем остался «силен элемент болгарский при незначительном русском слое»44. С учетом сохранности и исправности текста Договора 911 г. С.П. Обнорский оценил его, как «наихудший из всех дошедших договоров»45.
Причина перевода договора на болгарский язык объяснялась просто: в начале Х века на Руси еще не было письменности, а у болгар была, поэтому текст договора византийские юристы перевели на язык, который считали родственным языку подданных Олега. В результате «наихудший» по языку текст договора требовал разностороннего подхода при его переводе и умелого толкования при интерпретации.
Об «испорченности дошедшей до нас редакции договора 911 г.» говорил и В. Сергеевич. Он писал, что «некоторые из его статей (например, 7 и 14) до такой степени повреждены, что настоящий их смысл и восстановлен быть не может, несмотря на все усилия наших толкователей», он так и остался «совершенно непонятен». Автор отказался от ее анализа в своей книге, подробно рассмотрев в то же время все остальные статьи этого договора.
В отличие от В. Сергеевича, Н. Карамзин сделал это, хотя не был профессионалом в деле перевода и не имел достаточных юридических знаний. К тому же, по отзывам современников, он страдал желанием приукрашать особо важные события из прошлого Руси, придавать им легендарный, былинный характер: он искал их черты во всех событиях и нередко, не найдя, искажал, отбрасывая, как ненужные, факты, способные негативно осветить отдельные страницы русской истории. Что подсказала ему его творческая фантазия при толковании ст. 14 Договора 911 г. можно увидеть ниже:
Вариант В: «Ежели между купцами и другими людьми Русскими в Греции будут виновные, и ежели потребуют их в отечество для наказания, то Царь Христианский должен отправить сих преступников в Русь, хотя бы они и не хотели туда возвратиться»46.
Сообщил Карамзин современникам и как «между купцами и другими людьми русскими в Греции» могли оказаться виновные, здесь же на месте превращенные им в «преступников»: их привезли туда купцы Русские, которые «торговали невольниками: пленными, взятыми на войне, рабами, купленными у «народов соседственных», или собственными преступниками, законным образом лишенными свободы»47. (к слову сказать, такого наказания тогда на Руси не существовало. – К.Р.).
Таким образом, у Н. Карамзина речь идет о купцах и других русских, отправившихся в Грецию, и среди них уже был «виновный» (или виновные) в каком-то злодеянии. Его-то по требованию русских Царь христианский и должен отправить» как преступника в отечество для наказания. Включив в описание процедуры выделенные нами слова, а их не было в первоисточнике, Н. Карамзин придал ей смысл процедуры, которую читатели без подсказки узнавали как выдачу преступника. В книге этого термина не было. Но «в народ» ушла такая версия, а народ у нас догадливый. Откуда им было знать, что этих слов в первоисточнике не было, что их появление – результат толкования Н. Карамзиным соответствующей статьи, чтобы придать ей именно этот смысл.
Подобное толкование статьи с трудом можно связать с ее оригиналом. Налицо надуманность версии о выдаче преступников. И все это для того, чтобы убедить читателя в том, что еще во времена «вещего Олега» Русь боролась со злом, стремясь найти и наказать каждого злодея. Так Договор 911 г. обрел норму» о выдаче преступников, а это доказывает, что Русь еще в Х веке вела борьбу с преступностью в отличие от других стран!
У Н. Карамзина появилось много последователей, которые повторяли его толкование этой статьи или снабжали свои труды собственным ее переводом, приводить которые здесь нет смысла (М.Ф. Владимирский-Буданов, С.М. Соловьев, А.А. Шахматов, И.Ф.Г. Эверс и др.)48
Это заблуждение длится с момента выхода в свет первого тома «Истории» Н. Карамзина в 1816 и 1818 годы. За 200 лет так и не было предпринято научного обсуждения его версии перевода ст. 14 Договора, подтвердившего или оспорившего ее правоту. Даже авторы появившихся в конце ХIХ века первых и фундаментальных монографий о выдаче преступников – А. Штиглиц (1882 г.), Е.А. Шостак (1882 г.), Д.П. Никольский (1884 г.), Э. Симсон (1892 г.) и уделившие внимание первым ее шагам в России, обошли этот договор молчанием, как будто его, а значит, и такой нормы не было49. Эту позицию разделяли и такие рассчитанные на массового читателя издания, как Энциклопедический словарь Русского библиографического института (Гранат) и не менее знаменитый Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Эфрона. В первом автор статьи о выдаче преступников В. Уляницкий, а во втором – Вл. Грабарь Договор 911 г. не упомянули50.
Таким образом, обойдя в своих публикациях о выдаче преступников Договор 911 г., все названные авторитеты в этой области исследования показали тем самым, что он не только не был носителем первой на Руси нормы о выдаче, но и вообще не имел отношения к этой проблеме.
Подобное умолчание специалистов само по себе не может не вызвать вопросов, так как в ХIХ веке (как, впрочем, и в ХХ) версия о Договоре 911 г., как носителе первой нормы о выдаче преступников в истории нашей страны, была не только известна в ученом мире, но и считалась в его кругах предметом «гордости за отечество», достижением его международно-правовой практики той эпохи. Она была широко признана. Ее отрицание или замалчивание специалистами – это выраженное ими её непризнание.
Не заметить этого было нельзя. Названные авторы были пионерами исследуемой проблемы и хорошо знали версию Н. Карамзина. Они не сомневались в ее надуманности и понимали, что само упоминание каждым из них в своей работе Договора 911 г. могло предполагать лишь отрицание в нем такой нормы, а значит, и критический разбор версии. А они этого не хотели. Ее автор оставался для них талантливейшим и непревзойденным исследователем, внесшим заметный вклад в русскую литературу и историческую науку. Знали они и то, что сказал о нём А.С. Пушкин, что «его не критиковали», так как никто не в состоянии исследовать, оценить огромное создание Карамзина – «Историю Государства Российского, «его обширную ученость», которая есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека»51.
Основная масса наших читателей, в том числе и ученая ее часть, узнавала о Договоре 911 г. и принимала его содержание по «Истории» Н. Карамзина.
Только в 1950 г. в рамках Академии наук СССР было завершено комплексное исследование текста «Повести временных лет». Специалисты по истории русского языка провели ее историко-лингвистический анализ и сделали перевод с языка оригинала на современный русский язык52. Перевод был выполнен Д.С. Лихачевым и Б.А. Романовым. Лихачев также подготовил к изданию исходный текст и перевод ПВЛ, статьи и комментарии к ним.
Проделанная работа отметает всякие сомнения в языковой и смысловой близости перевода Договора 911 г. (как и договоров 945 и 971 гг.) к первоисточнику. Ниже текст статьи 14 приводится в оригинале (вариант А) и ее перевод в редакции Д. Лихачева (вариант Б). Как и другие статьи договора, эта так же имеет название:
А) О различных ходящих во Греки и удолжающих. Аще злодей не възвратиться в Русь, да жалують Русь хрестьаньску царству, и ять будеть таковый, и възвращен будеть, не хотя, в Русь. Си же вся да створять Русь греком, идеже аще ключиться таково.
Б) О различных людях, ходящих в Греческую землю и остающихся в долгу. Если злодей не возвратится на Русь, то пусть жалуются русские греческому царству, и будет он схвачен и возвращен насильно на Русь. То же самое пусть сделают и русские грекам, если случится такое же.
Анализ текста статьи (А) позволяет сделать следующий вывод: её титул, порядок слов в нем и в основном ее тексте, а также временные (ударение на последнем слоге! – К.Р.) формы глаголов и глагольных причастий не оставляют сомнений в том, что в ней идет речь о лицах, отправившихся «в Греческую землю» не должниками. Только там, «в Греках» кто-то из них мог задолжать своему же русскому или греку. По версии же Н. Карамзина этот кто-то отправился в Грецию, будучи удолжающим, более того – даже «виновным», как он его назвал далее, с целью избежать ответственности. И его теперь, как «преступника, Царь Христианский должен отправить на Русь».
В оригинале он значится «злодеем», а в старину на Руси так называли и злостного должника, что не превращало его в преступника53.
К тысячелетию Договора 911 г. в Московском археологическом институте был подготовлен словарь к договорам киевских князей с Византией, где был и глагол, от которого происходит причастие «удолжающий» – удолжати, т. е. остаться в долгу»54. Он есть только в ст. 14 Договора 911 г.: значит, речь в ней шла о долге в его привычном понимании, что исключало его толкование.
Комментарий событий и фактов, упомянутых в ПВЛ, дан во второй его части (книге). Его составитель Д.С. Лихачев писал: «комментарии служат не только целям разъяснения текста, но и целям его восполнения. Разъяснения не даются только в тех случаях, когда происхождение того или иного известия и его историческая значимость не ясны»55. Автор отметил значимость Договора 911 г., как «первого в истории России международного соглашения, заключенного в письменной форме», дал комментарий его статьям, но последнюю истолковал лишь в той части, которая в малой степени раскрывала ее смысл. В сущности, комментария, как такового нет. Возникает впечатление, что Д.С. Лихачев не счел нужным дать толкование своему переводу этой статьи, и тем более, что-то в нем «восполнить». Он просто ушел от этого вопроса, перейдя к другому.
А другим была «Сравнительная таблица статей договора Олега 911 г. и Игоря 945 г.», составленная в конце ХIХ века М.В. Владимирским-Будановым. В ней тот указал на преемственность норм этих договоров и на то, что практически все нормы первого повторяются во втором, все, кроме статьи 14 Договора 911 г., которую составитель назвал «выдача преступников»56. В Договоре 945 г. такой нормы нет. Но Д.С. Лихачев и эту таблицу оставил без комментария. При отсутствии с его стороны комментария того и другого фактов остается лишь предположить, что он согласен с М.Ф. Владимирским-Будановым в квалификации статьи 14 Договора 911 г. как нормы о выдаче преступника, что и этот уважаемый автор оказался под влиянием Н. Карамзина.
В итоге выход академического издания ПВЛ не мог изменить устоявшееся мнение о Договоре 911 г., как носителе нормы о выдаче преступников.
Прямых попыток развеять эту версию не было. Без сомнения, все названные выше первопроходцы по проблеме выдачи преступников были уверены в ее надуманности. Поэтому в их случае само упоминание ими Договора 911 г. в своих трудах о выдаче предполагало ее критику, чего они не хотели делать. Ее автор оставался для них талантливым писателем и непревзойденным исследователем, внесшим заметный вклад в русскую литературу и историческую науку. О нем, как писателе А.С. Пушкин когда-то (1822 г.) на вопрос о том, «чья проза лучше в нашей стране, ответил – Карамзина (выделено в оригинале)57.
Он же сказал о нем, что «его не критиковали, так как никто не в состоянии исследовать, оценить его обширную ученость и огромное его создание – «Историю Государства Российского», которая «есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека»58. Эти слова А.С. Пушкина для каждого из них значили много больше, чем сам Н. Карамзин: ведь и для них был «наше все!»
Никто из них и не стал критиковать Н. Карамзина. Сократ сказал когда-то: «Платон мне друг, но истина дороже». Поэтому отрицание версии Н. Карамзина каждый из названных нами специалистов выразил тем, что обошел молчанием своей книге о выдаче преступников Договор 911 г., показав тем самым, что последний никак не связан с этой проблемой. Остается лишь сожалеть, что форма, в какой это было сделано, так и осталась не понятой в ученых кругах.
Не стал комментировать эту версию и их современник В.И. Сергеевич, хотя им был проделан смелый и глубокий анализ обоих договоров и всех их статей, кроме статьи 14, от рассмотрения которой он отказался, сославшись на невозможность восстановить ее текст и понять ее смысл59. Причина была явно надуманной, но, скорее всего, и он почитал авторитет Н. Карамзина.
Началом пересмотра версии Н. Карамзина мог бы стать перевод ст. 14 этого договора, выполненный Д.С. Лихачевым. Его авторитет в работе с древними текстами давал такую возможность, но он отказался от ее комментария, дав понять, что ее смысл раскрыт в сделанном им её переводе.
В 1962 г. и Д.Б. Левин высказал мысль о том, что в Договоре 911 г. речь шла не о выдаче,60 но дальше этого заявления он не пошел. Поэтому в контексте содержания его книги эта мысль осталась незамеченной.
Странной по отношении к этой статье Договора 911 г. осталась и позиция известных советских авторов-международников Ю. Баскина и Д. Фельдмана. В небольшой по объему совместной монографии «История международного права» (1990 г.), они коснулись каждой из его статей, а вот последнюю – 14-ю, о которой здесь идет речь, они не назвали, как будто там ее нет61. Поиски ответа на вопрос, почему они так поступили, показали, что при анализе Договора 911 г. они работали не с ПВЛ, а с другим источником, где был его текст – «Памятники права Киевского государства Х – ХII вв.», учебным пособием, подготовленным А.А. Зиминым, и изданным в 1952 г. под редакцией профессора С.В. Юшкова. А.А. Зимин в этом пособии позиционировал себя переводчиком и редактором приводимого текста Договора 911 г., и комментатором его статей. В примечании к переводу он указал, что при его составлении им были лишь «частично использованы материалы Д.С. Лихачева»62 (в академическом издания ПВЛ, к тому времени уже 2 года, как опубликованном (1950 г.).
При сопоставлении текстов обоих переводов – в ПВЛ и в «Памятниках» по содержанию совпали статьи с 1-й по 13-ю, текст последней 14-й в пособии А. Зимина был иным. Он отказался не только от использования перевода этой статьи в редакции академического издания ПВЛ, но раз и навсегда решил положить конец всяким недомолвкам по поводу ее смысла. Без колебаний он прямо выразил это в её названии: «Выдача уголовных преступников, бежавших из Руси». Этим он поставил как бы окончательную точку в дискуссии по этому вопросу в юридической литературе страны.
Свой перевод статьи он сопроводил оговоркой, что ее «смысл может быть восстановлен лишь приблизительно» и в своем приближенном ее видении настолько преуспел, что теперь нам вообще не надо напрягаться, чтобы угадывать смысл заключенной в ней нормы. Вот полный ее текст: «злодей (преступник) совершил преступление на Руси, затем бежал в Византию. Там его по требованию русских властей схватывают и насильно возвращают на Русь, где его, очевидно, ждет наказание»63. Сочиняя эту редакцию статьи 14-й, автор не думал о трудностях и опасностях, которые дважды должен преодолеть каждый кредитор, чтобы «насильно возвратить на Русь преступника»: сначала отправиться самостоятельно за две тысячи вёрст в Царьград, разыскать его там, задержать и суметь затем насильно своими силами доставить обратно на Русь, преодолеть те же трудные и опасные две тысячи верст опасаясь при этом, что он может сбежать, предварительно расправившись со своим кредитором.
Византийский император Константин Багрянородный со слов приходящих в Царьград руссов по торговым дела записал подробный их рассказ о всех испытаниях, которые им приходилось преодолевать на этом долгом (5–6 недель) «многострадальном, страшном, трудном и тяжелом пути», где их поджидали не только днепровские пороги, когда приходилось и большие лодки-однодеревки и находившиеся в них грузы выносить на берег и то и другое нести на себе мимо каждого порога, а затем снова ставить лодки на воду, класть в них грузы и плыть до следующего порога, а там повторить все это еще восемь раз, так как порогов 9, и только потом плыть дальше. Но так бывало, только если у порогов, а иногда у каждого, их не ожидали печенеги, с которыми приходилось вести отчаянные сражения, так как целью их нападения всегда были товары, а так же пленные и рабы, которых русы везли на продажу. Печенеги устраивали засады на торговые караваны руссов не только у днепровских порогов, зона которых тянулась более, чем на 70 километров, но и на всем пути до устья Дуная. Только после этого русы могли спокойно продолжить путь до Царьграда64. Но и тогда он не убыстрялся, так как кроме лодочного каравана по берегу его сопровождал конный обоз, сопровождавший шедших в кандалах пеших пленных и рабов, которые были основным «товаром», пользовавшимся большим спросом на рынке Царьграда. Их охраняли младшие княжеские дружинники, так как этот товар всегда принадлежал князю и дружинникам его ближнего круга. Такие торговые караваны организовывали приближенные к князю дружинники. По данным В.О. Ключевского возникло выражение «дружинники-купцы», многие из них любили заниматься торговлей наравне с военным делом, поэтому предпочитали не только военную добычу в виде пленных, но и продавать их. Поэтому их всегда было много в таких торговых караванах. Из-за возможных стычек с печенегами все дружинники были всегда полностью вооружены, вследствие чего византийцы называли эти караваны «военными нашествиями», о чем нас еще не раз придется вспомнить в настоящем исследовании.
Столь пространное отступление от основной темы было необходимо, чтобы понять и критически осмыслить содержание той «внешней торговли», на которой якобы держались отношения Руси и Византии.
Титул, форма и содержание ст. 14 в подаче А. Зимина не оставляли никакого сомнения в том, что это норма о выдаче преступников. Такой она была представлена в учебном пособии, которым около трех десятков лет рекомендовалось пользоваться студентам юридических вузов страны, к тому же изданном под общей редакцией профессора С.В. Юшкова. Как знаток этого периода истории русского права, он хорошо знал, что розыск преступника, его «схватывание», доставление «на Русь» в суд было делом самой пострадавшей стороны, что изначально исключало разумность такого толкования А.А. Зиминым, да и другими авторами ст. 14 Договора 911 г.
Думаю, Ю.Я. Баскин и Д.И. Фельдман не были согласны с версией А. Зимина этой статьи Договора 911 г., поэтому и не включили её в свою книгу.
Тем не менее, в целом можно констатировать, что с конца ХIХ века в юридической науке России отмечено несколько фактов отказа признать версию Н.М. Карамзина, отказа проявленного в скрытой завуалированной форме. Несмотря на необычность формы, пройти мимо этих фактов, нельзя, так как сделаны они были авторитетными учеными страны – признанными специалистами в спорной проблеме. Три обстоятельства не позволили объединить их в коллективное мнение (общую позицию). Первое: оппоненты оспариваемой версии вышли «на сцену», когда ученый мир юристов уже давно принял и «раз и навсегда» поверил в версию Н. Карамзина. Второе: оппонентов было немного, и они были разобщены и творили порознь, что в такой ситуации изначально не обещало успеха. Третье: они были служителями науки, типичными представителями русской интеллигенции, отказавшимися открыто отстаивать правоту своих суждений, путем низвержения версии уважаемого умершего авторитета. Этим объясняется их молчание, а что не сказано, не может быть услышано (или прочитано).
В итоге в юридической науке страны до сего дня сохраняется версия Н.М. Карамзина и на нее продолжаются ссылки в работах по теме. Поэтому радуют первые сомнения в ней, выраженные А.И. Бойцовым в монографии о выдаче преступников65. Отметив давнюю традицию связывать с ней начало выдачи преступников в России, он отметил и появление в науке иной интерпретации этих норм66. Жаль только, что при этом автор остался верен все той же версии.
В своей содержательной монографии, вслед за рядом российских авторов, к соглашениям, где якобы есть норма о выдаче преступников, кроме Договора 911 г, он причислил и договоры Византии с преемниками Олега – Игорем (договор 945 г.) и его сыном Святославом (договор 971 г.)67.
Так, в одной монографии по международному уголовному праву мы читаем, что «в договорах князей Игоря (945 г.) и Святослава (971 г.) с Византией, предусматривались вопросы выдачи преступников за деяния, совершенные в соседнем государстве»68. Остается лишь гадать, где автору этих строк удалось увидеть подобные обязательства.
Если Договор 911 г. дал когда-то не имевшему юридических знаний талантливому писателю и историку Н. Карамзину повод толковать одну из его статей как норму о выдаче преступников, то в договоре 945 года подобной ей статьи не было вовсе, так как, по мнению его составителей, в ней не было надобности, а в договоре 971 г. ее и не могло быть. Лишь неосведомленность о содержании этих договоров могла породить вымыслы о наличии в них таких положений.
Подобное заблуждение – следствие слепой веры в договоры Киева с Византией как бессрочные, так как стороны скрепляли их клятвами никогда не нарушать69 или более витиеватыми обещаниями, как в Договоре 945 г., «хранить дружбу и любовь эту правую до тех пор, пока солнце сияет и весь мир стоит в нынешние времена и во все будущие»70. Обещания давал и клялся только сам князь, и когда он уходил в мир иной, с ним вместе уходили и его обещания. А преемник устанавливал собственные контакты с Византией «с чистого листа» – военного похода на Царьград за мнимой «данью».
Pulsuz fraqment bitdi.