Kitabı oxu: «Теория и история политических институтов»

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2014

* * *

Предисловие

Учебник для бакалавров «Теория и история политических институтов» написан на основе нескольких учебных курсов, которые в течение многих лет читаются студентам факультета политологии СПбГУ. Данный учебник может быть основным источником для подготовки бакалавров-политологов по учебному курсу «Теория и история политических институтов». Кроме того, в качестве дополнительного источника учебник может быть рекомендован по учебному курсу, посвященному международным политическим институтам, и ряду спецкурсов. Учебник представляет интерес для некоторых тем курса «История политических учений».

В учебнике представлены разделы, связанные с теорией, методологией, историей, практикой и эффектами функционирования институтов власти и институтов участия как на национальном, так и на международном уровнях. Ограниченный объем издания не позволил охватить все без исключения политические институты и методологические подходы их анализа. В исследованиях политических институтов сохраняются традиционные методологические подходы – формальный и эссенциалистский. Ученые продолжают использовать различные исследовательские стратегии – холизм и методологический индивидуализм. К анализу политических институтов можно применять, наряду с собственно политологическим подходом, социологический и экономический подходы. Но явным трендом последних десятилетий в исследовании политических институтов является использование методологии неоинституционализма.

Особое внимание уделено методологическим аспектам исследования институтов в рамках некоторых форм неоинституционализма, хотя обычно в российских учебниках для бакалавров эти аспекты не рассматриваются. Поскольку новый институционализм акцентирует вопрос о том, как институты влияют на поведение индивидов, то в учебник включены институты гражданского/политического участия. Описание теорий, политических институтов и институциональных формальных и неформальных практик дано в сравнительном аспекте с включением материалов по истории институтов. Неоинституционализм не отвергает принципы собственно институционализма (описание структуры, функций, моделей, типологий организаций, взаимодействий одних институтов с другими), но предполагает помимо указанных моментов описание результатов функционирования институтов, фоновых явлений, связанных с политическими практиками, деятельностью людей, не включенных в эти структуры, и т. д. Некоторые институты взаимодействия государства и социума рассматриваются под углом их роли в политическом процессе (институты политического лоббизма, политического участия).

В отличие от большинства учебников, где информация дается в нормативном ключе с единственно возможными выводами, в данном издании большое внимание уделено изложению различных точек зрения на ту или иную проблему. В некоторых случаях акцентируется отличие теоретических моделей от реальной политической практики функционирования политических институтов. В ходе изучения общего курса студенты должны освоить понятийно-категориальный аппарат, теорию и принципы изучения политических институтов, уметь анализировать социально-политические процессы и институты современных государств и международных организаций, выявлять причинно-следственные связи их функционирования и развития.

К сожалению, ограничение объема учебника не позволило включить ряд значимых тем, связанных, например, с институтами безопасности. Кроме того, проблемы политической системы, поскольку они традиционно рассматриваются в парадигме классического институциализма, также не были включены в данное издание.

Авторы благодарят декана факультета политологии СПбГУ, д-ра экон. наук, проф. С. Г. Еремеева за активную поддержку инициативы подготовки коллективного учебника для курса «Теория и история политических институтов», а также рецензентов – д-ра полит. наук, проф. И. В. Радикова и д-ра юрид. наук, проф. О. И. Зазнаева – за неоценимую помощь, советы и рекомендации, полученные от них при работе над этим учебным изданием.

Авторский коллектив выражает глубочайшую признательность сотрудникам издательства, принявшим участие в подготовке учебника к печати, за высочайший профессионализм и четкость в организации работы, а также исключительную корректность и доброжелательное отношение.

Глава 1. Генезис и основные этапы исторической эволюции государства и общества

В главе представлен процесс формирования раннегосударственных структур в древневосточных цивилизациях и в эпоху классической античности. Проанализированы современные дискуссии вокруг специфики «вождистских» протогосударств. Показана эволюция европейских правовых институтов в контексте формирования идеи правового государства. Дана оценка феномену обычного права и истории возникновения и распространения всеобщего государственного законодательства. Рассмотрено влияние институционального дуализма церкви и государства на развитие дискуссии о сущности верховной власти и ее границах, приемлемой форме взаимоотношений между традиционными политическими институтами. Дан обзор научных дискуссий о соотношении демократии и конституционализма.

Ключевые слова: Раннее государство, чифдом, потестарные отношения, политогенез, естественное государство, государство открытого доступа, правовое государство, гражданское право, римское право, демократия, конституционализм, церковь, религия, католицизм, протестантизм, идеологический дискурс.

В результате освоения данной главы студент должен:

знать структурные особенности феномена государства, характер и основные направления его эволюции, роль исторического опыта формирования государств, сущность современных дискуссий о соотношении общества и государства;

уметь понимать специфику истории политических институтов со своими методологическими принципами и понятийным аппаратом, понимать тенденции эволюции глобального исторического процесса смены различных цивилизаций;

владеть навыками самостоятельного анализа базовых политологических подходов к изучению государства, политических институтов, демократии и конституционализма.

1.1. От потестарных структур к государственным институтам

При нынешнем состоянии общественных наук можно лишь приблизительно выявить рубеж, после которого в процессе политогенеза характерные для дописьменных обществ институты, развивавшиеся на протяжении многих тысячелетий, постепенно приобретают новую форму – раннее государство. Таким рубежом является неолитическая революция, происходившая около 10 тыс. лет назад и создавшая такие элементы цивилизации, как производительное (ирригационное) сельское хозяйство, урбанизация, письменность и др. Возникновение государства – одно из главных признаков вступления человечества в цивилизационную стадию развития.

Понятие «политогенез», используемое вместо понятия «процесс формирования государства», предполагает глубокую преемственность ранних государств с предшествующими политическими институтами первобытного общества и позволяет понять, что феномен политики исторически является более древним по происхождению и многообразным по форме в сравнении с феноменом государственности. Это положение, обоснованное в труде К. Мейера «Открытие греками политики», фиксирует внимание на том, что с возникновением демократии в древних Афинах и других греческих полисах оформляется и феномен современной политики, постепенно распространившийся в цивилизованных государствах [Meier, 1990].

Анализ возникших задолго до классической полисной культуры типов политики и государственности в методологическом плане должен вписываться в общенаучные универсальные определения. Английский философ М. Оукшотт отмечал: «Политикой я называю деятельность, направленную на выполнение общих установлений группы людей, которых объединил случай или выбор» [Oakeshott, 1962, p. 112]. Г. Лассуэлл утверждал, что политика отвечает на вопросы: «Кто приобретает, что, когда и как?» [Lasswell, 1958], а редакторы издания «Политическая наука: новые направления» (1999) Р. Гудин и Х.-Д. Клингеманн определяют политику как ограниченное применение социальной власти [Политическая наука, 1999, с. 33].

Американские политологи Р. Даль и Б. Стинбрикнер в «Современном политическом анализе» комментируют лапидарность определения политики как «осуществление влияния» («the exercise of infl uence»): «Если кто-либо (i) принимает мнение Аристотеля, что политика по своему внутреннему свойству воплощает стремление к общественному благу и (ii) верит, что такие лидеры, как Адольф Гитлер и Иосиф Сталин, руководствовались иными целями в сравнении с теми, которые большинство порядочных людей рассматривает как общественное благо, тогда из этого логически следует, что деятельность Гитлера, Сталина и современных диктаторов не является политической. В противоположность этому, при условии, что политика приравнивается к осуществлению влияния, деятельность Гитлера, Сталина и современных диктаторов, сколь бы подлой мы ее не считали, отчетливо вписывается в политическую сферу и как таковая является вполне подходящим объектом для политического анализа, равно как и деятельность современных диктаторски настроенных лидеров, жестоко третирующих (who brutalize) собственных граждан. Приравнивание политики к осуществлению влияния делает ее виртуально вездесущей в человеческих отношениях» [Dahl, Stinebrickner, 2010, p. 25–26]. Если признать, что именно «вездесущность» является главным отличием современной политики от ее проявлений в первобытную эпоху и на заре человеческой цивилизации, это не лишает политику универсальных свойств, поскольку в историческом континууме с эпохи неолитической революции «брутальные личности» с диктаторскими наклонностями появлялись чаще индивидов, стремящихся к общественному благу.

Теория государства включает теорию политики и теорию правительства. Первая должна объяснять распределение и использование власти, насилия и принуждения внутри общества, вторая – структуру правительственного аппарата и поведение чиновников и иных служащих государства. Поскольку исторический опыт свидетельствует о том, что власть, насилие и принуждение возникают в предшествовавшие формированию ранних государств эпохи, их распределение и использование должно соотноситься с догосударственными структурами социального регулирования.

На основе таких доводов Р. Даль и Б. Стинбрикнер характеризуют правительство (the government) как «совокупность ведомств (collection of offi ces) в политической системе» [Ibid, p. 29]. Сами «ведомства» представляют объединение «ролей», «играемых лицами, которые создают, интерпретируют и проводят в жизнь правила, связывающие членов политической системы». «Принимая некоторые пояснения Макса Вебера и основываясь до определенной степени на том, что говорил Аристотель, мы можем утверждать, что правительством является любое правление, которое успешно поддерживает требование на исключительное регулирование легитимного использования физической силы при проведении в жизнь собственных правил на данной территории. Соединение постоянных жителей этой территориальной области и ее правительства называется государством» [Ibid, p. 31].

Предлагаемые современными учеными определения и методология анализа социальных порядков и систем политических отношений позволяют выявлять адекватность имеющихся в научной литературе определений раннего государства и предшествующих ему политических форм и попытаться установить, на какой стадии исторического развития социальные отношения (интеракции) приобретают политический характер. Й. Хейзинга отмечал: «Политика всеми своими корнями глубоко уходит в первобытную почву состязательно-игровой культуры. Отделиться от нее и возвыситься она может только через этос, который отрицает законность отношения “друг – враг” и не принимает притязаний собственного народа в качестве высшей нормы» [Хейзинга, 1992, с. 238]. Дж. Фрэзер утверждал, что «основные институты нашего общества по большей части (если не все) уходят корнями в дикое государство и были переданы нам с видоизменениями скорее внешними, чем внутренними» [Frazer, 1905, p. 2–3]. Родственные идеи есть в работе французского историка Ф. де Куланжа «Древний город»: «К счастью, прошлое никогда не исчезает полностью. Человек может забыть его, но оно остается в нем, поскольку в любую эпоху человек является результатом, воплощением всех предшествующих эпох. Если он заглянет в свою душу, то сможет найти там эти различные эпохи, каждая из которых оставила в его душе свой след» [Куланж, 2010, с. 10].

Термин «дикое государство» использовался Дж. Фрэзером для того, чтобы выявить преемственность политических норм и институциональных порядков, сложившихся в дописьменный период, с традициями современной государственности. Сложность дописьменных институтов органично охарактеризована К. Леви-Строссом в работе «Структурная антропология»: «В сфере социальной организации эти так называемые первобытные племена создавали поразительно сложные системы: экзогамные “половины”, пересекающиеся со спортивными или церемониальными “половинами”, тайные союзы, мужские объединения и возрастные группы. Подобные структуры обычно встречаются на гораздо более высоких уровнях культуры» [Леви-Стросс, 1985, с. 95].

Историки отмечают, что в ранних земледельческих общинах появляются личности, с успехом претендующие на роль выборных политических лидеров и администраторов. Эта тенденция прослеживается на примере папуасов Меланезии. В экзогамных, практикующих многоженство земледельческих общинах папуасов, насчитывавших в среднем 20–40 человек, существовало заметное неравенство между отдельными группами: главы более зажиточных групп, имевшие возможность покупать себе по нескольку жен и тем самым приумножать личное богатство, путем щедрой раздачи мяса заколотых животных своим соплеменникам становились «большими людьми» (биг-мэн – в описаниях этнографов). «Папуасский биг-мэн, – отмечает Л. С. Васильев, – своего рода кандидат в политические администраторы, в лидеры-старейшины общины, причем право стать им он доказывает в привычных традиционных понятиях реципрокности. Следующий шаг – появление общепризнанного и авторитетного общинного лидера… Они обычно избирались: от личных качеств и компетенции вождя зависело многое, так что мнение должно было быть единодушным. В процессе выборов ведущую роль играли старшие, прежде всего главы семейных групп. Такой была… процедура избрания вождей у навахо» [Васильев, 1983, с. 21].

Только на следующей ступени выявляются основные политические элементы, которые в дальнейшем будут присущи ранним государствам. Такой ступенью эволюции стали вождества, чифдом (от английского слова chief – вождь). В них формируются основные элементы и традиции управления, характерные для ранних деспотических государств Ближнего и Дальнего Востока. Вождества, фигурирующие в исторической литературе и под другими названиями – «племена с правителями» [Кревельд, 2006, с. 26–33], «первичные протогосударства, или простые государства», «племенные протогосударства» [Васильев, 1991, с. 58], возникли в самых различных уголках мира. К их числу относятся многие общества Юго-Восточной, Западной и Южной Африки, Юго-Восточной Азии, Полинезии, Гавайских островов и Новой Зеландии. К ним нередко относят племена, вторгшиеся на Балканы и разрушившие микенскую цивилизацию в период «дорийского завоевания» и так называемых «темных веков» (между 1000 и 750 гг. до н. э.), германские племена, вторгшиеся в Римскую империю в V–VI вв. до н. э., скандинавские племена в X в. н. э. до их обращения в христианство.

Протогосударство-вождество – это «политическая структура, основанная на нормах генеалогического родства, знакомая с социальным и имущественным неравенством, разделением труда и обменом деятельностью, возглавляемая сакрализованным правителем с наследственной властью. Главной функцией этой структуры является административно-экономическая, отражающая объективные потребности усложняющегося общества. Структура знакома и с иными важными социальными функциями – с военной, медиативной (судебно-посреднической), интегрирующей и т. п.» [Там же, с. 65]. Основная масса чифдом представляла собой вторичные образования, отличаясь более сложной структурой по сравнению с первичными (простыми), которые возникали не только в глубокой древности (древнейшие номы Египта, шумерские храмовые центры), но и в современных замкнутых анклавах островов Полинезии в виде территориально-кустовой системы иерархически соподчиненных общин во главе с иерархически ранжированными лидерами. «Укрупненная система мелких первичных протогосударств – это сложное или составное протогосударство, имеющее иерархическую внутреннюю структуру и знакомое с определенным количеством оторванных от сельскохозяйственного производства групп администраторов, жрецов и обслуживающего верхи персонала (слуги, рабы, ремесленники)… Администраторы – это общинная выборная верхушка; воины – это группа профессионалов-дружинников, всегда готовая повести за собой всех остальных, способных носить оружие» [Там же, с. 63].

В книге историка М. ван Кревельда «Расцвет и упадок государства» представлен список инноваций, привнесенных вождествами в социально-политическую жизнь различных регионов мира: введение «нового, революционного принципа правления», не основанного на кровных узах и позволившего сильнейшим из вождей «установить обезличенное управление» и достичь значительного прироста населения, результатом которого стало разделение труда между производственными группами (земледельцы, пастухи, рыбаки) и появление «специалистов», непосредственно не связанных с производством, таких как торговцы и жрецы [Кревельд, 2006, с. 26–33]. Поворотным моментом в политическом управлении являлся отказ представителей высшего класса от физического труда (которым прежде не пренебрегали гомеровский Одиссей и другие цари эпохи Троянской войны). Увеличению могущества вождей и даже превращению их в настоящих монархов (западно-африканский Дагомей и южно-африканский Зулу в XIX в. и др.) способствовало их окружение многочисленными религиозными запретами (табу), за соблюдением которых следили специальные коллегии жрецов. Расширение территории в результате постоянного соперничества между военными лидерами нередко приводило к формированию властной пирамиды, на вершине которой находился верховный вождь, обладавший наследственной властью и опиравшийся на подчиненных региональных вождей-наместников, как правило, связанных с ним узами родства.

Вождества стали первыми политическими объединениями, которые ввели ренту, дань и налоги, способствуя тем самым концентрации богатств в руках правящего меньшинства. «Опираясь на силу или угрозу применения силы, вождества были в состоянии ввести иерархию вместо равенства, постоянную власть вместо временного лидерства, обложение вместо получения более или менее добровольных подношений и правосудие, часто усиленное жестокими наказаниями… Вдобавок к участию вождей и их подчиненных в обычных актах кровной мести, набегах и рейдах, приносящих добычу, вождества принесли такие явления, как завоевания, покорение земель и господство одной группы над другой» [Там же, с. 29]. Серьезным историческим дефектом вождеств как политических объединений была их недолговечность: соперничество многочисленных кандидатов на престол, постоянно возникавшие после смерти вождей внутренние войны, стремление наместников к отделению, угрозы вторжения соседей и завоевателей значительно сокращали время их существования.

Даваемые ван Кревельдом характеристики вождеств свидетельствуют о том, что они содержат основные элементы, обеспечившие трансформацию некоторых из них в более сложные политические структуры. «Раннее государство, как и протогосударство-чифдом, – лишь переходные этапы единого общего процесса становления государства… Подавляющее большинство известных истории докапиталистических структур далее этого этапа в своем развитии не шло… в немалом количестве случаев история фиксирует цикличное и даже регрессивное политическое развитие, результатом которого было возвращение более развитых структур к их более примитивным модификациям» [Васильев, 1983, с. 50]. В древности длительное время вождества могли с успехом выступать постоянными соперниками самых могущественных государств, включая Рим. Например, галльские и британские племена долгое время сопротивлялись римской агрессии. Окончательно завоевать Галлию удалось благодаря военному гению Гая Юлия Цезаря, а Британию римлянам удалось частично покорить только в эпоху империи, но для этого им потребовалось прибегнуть к геноциду и тактике «выжженной земли».

Приведенные выше доводы связаны с особой ситуацией отражения агрессии. Они не подтверждают правомерность гипотезы немецкого социолога Ф. Оппенгеймера, стремившегося в начале ХХ в. доказать, что именно война способствовала формированию вождеств. В современной науке превалирует точка зрения, что особая, стимулирующая роль войн (особенно завоевательных) проявляет себя уже в период формирования ранних государств. На стадии формирования чифдом военные действия играли скорее вспомогательную роль, а «основа… сводилась к соперничеству лидеров более или менее мирными средствами. Истоки такого соперничества, восходившие… к жажде престижа, авторитета, были своего рода психологическо-поведенческим стереотипом, опиравшимся на престижную экономику с ее реципрокными раздачами и централизованной редистрибуцией. Отдавая, лидер получал; получая, стремился ко все большему, для чего нужно было опять-таки суметь много отдать. Но где это взять?» [Васильев, 1983, с. 51].

Именно вождества впервые весьма наглядно демонстрируют тенденцию, которая проявится на государственной стадии развития. Т. Веблен писал о ней в работе «Теория праздного класса»: «Материальное потребление дает силу стимулу, от которого неизменными образом происходит накопление… Обладание богатством наделяет человека почетом, почет выделяет людей и делает их объектом зависти» [Веблен, 1984, с. 76]. Тенденция подтверждает и гипотезу французского философа Ж. Бодрийяра, выдвинутую в работе «К критике политической экономии знака»: «Дело в том, что сам труд появился в качестве производительной силы лишь тогда, когда социальный порядок (структура привилегий и господства) стал нуждаться в нем для собственного выживания, не имея более возможности подкрепляться только лишь властью, основанной на личных иерархических отношениях. Эксплуатация посредством труда – это вынужденный шаг социального порядка… если бы для порядка производства существовало какое-нибудь средство обеспечить выживание индивида в предыдущей форме, т. е. форме грубой эксплуатации, никогда никакие потребности не появились бы» [Бодрийяр, 2007, с. 100].

Политические и экономические предпосылки, сформировавшие характерный для чифдом потестарный комплекс, делали неизбежными и соответствующий «идеологический сдвиг», проявившийся в сакрализации власти племенных вождей, в развитии мифа о высшем покровительстве сверхъестественных сил, который по своим параметрам почти вплотную приближался к «официальной идеологии» практически всех государств древности – от Шумера до императорского Рима, включая элементы патримониального мифа о «государстве как воспитателе» (Der Staat als Erzieher), обстоятельно исследованного Э. Фроммом в начале 1930-х гг. Возникает новая ситуация, когда, по выражению французского социолога П. Бурдье, «официальный представитель группы является ее субститутом» [Бурдье, 2005, с. 86]. В дальнейшем «в целях борьбы за монополию легитимного идеологического производства» вожди, превратившись в полновластных царей, будут опираться на замкнутые корпорации жрецов, представлявших собой своеобразный «корпус специализированных производителей религиозного дискурса и мифов» [Там же, с. 93].

1.2. Исторические формы государства: современные типологии и направления развития

Формирование ранних государств охватывает несколько тысячелетий. За этот период на Древнем Востоке и Европейском континенте сформировались две основные формы государства – древневосточная деспотия и античный полис, олицетворявшие собой диаметрально противоположные пути исторической эволюции. Современными исследователями был выявлен следующий знаменательный факт: если возникшая в Греции и Риме полисная государственность была явлением уникальным, то древневосточная деспотия может рассматриваться как универсальная историческая «матрица», поскольку аналогичные государственные формы в разное время, помимо Шумера, Аккада, Индии и Китая, появлялись не только в Европе (минойская цивилизация на Крите в период ее расцвета в XVI – первой половине XV в. до н. э. и крито-микенские государства XV–XIII вв. до н. э.), но и в Южной Америке (например, государство инков в XV в. накануне вторжения испанских завоевателей).

На Древнем Востоке раннее государство – это «многоступенчатая иерархическая политическая структура, основанная на клановых и внеклановых связях, знакомая со специализацией производственной и административной деятельности. Главные функции такого государства – централизованное управление крупным территориально-административным комплексом с этнически гетерогенным населением, расширение территории за счет военных захватов, обеспечение благосостояния общества и престижного потребления привилегированных верхов за счет ренты-налога с производителей, дани с зависимых соседей. Раннее государство хорошо знакомо с урбанизацией и монументальными сооружениями, осуществляемыми населением в счет общественных работ, которые, как и все отношения между верхами и низами, основаны на принципах реципрокности и редистрибуции, рассматриваются как закономерный обмен деятельностью и легитимизируются общепризнанной религиозно-идеологической доктриной» [Васильев, 1991, с. 75].

Обычно считалось, что основной путь формирования раннего государства проходит через трансформацию вождеств без каких-либо промежуточных и вариативных государственных форм. В последние годы некоторые исследователи такой подход объявили «однолинейным» и высказали предположение о том, что в различные эпохи можно выявить существенное количество безгосударственных обществ, не уступавших ранним государствам в территориальном и демографическом плане, превосходивших многие чифдом в отношении социокультурной и политической сложности, но не перешедших на государственную ступень существования (племена эдуев, арвернов и гельветов до Цезаря, Исландия в XI в. н. э. и др.).

Российский историк Л. Е. Гринин, предлагая называть такие социальные образования аналогами раннего государства, открыто подверг сомнению принцип «безальтернативности» развития «постпримитивных» обществ [Grinin, 2007, p. 90]. Оценить эти гипотезы сложно, поскольку их создатели отвергают возможность возникновения разнообразных исторических ситуаций («тупиковый вариант развития», «перманентная стагнация», «внешнеполитические влияния» и др.). Трансформация догосударственных обществ в ту или иную разновидность раннего государства является магистральной, а потому, на наш взгляд, авторам альтернативных гипотез вряд ли удастся доказать, что на нее могли существенно влиять исторические аномалии и другие проявления «девиантного развития».

Особое внимание многих специалистов-востоковедов привлекало государство, получившее официальное название «Царства Шумера и Аккада». Основы этого государства были заложены основателем III династии Ура в конце III тысячелетия до н. э. царем Ур-Намму (2111–2094 гг.). Как отмечал И. М. Дьяконов, именно этот царь и его наследник Шульги (2093–2046 гг.) «создали классическое, наиболее типичное древневосточное деспотическое и бюрократическое государство» [Дьяконов, 1983, с. 71].

В пределах царства, объединившего значительную часть Месопотамии, все храмовые и правительственные хозяйства были слиты в одно унифицированное государственное хозяйство. Все работники (илоты) назывались в нем гурушами – молодцами, а работницы – нгеме, т. е. просто рабынями. Земледельцы (численностью от полумиллиона до миллиона) были сведены в отряды, а ремесленники – в обширные мастерские. Работая от зари до зари, они получали скудный продовольственный паек и немного шерсти. Любой отряд, включая подростков, мог перебрасываться на другую работу и в другой город. Несмотря на дошедшую до наших дней гигантскую отчетность (около 100 тыс. документов), ведомости на постоянные выдачи пайка детям не сохранились. Вероятно, матери должны были сами их содержать. Но гуруши и нгеме семей, видимо, не имели, и рабочая сила пополнялась главным образом за счет захвата пленных. Иной раз угнанных людей, особенно женщин и детей, подолгу содержали в лагерях, где многие из них погибали. Квалифицированные ремесленники, административные служащие и воины тоже содержались на пайке, хотя и большем по сравнению с гурушами, с учетом необходимости кормить семью. Служебные наделы в пользование выдавались администрацией крайне неохотно.

Такая система управления требовала огромных сил для надзора и учета: все фиксировалось письменно, на каждом документе, будь это выдача двух голубей на кухню, стояли печати лица, ответственного за операцию, и контролера; отдельно велся учет рабочей силы и отдельно – выполненных норм; каждое поле делилось на полосы вдоль и поперек, один человек отвечал за контроль работы по поперечным полосам, другой – по продольным, таким образом осуществлялся взаимный контроль. Разовые документы сводились в годовые отчеты по отрядам, по городам и т. д.

Централизовано было не только государственное земледелие, но и скотоводство. Скот выращивался главным образом для жертв богам. Снабжение храмов жертвами проводилось по округам, на которые была разделена вся страна. Во главе их стояли чиновники – энси, которых по прихоти царской администрации перебрасывали с места на место. Положение энси было очень доходным, они имели много рабов, которые при срочных ирригационных работах использовались и в государственном хозяйстве. Традиционная для более ранних исторических периодов купля-продажа земли была запрещена. Общины с какими-то правами местного самоуправления продолжали существовать. В пределах прежних территориальных единиц – номов – народные собрания, по-видимому, бездействовали, хотя и сохранялся общинный суд как пережиток совета старейшин.

Созданное царями III династии Ура деспотическое государство, просуществовавшее около ста лет, опиралось на огромное количество чиновников – надсмотрщиков, писцов, начальников отрядов, начальников мастерских, управляющих. На чиновничьи должности, где было обеспечено пропитание, охотно шли разорившиеся общинники. Даже низшие по рангу бюрократы имели в своих хозяйствах частных патриархальных рабов, положение которых было лучше положения гурушей. Вместе с квалифицированными ремесленниками и жречеством чиновничья масса составляла главную опору деспотического режима, правители которого уделяли большое внимание созданию «официальной идеологии» на основе сведения в единую систему культа богов во главе с покровителем государственности – царем-богом Энлилем.

Все цари, начиная с Шульги, обожествлялись и причислялись к прочим богам. В сознание людей внедрялось учение о том, что люди были сотворены богами для того, чтобы люди кормили их жертвами и освободили от труда. Тогда же был создан и так называемый «царский список», содержавший учение о божественном происхождении «царственности», которая в первоначальные времена спустилась якобы с неба и с тех пор в неизменной последовательности вечно пребывала на земле, переходя от династии к династии, пока не дошла до III династии Ура.

Историк И. М. Дьяконов специально подчеркивал в труде «Люди города Ура», что не следует «рассматривать нижнемесопотамский город III–II тысячелетий до н. э. в качестве некоего образца или эталона древневосточного города. Если он заслуживает внимания и интереса историка, то не потому, что дает возможность судить о Древнем Востоке “вообще”… а потому, что вавилонская культура оказала огромное влияние на последующие культуры Западной Азии, а через них – на культуру всего человечества» [Дьяконов, 1990, с. 9–10].

Политическая система, возникшая в Месопотамии в III тысячелетии до н. э., оказалась «базовой моделью» не только для всех восточных деспотий, независимо от уровня экономического развития и культурных влияний, но и для тоталитарных режимов ХХ в. Еще дальше в этом направлении пошли наследники Александра Македонского – македонские цари Египта из династии Птолемеев, создавшие на рубеже III–II вв. до н. э. командно-административную систему, в некоторых чертах напоминавшую и государство Ур-Намму, и экономическую систему, созданную в СССР Сталиным.

Политика египетских царей, воспитанных в традициях греческой культуры, была охарактеризована в книге «Экономическая история эллинистического Египта» русским историком М. Ростовцевым, эмигрировавшим в 1920-е гг. в США [Rostovtzeff, 1941]. Все плодородные земли в Египте принадлежали царской династии, создавшей огромную чиновничью пирамиду. Птолемеи монополизировали пивоварение, изготовление папирусов, добычу драгоценных металлов. Чиновники спускали крестьянам нормы посева, определяли участки, где необходимо сеять, изымали весь урожай, который поступал в государственную казну, а потом земледельцам выделяли зерно для очередного посева. На несколько десятилетий возникла видимость экономического расцвета, а затем начинается полный экономический крах. Прикрепленные к земле крестьяне бегут, разваливается ремесленное производство, начинается затяжной экономический кризис. Экономический крах птолемеевского Египта показал, что тотальное огосударствление экономики и складывающаяся на ее основе командно-административная система ведут к кризису независимо от того, идет ли речь о древних обществах или о современных.

Иная картина сложилась в Древней Греции, где развитие государственности имело дискретный характер, т. е. начиналось трижды, завершившись в VIII–V вв. до н. э. появлением уникальной полисной культуры. Слово «полис» имело в греческом языке три различных значения:

1) город;

2) государство;

3) гражданская община.

В сознании греков все эти три понятия, как правило, сливались в единое понятие города-государства. Своеобразие формирования заключалось в том, что он был связан с це лой серией стихийных «экспериментов» (растягивавшихся иногда на целые столетия), завершившихся созданием гражданской общины с характерной для нее античной формой собственности и непосредственным участием большинства граждан в решении государственных дел.

Формирование полиса происходило крайне неравномерно. В сложившихся к началу «архаической эпохи» (VIII в. до н. э.) на развалинах микенской цивилизации раннегреческих полисах в условиях господства родовой аристокра тии и возникновения ростовщичества стала углубляться имущественная дифференциация, приведшая в Аттике к концу VII в. до н. э. к угрозе превращения некогда свободных земледельцев в зависимых людей. Но такое развитие было остановлено рядовыми общинниками – демосом. Это было возможно, поскольку при росте полити ческого могущества греческая аристократия, представлявшая собой родо-племенную верхушку, еще не превратилась в полностью замкнутую, противостоящую демосу корпорацию. Она обладала ограниченным политическим опытом, так как после гибели микенской монархии весь курс политической грамоты и государственного строительства грекам пришлось осваивать практически заново.

В Греции линия создания бюрократического аппарата подавления, наподобие древневосточного, была сравнительно безболезненно (в исторических масш табах, конечно) прервана, восторжествовала тенденция реставрации на новой основе норм жизни времен родового строя. Власть перешла в руки народного собрания, т. е. гражданского коллектива, составлявшего основу гоплитской фаланги – народного ополчения. Решающую роль сыграло распространение в странах Средиземноморского бассейна в I тыс. до н. э. железа, что укрепило в Греции семейные (ойкосные) хозяйства как экономически, так и социально, значительно снизив стоимость вооружения воина-гоплита. Осуществленная «революция под флагом реставрации» способствовала созданию долговременных в исторической перспективе предпосылок «античного пути развития», в ходе которого полис приобрел черты, коренным образом от личавшие его от городов Ближнего Востока.

Экономические изменения, вызванные распространением же лезных орудий, оказали революционизирующее воздействие на всю совокупность общественных отношений, дав толчок разви тию частной собственности и рабского труда. Античные источники рисуют картину государственных мер, направленных на регулирование социально-экономических отношений внутри полиса. Это и солоновская сейсахтейя (отмена долговых обязательств), и приписываемая Ликургу уравнительная земельная реформа в Спарте, систематические запреты и ограничения на продажу и покупку земли, регулярно устанавливаемые налоги на состоятельных граждан (в виде литургий или прямых конфискаций), законы против роскоши, бесплатная раздача зерна малоимущим, наделение землей за счет государства, введение платы за исполнение магистратур (вплоть до выдачи денег за посещение народного собрания в Афинах IV в. до н. э.), регулирование численности населения путем выведения колоний и т. д.

Экспансионистская внешняя политика, порабощение соседних полисов, завоевательные экспедиции с целью приобретения рабов дополняли меры, предпринимаемые общиной для поддержания внутри нее относительного имущественного равенства, без которого была немыслима политическая активность граждан.

Все указанные выше черты общественного развития, способствовавшие укреплению рабовладельческой демократии, создали экономические и социально-политические предпосылки для необычайного культурного расцвета. Решающее значение имел огромный прогресс политических и личных свобод по сравнению как со всеобъемлющей системой не допускающих отклонения от установленных норм мелочных предписаний, регулирующих жизнь примитивных обществ дописьме нной эпохи, так и бюрократической регламентации, характерн ой для государств Древнего Востока. Повсеместное применение рабского труда давало гражданам необходимый досуг для активного участия в решении государственных дел и открывало возможности для реализации интеллектуальных потребностей в различных сферах культуры. Последнему немало способствовали отсутствие в Древней Греции жречества как особой корпорации, обладающей монополией на «производство идей», относительно слабая роль традиционных религиозных представлений в ре гулировании повседневного поведения.

Широкое развитие политических и культурных контактов между полисами, а также между греками и другими древними народами, достигшими высокого уровня цивилизации, расширяло кругозор, вырабатывая активное отношение к жизни, предприимчивость, склонность к восприятию полезных изобретений и новшеств.

В древнем мире сформировались типологически различные политические институты и формы государственности, от которых ведут происхождение практически все современные государства. Сравнительный анализ европейского пути развития, инициированного полисной культурой, с традицией, заложенный ранними азиатскими деспотическими государствами, требует выявить логику эволюции государственности. Две такие типологии разработаны на рубеже XX–XXI вв.

Первая типология, разработанная в книге Д. Норта, Д. Уоллиса и Б. Вайнгаста «Насилие и социальные порядки», выделяет две основные модели социальных порядков – естественное государство и общество открытого доступа, в рамках которых в многообразных обществах в различные исторические эпохи функционируют политические институты, структурирующие отношения людей и их организаций в процессе создания политической, экономической, религиозной и военной власти [Норт, Уоллис, Вайнгаст, 2011, с. 40].

Обе модели были порождены двумя великими революциями – «неолитической, сельскохозяйственной, урбанистической, или первой экономической», и «второй социальной революцией» – промышленной и современной. В ходе первой революции произошел переход от примитивного порядка малых социальных групп охотников и собирателей к порядку ограниченного доступа, или естественному государству, решившему проблему насилия путем создания господствующей коалиции, ограничившей доступ к ценным ресурсам – земле, труду и капиталу, над «такими ценными видами деятельности, как торговля, религия и образование, – предоставляя его только элитам» [Норт, Уоллис, Вайнгаст, 2011, с. 40]. Естественное государство «естественно, поскольку на протяжении почти всех последних десяти тысяч лет для общества, состоящего более чем из нескольких сотен человек, оно фактически стало единственной формой устройства, которое в состоянии обеспечивать материальный порядок и управлять насилием. Естественные государства включают широкое разнообразие обществ, но мы далеки от того, чтобы предположить, что все они одинаковы. Месопотамия III тысячелетия до н. э., Британия при Тюдорах и современная Россия при Путине – естественные государства, но общества в них очень разные» [Там же, с. 82–84].

В современном мире естественное государство является нормой, поскольку сегодня 85 % его населения живут в порядках ограниченного доступа; «лишь 25 стран и 15 % населения всего земного шара живут сегодня в обществах открытого доступа» [Там же, с. 55–56, 33]. Его отличительными характеристиками являются: 1) верховенство права для элит; 2) постоянно существующие формы общественных и частных организаций, включая само государство; 3) консолидированный политический контроль над вооруженными силами. В порядках отрытого доступа «большие экономические организации концентрируются… на рынках и затрагивают политику лишь по касательной… В естественных государствах все крупные экономические организации являются политическими» [Там же, с. 76, 445].

Д. Норт, Д. Уоллис и Б. Вайнгаст не упоминают в концептуальном плане ни об одном из предшественников за исключением Томаса Гоббса и его концепции «естественного состояния», однако трудно отказаться от мысли, что такие предшественники, безусловно, имеются. К ним относится К. Маркс, обстоятельно разработавший концепции двух общественно-экономических формаций (архаической первичной и вторичной, уже знакомой с социальными антагонизмами), двух структур и двух путей развития: европейского пути с его чередованием структурных модификаций – античной, феодальной, капиталистической – и пути, олицетворяемого Востоком, существенными характеристиками которого являются «поголовное рабство» и полное поглощение личности коллективом, где отсутствие частной собственности – «ключ к восточному небу», отдельный человек «никогда не становится собственником, а является только владельцем», потому что он «раб того, в ком олицетворено единое начало общины» [Маркс, Энгельс, т. 46, ч. 1, с. 485, 482; т. 28, с. 215, 221].

Другим предшественником типологии Д. Норта, Д. Уоллиса и Б. Вайнгаста является К. Поппер, развивший в работе «Открытое общество и его враги» концепцию и понятие «открытого общества» [Поппер, 1992], введенного в научный оборот А. Бергсоном для описания социальной организации, противоположной сообществу, «едва вышедшему из лона природы», в котором господствуют примитивные религиозные верования [Там же, с. 251]. В отличие от «закрытого общества» со свойственной ему «верой в существование магических табу», в открытом обществе «люди (в значительной степени) научились критически относиться к табу и основывать свои решения на совместном обсуждении и возможностях собственного интеллекта» [Там же]. У К. Поппера в политическом плане такому типу общественной организации и сознания соответствует современная либеральная демократия.

Наиболее яркой стороной аргументации авторов книги «Насилие и социальные порядки» являются два тезиса. Первый включает попытку опровержения разработанной М. Вебером и его многочисленными последователями концепции государства как организации, с успехом претендующей на монополию легитимного насилия в пределах собственной территории. По мнению американских ученых, такой монополией обладают только порядки открытого доступа, в то время как в большинстве естественных государств, организованных «на основе сетей патрон-клиентских отношений», где «власть, насилие и принуждение коренятся в господствующей коалиции», «доступ к средствам насилия рассеян среди элиты» и «дисперсия контроля над насилием», что является наиболее характерной чертой коалиционной структуры [Норт, Уоллис, Вайнгаст, 2011, с. 69; см. также: с. 82–83, 269–270, 446–447].

Наибольшего внимания заслуживает тезис, отрицающий какой-либо прогресс в динамике эволюции государственности (за исключением двух прогрессивных революционных сдвигов, в результате которых возникли обе инновационные для своего времени государственные структуры). «Динамика социального порядка – это динамика социальных изменений, а не прогресса… Прогресс от менее сложных структур к более сложным не подразумевает никакой телеологии, так как ничто не толкает общества к созданию более сложных организаций; многие общества движутся как вперед, так и назад» [Там же, с. 55, 447]. Именно по этой причине институты, возникшие на Западе, не могут быть пересажены или напрямую использованы государствами, находящимися за пределами западного мира.

Но если большинство государств, находящихся за пределами стран золотого миллиарда, обречены на медленную стагнацию, прозябание или неудачные реформы, то как далеко вперед или назад будет двигаться сам Запад, непременным и нормативным условием существования которого является как раз «бессрочное существование государства как самой важной организации элиты» [Там же, с. 268]? На этот вопрос пессимистично настроенные американские ученые дать ответ не решаются, хотя исторический опыт предоставляет для этого немало конкретных фактов и примеров и к тому же имеется более чем достаточно попыток их теоретической интерпретации. Так, пример внезапной тоталитарной трансформации социальных порядков в Германии в первой половине XX в. дал полное основание французскому философу К. Лефору характеризовать европейский тоталитаризм как попытку «снова в фантасмагорической форме восстановить порядок первобытного общества в рамках общества современного» [Цит. по: Caillé, 1993, p. 57]. Что касается современных западных демократий, по замечанию итальянского политолога Дж. Сартори, «неожиданный элемент тотального господства в наше время состоит в том, что оно может быть наложено не только на общества с традиционно деспотическим правлением (такие как Россия и Китай), но также на общества, взращенные христианской, либеральной и либерально-демократической традицией и вышедшие из нее» [Sartori, 1987, p. 194].

В древности многие общества с традиционно деспотическим правлением порой демонстрировали в области религии, культуры и политики такую степень толерантности, которой современные западные общества достигли только после Второй мировой войны. «Важная особенность древних религий заключалась в том, что они не были догматическими и нетерпимыми по отношению к верованиям других народов… Представители различных народов жили бок о бок, вступали в деловые отношения друг с другом и заключали смешанные браки. Древности было чуждо враждебное отношение к обычаям, традициям и культуре соседних и дальних народов… Для Древнего Востока была характерна полная свобода вероисповедания, причиной которой были не политические мотивы, а отсутствие понятия о ложной вере, каких-либо формах ереси… В силу указанных причин Древний Восток в отличие от более поздних периодов не знал крестовых походов с целью распространения какой-либо религии» [Дандамаев, 1989, с. 9, 11].

Появившиеся на рубеже ХХ – XXI вв. различные версии концепции «постдемократии», если рассматривать их в соответствии с логикой теории Д. Норта, Д. Уоллиса и Б. Вайнгаста, знаменуют перспективу «попятного движения» стран с социальными порядками открытого доступа к различным ступеням естественного государства. Под постдемократией, как отмечает британский политолог К. Крауч в одноименной работе, понимается «система, в которой политики все сильнее замыкались в своем собственном мире, поддерживая связь с обществом при помощи манипулятивных техник, основанных на рекламе и маркетинговых исследованиях, в то время как все формы, характерные для здоровых демократий, казалось, остаются на своем месте… Я не утверждал, что мы, жители сложившихся демократий и богатых постиндустриальных экономик Западной Европы и США, уже вступили в состояние постдемократии. Наши политические системы все еще способны порождать массовые движения, которые, опровергая красивые планы партийных стратегов и медиаконсультантов, тормошат политический класс и привлекают его внимание к своим проблемам. Феминистское и экологическое движения служат главными свидетельствами наличия такой способности. Я пытался преду предить, что, если не появится других групп, способных вдохнуть в систему новую жизнь и породить автономную массовую политику, мы придем к постдемократии… Постиндустриальные общества продолжают пользоваться всеми плодами индустриального производства; просто их экономическая энергия и инновации направлены теперь не на промышленные продукты, а на другие виды деятельности… Постдемократические общества… будут сохранять все черты демократии: свободные выборы, конкурентные партии, свободные публичные дебаты, права человека, определенную прозрачность в деятельности государства. Но энергия и жизненная сила политики вернутся… к немногочисленной элите и состоятельным группам, концентрирующимся вокруг властных центров и стремящимся получить от них привилегии» [Крауч, 2010, с. 7–9].

Типология израильского историка М. ван Кревельда, изложенная в работе «Расцвет и упадок государства», основана на том, что: а) за небольшими исключениями он считает возможным игнорировать большинство появившихся в прошлом столетии теоретических разработок, связанных с определением понятия «государство» и характеристикой его многообразных форм; б) отождествляя понятия «государство» и «современное государство», он с огромной легкостью лишает государственного статуса практически все политические институты, возникшие и просуществовавшие до XVII в. «Государство – это абстрактная сущность, которую нельзя увидеть, услышать или потрогать. Эта сущность не идентична правителям или подданным… Иными словами, государство, будучи отделено и от его членов, и от его правителей, является корпорацией, так же как inter alia ими являются университеты, профсоюзы и церкви… Государство, понимаемое таким образом, как и корпорация, частным случаем которой оно является, – это сравнительно недавнее изобретение. На протяжении большей части истории, и особенно доисторического периода, существовали правительства, но не государства… Упрощая и опуская множество промежуточных типов, эти образования можно разделить на следующие классы: 1) племена без правителей, 2) племена с правителями (вождества (chiefdoms)), 3) города-государства, империи (сильные и слабые)» [Кревельд, 2006, с. 11–12].

Осовременивая тысячелетний континуум эволюции государственности, Кревельд, как и его американские коллеги, допускает одно исключение: республиканский Рим, по его мнению, ближе подошел к тому, «чтобы быть “государством”, нежели остальные пре-современные политические образования» [Там же, с. 74]. Обращает внимание последовательное отнесение им имперских институтов к разряду догосударственных. Империи, возникшие в XVIII–XIX вв., даже официально носившие это наименование (Россия, Австро-Венгрия, Германский рейх, империя Наполеона и Британская империя), им попросту игнорируются.

Свои построения Кревельд завершает следующими пассажами: в Западной Европе, «где государство начало зарождаться около 1300 г. и где решающие изменения произошли между смертью Карла V в 1558 г. и заключением Вестфальского мира 90 лет спустя», небольшое число «абсолютных» монархов «сконцентрировали власть в своих руках». Одновременно «они начали строить обезличенную бюрократию». «Как только бюрократия укрепилась, в силу самой ее природы – состоящей в том, что правила, на которых она строилась, не могут быть произвольно нарушены без риска полного распада, что вскоре привела к тому, что она стала забирать власть из рук правителя в свои собственные, тем самым порождая государство в собственном смысле» [Кревельд, 2006, с. 509].

Допускаемая Кревельдом произвольная проекция некоторых элементов веберовской теории рациональной бюрократии на исторический процесс формирования государства в Западной Европе имеет два существенных изъяна. Во-первых, в своей конструкции он смешивает понятие «бюрократия» с понятием «правящий класс», игнорируя общеизвестную истину, что с момента возникновения цивилизации во все времена корпоративный характер был свойствен почти всем элитным группам с неизбежной тенденцией формирования «теневой», или закулисной, власти. «Правящий класс, – отмечает В. Парето в работе «Компендиум по общей социологии», – имеется всегда, даже при деспоте. При абсолютизме высшим носителем власти выступает только суверен; при так называемых демократических формах… только парламент, но за кулисами стоят те, кто играют важную роль в реальном управлении. Если порой они и склоняют голову перед прихотями суверенов и парламентами, то потом они вновь возвращаются к своей упорной нескончаемой работе, добиваясь более значительных результатов. В некоторых случаях суверены и парламенты даже не ведают о том, кто и что побудило их к действию. Еще меньше замечает это суверенный народ, который верит, что действует по собственной воле, но следует при этом по воле тех, кто руководит ими» [Парето, 2008, с. 373].

Во-вторых, феномен «рациональной бюрократии» возник раньше, чем это представляется Кревельду. Понять это можно, если преодолеть предубеждение против понятия «раннее государство»; тогда легко увидеть, какую роль в формировании западноевропейской бюрократии играли формы бюрократической государственности и управления, сложившиеся в Древнем Китае. «Несомненная правда то, – писал американский историк Х. Г. Крил в труде «Становление государственной власти в Китае», – что “современная бюрократия” – явление в некоторых отношениях уникальное, но система управления в Китае уже в давние времена весьма напоминала нашу нынешнюю… В I в. до н. э. в Китае… управление осуществлялось централизованной и профессиональной бюрократией, в которой были представлены все слои общества… Чиновников в Китае отбирали на должности и повышали по службе, как правило, на основе таких объективных критериев, как государственные экзамены и заслуги. На Западе первый письменный экзамен для претендентов на государственные должности официально состоялся в Берлине в 1693 г., а практика систематической ежегодной аттестации чиновников утвердилась в Британии лишь после Первой мировой войны» [Крил, 2001, с. 15]. Возникавшие в Древнем Китае, Египте, Индии и Месопотамии государства для своих эпох вполне отвечали принципу «состоятельности», вокруг которого в науке ведутся весьма напряженные споры.

Научная дискуссия о проблемах генезиса и эволюции государственности является существенным элементом инициированного древними греками и развивавшегося несколько тысячелетий процесса восприятия западным миром достижений цивилизаций ранних государств Древнего Востока, который в конце XIX в. сменился процессом обратного воздействия капиталистического Запада на отставшие в экономическом развитии страны этого региона. Современное государство, возникшее в результате синтеза многообразных традиций, сохраняет активную роль в мировом политическом процессе, несмотря на глобальные симптомы его трансформации в новые сложные иерархические управленческие структуры.

1.3. Динамика правовых систем и генезис правового государства

Классические определения права отводят центральное значение государственной санкции. Во многом благодаря появлению в XIX в. юридической антропологии был отвергнут постулат, согласно которому существует строгая идентификация права с государством. «Определять право через наказание означает то же самое, что определять здоровье через болезнь» [Рулан, 2000, с. 10]. Было подвергнуто сомнению и господство парадигмы линейного эволюционизма, согласно которому все общества в своем развитии проходят одинаковые стадии. Долгое время наука не уделяла внимания праву в «безгосударственных» обществах, поскольку считалось, что такие сообщества неспособны к восприятию правовых ценностей. Утвердилась идея о том, что между современными и традиционными обществами существует слишком большое различие, но юридическая антропология всегда призывала западных ученых-правоведов освободиться от этноцентризма теории и подходить к определению основных юридических понятий не догматично. История европейского права представляет собой историю эволюции обычного права традиционного общества к позитивному праву современного общества. Обычное право есть способ поддержания правопорядка без какого-либо участия государственного администрирования, где нормы имеют религиозно-этический характер.

После длительного периода существования обществ с родовым строем и примитивными правовыми нормами почти одновременно в различных регионах мира возникли более развитые правовые системы. Можно говорить о влиянии египетского и ближневосточного права на формирование европейского, хотя достаточных доказательств заимствования нет. С возникновением центральной государственной власти начался переход от примитивного объективизма к объективизму более высокоразвитому. Однако способность к абстрактному размышлению и систематизации правового порядка у этих культур отсутствовала. Правоведение возникло только в Риме и способствовало созданию высокоразвитой правовой культуры.

Римское право. История римского права античного периода насчитывает около тысячи лет. В период между появлением на ранней стадии Римской республики Законов двенадцати таблиц (451–450 гг. до н. э.) и кодексом Юстиниана (529–534 гг. н. э.) создавалась правовая система, повлиявшая на дальнейшее развитие европейского права [Покровский, 1998]. В обществах периода родового строя право носило казуистический характер, где спорные вопросы решались на основе разбора причин возникновения конфликта и выплаты штрафа. Такую систему иногда называют процессуальной, или обвинительной. В системе обвинения человек мог предъявить требования в судебном порядке лишь в том случае, если действующие правовые нормы содержат именно такую (точно описывающую данную конфликтную ситуацию) формулировку. Если в рамках правовых норм нет соответствующего описания деяния или конфликта, то суд оставляет такие дела без рассмотрения. Это главное отличие правовой системы от системы обвинения. Изначально в римском цивильном праве система обвинения была очень жесткой, поскольку стороны в судебном процессе были связаны необходимостью использовать ритуальные формулы процесса, предписанные законом. Малейшая неточность при воспроизведении формулы могла привести к проигрышу процесса.

Важным источником правообразования явились эдикты магистратов, в особенности преторов и курульных эдилов. При вступлении в должность каждый претор был обязан издать эдикт, который оглашался на собрании Римского форума. Эдикты представляли собой программу, на основании которой должностное лицо будет осуществлять свою деятельность в течение года (именно столько длились полномочия претора). Некоторые пункты эдиктов повторялись многократно в программах разных преторов и становились устойчивыми нормами. Изменение общественных отношений, в частности усилившаяся торговля с другими италийскими и неиталийскими общинами, потребовало корректировки цивильного права (juscivile). Посредством своих эдиктов преторы и другие магистраты сообщали нормам более прогрессивный характер, отвечавший требованию исторического этапа. Эдикты преторов дополняли и исправляли цивильное право. Общей для всех правовой нормой было и jusnaturale (естественное право).

Еще одним источником права была деятельность юристов, которые оказывали огромное влияние на судей и состояние правовой системы даже в период монархии. Римские юристы создавали правовые нормы, опираясь на практику, разрешая спорные вопросы, с которыми к ним приходили люди. Наиболее известными юристами республиканского периода являлись: Секст Элий Пэт Кат, Марк Манилий, Юний Брут, Публий Муций Сцевола, Аквиллий Галл, Марк Туллий Цицерон. Знаменитыми юристами начала классического периода были Лебон и Капитон. В классический период большое влияние на становление права оказывали Гай, Папиниан, Ульпиан, Юлиан, Павел.

В императорский период возникла необходимость в кодификации нормативного материала. Первая официальная кодификация произошла при Феодосии в первой половине V в. После разделения Римской империи на две части в V в. римское право продолжало оказывать значительное влияние на правовые системы Вестготского, Остготского и Бургундского королевств. Наиболее значимой была кодификация, проведенная при Юстиниане в первой половине VI в. Императорские законы и сочинения классиков были собраны и приведены в соответствие с потребностями эпохи.

Влияние римского права было значительным и в период образования на бывших территориях Западного Рима германских государств. На момент освоения римских территорий германское право представляло собой право родового общества. Поэтому в текстах германских законов, помимо влияния римского права, отчетливо прослеживаются особенности германского материального права. Определяющей особенностью рассматриваемого периода является отсутствие тотальности политической власти по сравнению как с предшествовавшим периодом господства Рима, так и с периодом последующим, а именно с усилением роли государства в период позднего Средневековья. Имеются исторические свидетельства, повествующие о князьях, которые правили тиранически, но подобное правление было совсем иного рода, нежели политические амбиции правителей Нового времени.

В отсутствие объединяющей политической власти складывается новая форма социальных отношений, называемая феодальным строем. Земли феодалов и их вассалов были независимыми от влияния королевской власти. Фактически землевладельцы-феодалы были и военноначальниками для своих вассалов, управляли административным аппаратом в границах своего лена и вершили суд над подданными в своих владениях. Так появилось феодальное ленное право. От государственных центральных органов могли исходить лишь некоторые специальные правовые предписания, касающиеся особо важных дел. Помимо римского права и феодального ленного в Средние века существовало право каноническое, которое сильно влияло на общественную жизнь европейских стран. Большое значение уделялось развитию римского права завещания в соответствии с церковными интересами.

В рассматриваемый период сосуществовали феодальное ленное право и каноническое, выражавшие потребности двух социальных систем. Юридическая техника римского права использовалась в обеих правовых системах в соответствии с насущными потребностями социальных групп, формировавших правовые нормы. Сложность законотворчества в Средние века не исчерпывается описанными выше формами права. Широкое распространение получило городское право, уровень развития которого зависел от уровня социально-экономического развития конкретного города. Крупные торговые города разрешали маленьким городам пользоваться их законами (город Любек имел около 100 городов, использовавших его право; Марбург распространял свое правовое влияние на многие города Средней Германии). Правовые нормы различались в зависимости от местности применения нормы или социальной группы, которая эти нормы практиковала.

В эпоху Возрождения такая форма правосознания перестала быть определяющей. Философия Декарта, Спинозы, рефлексии в области естественного права способствовали развитию этого процесса. В этот период начинает складываться пенитенциарная система. Например, в Англии этот процесс начинается в XII в. как следствие централизаторской политики Генриха II и проведенной им судебной реформы. Впервые были учреждены центральные официальные суды, действовавшие под властью короля. Ранее суд вершился на основании местных обычаев под председательством шерифов и вице-графов. В XII в. появляются тюрьмы, которые становятся важнейшим институтом пенитенциарной системы в средневековой Англии.

Философия Просвещения и рационалистическая теория естественного права вызвали революционные изменения в развитии права. Философы и ученые настаивали на отделении религии от гражданского порядка и права, которое должно быть основано на постигнутой лишь разумом справедливости. Впоследствии рационалистическое учение об естественном праве стало ключевым для трансформации общественных институтов. Решающее значение имели работы Христиана Томазия, философа и юриста, создавшего «секуляризованное» учение о естественном праве. На протяжении XVI–XVII вв. королевская власть одержала победу над феодальной системой общественных отношений, но под влиянием идей Просвещения она теряла свое могущество. Достаточно вспомнить трактат Монтескье «О духе законов» 1748 г., где обосновывается необходимость установления конституционной монархии.

В XVIII в. начинается так называемая эпоха кодификаций. Философские идеалы Просвещения стали источником твердой веры в возможность создания совершенного законодательства с помощью рационального метода и на основании анализа естественного права. Основы новой теории просвещенной монархии разработал правовед и философ Х. Вольф. Эти законы не основаны на представлении о единстве правового субъекта. Напротив, текст закона предусматривает существование различных групп правовых субъектов и предписывает им соответствующий набор прав. Кодификации этого периода традиционно выделяли три группы субъектов права: знатные, буржуа и крестьяне. Отсутствие положения о единстве субъекта права согласовывалось с характерным способом рецепции идей просвещения. Идея осуществления народного благоденствия требовала установления грандиозной системы регламентирования.

Вопрос отношения власти, закона и индивида имеет свою предысторию еще в античной и средневековой философии. В античной философии главенство разума и закона рассматривалось как необходимая основа справедливого политического устройства. В средневековой философии и практике политической жизни власть понималась как часть трансцендентного и служащего ее основанием порядка. На смену средневековым представлениям приходит идея суверенитета как абсолютной власти короля. Воодушевленные идеями Руссо, французские революционеры утвердили в Декларации прав человека и гражданина новое понятие суверена: суверенитет принадлежит более не просвещенному монарху, но коллективному телу нации. Взгляд философов революционного периода на природу суверенитета был весьма оптимистичным. Согласно их воззрениям, суверенитет, будучи воплощенным в теле нации, не является угрозой, напротив, только так могут быть гарантированы индивидуальные права и предотвращена возможная деградация политических институтов. Практика революционного процесса быстро актуализировала проблему трансформации республиканских институтов в направлении установления деспотического режима.

Опыт революции был не единственным способом разрешения проблемы отношения власти и права. Политические и социальные институты Англии служили источником вдохновения для философов и правоведов Западной Европы. Тип конституционной монархии Англии представлял собой умеренный вариант идеала Просвещения. Индивидуальная свобода, которая понимается как удовлетворение частных интересов в рамках рациональных отношений собственности и контракта, является естественной основой порядка, существующего независимо от вмешательства суверена, легитимность власти которого основана на функциональной связи с обществом. Подобное решение было обосновано в работах Дж. Локка, Д. Юма, Ф. Хатчесона, А. Смита и У. Блэкстона. В отличие от французских просветителей работы этих философов не включали элементов утопии, а были результатом исследования и обобщения предшествующего развития истории Англии.

Еще одной «моделью» можно считать опыт практического и теоретического создания правового государства в Северной Америке. Теоретические постулаты идеологов Американской революции являются развитием английской философии общего права. После этих событий предыстория понятия «правовое государство» заканчивается.

В новоевропейской политической философии можно выделить две основные традиции анализа феномена правового государства: концепция «господства права» (rule of law), разрабатываемая в англо-американской либеральной философии, и концепция правового государства, доминирующая в юридической науке континентальной Европы, основанная на рационалистической этике И. Канта и Г. В. Ф. Гегеля. Само выражение «правовое государство» (Rechts staat) является немецким, в английском языке ему соответствует понятие «господство права» (rule of law). Термин «правовое государство» начинает использоваться в начале XIX в. сначала в Германии (благодаря трудам К. Т. Волькера, Р. Моля), а потом повсеместно получает широкое распространение.

Концепция «господства права» разрабатывалась в рамках либеральной традиции и была выражением специфических политических и культурно-исторических условий исторического развития Англии. Рационалистическая доктрина естественного права не получила распространения в англо-американской правовой мысли. Англо-американское общее право имеет ряд существенных отличий от континентального права. Общее право не знало влияния римского права и кодификационных техник. В Средние века обычное право Англии было дополнено системой права справедливости и развивалось, не будучи дополненным законодательством.

В отличие от немецкого государства как источника законности в либеральной традиции сформировался идеал приоритета частных прав и ограниченного государства. Единственным теоретиком рационалистической концепции естественного права в Англии был И. Бентам. В Англии его теория не была принята, в то время как республиканская Франция присвоила ему звание почетного гражданина. Бентам выступал за рациональную кодификацию, подвергая резкой критике бессистемность английского общего права. Идеалы рационалистической механицистской философии не имели успеха среди интеллектуальной элиты Англии. Хорошо иллюстрирует этот факт то, что работа английского юриста XVIII в. У. Блэкстона «Комментарии к законам Англии» (1765–1768 гг.) направлена против теории Х. Вольфа. Характеризуя правовую систему Англии, Блэкстон пишет, что основной частью общего права является обычай, а судебные решения являются свидетельством существования и действенности обычая. Система прецедентного права означает, что при рассмотрении дела судьи должны обращаться к решениям, принятым ранее. Только так правосудие может быть единообразным и стабильным.

Основы современного понимания концепции «господства права» заложил английский правовед А. В. Дайси. Господство права есть особая характеристика английской конституции. В работе «Основы государственного права в Англии. Введение в изучение английской Конституции» Дайси выделяет три значения термина «господство права». Во-первых, этот термин означает отсутствие правительственного произвола: «Этим термином мы выражаем прежде всего ту мысль, что никто не может быть наказан и поплатиться лично или своим состоянием иначе, как за определенное нарушение закона, доказанное обычным законным способом перед обыкновенными судами страны» [Дайси, 1905, с. 209]. В континентальных странах, не унаследовавших английских традиций, наблюдается произвол исполнительной власти. После своего посещения Англии Вольтер говорил, что это – страна, где подчиняются законам, а не капризам.

Во-вторых, «говоря о “господстве права” как о характерной особенности нашей страны, мы выражаем не только то, что у нас нет никого, кто был бы выше закона, но и нечто совершенно иное – именно, что у нас всякий человек, каково бы ни было его звание и положение, подчиняется обыкновенным законам государства и подлежит юрисдикции обыкновенных судов» [Там же, с. 216]. Всякое лицо – от министра до сборщика податей – подлежит ответственности за проступок, как и всякий гражданин.

В-третьих, значение термина «господство права» предполагает, что «общие принципы конституции, как, например, право свободы личности или право публичных собраний (митингов) являются у нас результатом судебных решений, определяющих права частных лиц, представляемых на решение судов; между тем по многим из иностранных конституций обеспечение прав частных лиц (каково бы оно ни было) зависит, как кажется, от общих принципов конституции» [Там же, с. 219].

В странах общего права гарантией соблюдения принципов верховенства права является деятельность судов. Право парламента по установлению общих норм ограничивается правом суда определить значение и верное применение нормы. Суды ограничены следующими требованиями: равенство и применимость к неопределенному кругу лиц.

В XX в. концепции «господства права» разрабатывали О. Диксон, Л. Фуллер, Р. Дворкин, Дж. Холл, Дж. Финнис, Дж. Ролз, Т. Аллан, Дж. Маршалл и др. В странах общего права взгляд на содержание конституционного права ограничивается не только рассмотрением конституционных норм и конституционных принципов, которые обеспечены санкцией. Конституционное право состоит прежде всего из обычаев, принципов и норм, которые относятся к сфере нравственного принуждения.

Подобного понимания основ конституционного строя придерживаются суды Великобритании, где «конституция не учреждена, но выросла». Дж. Ст. Милль считал, что политические учреждения являются произведениями людей и полностью обязаны их воле. Принципы традиции верховенства права в странах общего права позволяют говорить о том, что в ней не имеет места позитивистский подход, который отрицает связь права и морали. В англо-американской либеральной традиции эта связь осознается как фундаментальная для права вообще.

В странах континентальной Европы основы теории правового государства были заложены в рационалистической моральной философии И. Канта и Г. В. Ф. Гегеля. Важнейшим следствием гносеологии и этики Канта стало то, что в основу правовой теории было положено учение о морали и долге. В работе «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» Кант писал, что целью человечества является достижение всеобщего правового гражданского общества. Положительное право (источником которого является воля законодателя, а основанием – принуждение) должно соответствовать естественному праву [Кант, 1965].

Правовым является государство, в котором соблюдаются естественные права и не пренебрегают свободой, равенством и независимостью отдельных индивидов. Организация государственной власти должна строиться на принципе разделения властей, а лучшая форма государства – республика, поскольку в ней сочетаются закон, свобода и принуждение. «Проблема создания государства, – отмечает Кант в сочинении «К вечному миру», – разрешима, как бы шокирующе это ни звучало, даже для дьяволов (если только они обладают рассудком). Она состоит в следующем: так расположить некое число разумных существ, которые в совокупности нуждаются для поддержания жизни в общих законах, но каждое из которых втайне хочет уклониться от них; так организовать их устройство, чтобы, несмотря на столкновение их личных устремлений, последние настолько парализовали друг друга, чтобы в публичном поведении людей результат был таким, как если бы они не имели подобных злых устремлении» [Кант, 2006, с. 458].

Принудительное подчинение закону посредством санкции способно создать правовое по форме государство. «Законодательство, которое делает поступок долгом, – утверждал Кант, – является этическим; законодательство, которое допускает иной мотив – юридическое. Мотив, отличный от идеи долга, заимствуется от патологических определяющих оснований произвола склонностей и антипатий, а среди них – от определяющих оснований последнего рода, потому что законодательство должно принуждать, а не быть привлекательной приманкой» [Там же, с. 126]. В отношениях между государствами правовому по форме общению способствует сила денег. Дух торговли рано или поздно овладевает всеми государствами, желание этот интерес реализовать вынуждает государства к установлению доброжелательных отношений.

Особенностью немецкой правовой философии является государственно-моральный эссенциализм, где именно государство понимается как источник установления господства права. Для англо-американской традиции «господства права» определяющим является не метафизическое учение о сущности государства, а конкретный исторический подход. Отсюда различное понимание источников права. В немецкой традиции право носит императивный характер и гарантируется государством. В англо-американской традиции большее значение придается сфере автономии индивида, которая недоступна влиянию государства. Источником права считается обычай, установившийся в практике взаимодействия индивидов.

1.4. От «религиозного государства» к секуляризированным политическим институтам: исторические дилеммы модерна

В работе «Политическая теология» К. Шмитт замечает: «Все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия. Не только по своему историческому развитию, ибо они были перенесены из теологии на учение о государстве, причем, например, всемогущий Бог становится всевластным законодателем, но и в их систематической структуре» [Шмитт, 2000, с. 57]. Это справедливо не только для концептуального измерения политики, но и для институционального. Современные демократические институты являются продуктом длительного процесса секуляризации «религиозного государства».

Под религиозным государством здесь понимаются европейские средневековые монархии, существовавшие в условиях двухполюсной модели общества, с характерными религиозными механизмами легитимации политической власти. Символическая практика миропомазания, получившая широкое распространение в IX в., ставила государя превыше людей, власть монарха приобретала священный характер. Однако священнослужитель, совершавший помазание короля или императора от имени Бога, в данном символическом акте оказывался превыше монарха. В этом состоит одно из главных противоречий, в значительной степени определяющих ход европейской истории вплоть до Реформации, когда государство утрачивает свой сакральный смысл.

Двухполюсная модель общества, сложившаяся в средневековой Европе в результате автономного развития государства и церкви, не знает аналогов в мировой истории. Два конкурирующих между собой института, в равной степени претендующих на абсолютную лояльность подданных, для убедительного обоснования своих притязаний были вынуждены прибегать к рациональной аргументации. Рационализация политической дискуссии, в которую была вовлечена значительная часть европейской интеллектуальной элиты, выступающей в качестве апологетов государства или церкви, имела важные последствия как для развития политической теории, так и для становления современных демократических институтов.

Предметом дискуссий становились общественное благо и методы его достижения, приемлемые формы взаимоотношений светской и духовной власти и границы их компетенции, роль суверена и надлежащее поведение подданных, например, в случае, если монарх оказывался тираном. Следует согласиться с историком Г. Кенигсбергером, усматривающим в конфликте государства и церкви истоки принципов современной демократии и правового государства. «Инициаторы средневековых споров, – отмечает он, – добились главного: они заложили фундаментальную и жизненно важную западноевропейскую традицию – традицию поиска правовой защиты от тирании. Эта традиция требовала, чтобы любая политическая власть опиралась не только на прецедент или силу, но и имела бы рациональное оправдание» [Кенигсбергер, 2001, с. 183].

Как и в определенные периоды истории Европы, в России церковь исторически поддерживала культурное и политическое единство обширных территорий. Русская православная церковь позаимствовала византийскую идею «симфонии властей», т. е. гармонического единства церкви и государства. Но «симфония» существовала лишь на идеальном уровне. В силу сложившихся политических и культурных традиций в России государство неизменно оказывалось более сильным партнером, и предполагаемая гармония на практике оборачивалась господством государства над церковью, признавшей власть князя над собой, – принцип, совершенно неприемлемый для римской церкви со времен «папской революции» XI в. Конфликт лояльности и борьбы между церковью и государством, имевший огромное значение в истории Западной Европы, практически отсутствовал в России. Петр I церковной реформой, опираясь на протестантский опыт, окончательно утвердил главенство государства над церковью, которая «не есть иное государство», но должно «наравне с другими сословиями» подчиняться государственным законам.

Поскольку христианство в Римской империи добилось победы при непосредственной поддержке государства, церковь неизбежно должна была вовлечь его в религиозные споры, одновременно став активным участником сугубо политических дискуссий. К началу V в. церковь представляла собой достаточно организованный властный институт (епископы в Риме, Александрии и Антиохии были своего рода соправителями), но все же зависимый от государства.

Крушение Западной Римской империи имело далеко идущие последствия. Во-первых, был нанесен сокрушительный удар по идее римского государственного всемогущества. Римское единство окончательно перестает быть государственным. По мере того как на местах влияние императора слабело и его заменяли правители варварских государств, епископы нередко оказывались единственными представителями римской власти; церковь стала единственной наследницей Pax Romana и его универсалистской идеи вселенского города. Во-вторых, становится возможным фактически автономное развитие католической церкви, так как в тот момент нет достаточно влиятельной политической силы, способной подчинить себе церковь.

Независимое развитие церковной организации и христианской теологии привело к появлению идеи нового универсалистского сообщества, главой которого рассматривалась церковь. Концептуальное оформление эта идея получила в трактате Августина Блаженного «О Граде Божьем», ставшем социально-политической программой римского католицизма, сохранившей актуальность вплоть до понтификата Бонифация VIII. Римской государственной идее вселенского города Августин противопоставляет оригинальную идею всемирного Града Божия. В социально-политическом порядке церковь является вселенской, Божественной организацией, которая господствует над всеми, воплощает в себе идеал universalis ordo.

Государство, или Град Земной, согласно Августину, есть результат изначальной порочности человека и принадлежит миру зла. Государство, чуждое церкви, символизирующей справедливость, ничем не отличается от шайки разбойников. Когда «разбойничье общество» разрастается и приобретает территории, подобно Риму, оно становится государством, но с переменой названия сущность общежития не меняется. Августин дает следующее классическое определение народа, созвучное цицероновскому: «Если это собрание не животной толпы, а существ разумных, и если оно объединено общностью любимых ими вещей, оно не без основания носит название народ. Народ будет, конечно, настолько лучше, насколько он единодушен в лучшем, и настолько хуже, насколько единодушен в худшем» [Блаженный Августин, 1998, с. 365]. Августин противопоставляет языческому царству не идеал нормального христианского государства, а лишь церковь – Град Божий как единственно возможный общественный союз. На земле Град Божий и царство земное «переплетены и смешаны между собой», так что определенных границ между тем и другим не существует. Церковь заменяет и упраздняет собой мирской союз, поглощая его атрибуты и функции, делегируя их при необходимости.

Главными проводниками универсалистской идеи Града Божьего в Средние века следует считать короля франков Карла Великого, основателей Священной Римской империи Оттонов и папу Григория VII. В первых двух случаях имел место взаимовыгодный политический союз, пусть и крайне недолговечный. Представители каролингской династии Пипин III и Карл Великий предоставили церкви контроль над Римом и Центральной Италией, а также защиту от внешних и внутренних врагов и, как следствие, возможность дальнейшего автономного развития. Церковь обеспечила легитимность смены правящей династии помазанием Пипина как короля, а затем провозгласила Карла императором. В качестве императора Карл потребовал новой присяги, подчеркивая свое положение попечителя о благе народа и церкви, поставленного Богом.

Оттон позиционировал себя в качестве преемника Карла Великого и всячески старался укрепить франкские традиции власти, прагматично используя церковь, с одной стороны, для легитимации своих властных притязаний, с другой – для борьбы с центробежными тенденциями каролингского феодализма. Созданная Оттоном система «имперской церкви» предполагала духовную инвеституру – назначение высшего духовенства императором из числа доверенных лиц, а также принципиальное привлечение епископата к потребностям управления империей. Лояльные императору князья церкви наделялись светской властью, ранее принадлежавшей каролингским графам, противившимся возрастающему могуществу государства Оттона. Система имперской церкви обеспечивала контролируемую ротацию элит: поскольку высшее духовенство давало обет безбрачия, оно не могло сделать свои епископства наследственными.

К XI в. инвеститура светскими владыками была распространена по всей Европе. Духовенство фактически было включено в феодальную иерархию. И здесь содержится одно из главных противоречий феодализма – возникший кризис лояльности: перед епископами встала дилемма приоритета светского или церковного подчинения. Очевидно, что существование двух автономных центров власти, вооруженных универсалистской идеей и претендующих на абсолютную лояльность подданных, рано или поздно приводит к открытому конфликту.

Власть папства значительно укрепилась в середине XI в., когда соединились результаты параллельных процессов: реализация папской программы «свободы церкви», движение за монастырскую реформу и появление на папском престоле ряда амбициозных и дальновидных личностей. Позиция святого престола и клира, поддерживающего клюнийскую реформу, состояла в том, что «епископы поставлены Богом, они поставляют королей, но короли поставлять епископов не могут, но должны чтить их, ибо даже в преступном пастыре живет Дух Святой. Инвеститура тождественна с симонией, которая является тягчайшим заблуждением; государям может принадлежать лишь право согласия» [Карсавин, 2003, с. 143–144].

На Латеранском соборе 1059 г. был принят декрет об избрании пап коллегией кардиналов и предоставлении всему остальному клиру и миру лишь «права молчаливого согласия», устранена возможность вмешательства императора в избрание папы. Григорий VII пошел дальше и в Dictatus papae сформулировал бескомпромиссные требования папства, включая право на низложение императора, которое было применено в отношении Генриха IV. Радикальная политика Григория VII стала логическим завершением политической интерпретации идей Августина о первенстве духовного над мирским и сделала очевидными властные амбиции церкви.

В дальнейшем произошло еще несколько крупных конфликтов империи и церкви, в результате которых империя окончательно утратила свой религиозный характер. При Барбароссе теоретическое обоснование империи ищут не столько в идее религиозного единства, сколько в римском праве с его тенденцией к универсализму. В ходе борьбы с последними императорами Салического дома церковь, опирающаяся на поддержку европейской интеллектуальной элиты, по большей части ею же сформированной, разработала сложную теорию папского верховенства как в самой церкви, так и в отношениях со светской властью, подкрепив ее соответствующими положениями канонического права. На институциональном уровне была создана крайне эффективная панъевропейская структура с централизованной властью и развитой бюрократией.

С начала XIV в. возникающие абсолютистские монархии оказались намного более грозными соперниками для церкви. Во-первых, монархии нового типа имели иной идеологический базис, чем империя. Императоры выступали с тех же позиций, что и папство: они отстаивали саму природу универсальной власти, трактуя ее в духе традиций Римской империи. Монархии не притязали на вселенскую власть: короли провозглашали суверенитет в пределах их собственных владений. Чем более организованными становятся монархии, тем решительнее они демонстрируют свои амбиции контролировать церковь и ее имущество на своих территориях.

Достаточно радикально это продемонстрировал французский король Филипп IV, обложив налогом французскую церковь. В ответ Бонифаций VIII потребовал от французского духовенства выйти из повиновения монарху, что выглядело как подрыв идеи суверенитета. В 1301 г. по приказу Филиппа IV подвергся суду французский епископ, что было посягательством на юрисдикцию церковных судов. Подобный прецедент имел место в Англии, когда в 1164 г. Генрих II издал Кларендонские постановления, в которых предусматривалась подсудность клириков по уголовным преступлениям светским судам. Филипп Красивый был более последователен в своих требованиях, чем Генрих II, и конфликт с Бонифацием в конечном итоге завершился Авиньонским пленением папства. Позднее европейские монархи выдвигали требования не менее радикальные. Так, в 1508 г. «наихристианнейший государь» Фердинанд II Арагонский, именуемый также Фердинанд Католик, грозил вывести свои королевства из-под папской юрисдикции. В 1536 г. Генрих VIII разрывает отношения с Римом и при согласии парламента проводит Акт о супремации, по которому король провозглашается главой английской церкви. В 1527 г. шведский король Густав I, опираясь на институт сословного представительства – риксдаг, фактически конфискует в пользу короны всю собственность шведской церкви и ограничивает юрисдикцию епископов. Эти действия монархов являлись следствием развертывания Реформации.

Ключевое значение для секуляризации политических институтов имеет Реформация. Развивая идею «всеобщего священства», Мартин Лютер в теории упраздняет церковную иерархию. Средневековая идея статуса, имеющего божественную санкцию, заменяется представлением о профессиональной функции в динамичной системе отношений. Лютер разграничивает компетенции духовного и светского правления, лишая церковь статуса института политической власти: «Два правления должны усердно разделяться, и оба должны оставаться: одно, которое делает благочестивым; другое, которое создает внешний мир и защищает от злых дел. Ни одного из них недостаточно в мире без другого» [Лютер, 1994, с. 137]. Лютер не стремится к тому, чтобы видеть в христианском правопорядке некий универсалистский общественно-политический идеал. «Невозможно, – утверждал он, – чтобы христианский порядок распространялся на весь мир, или на целую страну, или на большую группу людей. Ведь злых всегда гораздо больше, чем благочестивых» [Там же, с. 136]. Основная функция государства, сохраняющего свою идеологическую нейтральность, состоит в поддержании социального порядка при помощи карательных мер. Отталкиваясь от идеи «всеобщего священства», Лютер не исключает возможность вмешательства светской власти в дела духовные. Князь, реализуя принцип «всесвященства», может вмешиваться в духовные дела общины, и это не должно рассматриваться как посягательство на недоступную для него сферу.

1.5. Демократия и конституционализм как историческая проблема

В ХХ в. в Западной Европе и США представление о единстве демократической и конституционной традициях принимается в качестве аксиомы. Так, незадолго до краха СССР Ю. Хабермас писал: «В нынешнем наследии европейской государственной системы национализм лишен привлекательности – движение осуществляется в направлении постнационального общества… мы сможем получить утвердительный ответ на вопрос об актуальности французской революции, обратившись к тому единственному, что у нас осталось, – к тем идеям, которые инспирировали демократическое правовое государство. Демократия и права человека образуют универсальное ядро конституционного государства, различные варианты которого обязаны своим происхождением американской и французской революциям. Этот универсализм сохраняет свою преобразующую силу и жизненность не только в странах третьего мира и сфере советского влияния, но также и в западноевропейских странах, где патриотизм в отношении конституции обретает новое значение в связи с меняющимся правом гражданства» [Хабермас, 1992, с. 59–60].

Такого рода сближение демократии и конституционализма восходит не только к традиции политической философии, но определяется и иными факторами, в том числе «мифологией демократии», которую можно свести к трем «мифам»: «1. Что свобода сама по себе создает гарантии прав, иначе говоря, что нет особой необходимости в институциональных и процедурных гарантиях, достаточно лишь освободить народ от “угнетения”… 2. Что существует “воля” народа, способная определять управленческие решения… 3. Что “воля” народа может быть выявлена простым голосованием, после чего она приобретает силу закона, образуя основу народного суверенитета» [Сергеев, 1999, с. 19].

Важный элемент «демократического мифа» – попытки теоретиков и политиков связать концепцию конституционализма с традицией древнегреческой демократии, что хорошо просматривается, например, в первоначальном проекте Преамбулы к Европейской Конституции, оглашенной 28 мая 2003 г. Преамбулу предваряла препарированная цитата из знаменитой «эпитафии» Перикла, сочиненной историком Фукидидом: «Наша Конституция утверждает демократию, поскольку власть не находится в руках меньшинства, а принадлежит всему народу». Критикуя столь произвольное толкование слов Перикла (или самого Фукидида), итальянский историк и филолог Лучано Канфора писал: «Вот что говорит Перикл в весьма содержательной речи, которую Фукидид ему приписывает: “Слово, которое мы используем, чтобы обозначить наш государственный строй, /очевидно, что передавать politeia как ‘конституция’ означает впадать в модернизацию, в заблуждение/, – демократия, поскольку управление /тут употреблено именно слово oikein/ принадлежит не меньшинству, а большинству / то есть речь не идет ни о ‘власти’, ни о ‘всем народе’/. Перикл продолжает: ‘Но в частных делах все пользуются одинаковыми правами, а следовательно, в нашей общественной жизни царит свобода’ (II, 38)”. Можно как угодно обыгрывать эту фразу, но смысл ее все-таки в том, что Перикл противопоставляет ‘демократию’ и ‘свободу’… Демократия – термин, с помощью которого противники ‘народовластия’ обозначали таковое правление, стараясь подчеркнуть как раз его насильственный характер (kratos именно и обозначает силу, выражающую себя в принуждении). Для противников политической системы, вращающейся вокруг народного собрания, демократия означала умерщвление свободы» [Канфора, 2012, с. 16].

Концепции демократии и конституционализма с Нового времени до наших дней во многом определялись стремлением их создателей солидаризироваться с древними критиками того типа демократического правления, которое сложилось в полисах древней Греции. «Во всякой земле, – утверждал автор псевдо-Ксенофонтовой «Афинской политии», – лучший элемент является противником демократии, потому что лучшие люди очень редко допускают бесчинство и несправедливость, но зато самым тщательным образом стараются соблюдать благородные начала, тогда как у простого народа – величайшая необразованность, недисциплинированность и низость. Действительно, людей простых толкают на позорные дела скорее бедность, необразованность и невежество – качества, которые у некоторых происходят по недостатку средств. Может быть, кто-нибудь скажет, что не следовало бы допускать их всех без разбора говорить в Народном собрании и быть членами Совета, а только самых опытных и притом лучших людей. Но афиняне и в этом отношении рассуждают совершенно правильно, предоставляя говорить в собрании и простым, потому что если бы только благородные говорили в Народном собрании и обсуждали дела, тогда было бы хорошо людям одного положения с ними, а демократам было бы нехорошо. А при теперешнем положении, когда может говорить всякий желающий, стоит ему подняться со своего места, будь это простой человек, он изыскивает благо для самого себя и себе подобных» [Античная демократия…, 1996, с. 92].

Хотя в эпоху модерна появлялись горячие поклонники радикальной афинской демократии (Руссо, якобинцы, а потом и революционеры в XIX и XX вв.), следует считать, отмечает французский политолог Б. Манен, правильным положение, согласно которому «современное демократическое правление возникло из политической системы, которую ее основатели считали противоположностью демократии. Сегодняшнее словоупотребление различает “представительную” и “прямую” демократию и относит их к разновидностям одного типа правления, но то, что мы сейчас называем представительной демократией, имеет свои корни в системе институтов (учрежденных в результате английской, американской и французской революций), которая поначалу вовсе не воспринималась формой демократии или правлением народа… Мэдисон и Сийес… различали представительное правление и демократию» [Манен, 2008, с. 9].

Слияние принципов конституционализма и представительной демократии и их институционализация – результат революционных переворотов в Западной Европе и Северной Америке в XVII–XVIII вв. В концептуальном плане решающую роль играло развивавшееся на протяжении столетий переосмысление европейскими народами правового опыта и конституционного устройства Древнего Рима. По мнению Дж. Сартори, «наша юридическая традиция является римской, а не греческой. Опыт греков показывает нам как не приниматься за дело, если мы желаем свободы под эгидой права. Римляне… ставили перед собой более поддающуюся решению проблему. Как отмечал Виршубски, “римская республика никогда не была… демократией афинского типа; и eleutheria, isonomia и parrhesia, которые в основном формировали облик последней, казались римлянам более близкими к licentia (вседозволенности. – В. Г.), чем к libertas”… римская юриспруденция не вносила непосредственный вклад в специфическую проблему политической свободы. Но она внесла существенный косвенный вклад, развивая идею законности, последующей версией которой является англо-саксонское правовое государство» [Sartori, 1987, p. 307].

Чтобы римская правовая и конституционная традиция стала основой современного конституционализма и представительной демократии, понадобился столетний опыт «экпериментирования» с древнеримскими практиками путем постепенного отбора их наиболее существенных элементов. Один из таких элементов – концепция «смешанной конституции», разработанная в древнегреческой политической мысли классической эпохи (Пифагор и пифагорейцы, Платон, Аристотель) и окончательно оформленная в трудах Полибия и Цицерона. Автор «Теории смешанной конституции в античности» К. фон Фриц писал, что в работах Полибия «она оказала наибольшее воздействие на современную политическую теорию и практику. Теория Полибия вызвала интерес, потом была рассмотрена и с некоторыми изменениями принята Цицероном в его сочинении “О государстве”… Св. Фома Аквинский имел некоторое представление о ней и в какой-то степени испытал ее влияние. Макиавелли… в своем сочинении “Рассуждения” (глава 6) повторяет некоторые страницы 6-й книги Полибия в пересказе… С этих пор теория в той форме, которую ей придал Полибий… оставалась важной нитью в современной европейской политической мысли, достигнув своей кульминации в труде Монтескье “О духе законов”… для Монтескье английская конституция играла ту же роль, что и римская конституция для Полибия…» [Фриц, 2007, с. 23].

Анализ эволюции концепции римского конституционализма в английской правовой и политической мысли представлен в работе К. Скиннера «Свобода до либерализма». «Одна из главных обязанностей государства заключается в том, чтобы удержать тебя от нарушения деятельных прав твоих сограждан, и государство выполняет эту обязанность, налагая принудительную силу закона на всех в равной мере. Но где кончается закон, там начинается свобода. При условии что закон не удерживает тебя от деятельности посредством физического насилия или иных форм принуждения, ты сохраняешь способность к реализации своих возможностей (powers) по собственному усмотрению и, соответственно, сохраняешь свою гражданскую свободу. Эту доктрину можно обнаружить в римском праве, и с началом Гражданской войны ее подхватили многие легалистски настроенные роялисты, включая Гриффита Уильямса, Дадли Диггса, Джона Брэмхолла и, чуть позднее, сэра Роберта Филмера… этот тезис представлен в Левиафане Гоббса» [Скиннер, 2006, с. 18–19].

Рисуя картину рецепции римской политики – правовой теории в англо-саксонской общественной мысли, К. Скиннер (как К. фон Фриц и другие исследователи) проходит мимо важного этапа, связанного со стремлением внедрить римскую концепцию «смешанной конституции» в политическую практику эпохи позднего Средневековья. Инициаторами этого были крупнейшие мыслители и политические деятели «примирительного движения», тщетно стремившиеся реформировать римскую католическую церковь и не допустить раскола христианского мира, происшедшего в эпоху Реформации, т. е. через несколько десятилетий после краха этого движения.

Решающая роль в разработке проекта реформы принадлежала философам Жану Жерсону и Николаю Кузанскому, применившим концепцию «смешанной конституции» для ограничения автократической власти римских пап. В их учении церковь определялась как политическое сообщество, проблемы которого сходны с проблемами государства. Поэтому церкви необходимо создать правительство, приемлемое для существующих условий и совместимое с традициями прошлого. Роль такого правительства могли выполнять церковные соборы, т. е. официальные съезды высших католических иерархов, представляющих христианские общины католических стран и способных в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств (например, раскола папской власти в результате схизмы и др.) взять на себя выполнение высших властных полномочий. Соборы должны не только заниматься решением текущих повседневных проблем, но и стать регулярными подразделениями «церковной машины» со своими специфическими конституционными правами и обязанностями. Соборам следует передать высшую законодательную власть, в то время как папа становился «конституционным монархом».

В 1417 г. в связи с церковным собором в г. Констанце Ж. Жерсон опубликовал сочинение De potestate ecclesiastica et origine juris (О церковной власти и происхождении права), в котором он определил различие между должностью папы и лицом, которое временно исполняет эту должность. Лицо может ошибаться, но это не влияет на божественную природу занимаемого им положения. Папа должен быть, с одной стороны, объектом поклонения, а с другой – постоянным главой исполнительной власти. Его власть может рассматриваться как своеобразный «кредит доверия» от всего церковного сообщества. Он должен нести ответственность за руководство церковной организацией и не может на основании своего собственного авторитета устанавливать новые правила поведения или произвольно навязывать новации в области вероучения. Концепция Жерсона развивала постановление Констанцского собора 1414 г., в соответствии с которым собрание высших иерархов рассматривалось как выражение высшей церковной власти, полученной от Бога. Собор мог требовать послушания от всех рангов церковной иерархии, включая папу; он превращался в суверенный законодательный орган, фактически сводивший Папу Римского до роли представительной фигуры. Следующее постановление собора от 1417 г. – Decretus Frequens – санкционировало регулярный характер церковных съездов, обеспечивая постоянный надзор за политикой пап.

Жерсон настаивал на том, чтобы церковь рассматривалась как «смешанное правление», состоящее из монархических, аристократических и демократических элементов. Не разделяя положения о том, что церковь является всеобщей конгрегацией верующих, он рассматривал духовенство как демократический элемент, а собор – как разновидность аристократии. Собор должен обладать всеми полномочиями для ограничения власти папы, а в чрезвычайной ситуации он получает верховенство. Папе как монарху может быть оказано сопротивление только в случае «благочестивой необходимости». Жерсон признавал значение национального фактора в европейской политике, утверждая, что в случае отхода папы от «природного закона» или неспособности выполнять свои полномочия король как глава светской власти может созвать собор для его смещения, но не может выступать против папы от своего имени. Он стремился к единству действий светских владык в рамках христианского мира и выступал за создание международного правительства.

Отвергая идею национального суверенитета, Жерсон утверждал, что христианские короли должны быть заинтересованы в сохранении за церковью функций попечителя, заботящегося о благосостоянии паствы. Они не могут сами оценивать уровень угрозы этому благосостоянию со стороны политики пап, поскольку их эгоизм не в меньшей степени может быть опасным для благополучия подданных, поэтому государство, как и церковь, должно представлять собой «смешанное правление». Сильная монархия, подчиненная религии и разуму, в рамках которой сотрудничают те же три конституционных элемента, способствующие ограничению власти пап (при особой роли светской аристократии), может рассматриваться как идеал.

Аналогичные идеи развивались Николаем Кузанским в трактате «О католическом согласии» (De Concordantia Catholica) – философском и политическом манифесте Базельского собора (1431–1448 гг.). Он утверждал, что церковь и государство, сотворенные из различных частей единого универсума и имеющие собственные цели и долг, должны руководствоваться общими принципами. Отличие концепции Николая Кузанского от теорий предшественников заключалось в разработке федерального принципа объединения национальных сообществ в рамках собора при одновременном признании необходимости формирования международного правительства, создаваемого на основе демократических принципов. Собор должен обладать властью, так как он воплощает в себе принцип согласия национальных объединений, которое лежит в основе прочной системы права. Власть является выражением воли народа. Люди от природы свободны и равны, ими нельзя управлять без их согласия. Правительство необходимо именно для поддержания согласия и порядка, поэтому короли и церковные иерархи являются избранниками народа и выполняют его волю. Обладая властью на данном основании, они подчиняются закону, а не возвышаются над ним. Организованное на основе этих принципов сообщество рассматривается как результат реализации божественной воли, поскольку люди сотворены Богом и причастны к божественной природе. Государство и церковь как органы власти имеют различные задачи, но при всем своем различии имеют и общую народную основу. Церковь и государство не должны стремиться контролировать друг друга.

Учение Николая Кузанского было забыто в результате раскола христианского мира в период Реформации и усиления абсолютизма. Конституционализм как современная идея ассоциируется с политическими теориями Д. Локка, Ш. Л. де Монтескье и отцов-основателей США, лежащими в основе политической философии либерализма. Это обстоятельство дало Д. Сартори право утверждать, что «конституционные системы как в прошлом, так и в настоящем являются поэтому фактически либеральными системами». По его мнению, либеральная политика является конституционализмом. «Конституционализм ищет решение проблемы политической свободы в динамическом подходе к правовой концепции свободы. Это объясняет, почему мы не можем говорить о политической свободе без ссылки на либерализм. Я настаиваю – на либерализм, а не на демократию. Политическая свобода, которой мы пользуемся сегодня, является свободой либерализма, либеральным видом свободы, а не разновидностью ненадежной и сомнительной свободы античных демократий… вполне возможно вывести идею свободы из концепции демократии, но как-нибудь непрямолинейно, окружным путем. Идея свободы не следует из понятия народной власти, но из понятия равной власти, исократии» [Sartori, 1987, p. 309].

Центральная проблема либеральной политической теории – попытка примирить концепцию государства как внеличностную, основанную на праве систему власти с новым взглядом на права, обязанности и долг граждан. «Большинство либеральных и либерально-демократических теорий сталкивались с дилеммой нахождения баланса между мощью и справедливостью, властью и законом, обязанностями и правами» [Held, 1987, p. 42].

В современном обществе попытки разрешить такую дилемму нередко порождали скепсис. «Когда Монтескье и отцы американской конституции, – отмечал Ф. А. фон Хайек, – основываясь на опыте Англии, сформулировали концепцию ограничивающей конституции, они тем самым установили модель, которой с тех пор следует либеральный конституционализм. Их главной целью было создание институциональных гарантий личной свободы, а надежным механизмом достижения этого они считали разделение властей. В известной нам форме разделение власти на законодательную, судебную и административную ветви не оправдало надежд. Правительства всех стран сумели конституционными методами приобрести полномочия, в которых эти люди хотели им отказать… Конституционализм означает ограничение правительственной власти. Но… она сделалась совместимой с концепцией демократии, понимаемой как форма правления, в которой воля большинства по любому конкретному вопросу ничем не ограничена. В результате уже всерьез начали поговаривать о том, конституция – это старомодный пережиток, которому нет места в современной концепции власти» [Хайек, 2006, с. 20]. В этом заключении фон Хайека сформулированы основные исторические дилеммы современного конституционализма и сложность их теоретического осмысления.

Неразрывность исторического и теоретического подходов в анализе конституционализма и пессимистическая его оценка были в конце 1960-х гг. выражены К. Фридрихом в статье «Конституции и конституционализм». К. Фридрих пришел к следующему заключению: «Ни одна из этих обобщающих концепций конституции – будь то философские, политические или правовые (юридические) – неспособна подкрепить ясное понятие конституционализма как разновидности социального порядка, который составляет резкий контраст неконституционным системам, таким как тоталитарная диктатура… Первой и наиглавнейшей целью является защита индивидуального члена политического сообщества против вмешательства в личную сферу его чистой автономии. Каждый человек… желает, чтобы именно его „Я” было защищено… Подобное „Я” изначально определяется как сердцевина убеждений (convictional core), которая рассматривается в качестве „ненарушимой”, если „Я” утверждается в его уникальности и независимости. Оно рассматривается как право (или свобода) религии. За пределами этой сердцевины индивидуальная сфера варьируется. Конституционализм подчеркивал различные права в различные времена, и содержание этих прав подвергалось значительным изменениям… Теперь предпочитают термин „права человека”… Эти права подвержены дифференциации во времени и пространстве, и их реальное значение должно рассматриваться в категориях минимума, достаточного для защиты индивидуальной сердцевины убеждений» [Friedrich, 1968].

Позиция К. Фридриха вписывается в традицию, восходящую к Аристотелю, которая и была положена Д. Локком, Ш. Л. де Монтескье и парадоксальным образом – Т. Гоббсом и Ж.-Ж. Руссо в основу теории конституционализма. Она может быть сформулирована так: государство – это политически организованное общество. Оно представляет собой институт или совокупность институтов, которые с целью защиты определенных элементарных целей и условий жизни объединяют под эгидой единой власти обитателей четко определенной территории. Власть, подкрепленная авторитетом, творит закон. Как отмечал В. Вильсон, «государство – это народ, организованный для закона в пределах определенной территории» [Wilson, 1886].

Долгое время считавшийся наиболее успешным американский опыт реализации принципов либерализма не всегда вызывает у теоретиков радужные чувства. Как писал Ф. А. фон Хайек, «законодательство (т. е. выработка правил справедливого поведения) и тесно связанное с ним направление работы правительства по осуществлению конкретных целей» безнадежно перепутались, а «термин “закон” перестанет покрывать только универсальные и единообразные правила справедливого поведения, предотвращающие произвол. Задуманное разделение власти не удалось» [Хайек, 2006, с. 427].

Исходный принцип конституционализма – принцип разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную; их деятельность регулируется системой сдержек и противовесов, которая в условиях гигантского разбухания бюрократического аппарата рассматривается как одно из самых надежных средств против чиновничьего произвола. В XVIII в. создатели этой системы рассматривали ее как механизм, гарантирующий взаимоотношения правителей и управляемых и защищающий граждан от опасности узурпации власти правительством. Дж. Мэдисон предупреждал в «Федералисте», что «главная трудность состоит в том, что в первую очередь надо обеспечить правящим возможность надзирать над управляемыми; а вот вслед за этим необходимо обязать правящих надзирать за самими собой. Зависимость от народа, безусловно, прежде всего обеспечивает надзор над правительством, но опыт учит человечество: предосторожности тут отнюдь не лишни» [Федералист, 1993, с. 347]. В настоящее время политики и ученые склонны акцентировать внимание на поведении управляемых.

«Базовый принцип любой демократии, – отмечает М. ван Кревельд в книге «Американская загадка», – гласит, что большинство людей в большинстве случаев действуют рационально и при этом в каждом присутствует необходимый минимум бескорыстной доброй воли относительно друг друга и сообщества, в котором он живет… С самого начала, однако, было верно и обратное. Хотя государственная власть США была организована так, чтобы могла царить свобода, при этом имелось в виду и то, что народ должен знать свое место… Представление о народе как о большом, опасном животном, которое нужно держать в узде, особенно очевидно проявляется в сфере права: ни в одной стране нет такого числа законов, как в США» [Кревельд, 2006, с. 70].

В XXI в. конституционализм представляется, возможно, единственным средством стабилизации и дальнейшего развития новых национальных государств, включая и посткоммунистическую Россию. Политический конституционализм как инструмент демократии является сравнительно новым.

Ключевым моментом для развития принципов конституционализма является проблема суверенитета новых национальных государств. Эти принципы формировались на основе развития идеи власти, принадлежащей народу. В середине ХХ столетия этой идее был брошен вызов идеологами тоталитаризма типа Б. Муссолини, противопоставлявшего суверенитет государства народному суверенитету. Развитие федерализма в трудных для национальной государственности условиях может оказаться спасительным средством, которое еще в XVIII в. Монтескье рекомендовал будущим крупным демократическим государствам.

Контрольные вопросы

1. В чем заключается специфика понятия «политогенез» в современных гуманитарных науках?

2. Как соотносятся основные определения понятия «государство»?

3. Каким образом современные научные трактовки понятия «политика» влияют на интерпретацию феномена государства?

4. Какие экономические, социальные и политические факторы детерминируют последовательность трансформации политических институтов в древнем мире?

5. Какие исторические особенности отличают вождества (чифдом) от других политических институтов древности?

6. Какой вклад внесли вождества в формирование ранних государств в различных регионах мира?

7. Чем ранние государства отличаются от вождеств и от зрелых государств?

8. Каковы базовые характеристики древневосточных дес потий?

9. В чем состоят особенности «европейского пути» эволюции государственности?

10. Какие методологические принципы лежат в основе типологии государств Д. Норта, Д. Уоллиса и Б. Вайнгаста?

11. Чем отличается типология М. ван Кревельда от типологии Д. Норта, Д. Уоллиса и Б. Вайнгаста?

12. Каковы перспективы эволюции государств в эпоху глобализации?

13. Какие существуют основные подходы к трактовке понятий обычного и позитивного права?

14. Каковы основные этапы развития европейского права?

15. Каковы основные научные традиции в исследовании феномена правового государства?

16. В чем состоит основное институциональное противоречие «религиозного государства» средневековой Европы?

17. В чем состоят основные идеи универсалистской концепции общества Августина Блаженного?

18. Что такое инвеститура?

19. Чем отличается политическая аргументация абсолютистских монархий от империи в их полемике с церковью?

20. Какие идеи Реформации имеют ключевое значение для процесса секуляризации политических институтов?

21. Какие философские идеи и традиции лежат в основе современного понимания конституционализма?

22. В чем состоит вклад отцов-основателей США в развитии традиции европейского конституционализма?

23. В чем состоят принципиальные отличия античной демократии от современной?

24. Каковы перспективы консолидации новых национальных государств на основе принципов конституционализма в эпоху глобализации?

25. Как соотносятся демократия и конституционализм в историческом опыте и истории политической мысли?

Основная рекомендуемая литература

Кревельд М. ван. Американская загадка / М. ван Кревельд. – М.: ИРИСЭН, 2008. – 547 с.

Мишель А. Идея государства. Критический опыт истории социальных и политических теорий во Франции со времени революции / А. Мишель. – М.: Территория будущего, 2008. – 534 с.

Немецкая историческая школа права: сб. статей / Новгородцев П. [и др.]. – Челябинск: Социум, 2010. – 528 с.

Норт Д. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / Д. Норт, Д. Уоллис, Б. Вайнгаст. – М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2011. – 480 с.

Финнис Д. Естественное право и естественные права / Д. Финнис. – М.: ИРИСЭН: Мысль, 2012. – 552 с.

Хиггс Р. Кризис и Левиафан. Поворотные моменты роста американского правительства / Р. Хиггс. – М.: ИРИСЭН: Мысль, 2010. – 500 с.

Шмитт К. Государство: Право и политика / сост. В. В. Анашвили, О. В. Киль дюшов / К. Шмитт. – М.: Территория будущего, 2013. – 448 с.

Штёкль А. История средневековой философии / А. Штёкль. – М.: Либроком, 2011. – 312 с.

Эйкен Г. История и система средневекового миросозерцания / Г. Эйкен. – М.: Либроком, 2011. – 776 с.

Hieda T. Political institutions and elderly care policy: comparative politics of long-term care in advanced democracies / T. Hieda. – Houndmills, Basingstoke, Hampshire; NY: Palgrave Macmillan, 2012. – 231 p.

Дополнительная рекомендуемая литература

Опль Ф. Фридрих Барбаросса / Ф. Опль. – СПб.: Евразия, 2010. – 489 с.

Трубецкой Е. Н. Философия христианской теократии в V веке: учение Бла женного Августина о граде Божием / Е. Н. Трубецкой. – М.: URSS: Либ роком, 2011. – 152 с.

Эльстер Ю. Объяснение социального поведения: еще раз об основах социальных наук / Ю. Эльстер. – М.: ГУ – ВШЭ, 2011. – 190 с.

Dahl R. A. Modern Political Analysis / R. A. Dahl, B. Stinebrickner. – New Dehli: PHI Learning Private Limited, 2010. – 172 p.

Grossi P. A History of European Law / P. Grossi. – Oxford: Blackwell Publishing, 2010. – 220 p.

Глава 2. «Старый» и «новый» институционализм: объекты и особенности методологического подхода

В главе описано развитие понятия «институт». Прослеживаются ограниченность традиционных способов объяснения институциональных изменений в политике и причины возникновения современного институционального подхода. Показаны основные методологические принципы наиболее распространенных версий неоинституционализма. Рассмотрены проблемы методологической совместимости исследовательских программ неоинституционализма и политической культуры, а также теоретических парадигм политической антропологии и неоинституционального анализа политической институционализации.

Ключевые слова: Политический институт, институционализм, неоинституционализм, исторический контекст, институциональная вариативность, политическая культура как «зависимая» и «независимая переменная», неформальные институты, легитимация политической институционализации, легитимация насилия и принуждения, неопатримониализм.

В результате освоения данной главы студент должен:

знать основные особенности и тематическое своеобразие институционализма и различных форм неоинституционализма, основные особенности и тематическое своеобразие культурных исследований в рамках неоинституционального анализа;

уметь анализировать оригинальные научные тексты, выполненные в рамках различных моделей неоинституционализма;

владеть методологией анализа политических институтов в рамках различных версий неоинституционализма, методологией антропологического анализа и анализа культурных факторов эволюции политических институтов.

2.1. Определение института в современной политической науке

В политологическом знании отношение к категориям «институт» и «политический институт» претерпевало существенные изменения: от абсолютизации значения в период становления «старого» институционализма (начало XX в.) до ослабления внимания (по оценкам некоторых исследователей полного забвения) в период доминирования бихевиорализма (1950–1970-е гг.) и ренессанса с момента становления «нового» институционализма с начала 1980-х гг.

Используемое в римском праве понятие institution переводится как «учебник». В римском праве известны институции Гая; так называлась и одна из частей свода римского права Юстиниана I. Понятие «институт» (от лат. institutium – установление, учреждение, обычай) вошло в научный оборот в юриспруденции, где означало систему формально закрепленных правовых установлений, норм, законов, регулирующих официальные, государственные виды социальных отношений. Понимание института как нормативно-правовой основы политических процессов и явлений сохранилось до появления методологии «нового» институционализма.

Термин «институт» в неоинституционализме определяется как совокупность законов, правил игры, определенных кодексов поведения, типов отношений и связей. Согласно точке зрения Д. Норта, институт – это «созданные человеком ограничения, которые структурируют политическое, экономическое и социальное взаимодействие». Он рассматривает институт как совокупность «правил, механизмов, обеспечивающих выполнение социальных, экономических и политических взаимодействий и норм поведения, которые структурируют повторяющиеся взаимодействия между людьми» [Норт, 1993, с. 69–91].

Иными словами, институт отражает устойчивые и типичные реализовавшиеся в повседневной практике нормы поведения. В рамках теории рационального выбора акцентируются правила как варианты сознательного выбора политических акторов, но не учитываются иные, влияющие на деятельность людей обстоятельства – информация, установки, ценности и т. д. В такой трактовке поведение людей будет меняться вслед за изменением институтов, даже если система их ценностей и интересов останется неизменной.

В научной литературе сохраняется дискуссия по вопросу о включении в определение института неформальных практик. Некоторые ученые, например Дж. Цебелис, настаивают на том, чтобы анализировались только формальные практики, некоторые – формальные и неформальные (по терминологии Д. Норта – писаные правила и обычно неписаные кодексы поведения; вторые дополняют первые) [Норт, 1997]. По мнению Р. Даля, под институтом понимаются не только формальные и неформальные правила и механизмы их исполнения, но и организации, рассчитанные на длительный период, передаваемые из поколения в поколение как бы по наследству. Политические институты – это средства, с помощью которых «осуществляются политические процессы, реализуется власть в обществе, организованном в государство. Деятельность государства наиболее наглядно проявляется в подчинении своих граждан правительственной власти» [Политология, 2007, с. 17]. В неоинституционализме государство как основной политический институт влияет на общество в не меньшей степени, чем подвергается воздействию с его стороны.

Специфика политических институтов проистекает из самой сути политики, которая соотносится со сферой публичных действий и распределительных мер. Она проявляется в виде стремления «к участию во власти или оказанию влияния на власть» [Вебер, 1990, с. 646]. Таким образом, институтам отводится роль основных посредников в оформлении политического поведения; именно они оказывают решающую роль в формировании и выражении индивидуальных политических ценностей (справедливость, коллективная идентичность, доверие, солидарность и т. д.) и предпочтений, задавая тем самым рамки политического выбора индивидов. Они рассматриваются в качестве полноценных акторов, имеющих собственные интересы и оказывающих влияние на формирование интересов различных социальных групп.

Для различных методологий значимость институтов в политических процессах существенно различается. Если для классического институционализма и неоинституционализма институты исключительно важны, то, например, в марксизме институты не рассматриваются как независимые переменные; они определяются как средство осуществления человеческой деятельности и общественных отношений и анализируются как «поле битвы» между классами, которые отличаются экономическими интересами. В марксизме институты зависят от общественных отношений, прежде всего производственных.

Институты нередко определяются как совокупность учреждений, установлений с определенной структурой и субординацией, воспроизводимой с течением времени совокупностью норм и правил, упорядочивающих социально-политические отношения между организациями и людьми. Некоторые исследователи, например Ж. Блондель, предпочитают рассматривать институт одновременно и как норму, и как организацию. Однако, как отмечает Д. Норт, необходимо отличать правила от игроков, т. е. не сводить институты к организациям [Норт, 1997]. Некоторые авторы различают эти явления по уровню действия; институты функционируют на макроуровне, организации – на мезоуровне, акторы – на микроуровне (Р. Алфорд, Р. Фриленд).

При определении института как устойчивой модели поведения С. Хантингтон и Р. Гудин акцентируют внимание на способах внедрения в институциональные структуры правил, норм, ожиданий и традиций.

Институты могут влиять, формируя способность к целенаправленному действию, на персональное и коллективное поведение людей как непосредственно, так и косвенно. При этом некоторые авторы, например Ж.-Э. Лэйн и С. Эррсон, определяют институты как средства для сдерживания отклоняющегося поведения элит. Таким образом, важной стороной функционирования институтов оказывается ограничение индивидуального поведения.

С этой точки зрения, по мнению А. Лейпхарта, очень важна функция институтов для перевода предпочтений граждан в русло публичной политики. Однако в трактовке сторонников неоинституционального подхода, например Дж. Марча и Й. Ольсена, именно институты диктуют политическим акторам определенные предпочтения в той или иной политической ситуации, предлагая индивидам определенные шаблоны поведения безотносительно их собственных интересов.

Поскольку формирование, укрепление и стабилизация политических институтов – длительный процесс, для его характеристики используется категория «институционализация». Институционализация понимается учеными многообразно: как процесс учреждения институтов (В. Пауэлл) и как их укоренение в политическую систему (С. Хантингтон); как процесс закрепления норм (Ж.-Э. Лэйн, С. Эррсон) и как приобретение институтом определенного статуса в общественном сознании и системе институтов (Дж. Мэйер, Б. Роуан) и т. д.

С. Хантингтон характеризует процесс институционализации с помощью четырех пар параметров:

1) адаптивность – ригидность;

2) сложность – простота;

3) автономия – подчинение;

4) сплоченность – раздробленность.

Эффективные политические институты обладают такими свойствами, как адаптивность при высоких показателях автономности и сложность организации при высокой степени сплоченности. Б. Г. Питерс дополняет критерии институционализации С. Хантингтона конгруэнтностью (соответствие отношений внутри института социальным нормам, поддерживающим эти институты) и эксклюзивностью (зависимость продолжительности существования института от наличия/отсутствия структур с аналогичными функциями). Н. Полсби отмечает такие характеристики высокой институционализации, как существенное отличие сложно организованного института от среды и наличие в институте универсального (автоматического) механизма принятия решений.

К политическим институтам относятся государственные органы власти (парламент, правительство, суд), структуры, осуществляющие представительство интересов (политические партии, группы интересов, лоббизм); способы избрания должностных лиц (избирательные системы) и др.

Б. Ротстайн выделяет четыре основополагающих типа политических институтов в обществах, ориентирующихся на общее благо:

1) регулирующие общие интересы (институты законодательной власти);

2) реализующие принятые решения в жизнь (институты исполнительной власти);

3) регулирующие спорные вопросы (институты судебной власти);

4) наказывающие нарушителей общепринятых норм (институты принуждения).

По его мнению, если общество вынуждено подчиняться некой силе – диктатору или элитной группировке, институты должны классифицироваться иначе; первая группа институтов призвана для легитимации власти этой группировки или отдельного властителя, вторая – для реализации в жизнь их воли, третья – для урегулирования конфликтов правителей и подданных, четвертая – для противодействия недовольным существующей системой правления. При этом внешне институты из первой и второй схемы могут быть похожими (Б. Ротстайн связывает их с «правильной» и «неправильной» моделями правления), но их природа и характер деятельности существенно различаются.

Каждый институт включает формально-правовые, административные и организационные элементы – нормы и правила, регламентируемые властными и управленческими органами; механизмы государственного контроля над выполнением установленных норм и правил; механизмы общественного контроля; неформальные нормы, укорененные в культуре данного общества. Эти элементы института взаимосвязаны и в реальной жизни всегда сохраняют некоторую автономность.

Теория политических институтов формировалась в русле теории социальных образований. В социологии институт традиционно определяется как способ действий и суждений, которые существуют вне и независимо от отдельного индивида. Фактически институт выступает как набор действующих правил, которые фиксируют, кто может принимать решение, каким процедурам должно следовать, какие акторы имеют ограничения, какая информация должна быть доступна для социума и т. д. В некоторых случаях институты определяются как нормы и часть социальной практики (П. Холл), как рутина (Й. Ольсен), как формы социальной практики (С. Г. Кирдина), как взаимная типизация хабитуализированной (опривыченной) деятельности (П. Берген, Т. Лукман).

Социальный институт является исходным методологическим понятием в изучении политических институтов. Речь идет о тех составляющих социальных институтов, которые анализировали основоположники данной концепции (Г. Спенсер, Э. Дюркгейм и др.), их исследования используются при изучении общего и особенного политических образований разных стран. Для Э. Дюркгейма институты – некие идеальные образования обычаев и верований, материализующихся в практической деятельности социальных организаций в различных пространственно-временных континуумах. Г. Спенсер определял социальный институт как устойчивую структуру социального действия индивидов и социальных групп, упорядочивающую и организующую на нормативной основе удовлетворение их базисных потребностей [Спенсер, 1877].

Основными признаками этих институтов являются:

• прочность социальных связей, основанная на долговременном и устойчивом взаимодействии людей;

• четкое и зафиксированное разделение функций между людьми, их детальная регламентация и регулирование формальными и неформальными нормами живого, социального и позитивного права;

• конкретные определенные образцы поведения, идеалы, ценности и установки, на основе которых протекают взаимоотношения людей при удовлетворении их многообразных потребностей, во многих случаях зафиксированных в неписаных и писаных кодексах поведения, обычаях, традициях, ритуалах, моральных заповедях и других нормативных и обычно-правовых установлениях;

• социокультурные символы и церемониалы (гербы, знамена, гимны, церемонии присяги и др.);

• обеспечение специально подготовленными кадрами.

Согласно Т. Парсонсу, основная задача институтов заключается в стабилизации общества; дисфункции институтов свидетельствуют и о противоречиях в обществе.

Универсальные функции социальных институтов следующие:

• установление легальных и общепризнанных способов и форм удовлетворения конкретных, непреходящих и особо значимых (базисных) для людей потребностей;

• социально-регулятивная, связанная с координацией деятельности членов общества и контролем над их поведением посредством обычаев, традиций, принуждения на основе норм живого, социального и позитивного права и других средств;

• социально-интегративная, связанная с социальной консолидацией индивидов и социальных групп, вовлеченных в деятельность институтов, в сплоченные социальные сообщества;

• статусно-ролевая, обеспечивающая устойчивость социального статуса и ролей индивидов и социальных групп в обществе.

Помимо этого институты выполняют многочисленные специализированные функции в зависимости от принадлежности к президентской, парламентской, судебной, бюрократической, партийной и других видов власти. При анализе институтов необходимо различать формальный (организационная форма), функциональный (обеспечение реализации долговоременных общественно значимых целей) и когнитивный аспекты (представление значительной части, если не большинства, членов общества о природе, назначении и целесообразности существования определенных структур).

Существуют некоторые общие для всех институциональных подходов значимые характеристики [Peters, 2000, p. 6]. Если классический, «старый» институционализм был основан на концепции холизма (от гр. holos – целое) и объяснял интересы индивидов через характеристики институтов, которые предопределяют социальные взаимодействия, то неоинституционализм следует преимущественно традициям методологического индивидуализма.

В современных общественных науках представлены несколько концепций организации:

• «Организация как трудовой процесс» (Ф. Тейлор);

• «Организация – машина» (А. Файоль, Л. Урвик и др.);

• «Бюрократическая модель организации» (М. Вебер);

• «Организация – община» (Э. Мэйо, Ф. Ротлисберг и др.);

• «Социотехническая модель» (Е. Трист и др.);

• «Интернационисткая модель» (Ч. Бернар, Г. Саймен, Дж. Марч и др.);

• «Естественная организация» (Т. Парсонс, Р. Мертон, А. Этциони и др.).

В первых теоретических моделях организационная эффективность связывалась с высокой формализацией, а узкая специализация означала высокую степень продуктивности носителя организационных отношений. Современные теории акцентируют необходимость учета неформальных механизмов регулирования, а самостоятельность актора, психологические и иные потребности сотрудников рассматриваются как важный элемент управления организациями.

Важным направлением исследования является заимствование (импорт, трансплантация, рецепция) политических институтов в различных странах мира. В рамках концепции догоняющего развития (вторичной модернизации) копирование политических институтов государств, которые рассматриваются в качестве образцов, считается оправданным. Однако сторонники теории самостоятельности цивилизационного развития настаивают на уникальности политических институтов и невозможности их эффективного встраивания в иную политическую систему без негативных последствий для «принимающего» государства, а потому принимают концепцию «выращивания» политических институтов.

Отдельный аспект анализа – заимствование системы норм, ценностей (аккультурация), регулирующих функционирование политических институтов, как целенаправленная деятельность государственной власти по созданию конкуренции традиционных и новых стандартов деятельности политических организаций. Считается, что фрагментарная юридическая аккультурация – обычное явление, тотальная рецепция – явление не только редкое, но и вредное. Во многих случаях практика импортирования политических институтов свидетельствует о стремлении западных государств создать в других странах подконтрольные политические режимы и обозначается как «содействие демократии». Особенно остро в этом ключе стоит вопрос о влиянии американской версии политических институтов на становление новых демократий, когда заимствуются не только базовые принципы устройства государства, но и частные решения по организации власти и регулированию экономических отношений. Возможно фрагментарное заимствование политических институтов. Выделяют три источника импорта формальных институтов:

• «импорт из идеи» (заимствуется теоретическая модель, например институт свободной рыночной конкуренции);

• «импорт из прошлого» (институты создаются по образцам, имевшим место в истории, но больше не существующим, например реставрация монархии в постфранкистской Испании на основе «пакта Монклоа»);

• «фактический импорт» (прямое заимствование по образцам других государств, например принятие конституций в Германии и Японии после поражения во Второй мировой войне).

Проблема заимствования/выращивания политических институтов рассматривается на внутригосударственном и межгосударственном уровнях. Так, например, М. О. Хосли использует понятие гибкого конституционного дизайна как средства достижения оптимальной конфигурации институтов с учетом опыта различных государств для развития Евросоюза. К. Самуэльс анализирует конкретные формы воплощения западных политических институтов (система сдержек и противовесов, институт выборов и т. д.) в государствах, переживших гражданскую войну или вставших на путь «переучреждения» государственности (Босния и Герцеговина, Фиджи, Ливан, Северная Ирландия, ЮАР, Уганда), Э. Рейнолдс – конституционную инженерию в постконфликтных ситуациях в Афганистане, Ираке и Судане.

2.2. Классический институционализм и неоинституционализм

На рубеже XIX–XX вв. была сформирована первая версия институционализма, основанная на формально-юридическом анализе и сопоставлении государственно-правовых и политических институтов разных стран (законодательные системы, исполнительная власть, конституции). Среди наиболее значимых исследователей, относящихся к этой плеяде, следует назвать Ф. Полока, Э. Фримена («Сравнительная политология», 1873 г.), М. Ковалевского («Историко-сравнительный метод в юриспруденции и приемы изучения права», 1880 г.), В. Вильсона («Государство», 1889 г.), Д. Перджеса («Политическая наука и сравнительно-конституционное право») и т. д. Ученые ориентировались преимущественно на изучение государства, его органов и институтов, посредством которых оно осуществляет свои функции. Значительный вклад в становление институционализма в области экономики внес Т. Веблен («Теория праздного класса»).

В 1918 г. термин «институционализм» вводит У. Гамильтон, определяя институт как «распространенный способ мышления или действия, запечатленный в привычках групп и обычаев народа» [Hamilton, 1932, p. 84]. Институты рассматриваются в это время преимущественно как политические установления – формальные положения, законы или производные от них разделения полномочий, методы избрания. Считается, что институты фиксируют устоявшиеся процедуры, отражают общее согласие, сложившуюся в обществе договоренность. Под институтами в это время понимаются обычаи, корпорации, профсоюзы, государство и т. д. Подлинную славу «старого» институционализма составили исследования В. Вильсона, Дж. Брюса, Т. Коула, Г. Картер, К. Фридриха. Классический институционализм способствовал более глубокому анализу проблем управления.

К середине XX в. ученые фиксируют кризисное состояние методологии институционализма, что было связано с целым комплексом причин: недостаточными возможностями только эмпирического/описательного метода в исследовании институтов; ограниченностью возможностей формально-правового анализа объяснять политические реалии, низкими прогностическими возможностями институциональной теории в объяснении становления и функционирования демократии в ряде государств, сложностями проведения сравнения институтов различных регионов и т. д.

В 1960-х гг. исследования в парадигме классического институционализма практически исчезают под натиском сторонников бихевиорализма. К особенностям бихевиорального подхода к анализу политики Дж. Марч и Й. Ольсен относят следующие:

• контекстуализм (политика рассматривается как зеркальное отражение внешнего окружения – экономических условий, географического положения, социально-классовой структуры и т. д.);

• редукционизм (политические явления рассматриваются как общие результаты индивидуального поведения);

• утилитаризм (политическое действие – результирующая собственных интересов политических акторов);

• функционализм (оптимальным результатом политических действий является достижение равновесия политических сил);

• инструментализм (процесс принятия политических решений и распределение ресурсов рассматривается как центральная проблема политической жизни). Бихевиоралисты относились к политическим институтам как к формальным механизмам, которые функционируют только благодаря работающим в них людям, действующим по принципу «стимул – реакция».

Однако несостоятельность объяснения политических процессов в рамках поведенческого подхода вновь порождает интерес к исследованию институтов. Неоинституционализм оформляется как самостоятельное направление в 1980-х гг. Программной для становления этой методологии в политической науке считается статья Дж. Марча и Й. Ольсена «Новый институционализм: организационный формы в политической жизни» 1984 г., хотя пионером неоинституционализма обычно называют Дж. Роулза. Политические институты анализируются с точки зрения взаимосвязи формальных норм и неформальных «правил игры», образующих в итоге сложные организационные отношения, формы взаимодействий и саму кооперативную деятельность людей, поддерживающих стабильность и воспроизводящих порядок в обществе. Формирование новых методологий в политических исследованиях не происходит одномоментно, методологические подходы могут сосуществовать как конкурирующие, или исследователи пытаются использовать мультипарадигмальные подходы, сочетая различные методологии (в политической науке эти тенденции усиливаются как раз на стыке появления новых методологий, как это было на рубеже 1980–1990-х гг.).

Принципиальных отличий у «старого» и «нового» институционализма несколько. Если институционалисты были склонны анализировать политические процессы методами других наук об обществе, то неоинституционалисты расширяют арсенал своих средств, обращаясь в том числе к теории игр. Новый институционализм опирается на теорию развития и использование количественных методов анализа. Традиционный институционализм опирался преимущественно на индуктивный метод; неоинституционалисты предпочитают дедуктивный путь – от попыток создать универсальную теорию к анализу конкретных явлений политической жизни. Кроме того, институционализм преимущественно анализирует действия структур, для неоинституционализма более значим как объект анализа независимый индивид, который по своей воле и в соответствии со своими интересами интегрируется в ту или иную структуру, т. е. внимание исследователей приковано к реальному поведению. Если «старый» институционализм центральное место в теории отводит конфликту интересов, то для неоинституционализма он играет периферийную роль. Наконец, неоинституционализм предоставляет несравнимо большие возможности для компаративного анализа, чем предшественник [Вайнгаст, 1999].

Особое внимание неоинституционализм уделяет социокультурным символам и ценностям, стереотипам и регламентам, оказывающим влияние на структурирование макрополитики. Классики неоинституционализма американские политологи Д. Марч и Й. Ольсен в работе «Вновь открывая институты: организационный базис политики» (1989 г.) анализируют проблемы организационных иерархий, норм и правил, процедур и регламентов, формирующих деятельность политических институтов [March, Olsen, 1989]. Д. Норт отметил необходимость анализа неформальных ограничений (традиций, обычаев, социальных условностей), формальных правил (конституций, законов, судебных прецедентов, административных актов) и механизмов принуждения, обеспечивающих соблюдение правил (судов, полиции и т. д.) [Ibid].

Основными для неоинституционализма считаются два вопроса: как в качестве одного из факторов институты влияют на политическое поведение индивидов и политическую жизнь; как возникают и изменяются политические институты. Д. Дьермейер и К. Кребил предложили различать «теории институтов» и «институциональные теории» [Институционализм…, 2005]. Многообразные направления неоинституционализма заставили аналитиков предлагать различные версии их классификации. Например, П. Каценстайн говорит о двух формах нового институционализма – «толстой» и «тонкой». «Тонкая» версия ориентирована на рационалистский аналитический стиль, где институты рассматриваются в качестве механизмов, способствующих решению проблемы координации. «Тонкий» институционализм ориентирован на исследование оснований индивидуального политического выбора и неэффективно описывает процессы на макроуровне. Й. Блом-Хансен выделяет два основных направления неоинституционализма – рационального выбора в рамках экономического направления политической науки и социологическое. П. Холл и Р. Тейлор считают необходимым выделять три варианта – исторический, социологический и экономический (институционализм рационального выбора) неоинституционализм [Там же]. По мнению Г. Питерса, следует выделить шесть вариантов неоинституционализма:

1) нормативный институционализм, акцентирующий важность норм и ценностей, а не только формальных структур, правил или процедур (Д. Марч, К. Ольсен);

2) институционализм рационального выбора (Дж. Бьюкэнен, Э. Остром, М. Леви), исследующий значимость внешних структурных ограничений в отношении рациональных акторов;

3) исторический институционализм, рассматривающий институциональный выбор (цели, средства и критерии оценок) как долговременный фактор политических результатов (К. Телен, Д. Ашфорд, Т. Лонгстредт);

4) эмпирический (структурный) институционализм (К. Уивер, Б. Рокман), представляющий собой обновленную научную версию «старого» институционализма (формализованного анализа форм правления, политических систем, особенностей административного устройства и т. д.);

5) социетальный институционализм, концентрирующий внимание исследователей на связи между государством и обществом – моделях взаимодействия внутри частного и государственного секторов и между ними (Д. Марш, Р. Родсон); 6) институционализм в исследованиях внешней политики и международных отношений.

Кроме того, в зоне внимания неоинституционалистов находятся и так называемые альтернативные подходы – правила и/или принуждение к правилу, которые позволяют, предписывают и запрещают действия членов институтов; при этом институты трактуются как самовыбранные ограничения и средство агрегирования индивидуальных предпочтений.

В трактовке институтов с точки зрения теории рационального выбора есть особенность – наличие двух уровней анализа, которые позволяют не только понять эффекты взаимодействия институтов, но и ход развития институтов и причины сохранения определенных форм организаций:

1) анализ институтов как неизменных и экзогенных;

2) анализ причин появления конкретной формы институтов, что позволяет их рассматривать как эндогенные явления.

Институты при этом понимаются как ограничители действий акторов, включенных в процесс взаимодействия. Все акторы действуют исходя из принципа максимизации своих целей в рамках существующих ограничений (так называемая концепция самоусиления). Теория рационального выбора позволяет на основе сравнения функционирования институтов и оценки результатов их деятельности строить прогнозы относительно стабильности, эффективности и перспектив выживания. Кроме того, сильной стороной теории рационального выбора в неоинституционализме является оценка трансформации характера взаимодействия институтов при изменении внешних обстоятельств.

Работы современных представителей неоинституционализма в политологии демонстрируют многомерность институциональной эволюции вследствие влияния динамики формальных и неформальных институтов, а также многообразие траекторий политического выбора акторов под влиянием институциональной среды. Налицо – многообразие способов взаимодействия формальных и неформальных институтов, идей и убеждений, их влияния на политический выбор, особенности ограничений, налагаемых ими на политическую эволюцию.

Для современного неоинституционализма важен анализ институциональной динамики и организационных структур, институционализации новых общественных движений на периферии институционального строя общества и поворотных политических событий для возникновения или разрушения институциональной структуры и политического порядка. В современной версии институционализма значимы новые направления – «социологический институционализм», «конструктивистский институционализм», «сетевой институционализм», возникшие под влиянием расширения объекта анализа: помимо традиционных институтов государственной власти и институтов политического участия учитываются социокультурные переменные институциональной динамики.

Исследовательские стратегии современного неоинституционализма концентрируют внимание на роли символических структур политических институтов (формальных и неформальных) в поддержании, конструировании политических культур, идентичностей, легитимации и делегитимации политического порядка.

Смещение исследовательского фокуса неоинституционализма на изучение влияния «сетей смыслов», «сетевого доверия», когнитивных схем и скриптов символической легитимации институциональной динамики привело к «антропологическому повороту» в неоинституциональном анализе, проявившемся в исследовании вариативности процесса возникновения и адаптации новых политических институтов под влиянием символической и организационных структур. Проявляется интерес неоинституционализма к специфике становления государственности в силу структурной автономии политических институтов по отношению к иным, роли симбиотических оснований (насилия и принуждения) в институциональной эволюции политики, «фоновым практикам» конструирования политических институтов.

К. Хэй указал на то, что неоинституционализм в целом и отдельные его направления не свободны от определенных ограничений и недостатков. Неоинституционализм делает упор на описание предшествующего развития институтов, в логике структуралистского подхода акцентирует зависимость политических акторов от институциональных обстоятельств, в большей степени способен объяснить состояние политической стабильности, чем изменений [Институциональная политология, 2006].

2.3. Исторический институционализм

Направление «исторический институционализм» (ИИ) обрело теоретическую автономию в рамках институционального анализа в начале 1990-х гг. ИИ, как и его предшественники, использует исторические факты для объяснения прошлой политики из настоящего. «Старый институционализм» не отрицал значимости знания исторического контекста при анализе политических институтов. Некоторые исследователи иронизируют, что если бы работы К. Маркса или М. Вебера появились сейчас, то они классифицировались бы как «исторический институционализм».

Специфика ИИ проявляется в том, что он смещает акцент с выявления исторических закономерностей и поиска исторической природы политических институтов на то, как многообразный исторический контекст влияет на вариативность институционализации политического и экономического процессов в настоящем и будущем.

Основной вопрос, на который стремится ответить неоинституционализм: как и почему возникают институты? При этом «рука прошлого» в современных историко-институциональных исследованиях проявляется не столько как «тень прошлого», «родимые пятна прошлого» или некий рудимент, традиция, а как источник вариативности и альтернатив в настоящей и последующей социальной эволюции. ИИ позволяет делать обоснованные эмпирически обобщения посредством конкретно-исторического анализа событий политической и экономической истории и ставить вопросы об альтернативности в развитии политических институтов. Показателен интерес к событиям, которые предопределяют исчезновение альтернатив.

Оформление предметной области ИИ связано с возникновением интереса исследователей к проблеме противоречивых отношений между формальными институтами, возникшими в результате становления конституционного порядка, и многообразием практик политического поведения в процессе их утверждения и дальнейшего существования. Высок интерес ИИ к исследованию взаимодействия социальных движений с государством, роли социальных движений, местных организаций, «низовых движений, патриотического партнерства» и их влияния на изменение формальных институтов, возникновение новых институтов посредников.

Характерен интерес представителей ИИ к политическим причинам краха проекта «совершенного конституционного устройства» в период Веймарской республики в Германии. Не отрицая возможности использования дедуктивных моделей институционального строительства, представители ИИ обращают внимание на национальные особенности конституционного дизайна, влияние специфического политического опыта институционального строительства на стабильность политического режима и политические последствия восприятия подобного опыта за рубежом.

Было замечено, что освоение новых конституционных форм, возникших во Франции после революционных событий конца XVIII в. и середины XIX в., использование этого опыта при строительстве аналогичных институтов и последствия подобного заимствования происходили весьма вариативно в Европе и Северной Америке; наблюдались существенные различия в уровне стабильности политического режима в этих странах при последующем политическом развитии. Выбор «французской колеи» при институциональных инновациях оказался весьма вариативным по своим последствиям. Исследования исторического контекста национальной специфики институциональных политических преобразований и специфики освоения идеологической вариативности реализации «идеальной модели» того или иного политического института позволяют выйти за рамки односторонних дедуктивных интерпретаций эволюции политических институтов и выявить множественность факторов, определяющих успешность или проблемность последующего развития.

ИИ показал, что действенность политических институтов в значительной мере определяется своеобразием политической культуры и спецификой конкретно-исторических практик политической деятельности, а за сходством рациональных обоснований институционального порядка скрывается институциональная изменчивость и вариативность. В этом аспекте ИИ вписывается в определение политических институтов как сравнительно устойчивых сочетаний правил и упорядоченных властных практик, укорененных в структурах значений и многообразии ресурсных оснований.

Высок интерес представителей ИИ к роли культурных фильтров, благодаря которым найденные в прошлом неформальные решения переносятся в настоящее и делают прежние неформальные ограничения важным источником непрерывности в ходе длительных социальных изменений. В ходе исторической эволюции могут сохраняться даже те институты, которые не в полной мере отражают институциональное равновесие или функциональную целесообразность.

ИИ ставит вопросы о том, почему при решении общих задач, совместимости личных стратегий и сопоставимости затрат в реформировании общества выигрывают в будущем не все активные участники подобного процесса. Выигрывают часто те, чьи правила взаимодействия повышают доверие к ним и облегчают реализацию целей. Институты не только культивируют коллективные идентичности, но и сами зависят от многообразных способов социальной идентификации, возникающих спонтанно.

Представители ИИ на примере политических взаимодействий неполитических организаций с политическими показывают, что оформившиеся в процессе политической борьбы конститутивные правила и практики предписывают соответствующее поведение для конкретных субъектов в конкретных политических ситуациях, придают направление и специфический смысл поведению и легитимируют поведенческие коды, которые создают возможности или блокируют политические действия. Возникающие неформальные политические практики обладают автономией и специфическими организационными качествами в конкретных социальных и временных рамках, а поэтому историчны.

В качестве пионеров исследований в русле ИИ можно назвать монографии С. Сковронек «Строительство нового американского государства» [Skowronek, 1982] и Т. Скокпол «Государство и социальные революции» [Skocpol, 1979], в которой анализируются причины возникновения революционной ситуации внутри режима (восстания снизу) и сложная конфликтная динамика взаимодействий между различными социальными группами на фоне деформаций в институциональных структурах, давших толчок революционной ситуации. Эволюция этого научного подхода привела к созданию новой исследовательской секции в Американской ассоциации политической науки (APSA).

ИИ – это не столько особое предметное направление в неоинституциональном анализе и даже не специфическая методология, а стратегический подход к анализу (Sven Steinmo) – «Path Dependence» («зависимость от предшествующего развития», «эффект колеи»). Теория зависимости опирается на междисциплинарные, близкие к синергетическим или постструктуралистским теориям эволюции общества, где настоящее и будущее не является жестко предопределенным. Эволюция институтов в этом случае в значительной степени непредсказуема и зависит от точек бифуркации, порождающих возможности выбора. Когда представители ИИ пишут об исторической случайности первоначального выбора политической траектории, они пытаются выявить события прошлого, когда произошел выбор одной возможности из различных альтернатив в силу неопределенности и неустойчивости баланса социально-политических сил.

Теоретический подход «Path Dependence» ориентирует на анализ существующих политических институтов с позиций потенциальных возможностей, не реализованных в прошлом. Д. Норт отмечал, что «теория Path Dependence является способом концептуально сузить диапазон выбора и связать во времени процесс принятия решений. Это не рассказ о неизбежности, при которой прошлое предрекает будущее… Мы можем теперь интегрировать изменения, связанные с path dependence, в институты, которые характеризуются устойчивыми моделями долговременного роста или упадка. Поскольку зависимое от пройденного пути направление развития уже определено, сеть внешних обстоятельств, процесс формирования организаций и исторически обусловленное субъективное моделирование результатов закрепляют это направление» [North, 1990, p. 98–99].

ИИ развивается как реакция на одностороннее объяснение проблем эволюции современных политических институтов. Стремление на основе конкретно-исторического, многофакторного и многоуровневого анализа патологий или позитивных институциональных эволюций в диапазоне времени обеспечивает его теоретическую и эмпирическую привлекательность по преодолению стереотипов выдавать желаемое за действительное в рамках позитивистского или идеологического дискурса институциональной динамики. ИИ нацеливает на проверку различных альтернативных теорий, претендующих на универсальность, будучи заинтересован в объяснении национального разнообразия стилей промышленной или социальной политики, задаваясь вопросами о падении или росте народной поддержки в государствах, проводивших при первом приближении сходную политику реформ при аналогичной ресурсной базе или формальном дизайне институтов.

Представители ИИ не придерживаются строго определенных институциональных теорий или методологий, но тяготеют к сравнительному анализу политических и экономических институтов. В отличие от поиска подобия в различном, ИИ сосредоточен на поиске специфического опыта строительства институтов как следствия внутренней политической борьбы или внешнего влияния.

2.4. Сетевой институционализм

Теоретические и эмпирические интерпретации феномена «политико-управленческих сетей» (policy networks) на основе «сетевого подхода» (network approach) широко представлены в современном политологическом дискурсе. Чаще всего специфику политических сетей (policy networks) определяют как «альянсы», «союзы» политических акторов, преследующих общие цели, которые характеризуются достаточно высокой степенью устойчивости, наличием определенных моделей координации, реализующихся через коллективные действия.

Многие авторы отмечают известную противоречивость в трактовке специфики «политических сетей» и их исторической эволюции, способов институционализации политических сетей. Видится уместной метафора немецкого исследователя Т. А. Бёрзель о «вавилонском столпотворении» при интерпретации смысла и содержания концепта «политические сети» [Börzel, 1997; Börzel, Heard-Lauréote, 2009]. «Мода» на использование понятия «Network» в современных междисциплинарных исследованиях породила высокую вариативность использования концептов «сетевое взаимодействие» и «сетевой подход», что влияет на изучение «политических сетей». Понятие «политическая сеть» может выступать как метафора многоуровнего характера политических взаимодействий, как специфический метод социально-политического анализа социальных структур и как социологическая теория.

Часть институционалистов определяет политические сети как «набор» неформальных правил, регулирующих взаимодействие между государством и группами интересов. Эти правила можно назвать институтами, поскольку они известны большинству акторов и структурируют повторяющиеся взаимодействия. Общность представлений о структурных основаниях «политических сетей» проявляется в отсылках к их неиерархической природе, неформальным правилам игры или к сотрудничеству, лежащим в основании согласования многообразия политических интересов акторов сетевых взаимодействий.

Но можно встретить расширенные трактовки организационной и институциональной специфики политических сетей, где они определяются как социетальная структура (от лат. societas – общность). Как и иные структуры социетальной системы, они выполняют определенную функцию и придают этой системе в ходе взаимоотношений с другими ее структурами новое системное качество. Социетальная система постоянно воспроизводит социальное качество своих структур и социальные качества индивидов и групп индивидов, включенных в их функционирование. Возникает тенденция адаптации к формам и способам функционирования социетальной системы ее структурных элементов.

Институционально политические сети различаются по таким параметрам, как сплоченность, уровень доверия, значимость санкций и т. д.

Политические сети – это система коллективов, организованных и упорядоченных на основе единых нормативных образцов и обобщенных средств взаимообмена между людьми, основанная на влиянии и солидарности, а не деньгах или публичной власти.

Об исторических корнях сетевого взаимодействия ведутся дискуссии. Некоторые исследователи относят их появление к процессу глобализации, другие, например автор теории «сетевого общества» М. Кастельс, считают, что политические сети являются «очень старой формой социальной организации». М. Кастельс писал, что становление «общества сетевых структур» (network society) ведет к доминированию «социальной морфологии над социальным действием» и конституированию информационных сетей как наиболее эффективной формы организации взаимодействий, что делает оправданным акцент на исследование внутренней структуры политико-управленческих сетей, поиске правил согласования интересов и совместных действий, анализа горизонтальных уровней распределения функций политических акторов, описании сотрудничества как доминантного способа взаимодействия.

Возникающие информационные сети находятся в конфликтных отношениях со сложившимися социальными системами и сетями, порождая структурные трансформации в символических сетях культуры, которые, в свою очередь, фрагментируют сетевое взаимодействие и ведут к изменению в программах сетей. Подобная динамика порождает проблему политической легитимации социального порядка, так как ослабление формальных институтов и доверия к ним заставляет людей строить собственную систему защиты и идентичностей, что делегитимизирует систему публичной власти и весь социальный порядок [Castells, 2000]. Исследование динамики политического доверия в сетевых структурах как основания политической легитимации сетевого порядка имеет особую значимость.

Ряд исследователей выделяют в сетевом анализе политики несколько направлений:

1) Group – interaction approach: выявление групп интересов и их связи с государственными структурами, воздействие этих взаимосвязей на политику;

2) Personal – interaction approach: изучение персональных связей между политическими лидерами и бизнесом, крупными государственными чиновниками и т. д. Здесь политические сети рассматриваются как «более высокий уровень» взаимодействия, в котором участвуют отдельные «политические сообщества», т. е. группы лидеров, которые взаимодействуют друг с другом, обмениваются ресурсами и разделяют общие ценности;

3) Mapping network – формально-структурный подход. В центре его внимания – не агенты, а «структура», т. е. позиции, которые занимают акторы, и отношения между этими позициями;

4) «диалектическая концепция», которая нацеливает на исследование взаимодействия как отдельных акторов, так и структурных характеристик отношений между ними. Именно в рамках этой концепции чаще всего анализируются институциональные параметры сетевого взаимодействия.

Отечественные исследователи нацелены на синтез сетевого подхода с методологическими наработками когнитивного анализа динамики неформальных институтов (В. М. Сергеев, Л. В. Сморгунов, И. А. Быков). Теоретические ограничения традиционного институционального анализа для объяснения реальной работы важнейших экономических и политических механизмов, по мнению этих ученых, дают толчок исследованиям социальных сетей как необходимой «смазки» институционального механизма. Проблема доверия играет ключевую роль в поиске ответа на поставленный неоинституционализмом вопрос о соотношении формальных и неформальных институтов.

При анализе глобализации исследователи сетевых взаимодействий подчеркивают, что становление современного сетевого общества резко ограничивает возможность апелляции к общим культурным и социальным образцам, что существенно повышает роль межличностного доверия в ходе непосредственнной коммуникации, а не через технические каналы связи. Институциональное доверие не может заменить доверия «трансперсонального», формируемого через устойчивые личные контакты. Доверие в условиях глобализации поддерживается не столько институтами, сколько устойчивыми сетевыми взаимодействиями. Специфику процесса интеграции социальных сетей исследователи усматривают в эффективности образной и неформальной коммуникации.

Анализ концепта «доверие» позволяет приблизиться к пониманию социального значения сетевых взаимодействий. Доверие как ожидание «благоприятного поведения» позволяет преодолеть неуверенность, обусловленную нехваткой информации о партнере. Доверяя, индивид рискует, но этот риск доброволен, что особо значимо, когда социальные институты не успевают закреплять выработанные в результате сетевого взаимодействия неформальные практики. Межличностное доверие выступает важным условием эффективного взаимодействия социальных сетей.

Легитимность институтов власти выше, если она опирается на когнитивные структуры сетевого доверия, но сетевое доверие может транслировать смыслы, разрушающие легитимность формальных институтов.

Варианты структурирования «концептуального лексикона» феномена межличностного доверия в социально-психологических исследованиях, как правило, строятся на разделении феноменов уверенности (confi dence), социального доверия (social trust) и собственно межличностного доверия, возникающих между индивидами – партнерами по взаимодействию в определенной социальной ситуации. Различают доверие как ожидание (trust as expectation), доверие как готовность (trust as willingness), доверие как уверенность или как убеждение (trust as confi dence/as belief). Исследование феномена политического доверия и легитимности в сетях (Селигмен, Патнэм) осуществляется в контексте социально-философского анализа динамики противостояния «солидарностей», основанных на «безусловностях» веры и доверия, или изучения специфики «горизонтальных» взаимозависимостей [Селигмен, 2002; Патнэм, 1996].

Сетевой анализ политических институтов имеет и другие измерения. Он оказал влияние на изучение политической мобилизации в рамках новых социальных движений. Расширяется проблемное поле исследования коммуникативной стороны, связанное с их символическим, культурным измерением, особенно в условиях роста «вариабельности демократической перспективы по оси времени» [Крастев, 2012, с. 6], сопровождающейся радикальными политическими трансформациями и падением доверия к демократическим институтам. Сетевой подход используется для понимания моделей политического образования и культуры как когнитивных и репутационных сетей.

Подобные сети можно представить как систему государственных и негосударственных образований, взаимодействующих на базе ресурсной зависимости в целях достижения согласия по интересующему всех политическому вопросу и использующих при этом формальные и неформальные нормы. Политические сетевые структуры отличаются от иерархических систем управления использованием других механизмов координации взаимовыгодного и долговременного взаимодействия. Сети довольно открыты и подвижны по составу участников, формам управления, координации взаимодействия, так как институты координации формируют ассоциативные группы и многосторонние соглашения на различных уровнях взаимодействия. Сетевая координация основывается скорее на лидерстве, чем на формальном руководстве и управлении.

2.5. Политические институты и политическая культура

Многообразные исследовательские программы политической культуры, сохраняя свою теоретическую и методологическую автономию, всегда достаточно тесно связаны с теорией политических институтов, например, в рамках теории политических систем. Так, Т. Парсонс отмечал, что в эволюции общества решающую роль играет культурная система, соотнесенность с которой придает значимость институциональному порядку общества. «Системы легитимации определяют основания для разрешений и запретов» в институциональном порядке общества, обеспечивают соотнесенность (непосредственную связь) социальной и культурных систем. В процессе легитимации культурные образцы посредством специальной системы символов позволяют обосновать идентичность. Политическая легитимация как авторитетная интерпретация нормативных предписаний играет особую роль в системе легитимации всего общества [Парсонс, 1993].

Методологическая автономия в исследованиях политической культуры и изучения институционального процесса нередко стимулировала конфликт интерпретаций институциональных и собственно культурных исследований политики. В период методологической экспансии теории рационального выбора в политологии, ориентированной на моделирование политики как процесса рационализации политической деятельности, «культура» оказалась не у дел в объяснении логики политической институционализации и рационалистического описания дилемм коллективного взаимодействия.

Ответственность за равнодушие к культурному фактору в традиционных теориях институциональных изменений должна разделить стратегия исследований политической культуры, сложившаяся в 1960-х гг. Пионером в разработке научных программ эмпирических исследований политической культуры как комплекса социально-психологических ориентаций является Г. Алмонд. Отмечая его заслуги в преодолении эссенциализма программ культурных исследований, следует учитывать, что он рассматривал свои модели политической культуры как набор переменных, позволяющих выявить специфику политических систем, но не претендующих на теорию культурных измерений процесса институционализации. Сложившиеся стратегии исследования политической культуры оказались обременены доминированием позитивистских установок и идеологизированными ценностными клише, что вызвало скепсис по поводу научной значимости исследования политической культуры для описания институциональной динамики у сторонников строгой теории политических институтов.

После недолгой теоретической эйфории от возможностей исследования политических культур в качестве значимых, но все же зависимых переменных наступил период «методологического отрезвления». Он выразился в критической рефлексии политологов и историков по поводу того, что понятие «политическая культура» в семантическом плане весьма размыто и стало «зонтиком» для разнородных проблем, а потому не может претендовать на статус научного концепта. Его использование в политической науке следует ограничить инструментальными контекстами, допускающими операционализацию при эмпирических исследованиях политических установок.

Интерес к концепту «политическая культура» при институциональном анализе политических процессов, стремление обеспечить совместимость исследовательских программ политической культуры и политических институтов возрождается в 1980-х гг. при оформлении неоинституционалистских стратегий изучения политического процесса. Ориентация на изучение неформальных норм при политической институционализации и сопутствующих им многообразных форм верований и убеждений актуализировала интерес к поиску нового инструментария изучения их содержания. Интерес к указанной проблематике был обусловлен и острыми противоречиями, с которыми столкнулось большинство современных развитых демократий при реализации принципов конституционализма в политике мультикультурализма, а также фрагментацией и деформацией базовых структур либеральной политической культуры и институтов вследствие резкого возрастания культурного, этнического и религиозного многообразия, эрозии гражданской религии под воздействием религиозного фундаментализма и этнонационалистических верований.

Источником теоретического бума в изучении символических ресурсов институциональной динамики стали и дефекты демократических институтов в посткоммунистических обществах, где становлению формальных институтов демократии и гражданской идентичности стало препятствовать стремление обеспечить групповую социальную солидарность за счет апелляции к этнорелигиозным версиям, базирующимся на фетишизации родной земли и сакрализации истории отдельных этносов. Показательна в связи с этим критическая оценка традиционных исследований роли культуры в политической динамике, обозначенная в работах представителя культурсоциологии и специалиста в исследовании гражданской культуры Дж. Александра. Он подчеркнул, что в большинстве моделей культура не независимая переменная, а производная от более жестких переменных социальных структур.

Сыграла роль и актуализация «историческим институционализмом» проблемы исторической вариативности при реализации общих целей институционального строительства, например, в условиях демократического транзита, а также специфичности процессов политической интеграции и стабилизации институциональных норм.

Согласно новому институционализму, недостаточно просто выявить специфику неформальных норм – следует раскрыть и содержание процессов, посредством которых происходят их становление, отбор и распространение (исчезновение), реализуется их воздействие в условиях крайней вариативности опыта повседневного существования.

Исследования политической культуры в неоинституцио нализме имеют свою специфику. Многофакторный подход к исторической эволюции политических институтов подводил сторонников нового институционализма к выводу, что культура имеет значение не только как некая производная от институциональных учреждений, но является некой автономной социальной структурой. Многие представители неоинституционализма разделяют мнение, что самостоятельность и независимость институтов обусловлены тем, что политика организована вокруг истолкования жизни и часто укоренена в «неэффективной» истории и культуре, что и придает институтам специфическое организационное качество и историчность. Ценности, определяющие поведение людей и используемые в практике институционального конструирования, не столько даны, сколько находятся в процессе постоянной переинтерпретации в политической деятельности. Обретая статус коллективно значимых, они могут входить в противоречие с первоначальными рациональными целями политической институционализации.

Новые институционалисты, предлагая такие концепции, как «организационная легитимность», «институциональная культура», «зависимость от пути развития», неизбежно искали новые стратегии исследования роли идеального компонента институциональной динамики. Типично стремление использовать в неоинституциональном анализе характерные для современных социологий модели символических или когнитивных структур политической легитимации для прояснения механизма взаимодействия формальных и неформальных институтов, где символическая легитимация выступает способом снятия или продуцирования противоречий между этими институтами. Институционализация рассматривается как процесс образования специфического набора легитимных и нелегитимных, неформальных социальных норм и правил (функциональных кодов), задающих контекст человеческого существования и взаимодействия.

Легитимность, институциональная устойчивость и политическая эффективность находятся в противоречивой взаимосвязи. Нелегитимные с легально-рациональной точки зрения институты, опирающиеся на активность интеллектуальных сообществ, могут породить политический и экономический эффект в институциональном строительстве, и, наоборот, институциональная легитимность может стать тормозом для инноваций. Подобные методологические установки стимулируют исследование западными и отечественными политологами роли и особенностей неформальных институтов, структур сетевого мира и институтов повседневности.

Представители неоинституционального анализа обратили внимание на сложные конфигурации национальных и транснациональных институтов, где могут существовать «правильные институты» в симбиозе с «неправильными» (типично для процессов институционализации в Юго-Восточной Азии). Это актуализировало проблему специфики политической культуры подобных институциональных образований и ее роли в инновационной экономической политике.

Важным аспектом исследований стало изучение институциональной специфики политических коммуникаций, которые позволяют вывести на новый уровень исследования роли символической и коммуникативной природы институтов публичной власти, обозначенные в свое время такими исследователями, как Х. Аренд, Т. Парсонс, Ю. Хабермас, Ш. Эйзенштадт.

Неоинституциональный прорыв придал новый импульс начавшемуся еще несколько десятилетий назад в работах таких авторов, как Ф. Фукуяма, А. Селигмен, С. Хантингтон, Р. Инглхарт, изучению форм солидарности, социальной идентичности, гражданского доверия и их воздействия на трансформацию политических институтов. Стал оформляться «социологический» («конструктивистский», «структурный») неоинституционализм, использующий при исследовании динамики политических институтов методологические интенции социологического конструктивизма, нацеленные на выявление ценностно-когнитивных структур и символических схем восприятия, оценивания и выражения в политическом процессе.

Такого рода схемы выступают инкорпорированными моделями, символическими кодами социокультурной динамики, оказывающими принуждающее воздействие на объективированные институты и ресурсы. Несмотря на различия в методологических посылках социологического неофункционализма (Н. Луман) и разновидностей социального конструктивизма (Э. Гидденс, П. Бергер, Т. Лукман, П. Бурдье), их объединяет с неоинституциональным анализом понимание культуры как социального запаса знаний, символов, а процесса легитимации – как структурирования, упорядочения системы символов, позволяющего обосновывать идентичность и солидарность сообществ. Интегративную функцию в институциональной эволюции легитимация реализует посредством когнитивных форм и их символических репрезентаций.

2.6. Политическая антропология институциональных изменений

Взаимосвязь политико-антропологических и институциональных исследований очевидна, так как политическая антропология – научная дисциплина, нацеленная на комплексный анализ генезиса и становления многообразных практик политического господства и государственных институтов, широко использующая понятийный и методологический инструментарий изучения политических феноменов социальной и культурной антропологии, этнологии, исторической науки, социологии и политологии. Исследовательские стратегии эволюционного, структурно-функционального, системного анализа политических институтов широко использовались при антропологическом анализе генезиса отношений господства.

Институциональное оформление политической антропологии как относительно автономной области исследований в рамках социальной и культурной антропологии символизируется появлением работ представителей британской социальной антропологии М. Фортеса и Э. Эванс-Притчарда «Африканские политические системы» и Э. Эванс-Притчарда «Политическая организация ануаков англо-египетского Судана», в названиях которых присутствуют понятия, отсылающие к языку политологических исследований институциональной динамики. Исследователи позиционировали себя как представителей эмпирического знания о политических процессах, нацеленных на изучение конкретных институциональных практик.

Взаимоотношения антропологического подхода и собственно политического институционализма не выглядят изначально комплементарно. Политологи, приверженцы более традиционных исследовательских стратегий, тяготеющих к бихевиорализму и теориям рационального выбора, упрекали антропологов за отсутствие в их работах собственно политологического анализа. Представители политической антропологии констатируют, что в политической науке в качестве анализа политической системы может преподноситься «некоторый эквивалент записанной на бумаге конституции, свободный от всего наносного, не учитывающий конфликтов и не дающий серьезной оценки баланса сил. Интерпретация в этом случая неизбежно окажется неверной» [Дуглас, 2000, с. 168].

Не менее остры дискуссии по поводу антропологических трактовок таких понятий, как культура и политическая культура. Как шутят социологи, в содержательной трактовке и практиках использования термина «культура» антропологи ушли так далеко, что осталось либо отказаться от него вообще, либо приложить все силы, чтобы подвергнуть антропологические интерпретации самой суровой критике. Именно политико-антропологические исследования подвергают проверке на фактологическую и историческую прочность рационалистические схемы политической эволюции и политической модернизации. Антропологическому взгляду мы обязаны вытеснением на периферию понимания политической культуры в «единственном числе», или как иерархии универсальных ценностей.

В процессе научной эволюции политическая антропология существенно обогатила предметную область исследований институциональной динамики. Первоначально доминантой изучения были институты контроля и власти в малых этнических сообществах и доиндустриальных цивилизациях (структуры данных институтов и их сравнительная типология, анализ причин и факторов преобразования одних потестарных форм в другие, изучение институтов управления и символических практик в малых сообществах). Во второй половине ХХ в. они были дополнены исследованиями о связи политического поведения с групповой культурой, сравнительным анализом влияния культуры на политические институты на локальном уровне жизни, изучением базовых онтологий, повседневных, предсознательных, обыденных представлений о власти, что приобрело особую актуальность в условиях становления новых сетевых институтов и практик в условиях глобализации.

Опыт исследования культурно-исторической вариативности политической эволюции в политической антропологии предвосхитил социологические и политологические версии многообразия факторов и путей политической модернизации. Несмотря на размытость предметной области антропологии, важнейшей исследовательской проблемой стало изучение сложных процессов адаптации, инкорпорации и трансформации традиционных механизмов контроля в современные политические институты. Это обусловливает высокую степень методологической совместимости с исследованиями в области исторической социологии, неоинституционального анализа динамики политической институционализации и исторической антропологии.

Современная политическая антропология (антропология политики) интенсивно присутствует в исследованиях нового институционализма, в теоретических построениях которого присутствует развиваемая многими политическими антропологами посылка о возникновении отношений господства из культурных практик контроля за насилием. Неоинституционалисты исходят из посылки, что контроль и управление насилием на основе легитимации социального порядка, конструирования убеждений, институтов и организаций может сделать его более эффективным, однако ни одно общество не может устранить насилие, а способно только ограничить его или обуздать.

Антропологические описания влияния «верований» на институциональные изменения в стратегиях контекстуального политического анализа опираются на описание событий посредством фиксации социального (исторического, антропологического, политического) контекста и выявления вкладываемых в происходящее носителями изучаемой культуры смыслов.

Антропологизация неоинституционального подхода проявляется в изучении форм солидарности, социальной идентичности, гражданства и их воздействия на трансформацию политических институтов. Неформальные институты все чаще трактуются как проявления естественной, имманентной, добровольной солидарности, выступающей важнейшим источником социальной интеграции. Особенности организации неформальных институтов квалифицируются как своего рода символический капитал доверия, порождающий мотивацию к сотрудничеству. Разные ассоциации обладают разнокачественным, вариативным символическим капиталом [Патнэм, 1996]. «Естественная солидарность» есть уверенность агентов социального взаимодействия в доброй воле другого, несмотря на непрозрачность его намерений. Потребность в безусловной уверенности и ее институциональном оформлении продиктована рисками в ходе повседневного социального обмена.

Обозначенные в историческом институционализме подходы к исследованию эволюции политических институтов дают новые возможности для исследования проблем заимствования новых институциональных форм, их легитимации и адаптации в условиях существования более традиционных норм (роль неформальных интеракций, молчаливого знания, риски переходных состояний, процедур ограничения насилия, место и роль симбиотического символизма в практиках контроля за насилием). Акценты на историческую вариативность сочетания факторов институциональной среды и высокую степень автономии государственных институтов привели к своеобразной антропологизации исторического и сетевого институционализма.

Описание взаимодействия между неформальными институтами по аналогии с процессами аккультурации стало распространенным приемом неоинституционализма. Примеры – исследования клиентелизма, патримониального господства, клановой политики и других неформальных институтов. Подобное неформальное конкурентное взаимодействие возникает, если предписания неэффективных формальных институтов противоречат целям акторов. Если такие противоречия возникают, а формальные институты не могут обеспечить ожидаемых результатов, создаются замещающие неформальные институты. Относительная легкость реализации участниками политических взаимодействий своих целей через неформальные институты показывает, что слабость и неэффективность формальных институтов объясняется не только величиной трансакционных издержек, сопряженных с поиском и освоением информации о новых предписаниях, но и спецификой символического капитала.

Помимо структурно-функционального анализа культурных факторов институциональной динамики с опорой на историческую политическую антропологию и историческую социологию получило распространение исследование роли социальной и политической памяти в эволюции политических институтов и ее институционализации в специфических институтах памяти и практиках поддержания и реконструирования.

Перспективной стратегией можно считать изучение модернизации современных постколониальных и постсоветских обществ как симбиоза элементов традиционализма и современного государства (неопатримониализм), как устойчивой модификации и изменения смысла функционирования формальных политических институтов современного типа – парламента, партий, бюрократической и судебно-юридической сферы под влиянием неформальных. Экономические и властные ресурсы патрона обмениваются на (политическую и электоральную) лояльность граждан (клиентов); парламенты превращаются в сцену символического представительства политического процесса, в институт соперничества между различными группировками, но не в форум автономных представителей различных групп и слоев.

При изучении неопатримониализма важнейшим аспектом становится новый клиентелизм, или патронажные отношения, сопровождаемые обменом ресурсов (должностей, возможностей, титулов, контрактов, лицензий, иммунитета от закона и т. д.) между ключевыми фигурами в правительстве и стратегически расположен ными индивидами: профсоюзными лидерами, бизнесменами, реги ональными руководителями и т. д. В обмен на ресурсы прави тельство или главы государств получают экономическую и полити ческую поддержку.

Коэволюция антропологических стратегий исследования и нового институционализма свидетельствует о расширении институционального анализа, что существенно увеличит возможности современной сравнительной политологии и прогнозирования институциональной динамики.

Политическая антропология приобрела возможности для более обоснованных классификаций потестарных институтов власти и их симбиоза с современными политическими институтами.

Таким образом, несмотря на вариативность и междисциплинарный характер исследовательских стратегий политического неоинституционализма, можно говорить о неоинституциональном подходе в теоретическом и эмпирическом познании политической реальности. Неоинституциональный подход ориентирует исследователей рассматривать политические институты в многообразии их формальных и неформальных измерений, что позволяет выявлять сложные исторические вариативные способы структурирования политических систем. «Исторический», «сетевой», «социологический», «конструктивистский», «культуральный» и иные варианты неоинституционального подхода не столько конкурируют между собой, сколько стремятся к критической переинтерпретации устоявшихся рационалистических или поведенческих моделей политических взаимодействий на основе междисциплинарного синтеза традиционной политической науки с исторической социологией, социологическим конструктивизмом, сетевым подходом, когнитивными науками или современной антропологией политики.

Неоинституциональный подход возник и продолжает существовать как реакция на одностороннее объяснение умножающихся проблем и факторов эволюции современных политических институтов, а не только в силу академического интереса к поиску «объективных» оснований институциональной динамики. Стремление на основе конкретно-исторического, многофакторного и многоуровневого анализа «патологий» или «позитивных» институциональных эволюций в разнообразных пространственно-временных диапазонах обеспечивает его теоретическую и эмпирическую привлекательность для преодоления стереотипов выдавать желаемое за действительное в рамках позитивистского или идеологического дискурса институциональной динамики.

Неоинституциональный подход нацеливает на проверку различных альтернативных теорий, претендующих на универсальность, будучи заинтересован в первую очередь в объяснении зависимости разнообразия стилей экономической, социальной или культурной политики от институционального дизайна, все более непредсказуемого в условиях глобализирующегося мира.

Контрольные вопросы

1. Какие элементы включает понятие «институт»?

2. Как соотносятся термины «социальный институт» и «политический институт»?

3. Каковы структурные элементы политических институтов?

4. Каковы функции социальных институтов?

5. Как соотносятся понятия «власть», «политика» и «политический институт»?

6. В чем заключается специфика понимания института в институционализме и неоинституционализме?

7. Какое место государственные институты и институты участия занимают в современной политической жизни?

8. В чем заключается специфика исследовательского направления «исторический институционализм»?

9. Каковы особенности исследования зависимости от прошлого развития в историческом институционализме?

10. В чем заключается специфика исследовательской стратегии сетевого институционализма?

11. В чем проявляется специфика политических сетей?

12. В чем заключается методологическая специфика современных политико-культурных исследований в неоинституционализме?

13. Какие области культурных исследований политических институтов приоритетны для неоинституционализма?

14. В чем заключается специфика современных политико-антропологических исследований политической институционализации?

15. Какие области исследования в политической антропологии политических институтов наиболее важны для развития неоинституционализма?

Основная рекомендуемая литература

Граждане и политические практики в современной России: воспроизводство и трансформация институционального порядка / под ред. С. В. Патрушева, С. Г. Айвазовой, П. В. Панова. – М.: Российская ассоциация политической науки (РАПН); Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. – 325 с.

Норт Д. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / Д. Норт, Д. Уоллис, Б. Вайн гаст. – М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2011. – 480 с.

Панов П. В. Институты, идентичности, практики: теоретическая модель политического порядка / П. В. Панов. – М.: РОССПЭН, 2011. – 230 с.

Ansell C. Network Institutionalism / C. Ansell // The Oxford handbook of po li tical institutions / ed. by R. A. W. Rhodes, S. A. Binder, B. A. Rockman. – Ox ford: Oxford univ. press, 2008. – Р. 75–89.

Beland D. Ideas, institutions, and policy change / D. Beland // J. of Europ. publ. policy. – Oxford, 2009. – Vol. 16. – N 5. – P. 701–718.

Berkman H. Political Institutions and Policy Outcomes around the World / H. Berkman, H. C. Scartascini, E. Stein, M. Tommasi. – Mimeo, Inter-American Development Bank, 2008. – 350 p.

Howlett M. Governance modes, policy regimes and operational plans: A multi-level nested model of policy instrument choice and policy design / M. Howlett // Policy sciences. – Dordrecht, 2009. – Vol. 42. – N 1. – P. 73–89.

Oppenheimer J. A. Principles of politics: a rational choice theory guide to politics and social justice / J. A. Oppenheimer. – Cambridge: Cambridge Uni ver sity Press, 2012. – 312 p.

Sanders E. Historical Institutionalism / E. Sanders // The Oxford handbook of political institutions / ed. by R.A.W. Rhodes, S.A. Binder, B.A. Rockman. – Oxford: Oxford univ. press, 2008. – P. 39–55.

Steinmo S. Historical institutionalism / S. Steinmo // Approaches in the Social Sciences. – Cambridge: Cambridge University Press, 2008. – P. 113–138.

Treier S. Comparing ideal points across institutions and time / S. Treier // Amer. politics research. – London; New Delhi, 2011. – Vol. 39. – N 5. – P. 804–831.

Дополнительная рекомендуемая литература

Завершинский К. Ф. Политическая культура общества: от «зависимых переменных» к «сильной программе» / К. Ф. Завершинский // Политическая экспертиза: ПОЛИТЭКС. – 2012. – Т. 8. – № 1. – С. 30–39.

Кутырев Г. И. Неоинституционализм рационального выбора: преимущества и внутренние противоречия / Г. И. Кутырев // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – Тамбов: Грамота. – 2012. – № 11 (25): в 2 ч. – Ч. I. – C. 107–111.

Нуреев Р. М. Очерки по истории институционализма / Р. М. Нуреев. – Ростов н/Д: Содействие – XXI в.; Гуманитарные перспективы, 2010. – 415 с.

Amenta E. Institutional Theory / E. Amenta, K. M. Ramsey // Handbook of Po litics: State and Society in Global Perspective / K. T. Leicht and J. C. Jenkins (eds.). – NY; London: Springer Science+Business Media, LLC, 2010. – P. 15–40.

Aronoff M. J., Kubik J. Anthropology and Political Science: A Convergent Approach / M. J. Aronoff, J. Kubik. – NY; Oxford: Berghahn, 2012. – 332 p.

Bertelsmann Transformation Index – URL: http://www.bertelsmanntransformation-index.de/11.0.html?&L=1

Greenfeld L., Malczewski E. Politics as a Cultural Phenomenon / L. Greenfeld, E. Malczewski // Handbook of Politics: State and Society in Glo bal Perspec tive / K. T. Leicht, J. C. Jenkins (eds.). – NY; London: Springer Science + Business Media, LLC, 2010. – P. 407–422.

Jacobs A. The Politics of When: Redistribution, Investment, and Poli cymaking for the Long Term / A. Jacobs // British Journal of Political Science. – 2008. – N 38 (2). – P. 193–220.

Kingston C., Gaballero G. Comparing Theories of Institutional Change / C. King ston, G.Gaballero // Journal of Institutional Economics. – Cambridge: Cambridge University Press, 2009. – Vol. 5. Issue 2. – P. 151–180.

Tilly C. Social Movements, 1768–2012 / C. Tilly, L.J. Wood. – Paradigm Publishers, 2012. – 284 p.

Глава 3. Государство в системе политической власти

В главе проанализирована государственная власть как организующее начало общества, включающее форму правления, территориально-административного устройства и политический режим. Даны типологии форм правления государства, понятие и принципы федерализма. Выявлены отличительные черты федеративного государства, классические и современные подходы к пониманию федерализма. Охарактеризованы различные варианты федераций. Показаны особенности функционирования властных институтов в федеративных государствах.

Ключевые слова: Понятие «государство», переход от догосударственных к публично государственным отношениям: аристократический способ, плутократический путь, военная форма; форма правления, форма устройства, политический режим, федерализм, разделенный суверенитет, федеральный центр, субъекты федерации.

В результате освоения данной главы студент должен:

знать основные понятия, связанные с государством как политическим институтом, формы государства, режимы государства, виды административного устройства государства, принципы его функционирования;

уметь оценивать различные современные государства с точки зрения проявленности в их организации основных и дополнительных характеристик, анализировать различные виды федераций, основные особенности моделей современного государственного устройства;

владеть навыками сравнительного анализа форм правления и территориально-административного устройства современных государств, оценки специфики функционирования различных стран с федеративным устройством.

3.1. Понятие «государство»

При всей кажущейся очевидности определения государства в политической науке встречаются достаточно разноплановые его трактовки. Например, государство понимается как политическое сообщество, обладающее суверенитетом и внутренним рынком и формирующееся на основе сложившейся нации, объединенной общим языком, культурой, традицией, самоидентификацией.

Исследователь из Великобритании П. Данливи выделяет 5 системообразующих и 7 дополнительных характеристик современного государства, признавая, что лишь немногие из реально существующих государств удовлетворяют всем этим критериям, хотя свыше 160 отвечают большинству. Обязательными характеристиками являются:

1) совокупность связанных между собой институтов, т. е. формальных организаций, комплексных совокупных правил и социальных структур;

2) стремление различных институтов к различным целям, что делает государство как целое весьма условным явлением;

3) наличие на определенной территории населения, более интенсивно взаимодействующего в своей среде, чем вовне, и демонстрирующего единство в языке, культуре, образе жизни;

4) принятие государственными институтами коллективных решений и контроль за их выполнением;

5) наличие публичной сферы, объединяющей деятельность правительства и политическую деятельность по оказанию влияния на государственные институты.

К дополнительным характеристикам государства П. Данливи относит:

1) наличие суверенитета – признания того, что на данной территории государство является источником власти, имеющим право на применение силы и принуждения;

2) осуществление контроля за въездом и выездом из страны и наличие права признания того или иного человека гражданином данного государства;

3) демонстрация стремления к защите интересов общества, подтверждение идеологическими и этическими средствами права на свое существование;

4) легитимность в глазах наиболее влиятельных групп населения;

5) наличие формальных иерархических организаций, финансируемых за счет налоговых средств;

6) наличие легальных средств контроля над гражданским обществом (чаще всего в виде конституции, отдельных правовых актов или прецедентов);

7) признание со стороны других государств, в том числе соблюдение принципа невмешательства в его внутренние дела [Цит. по: Алексеева, 2000, с. 105–107].

Вместе с тем в рамках плюралистического капиталистического подхода (неомарксистская традиция) государство понимается как политический рынок, который фильтрует требования и интересы соперничающих групп и индивидов. Соответственно двум точкам зрения, государственные учреждения рассматриваются как:

• нейтральные посредники в отношениях соперничающих партий и групп интересов;

• как структуры, соперничающие между собой за бюджетные ассигнования, что и определяет стратегию их отношения к партиям и группам интересов.

В рамках корпоративистского подхода Ф. Шмиттер акцентирует «аморфность» комплекса государственных учреждений с «не очень четко определенными функциями».

Для сторонников бюрократического авторитарного подхода, например Г. О’Доннела, ключевой темой является кризисное состояние государства в стадии трансформации, основными показателями которого являются увеличение государственных расходов и размер вмешательства государства в дела других структур, объединений и групп.

В классическом марксистском понимании государство при капитализме становится структурой, противостоящей гражданскому обществу. Оно узаконивает право индивидов преследовать конкретные интересы на основе владения частной собственностью.

Представитель этого направления Х. Дрейпер основывает свои взгляды на полемических трудах К. Маркса («Манифест Коммунистической партии», «К критике Готской программы»), Ф. Энгельса («Происхождение семьи, частной собственности и государства») и В. И. Ленина и считает, что наиболее важным признаком государства является его способность контролировать власть над всей территорией с помощью институтов или орудий принуждения; государство финансируется за счет собираемых с граждан налогов и поддерживает свою власть с помощью бюрократии, стоящей особняком от остального населения и возвышающейся над ним; государство обслуживает класс, осуществляющий экономическое господство.

Важнейшей задачей государства, с точки зрения сторонников марксизма, является посредничество в улаживании конфликтов внутри правящего класса. В ленинской версии классического марксизма обосновывается переход от капитализма к коммунизму через революционную диктатуру пролетариата, когда после революции сначала уничтожается форма частной собственности на средства производства, затем исчезает принципиальное неравенство между людьми и после постепенного отмирания государства власть государственных институтов заменяется правлением всего общества, в котором все люди, работая по способностям, должны получать блага в соответствии со своими потребностями. В рамках марксистской методологии часть исследователей ориентировалась на работы молодого Маркса и его критику противоречия между диалектическим методом Гегеля и гегелевской идеи о том, что именно прусская монархия является проявлением высшего типа государства; другая часть исследователей, например Л. Альтюссер, ориентируется на выделение свойств, гарантирующих целостность и стабильность государства. В первой трети XX в. А. Грамши исследовал методы установления контроля над государством демократическими методами.

Итак, понятие «государство» используется, как правило, в двух смыслах – узком и широком. Государство в первом смысле – это совокупный политико-управленческий чиновник. Государство во втором значении – политическая организация с фиксированными географическими границами, народом, проживающим на этой территории и представленным верховной властью.

При всем многообразии подходов к пониманию природы государственной власти все исследователи признают, что государство является организующим началом жизни общества. Государство – это легальный институт конструирования интересов целого; оно «нанято» обществом для профессионального управления, компетентного согласования разноплановых интересов и действий. Общество проигрывает от тотального огосударствления общественной жизни, но нуждается в укреплении государственной власти в разумных пределах, которые сохраняют социальную интеграцию и обеспечивают взаимодействие людей. Государство представляет собой совокупность политических институтов, учреждений и органов, каждый из которых призван выполнять свои специфические функции законодательного, исполнительного (правительственного) и судебного порядка. Именно государство, как отмечал М. Вебер, обладает монополией на физическое насилие [Вебер, 1990].

К обязательному ведению государства относятся: оборона, внутреннее законодательство (правовой порядок), отправление правосудия, поддержка рынка с помощью системы законов, сбор налогов, организация частичных общественных работ. Концепт социального государства предполагает развитие государственных программ финансирования здравоохранения и образования, помощь пенсионерам, инвалидам и безработным. Программа «государства всеобщего благосостояния» (welfare state; развивается во второй половине XX в.) способствовала появлению минимального обязательного обеспечения каждого гражданина со стороны государства, вызвав при этом резкий рост бюрократического аппарата. В либеральной трактовке государство должно минимизировать свое вмешательство в экономику, но при этом внимательно следить за неукоснительным соблюдением законов всеми гражданами.