Kitabı oxu: «Теория и методология психологии. Постнеклассическая перспектива»

Введение

Российские психологи традиционно проявляли большой интерес к методологии, которой были посвящены наиболее известные труды классиков отечественной психологической науки. Затем в российской психологии, как и во всем нашем обществе, наступило время прагматики, подавляющее большинство наших психологов устремилось в практику, предав забвению методологические проблемы, изучение которых превратилось в непопулярное занятие. Но в последние годы «маятник» качнулся в обратную сторону, и в настоящее время наблюдается целый ряд симптомов возрождения интереса к методологии.

Основные проявления возрождения интереса к методологическим вопросам психологии, равно как и его причины, сами по себе выглядят важной социально‐методологической проблемой. Среди этих причин можно упомянуть и трудности, которые неизбежно испытывают наука и основанная на ней практика, развиваясь в условиях необеспеченности своих «тылов» – нерешенности базовых методологических вопросов; и то, что к прежним «вечным» методологическим проблемам психологии добавились новые, порожденные в том числе и развитием психологической практики; и притягательность наиболее сложных проблем любой науки, к которым она обречена регулярно возвращаться; и некоторая утомительность прагматики, регулярно порождающей «романтические» настроения; и новые методологические вызовы науке, вступившей на постнеклассическую стадию развития. В результате психология сейчас переживает ренессанс интереса к методологии, проявлением которого является и эта книга.

Не одно поколение психологов, причем наиболее известных, чьи имена вошли в учебники, пыталось разрешить основные, в терминах Т. Куна, «головоломки» психологической науки, такие как психофизическая, психофизиологическая и психосоциальная проблемы, предпринимало попытки либо построить ее по образцу естественных наук, либо, наоборот, развивать ее как самобытную науку, не похожую ни на одну другую научную дисциплину, объединить психологию путем построения единой психологической теории и т. п. Эти попытки не остались безрезультатными. Без них не было бы ярчайшей истории психологической науки, не было бы и учебников психологии, которые содержат в основном не столько характерное для точных наук «твердое» знание, сколько описание проблем и идей, ими порожденных, не было бы и многого другого, чем по праву гордится психология. Однако главные методологические проблемы, возбуждавшие мысль классиков психологической науки, не решены до сих пор, они все так же актуальны и современны.

К тому же, как хорошо известно из истории науки, интерес к методологическим проблемам обостряется во время ее кризисов и парадигмальных «разломов», проявляющихся в переходах от одних парадигм к другим или в изменении их соотношения. Неупорядоченное состояние психологического знания и отсутствие ясного пути развития психологической науки, которые принято воспринимать как ее кризис, были характерны для нее всегда, сопровождая эту науку с самых первых ее шагов (хотя время от времени возникали иллюзии преодоления кризиса), а основные симптомы кризиса, ранее описанные У. Джемсом, Ж. Пиаже, Л.С. Выготским, С. Л. Рубинштейном и другими классиками психологической науки, практически ничем не отличаются от симптомов, выделяемых современными исследователями. Методологические «разломы» современной психологии во многом обусловлены изменением соотношения давно соперничающих в ней гуманитарной и естественнонаучной традиций (в других терминах – объяснительной и понимающей психологии и др.), распространением методологического плюрализма и другими подобными явлениями. В результате в современной психологии существуют все основные предпосылки не только возрождения интереса к ее «вечным» методологическим проблемам, но и его обострения, превращения их в то, что Д.Т. Кемпбелл называет наиболее «горячими» проблемами психологической науки.

Психология не могла остаться в стороне и от тех изменений в основаниях научного познания, которые сопутствовали переходу науки на постнеклассическую стадию развития. Эти изменения наиболее отчетливо проявились в естествознании, но сказались и на социогуманитарных дисциплинах, которые традиционно равнялись на естествознание и стремились быть на него похожими (хотя недостижимость этой мечты регулярно порождала и прямо противоположные интенции). Поэтому не мог не возникнуть вопрос о том, что представляет собой постнеклассическая наука применительно к психологии: достигла ли она этой стадии развития, если нет, то почему, а если да, то в чем это проявляется и как сказывается на ее методологических основаниях.

Предваряя ответ на данный вопрос, который в самых разных вариантах дают авторы этой книги, отметим, что одно из характерных для постнеклассической науки постмодернистских веяний в психологии настолько очевидно, что может быть зафиксировано в качестве констатации, а не вопроса. Это распространение плюралистической методологии, проявляющееся в отказе от монистических платформ построения знания и попыток построения «единственно правильной» теории, в признании соперничающих теорий в равной мере адекватными и жизнеспособными ответвлениями «древа» психологического познания. Однако методологический плюрализм не прочно закрепился в профессиональном самосознании психологов, а вызвал у них неоднозначное отношение, привел не столько к решению, сколько к обострению базовых методологических проблем психологической науки, содействовав ее методологическому усложнению, а не упрощению. Не пытаясь рассмотреть все многообразие вариантов этого отношения, отметим, что оно в принципе сводимо к трем доминирующим формам. Одни психологи приняли методологический плюрализм с большой радостью и неподдельным энтузиазмом – как своего рода «миротворческую» методологию, позволяющую примирить конфликтующие теории и сохранить все многообразие психологической мысли. Другие встретили его в штыки – как размывание оснований психологической науки, порождающее дискомфортное состояние, сопоставимое с чувством «материя исчезает», некогда распространенным среди естествоиспытателей. Третьи плюрализм приняли, но весьма критически, с пониманием того, что примирение психологических теорий (школ, течений и т. д.) не решает, а лишь порождает главную проблему – «наведения мостов» между этими теориями и интеграции психологического знания.

Необходимо подчеркнуть важную особенность психологической науки, кардинальное отличие траектории ее развития от типового пути естественных наук, на которые она долгое время ориентировалась. Это отличие состоит в том, что, если естественные науки сначала решают свои базовые методологические проблемы, вырабатывают общеразделяемые основания научного знания, накапливают это знание и лишь затем находят его практическое применение, то в психологии, напротив, практика существенно опередила теорию и методологию. Психолог‐практик стал одним из символов современного «психологизированного» мира, психологическая практика стремительно разрастается, не имея под собой сколь‐либо прочных научных оснований. Эта парадоксальная ситуация сама по себе нуждается в методологиче ском осмыслении, порождая вопросы о связи психологической науки и практики, о том, почему психологическая наука недостаточно практична, а психологическая практика – недостаточно «научна» и др.

Подобные явления породили новые методологические вызовы психологической науке и заставили громче звучать прежние вызовы, большая часть которых до сих пор остается безответной. Все это, а также целый ряд других важных событий в многогранной жизни психологической науки, создает новый социально‐методологический фон, на котором подготовлена эта книга и который служит для ее авторов главным предметом осмысления.

Еще одним «раздражителем» для ее авторского коллектива послужил специфический, сложившийся за рубежом образ российской психологии, который печально известен любому нашему психологу, состоящему с зарубежными коллегами в регулярных контактах. Одна из главных слагаемых этого образа – представление о том, что российская психология – это А.Р. Лурия, Л.С. Выготский и другие представители той блестящей плеяды наших психологов, со времен которых в ней якобы не сделано ничего существенного. Не вступая в полемику относительно этого образа, не лестного для современной российской психологии, создатели книги поставили перед собой задачу проследить, как сложилась судьба основных исследовательских традиций, заложенных классиками отечественной психологической науки, а также представить ряд новых теоретико‐методологических подходов, демонстрирующих, что она не стоит на месте.

«Методология» – один из наиболее всеобъемлющих и самых запутанных терминов, в который вкладывается самый разнообразный смысл. Говорят об общефилософской методологии науки или философии науки, об общей методологии конкретных наук, в т. ч. и психологии, о методологии конкретных исследований и т. д., а выделение различных уровней методологии хотя и несколько упорядочивает картину, но не лишает этот термин его многозначности. В настоящей книге речь идет преимущественно об общей методологии психологии, которую за рубежом чаще называют философией психологии, и именно на этом уровне методологического анализа основная часть ее авторов строит свои рассуждения. В то же время и на данном уровне можно выделить два, хотя и взаимосвязанных, но все же различных смысла термина «методология». Один смысл – прескриптивная методология, предписывающая психологической науке и практике, какими путями им следует развиваться. Другой смысл и, соответственно, вид методологии – аналитическая методология, осмысление, а не предписывание методологических традиций. Настоящая книга, не лишенная отдельных прескриптивных элементов, в основном выполнена в русле аналитической методологии, а главный предмет размышлений ее авторов – происходящее в современной психологии, а не методологические предписания ей.

Разумеется, базовые методологические проблемы психологии столь многочисленны, сложны и многообразны, что попытка охватить их в одной книге была бы абсурдной. Немало проблем осталось за ее пределами, а представленный в ней анализ сосредоточен на трех основных темах, определяющих структуру книги, хотя в силу интегрального характера этих тем и их теснейшего переплетения со многими методологическими проблемами психологической науки, в ней, естественно, обсуждаются и многие другие вопросы. Ее первая часть посвящена новым методологическим тенденциям в психологии, обусловленным переходом науки на постнеклассическую стадию развития. Во второй части анализируется современный этап развития базовых исследовательских традиций отечественной психологии, а также описываются разрабатываемые в ней новые теоретико‐методологические подходы. В третьей части обсуждаются перспективы интеграции психологии в условиях методологического плюрализма, характерного для современной, постнеклассической науки, отсутствия монополии на «единственно правильное» понимание и изучение психологической реальности. Что же касается других ключевых методологических проблем психологической науки – проблемы ее прогресса и его критериев; целей, стандартов и структуры психологического объяснения; изменения соотношения гуманитарной и естественнонаучной парадигм и др., то авторы и составители книги предполагают сделать их предметом последующих совместных трудов. Т. е. «продолжение следует», вследствие чего у этой книги есть введение, но нет заключения.

Хотя научный замысел этой книги принадлежит Институту психологии РАН, ее авторы представляют различные научно‐образовательные центры и разные исследовательские традиции. Вместе с тем их объединяет принадлежность к своеобразному незримому колледжу «методологов психологии», озабоченных состоянием этой науки и регулярно анализирующих его в своих работах. Очень симптоматично и не менее отрадно, что в последние годы этот «незримый колледж» быстро разрастается, а сложившиеся в нем связи становятся все более зримыми и крепкими. Хочется надеяться, что он продолжит славные традиции отечественной методологической школы, которые в конце истекшего века отошли у нас на второй план, оттесненные прагматическими тенденциями.

Как и всякий сборник научных трудов, эта книга представляет собой полилог ее авторов об обозначенных проблемах. Авторы придерживаются разных, подчас альтернативных позиций. В условиях постнеклассической науки, методологического плюрализма и невозможности какой‐либо методологической монополии этот полилог неизбежно перерастает в полемику авторов друг с другом, которая отображает методологическое «многоголосие», характерное для современной психологии. Здесь уместно вспомнить мысль К. Поппера о том, что лучший способ развития идей – их критика, именно она, а не апологетическое продолжение тех или иных исследовательских традиций, всегда служила основой развития науки. Трудно не согласиться и с Д.Т. Кемпбеллом в том, что социогуманитарные науки нуждаются во взаимной критике в большей степени, нежели естественные, поскольку лишены целого ряда средств верификации гипотез – возможности изоляции независимых переменных и др., которыми располагает естествознание. И именно критика исследователями друг друга служит единственно возможным способом «наведения мостов» между этими традициями, преодоления их, в терминах Т. Куна, «несоизмеримости», необходимого для долгожданной интеграции психологии.

А.Л. Журавлев,

А.В. Юревич

Часть I
СОВРЕМЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК ПОСТНЕКЛАССИЧЕСКАЯ НАУКА

ОСОБЕННОСТИ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ
А.Л. Журавлев

Каждый исторический период в развитии психологической науки характеризуется своими приоритетными направлениями и проблемами, различным уровнем популярности объектов исследования, реализацией ведущих методологических принципов, неравномерным развитием и применением основных методов исследования, особенно наблюдения, разных форм эксперимента и т. д. В настоящее время приоритетными в большой мере становятся междисциплинарные исследования, и это касается не только психологии или социо‐гуманитарных наук, но и всей науки в целом. Естественно, возникает вопрос: почему принцип междисциплинарности в организации современных научных исследований стал широко обсуждаться, а также активно реализовываться именно в конце 90‐х годов ХХ в.? Интересно и то, что с началом нового, XXI в. совпала и реструктуризация Российской академии наук, призванная укрупнить структурные подразделения РАН, интегрировать сложившиеся до этого времени научные организации в соответствии с принципом междисциплинарности. В результате то первичное структурное объединение РАН, в которое входит психологическая наука, называется «Секция философии, социологии, психологии и права», а более крупное – «Отделение общественных наук».

Ответить на поставленный вопрос далеко не просто, тем более, что объяснение такого рода сложных явлений никогда не бывает однозначным. Тем не менее, если говорить об особенностях развития психологической науки двух последних десятилетий, то можно высказать некоторые предположения, касающиеся специфики междисциплинарных исследований в психологии.

НЕКОТОРЫЕ ФАКТОРЫ РАЗВИТИЯ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В ПСИХОЛОГИИ

Во‐ первых, психологические исследования в интересующий нас период, особенно в 90‐е годы ХХ в., убедительно показали, что общественные запросы на научно‐психологические разработки, вызванные объективными потребностями, были по своей сути всегда комплексными и фактически обращенными к целому ряду научных дисциплин. В качестве очевидных примеров можно привести следующие темы таких запросов:

• формирование индивидуального и группового сознания в кризисном обществе;

• массовая адаптация людей к радикально изменяющимся экономическим и политическим условиям;

• становление новых социальных групп в российском обществе, освоение современной техники и новейших технологий;

• поддержание психического здоровья населения России;

• преодоление экологических, социальных, психологических и других последствий Чернобыльской катастрофы;

• информационно‐психологическая безопасность российского общества;

• противостояние террористической угрозе и преодоление последствий террористических актов и т. д.

Практикующие исследователи убедились в том, что невозможно эффективно решать стоящие перед ними задачи, не привлекая либо знания, накопленные в других науках, либо представителей соответствующих научных дисциплин для совместных исследований. По нашему мнению, именно взаимодействие психологической науки и общественной практики в последние десятилетия привело психологов к осознанию острой необходимости междисциплинарных исследований. Общественная потребность решать возникающие практические задачи фактически «подталкивает» психологов к организации таких исследований.

Но важен далеко не только практический фактор. Следует учитывать, во‐ вторых, что внутреннее развитие самой психологической науки уже обеспечило такое состояние и уровень знания, при которых психологи сами могут предлагать представителям смежных наук апробированные принципы и способы решения актуальных комплексных проблем в целом или их отдельных аспектов, стимулируя тем самым междисциплинарные исследования. Это внутренний фактор междисциплинарности в психологии. Потребность обращения к другим наукам является результатом внутренних закономерностей развития психологии и тем самым характеризует ее современный этап и состояние.

В‐ третьих, аналогичная картина сложилась и во многих других науках: медицинской, педагогической, экономической, социологической, политической и т. д. Представители этих дисциплин хорошо осознают, что вариант самостоятельного (в смысле автономного) и самодостаточного развития науки имеет явные ограничения. Именно в перечисленных и ряде других научных дисциплин возникла острая потребность в психологических знаниях, крайне необходимых для понимания и решения многих типичных для них проблем. Этот фактор, по сути, может быть назван внешним.

В контексте рассмотрения обозначенного выше вопроса следует сказать о главном: сама проблема психического изначально является междисциплинарной. В ее исследовании у психологической науки нет и не может быть монополии: феномен психики по своей объективной природе предполагает междисциплинарность его изучения. Среди важнейших наук, изучающих психику и поведение, сегодня должны быть названы, по самой меньшей мере, генетика, нейрофизиология, этология, философия, социальные науки, психиатрия и многие другие. Такое положение во многом определило стремление психологов к организации междисциплинарных исследований и к привлечению для участия в них представителей других специальностей. Реализация принципа междисциплинарности нередко, а иногда и даже незаметно для самих исследователей, постепенно становилась одним из критериев оценки уровней фундаментальности, масштабности и современности того или иного исследования, причем независимо от отрасли науки.

ОСНОВНЫЕ УРОВНИ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В ПСИХОЛОГИИ

В психологической науке междисциплинарность реализуется в исследованиях нескольких, как минимум, трех уровней. Первый – внутрипсихологический – подразумевает исследования тех проблем, которые возникают на границах различных психологических направлений и отраслей. Учитывая, что только отраслей психологии в настоящее время насчитывается свыше сотни, можно с уверенностью утверждать:

междисциплинарные исследования внутрипсихологического уровня в настоящее время уже стали нормой. Более того, именно они во многом определяют современное развитие психологической науки, порождая многочисленные промежуточные подотрасли, фактически ставшие зонами наиболее интенсивной разработки и накопления новых психологических знаний. Внутрипсихологический уровень, в свою очередь, может быть разделен на два подуровня. Во‐ первых, это отраслевой, а точнее, внутриотраслевой уровень, к которому можно отнести исследования на границах разных научных разделов, направлений, проблем или тем, но внутри конкретной отрасли психологии. Во‐ вторых, это межотраслевой уровень исследований, сформировавшийся на границах самых разных отраслей психологии. Если для примера проанализировать реально существующие «пограничные зоны» исследований в рамках лишь одной психологической отрасли – социальной психологии – с другими, также психологическими отраслями, то можно уже сегодня выделить более десятка сложившихся подотраслей: социопсихолингвистика, социально‐политическая, социально‐экономическая, социально‐экологическая психология, социальная психология труда и управления, социальная психология личности, социально‐педагогическая психология, социальная психология искусства, социальная психология спорта и т. д. Такая же тенденция характеризует современное развитие практически каждой традиционной отрасли психологии.

Предложенная дифференциация внутрипсихологического уровня междисциплинарных исследований на внутри‐ и межотраслевую междисципилинарность позволяет поставить, с одной стороны, относительно частный вопрос о правомерности выделения отраслевого подуровня внутрипсихологической междисциплинарности, а с другой – более общий и актуальный вопрос о критерии (или основании) квалификации тех или иных исследований как междисциплинарных. Обязательным ли их условием является наличие разных научных дисциплин, отраслей, на пересекающихся границах которых выполняются исследования, или они могут пониматься более широко как синтезирование, интеграция разных подходов, научных направлений, проблем и т. д., в том числе и в рамках одной и той же отрасли психологии? Пока этот вопрос остается в числе дискуссионных.

Явным свидетельством распространенности междисциплинарных исследований внутрипсихологического уровня являются также часто возникающие перед Учеными советами трудности, связанные с отнесением диссертационных работ к одной из психологических специальностей, утвержденных ВАКом РФ. И хотя сам перечень специальностей регулярно пересматривается и делается более современным, трудности от этого не исчезают. Принципиальная сложность состоит в том, что идеи многих исследований рождаются именно на границах разных специальностей.

В настоящее время большой интерес вызывает вопрос о перспективах развития междисциплинарных исследований внутрипсихологического уровня, причем не только очевидных, закономерно ожидаемых, явно пересекающихся психологических проблем, научных направлений, дисциплин или отраслей, но и не столь очевидных или совсем неожиданных.

• Первое, что стоит отметить, – это постепенное формирование социальной психофизики и развитие соответствующих исследований – этот процесс является неизбежным, так как естественная среда, психофизика восприятия которой сегодня активно изучается в ИП РАН, включает в себя важнейшие социальные компоненты. Поэтому после того, как сделан шаг в развитии психофизики восприятия естественной среды, закономерным становится интеграция психофизических и социально‐психологических исследований. Социальная психофизика уже сегодня фактически включает в себя кросскультурные психофизические исследования и имеет серьезные перспективы развития наряду с классической и субъектной психофизикой.

• Второе, что заслуживает серьезного внимания психологов, – это активное формирование смежных дисциплин на границах современной психофизиологии с другими и психологическими, и непсихологическими отраслями, особенно в связи с использованием методов картирования активности мозга и переходом к психофизиологическому анализу поведения, в том числе групповых его форм, в естественной среде. Так, интеграция нейронаук и психофизиологии, с одной стороны, и социальной и когнитивной психологии, с другой – способствует формированию, в узком значении, социальной психофизиологии, а в более широком – социально‐когнитивной нейронауки. Интеграция психофизиологии и экономической психологии в исследовании психофизиологических основ экономического поведения позволяет подойти к формированию социально‐экономической психофизиологии как научного направления и т. д.

Сегодня никого из специалистов уже не удивляют и тем более не шокируют перечисленные и многие другие междисциплинарные формы интеграции теоретических подходов, методов исследования, научных дисциплин и отраслей науки.

Говоря о втором – внешнепсихологическом – уровне междисциплинарности, подразумевают исследования, пограничные с другими науками: медициной, физиологией, техническими науками, лингвистикой, историей, экономикой, социологией, наукой управления, политологией, этнологией и т. д. Здесь перечислены лишь те науки, с представителями которых сотрудники Института психологии РАН ведут совместные междисциплинарные исследования в таких отраслях психологии, как инженерная психология и психолингвистика, организационная психология и психология управления, социальная, историческая, политическая, экономическая и этническая психология, психофизиология, психоонкология, или психосоциальная, поведенческая онкология и др., сформировавшихся именно на соответствующих границах с вышеперечисленными науками.

В этой связи возникает закономерный вопрос о том, в каких же направлениях целесообразно развивать в дальнейшем междисциплинарные исследования внешнепсихологического уровня? Ответ вытекает из наличия относительных «белых пятен» на границах психологии с другими социо‐гуманитарными науками, прежде всего, с этикой, культурологией и регионалистикой (или регионоведением). Научный статус только формирующихся этической психологии (или психологии нравственности) и психологии культуры по‐прежнему остается сложным, требующим глубокого и специального анализа, поэтому данный вопрос целесообразно рассмотреть в другом научном контексте.

Сейчас же очень важно сказать об острой необходимости развивать так называемую региональную психологию. И если современная этническая психология развивается уже достаточно хорошими темпами, то психологические исследования, учитывающие региональный фактор как основной, по‐прежнему остаются редкими. Причем такое состояние региональной психологии имеет место на фоне чрезвычайно интенсивного развития регионоведения и регионалистики – междисциплинарных научно‐практических направлений, в разработку которых сегодня включены историки, экономисты, филологи, социологи, политологи и специалисты других социо‐гуманитарных наук, но явно в недостаточной степени – психологи.

В связи с развитием междисциплинарных исследований внешнепсихологического уровня необходимо отметить и постепенно растущую востребованность психологического знания представителями многих смежных наук, особенно при разработке комплексных проблем человека и отдельных социальных групп, а в последние годы – и общества в целом. Именно для обозначения этой тенденции целесообразно использовать понятие «междисциплинарная релевантность» психологической науки и говорить о возрастании этой релевантности, что в целом нужно оценить позитивно, хотя и здесь возникают непростые вопросы, требующие дальнейшего специального обсуждения.

Необходимо обратить внимание и на третий уровень междисциплинарности, имеющий некоторую специфику, характерную именно для психологии: она не только успешно функционирует на границах с другими науками, но и отдельные ее отрасли полностью «внедрились» в ряд наук, реально став их структурными составляющими и специальностями (в этом принципиальное отличие психологии). Имеются в виду следующие отрасли психологической науки: инженерная психология (психология!) как техническая специальность, клиническая психология как медицинская, социальная психология как социологическая, психофизиология как медицинская и биологическая специальность. Четыре отрасли – это, несомненно, уже закономерность, которая утвердилась в качестве таковой за последние два десятилетия. И перспектива состоит в том, что выделенная тенденция будет развиваться и нарастать.

В настоящее время подобная картина начинает складываться и в экономической психологии, основные направления и проблемы которой интенсивно развиваются в структуре не только психологической, но и экономической науки под специфическим названием «поведенческая экономика». Об этом свидетельствуют читаемые психологами или экономистами спецкурсы по экономической психологии (или поведенческой экономике) на экономических факультетах, подготовленные экономистами содержательные учебные пособия по экономической психологии, регулярно вызывающие интерес как у психологов, так и у экономистов научно‐практические конференции на базе учреждений экономического профиля (например, Санкт‐Петербургского университета экономики и финансов, Байкальского университета экономики и права и др.), а главное – выполняемые экономистами научно‐исследовательские работы и публикуемые ими научные труды по экономической психологии.

Если же говорить об экономической науке на Западе, то в ее структуре сформировалась и достаточно успешно функционирует так называемая «бихевиоральная экономика», представляющая собой гуманитарно, но, прежде всего, психологически ориентированную отрасль экономической науки, тесно интегрированную (формально и содержательно) с экономической психологией как структурной составляющей психологической науки.

Обозначенная тенденция развития психологической науки требует дополнительных комментариев. Развитие различных отраслей психологии в качестве специальностей в рамках других наук, во‐ первых, следует рассматривать, как специфическую форму интеграции психологии с другими соответствующими науками, которая неизбежно приводит их к взаимному обогащению новыми знаниями. То есть фактически необходимо выделить третий, характерный для психологии, уровень реализации принципа междисциплинарности в исследованиях. В соответствии с логикой обозначения предыдущих двух уровней его можно было бы, но лишь условно, назвать «внепсихологическим».

Во‐ вторых, опыт становления четырех названных выше отраслей психологии показал, что психологи не только не возражали и не противодействовали этой тенденции, но, наоборот, проявляли большую заинтересованность и реально способствовали процессам, наметившимся еще в конце 70‐х – начале 80‐х годов ХХ в. Хорошо известно, что руководители и сотрудники Института психологии АН СССР – Б.Ф. Ломов, К.К. Платонов, В.Ф. Рубахин, Е.В. Шорохова и др. – принимали непосредственное участие в формировании инженерной, социальной и клинической психологии в структурах соответственно технических, социальных и медицинских наук. Сегодня, когда при принятии решений по любым вопросам, связанным с организацией и развитием науки, приходится учитывать финансовые расчеты, такую форму «дополнительного», «внепсихологического» становления и функционирования разных отраслей психологии можно квалифицировать как чрезвычайно экономичный вариант их развития с высоким для психологов КПД.

В‐ третьих, возможен в принципе аналогичный, хотя по сути обратный процесс, когда конкретная и актуальная отрасль (или специальность) другой науки могла бы развиваться в психологии и стать ее структурной составляющей. Если говорить не о будущем, а о сегодняшнем состоянии, то такой вариант «двойного» функционирования мог бы реализоваться, например, в случае психотерапии, возникшей и развивающейся в недрах медицинской науки. Однако о сложностях и даже острых дискуссиях вокруг занятий психологов психотерапевтической практикой очень хорошо известно. Противодействие в этом вопросе со стороны специалистов медицинского профиля столь велико, что он практически не решается. Хотя справедливости ради нужно сказать, что сами психологи не пытались при этом принципиально пересмотреть программы своей профессиональной подготовки, чтобы быть готовыми, хотя бы в какой‐то степени, профессионально заниматься научными исследованиями и практиковать в области психотерапии. При таком положении дел совершенно естественно, что психологами разрабатываются и применяются на практике психологические (а не психотерапевтические) воздействия, помощь, коррекция, консультирование и т. п.

В настоящее время в качестве специальности, имеющей «двойной статус», могла бы развиваться и другая медицинская область знания – психосоматика. С одной стороны, она является специфической областью психопатологии, поэтому совершенно естественно развивается как отрасль медицинской науки и практики, а с другой – изучает многообразные психосоматические явления, характерные для нормы, чем всегда продуктивно занимались психологи. В будущем положение, скорее всего, изменится, реальностью станет «симметричное» развитие в психологической науке некоторых отраслей других, близких ей дисциплин, и не только медицинских.

Выделяя три основных уровня реализации принципа междисциплинарности в психологической науке, необходимо осознавать возможность более тонкой дифференциации и, соответственно, выделения значительно большего их числа, что частично уже было реализовано выше, однако в рамках предварительного рассмотрения продолжать это в данной работе мы считаем нецелесообразным.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В ПСИХОЛОГИИ

Хорошо известно: чтобы выбрать перспективные пути развития психологической науки, очень полезно обратиться к ее истории. Поэтому адекватно относиться, в частности, к междисциплинарным исследованиям в психологии – означает всесторонне учитывать накопленный исторический опыт. Несомненно, история отечественной психологии чрезвычайно богата традициями междисциплинарных исследований, заслуживающими отдельного анализа. Не претендуя на полноту рассмотрения, ниже приведем несколько, по нашему мнению, наиболее ярких примеров успешного продвижения психологической науки, основанного на организации именно междисциплинарных исследований.

Первым, без сомнения, должен быть назван В. М. Бехтерев: психиатр и психоневролог, невропатолог и, конечно же, психолог, успешно занимавшийся общей и экспериментальной, клинической и социальной психологией, психологией личности и психофизиологией и др. Междисциплинарность изначально выступала неотъемлемой, существенной характеристикой его исследований, однако наиболее ярко она проявилась в первой четверти ХХ в. В. М. Бехтерева можно было бы назвать специалистом по всестороннему изучению человека, при этом имея в виду предельно широкий диапазон его исследований: от анализа физиологических механизмов деятельности мозга до рассмотрения нравственных регуляторов поведения человека. В этом контексте уместно вспомнить факт уже современной истории, связанный с В. М. Бехтеревым. Именно психологи (наибольший вклад внес Б.Ф. Ломов) смогли обосновать и добиться утверждения медали имени В. М. Бехтерева в Российской академии наук за особо значимые результаты научных исследований человека и, прежде всего, психологических исследований. Первая такая медаль была присуждена выдающемуся психологу, сотруднику Института психологии РАН Я.А. Пономареву за цикл исследований по психологии творчества, однако она оказалась для психологов и последней, так как усилиями авторитетных физиологов данная медаль была передана «ведомству» физиологической науки. И одним из обоснований служило то, что В. М. Бехтерев – выдающийся физиолог. Такое решение во многом было административным, так как «разделить» крупного ученого между психологией и физиологией и определить, кем он являлся в большей мере – психологом или физиологом, невозможно, ибо вся его профессиональная деятельность была, по сути, глубоко междисциплинарной.

Другой хорошо известный исторический пример – это комплексные исследования человека, выполненные большим научным коллективом под руководством Б.Г. Ананьева в 60‐е – начале 70‐х годов ХХ в. Программа его работы, наряду с основной психологической частью, включала анализ даже антропологических и биохимических характеристик человека, не говоря уже о регистрации физиологических и других переменных, традиционных для психологических исследований того времени. Комплексность исследований понималась, прежде всего, как объединение, интегрирование данных о человеке, полученных с помощью взаимодополняющих методов из разных отраслей психологии, а также различных научных дисциплин, и установление закономерных взаимосвязей. Его главная работа «Человек как предмет познания» отражает, пожалуй, не только наиболее полную для своего времени совокупность знаний о человеке, но и содержит завершенную систему научных представлений о нем, основанную на междисциплинарных исследованиях.

Третий пример связан с историей создания и становления Института психологии РАН и научной деятельностью его организатора и первого директора (1971–1989 гг.), члена‐корреспондента АН СССР, профессора Б.Ф. Ломова. Самые первые проекты организации ИП АН СССР, программа научно‐исследовательской деятельности и административно‐организационная структура этого учреждения разрабатывались им для проведения комплексных, междисциплинарных, многосторонних исследований психических явлений. Именно с этой целью в ИП АН СССР приглашались для работы представители различных наук: философии, математики, физиологии, технических, медицинских, социальных дисциплин и др.; создавались целые научные подразделения, призванные разрабатывать именно пограничные, междисциплинарные проблемы (лаборатории психофизики, психофизиологии, нейрофизиологических основ психики, математической, инженерной, социальной, исторической психологии, психолингвистики и т. д.). Здесь, безусловно, сказалось существенное влияние научных школ В. М. Бехтерева и Б. Г. Ананьева. Первоначально результаты научных исследований ИП АН СССР представляли собой огромную совокупность интересных, но разнородных данных о психике человека, поэтому главная роль системного подхода в психологии, обоснованного и разработанного Б.Ф. Ломовым в середине 1970‐х годов, заключалась в интеграции разнородного и разноуровневого научного знания о психическом, причем не только психологического, но и полученного другими науками, изучающими психику. История научной деятельности ИП АН СССР (а позднее ИП РАН) убедительно показала, что именно комплексный и системный подходы позволили создать и развить современную систему научных представлений о психике человека, построенную на основе ее междисциплинарных исследований.

В 1990‐е годы и на рубеже ХХI в. историческая преемственность проявилась в деятельности научного коллектива ИП РАН, руководимого членом‐корреспондентом РАН, профессором А.В. Брушлинским. В этот период, во‐ первых, устойчиво развивались междисциплинарные связи психологии с целым рядом социальных и гуманитарных наук: философией, правом, социологией, филологией, этикой, политологией, этнологией, экономической наукой и др. А во‐ вторых, историческая преемственность, несомненно, обнаружилась в научной деятельности философско‐психологической школы С. Л. Рубинштейна, наиболее активно работавшими учениками и последователями которой были А.В. Брушлинский, Е.А. Будилова, Е.В. Шорохова, а в настоящее время ее яркими представителями являются К.А. Абульханова и Л.И. Анцыферова. Субъектный (субъектно‐деятельностный) подход (принцип, теория) в психологии, успешно развивавшийся А.В. Брушлинским, а в настоящее время разрабатываемый К.А. Абульхановой, безусловно, характеризуется комплексностью и системностью и основан, в свою очередь, на междисциплинарных знаниях о психическом. Становление и развитие этого подхода строились на постоянном сопоставлении фактов, полученных в психологических исследованиях, с данными, накопленными в области математики, кибернетики, логики, лингвистики, этики и, конечно же, философии. Учитывая историю развития научных исследований в Институте психологии РАН, закономерно, что именно его сотрудники выступили организаторами научной конференции по обсуждению современного состояния междисциплинарных исследований в психологической науке («Психология: современные направления междисциплинарных исследований», октябрь 2002 г.).

Междисциплинарность как характерное качество психологических исследований во многом определяется самим положением психологии в современной системе наук. Примечательным является то, что и сами психологи (например, Б.Г. Ананьев, Ж. Пиаже и др.), и специалисты по методологии науки (Б.М. Кедров) высказывали согласованное мнение: психология занимает центральное место в системе научного знания, находясь на пересечении естественных, технических, общественных и гуманитарных наук. Можно утверждать, что сам характер психологии как науки, призванной изучать психику, предрасполагает ее к организации междисциплинарных исследований психического – в этом состоит атрибутивная междисциплинарность психологической науки как неотъемлемо ей принадлежащий, существенный ее признак. Поэтому совершенно не случаен факт систематического пополнения ее профессиональных рядов специалистами из других наук, как бы к этому ни относиться. Именно в психологии становится возможным выделение этими специалистами соответствующих психологических проблем для исследования, которые, как показывает история психологии, не могли бы столь успешно разрабатываться «чистыми» психологами. Атрибутивной междисциплинарностью исследований психики объясняется тот исторический факт, что в психологии продуктивно работали клиницисты и физиологи, философы и историки, математики и физики, педагоги и представители многих других наук. Эта же тенденция остается во многом характерной и для современной психологии, несмотря на «изобилие» выпускников психологических факультетов.

Интерес к междисциплинарным, как и к любым другим научным исследованиям, характеризуется выраженной динамикой, поэтому его снижение – такой же естественный процесс, как и возрастание. Еще более динамично сменяется приоритет различных наук по организации междисциплинарных исследований. Причин же подобных явлений можно выделить достаточно много, причем в разные исторические периоды развития науки они, как правило, различаются, и даже принципиально. Однако это специальный науковедческий вопрос, на котором мы не имеет возможности остановиться подробно.

РОЛЬ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В ПОНИМАНИИ ПРИРОДЫ ПСИХИКИ

Многочисленные попытки понять природу психического привели психологов к осознанию необходимости решения как минимум трех фундаментальных проблем: психофизической, психофизиологической и психосоциальной. Это же и основные направления научного анализа психики, составляющие, по Б.Ф. Ломову, систему ее измерений.

Решение психофизической проблемы направлено на выяснение специфики отношения психического, носителем которого является конкретный человек, к внешнему, отражаемому им предметному миру, окружающим его материальным объектам. Анализ психофизиологической проблемы позволяет понять отношение психического к физиологическому, прежде всего – деятельности нервной системы в целом, мозга, его коры, рассматриваемых классической психологией в качестве «материального субстрата психики». Решение же психосоциальной проблемы направлено на изучение отношения психического к общественной жизни конкретного человека и социальных групп во всем ее многообразии, хотя прежде всего изучается включенность человека в общественно‐трудовую и иные виды деятельности, в многочисленные группы, его взаимодействие с другими людьми, составляющие в целом образ жизни человека. Здесь уместно отметить, что в последние годы в общей и социальной психологии для обозначения широкого спектра социальных форм активности человека стало все чаще использоваться понятие «жизнедеятельность».

Три перечисленные выше аспекта в исследовании природы психического хорошо известны психологам, однако их профессиональное осознание и специальный анализ в истории психологии имеют принципиально разную продолжительность. Если психофизическая и психофизиологическая проблемы являлись для психологии классическими, традиционными и характерными для рассмотрения природы психического еще в доэкспериментальные периоды ее развития, то психосоциальная проблема фактически была поставлена лишь в первой половине 30‐х годов ХХ в. Л.С. Выготским и С. Л. Рубинштейном, хотя и сформулирована каждым из них в разных терминах. Поэтому в настоящее время сравнительно хорошо отрефлексированы, а в теоретическом плане довольно непротиворечиво выстроены и имеют богатую экспериментальную основу пока лишь две проблемы: психофизическая и психофизиологическая. Психосоциальная же проблема имеет сегодня не просто большую, но, можно сказать, чрезвычайно острую актуальность в исследовании современного человека. Механизмы реализации личности, процессы решения задач субъектом деятельности, многообразные психические процессы и состояния в целом функционируют в разного рода социальных средах и испытывают их реальные влияния. Продвигаться в понимании механизмов взаимодействия психического и социального – это и означает конкретно решать психосоциальную проблему. Скорее всего, именно с ее продуктивным решением может быть связано принципиальное изменение места психологической науки в современном противоречиво изменяющемся обществе и в первую очередь – рост ее востребованности. В решении же этой невероятно сложной проблемы психологам целесообразно научиться учитывать общую направленность развития социального в современном мире, новые формы социальной интеграции и дифференциации разных людей и их общностей, формирование новых социальных процессов, состояний и свойств, а также социально‐психологических типов современного человека в целом и т. д.

Однако с уверенностью можно утверждать, что даже решение всех трех классических для психологии проблем не приведет к полному или хотя бы приемлемому для сегодняшнего времени пониманию природы психического. С этой целью наряду с ними крайне важно интенсивно разрабатывать и учитывать результаты исследования целого ряда других проблем, например: психоэволюционной, психоисторической, психогенетической, психоморфологической и т. д., содержание которых далеко не исчерпывается тремя более известными и выделенными выше проблемами. С некоторой вероятностью можно предположить, что в перспективе названные и некоторые другие (например, психохимическая) проблемы станут наиболее актуальными направлениями исследований природы психического. Справедливо будет отметить, что и сами перечисленные проблемы, в свою очередь, чрезвычайно неравномерно разработаны в современной психологии. И если по психоэволюционному, психоисторическому и тем более психогенетическому направлениям имеются достаточно крупные и фундаментальные работы, то психоморфологическая и психохимическая проблематика только начинает разрабатываться.

В контексте рассматриваемого нами вопроса необходимо подчеркнуть следующее: решение перечисленных проблем с целью понимания природы психического предполагает обязательное обращение к тем реалиям, которые исследуются другими науками, в частности, физикой, физиологией, общественными науками, биологией, генетикой, морфологией, химией, соматологией и т. д. Это означает, что для того, чтобы изучать природу психического, психологам необходимо выходить за пределы его непосредственного носителя. По аналогии здесь используется содержание одного из положений С. Л. Рубинштейна о том, что «психика выходит за пределы внутриорганических отношений» (Основы общей психологии. М., 1940, с. 15). Важно подчеркнуть, что, делая это, психологи неизбежно оказываются в междисциплинарной зоне исследований. Но оправдан ли такой подход в теоретическом плане, не подразумевает ли это некую обреченность психологической науки на междисциплинарные исследования?

Чтобы попытаться ответить на возникающие в связи с этим вопросы, обратимся вначале к исследованиям ключевых для психологии феноменов и, соответственно, использованию основных ее понятий. Остановимся на базовых понятиях, которые обычно просят называть научные журналы и фонды для обозначения «предметного поля» исследования. Это – человек, сознание, бессознательное, индивид, личность, субъект, индивидуальность, группа, активность, взаимодействие, жизнедеятельность, поведение, деятельность, общение, отражение, отношение, переживание. Конечно, данный список можно сократить или, наоборот, дополнить, однако в этом ряду нет ни одного понятия, которое разрабатывалось бы только психологической наукой. Более того, создается впечатление (его очень трудно строго проверить), что чем важнее некий феномен или понятие для психологии, тем большее число смежных наук их исследуют, разрабатывают и используют. Это справедливо для понятий человека, сознания, личности, субъекта, активности, деятельности, поведения и некоторых других.

В связи с этим естественным образом возникают несколько вариантов использования и развития содержания перечисленных и других понятий: во‐ первых, обращение психологов к данным других наук с целью сопоставления их со своими результатами; во‐ вторых, изначальная организация совместных междисциплинарных исследований по согласованным с другими специалистами программам (целям, задачам, методикам и т. д.); в‐ третьих, освоение методов других наук и включение их в собственные программы исследования (кстати, так нередко используют психологические методы представители наук, близких психологии: педагоги, социологи, политологи, конфликтологи и др.). Каждый из приведенных вариантов имеет свои сильные и слабые стороны. Например, когда методы других наук берутся без приглашения их представителей к совместным исследованиям, то, как правило, это или экспресс‐варианты, или более простые для освоения методы, чем реально существующие в той или иной науке, или методы, выполняющие лишь вспомогательные функции в исследовании, и т. п. Однако же в любом случае междисциплинарность становится неизбежным фактором для психологов при организации исследований важнейших психологических феноменов.

Психологическая наука фактически востребована всюду или, по меньшей мере, так должно быть при исследовании проявлений психического в любой сфере жизнедеятельности отдельного человека или социальной группы, включая общество и даже человечество в целом. Но нет такой сферы жизнедеятельности людей, в исследовании которой психология была бы полным «монополистом». Специфика психологии состоит не в ее избирательности в исследовании некоей сферы, в которой она является единственной востребованной наукой, а в том, что психология необходима в исследовании всех сфер, относящихся к человеку и группам; тем самым ее предмет исследования неизбежно «пересекается» или частично «накладывается» на предмет изучения различных естественных, технических, гуманитарных и общественных наук. Такая ситуация благоприятна для психологии и также располагает к организации междисциплинарных исследований психического.

Заманчивым, конечно, кажется поиск такого психологического феномена и, соответственно, обозначающего его понятия, разработкой которого занималась бы только психологическая наука, но пока подобный феномен не обнаружен и перспективы его выделения неопределенны – скорее всего, это некий нереалистичный прожект. В целом психологи должны быть заинтересованы в междисциплинарных исследованиях, результаты которых наиболее активно продвигают их к более глубокому пониманию психики, а психологическая наука, как и другие дисциплины, от этого только выигрывает. Фактически происходит интегрирование разного видения, разных подходов к рассмотрению одних и тех же достаточно сложных явлений.

НЕКОТОРЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ И ТРУДНОСТИ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В ПСИХОЛОГИИ

Может создаться впечатление, что психология «обречена» только на междисциплинарные исследования. В этой связи необходимо остановиться как минимум на трех моментах.

Во‐ первых, неправомерно понимание, что таковые – единственная и неизбежная форма исследований в психологической науке. Это было бы крайностью, неизбежно приводящей психологию к полному ее «растворению» в других науках, а процесс продвижения в понимании психики – в тупик. В любой науке, и психологической также, безусловно, принципиально возможны и реально существуют самые различные типы исследований. Вместе с междисциплинарными имеют место и в большинстве своем собственно психологические исследования. В контексте же данного анализа речь шла о междисциплинарных исследованиях как одной из практикуемых форм изучения психических явлений.

Во‐ вторых, неизбежны и издержки, то есть негативные для психологии следствия междисциплинарных исследований. Здесь мы назовем некоторые из них, не раскрывая подробно их содержания, например: опастность разной степени редукции собственно психических явлений к тем, которые изучаются другими науками, что легко может привести к элиминированию психологии в изучении этих явлений; вмешательство в дела психологической науки со стороны представителей других наук как источника «более старшего», «более научного», «более правильно понимающего», «более опытного» и т. п. знания (исторические примеры такого вмешательства со стороны исторического материализма, научной организации труда, физиологии высшей нервной деятельности, медицинской, педагогической науки и т. п. психологам хорошо известны и их важно помнить); в условиях необходимого приспособления, неизбежной «притирки» методов разных наук утрачиваются некоторые тонкости психологического исследования, значимость которых остается понятной только психологам.

В‐ третьих, нельзя не сказать о больших сложностях и трудностях, типичных для междисциплинарных исследований, избежать которых практически невозможно из‐за самой исходной их природы. Так, например: междисциплинарные исследования всегда дают плюралистичное (в смысле множественное) знание, однако степень этой плюралистичности может быть чрезвычайно высокой, что вызывает сложности в интеграции полученного знания; междисциплинарные исследования нередко характеризуются низкой совместимостью используемых языков разных наук, а повышение уровня взаимного понимания представителей этих наук требует либо явного упрощения языков, либо занимает много времени; программы междисциплинарных исследований включают разные методы, но нередко различного уровня их разработанности, что объективно зависит от состояния конкретной науки, при этом одни методы по различным причинам становятся главными в программе, а другие – вспомогательными и т. п.; – все это приводит к получению результатов разной степени точности и надежности, и многое другое.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Имея в виду все отмеченные и позитивные, и негативные моменты, нельзя забывать о специфике междисциплинарности в психологии как атрибутивного качества данной науки. Наряду с эффективным продвижением в понимании своего предмета, следствием атрибутивной междисциплинарности психологии является также возможность интегрировать через общий интерес к психике и, соответственно, через ее многоуровневые исследования, представителей самых разных наук. Таким образом в какой‐то степени завоевывается и авторитет среди них, очень необходимый психологии в период наметившегося процесса реформирования академической науки, а следовательно, и всей отечественной науки в целом. История психологии богата яркими примерами подобной интеграции, и современные психологи имеют возможность продолжить эту традицию, высокозначимую для всех областей научного знания.

Результатом специальных организационно‐управленческих воздействий в форме реализации принципа междисциплинарности в организации исследований многообразных психологических явлений может стать порождение новых научных проблем в современной психологии.

ПСИХОЛОГИЯ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
Т.Д. Марцинковская

Словосочетание «психология ХХI в.» стало настолько привычным и даже навязчивым, что в его смысл перестали вдумываться, не замечая, как за привычностью термина уходит не только его содержание, но и осознание происходящих в последние годы изменений отношения к науке, ее места в современном мире. Поиски смысла научной деятельности, роли и границ воздействия научных открытий на общественное сознание связаны как с методологией, так и с анализом тех проблем, с которыми мы столкнулись в последние годы. Особенно важным такой анализ представляется вследствие того состояния неопределенности, которое переживает российская психология. Среди проблем, с которыми сталкивается наша наука, есть и общемировые (например, размывание границ между теорией и практикой), и специфические для отечественной психологии тенденции, связанные со все более отчетливо прослеживающимся доминированием утилитарности. Такая ориентация характеризует не только и не столько состояние науки, сколько состояние общества, опять возвращающегося к нивелированию ценности творчества и самостоятельной творческой мысли, не имеющей практического выхода.

Таким образом, сложности в осознании психологами смысла и методологических принципов своей деятельности в настоящее время во многом обусловлены как логикой развития науки, так и состоянием общества, которое само не определило, какие задачи оно ставит в настоящее время перед психологией, чего ждет от нее. Поэтому представляется интересным сопоставить разные позиции и научные представления с социальными представлениями современного общества и его ожиданиями от науки.

Прежде всего, встает вопрос о том, насколько созвучны тенденции к междисциплинарности и постмодернизму, ясно прослеживаемые в науке в настоящее время, тем трансформациям, которые происходят сегодня в мире. Даже поверхностный анализ дает возможность увидеть некоторые кардинальные изменения, наиболее характерные для сегодняшнего дня. Новой эпохе, в частности, свойственны такие черты, как глобализация, серьезные межэтнические и межконфессиональные конфликты, представления о пассионарности и активности людей в конструировании окружающего мира, ярко выраженное состояние неопределенности в понимании целей и направления развития общества. Изменчивость мира и его образа в сознании людей разной ментальности, образования и социальной принадлежности меняет и само представление о межличностных и межгрупповых отношениях и аттрактивности партнеров, проблематизируя или, напротив, упрощая контакты с людьми другой культуры. Попробуем представить, как это может сказаться на развитии науки.

Проявления глобализации сказываются не только на экономике и политике, они затрагивают все стороны взаимодействия разных культур – от обмена технологиями и совместных научных разработок до смешанных браков. Существенное влияние оказывают эти процессы и на восприятие людьми окружающего пространства, которое начинает ощущаться как свернутое, а сама Земля – как небольшая планета, расстояния между разными точками на которой совсем не так велики, как казалось прежде. Естественно, это не может не проявиться в представлениях об окружающем мире. Если в прежние века время и пространство казались людям бесконечными, ведь жизнь вечна, а земля – огромна и обойти ее невозможно, то сегодня люди понимают как быстротечность и ограниченность жизни, так и легкость перемещения в пространстве. Это придает другую ценность жизни, а также создает необходимость принятия факта существования других людей и других культур. Увеличение миграции также приводит к необходимости межличностного взаимодействия людей, принадлежащих к разным культурам, поэтому огромное значение приобретает анализ причин дезадаптации людей к новым условиям жизни, неприятие или пассивное отторжение той культуры, тех традиций, которые являются значимыми для нового социального окружения.

В то же время, взаимодействие людей, имеющих разную ментальность, разные языки, разные ценности приводят к необходимости осознания и на бытовом, и на научном уровне относительности наших представлений об истине, о том, «что такое хорошо, а что такое плохо». Важной становится оценка одной и той же позиции с разных точек зрения, в разных подходах и разных науках. Таким образом, междисциплинарность, полипарадигмальность и постмодернизм, о которых заговорили методологи, не являются совершенно абстрактными понятиями, эти тенденции продиктованы не только научными изысканиями, но и самой жизнью.

Особую актуальность такой поиск разных подходов и преодоление границ между ними приобретают для психологии личности. В исследовании проблемы личности в психологии сходятся, сталкиваясь и соединяясь между собой в своеобразный «коллаж», несколько философских и психологических концепций, ведущими из которых, на мой взгляд, являются экзистенциальная философия и гуманистическая психология, психология деятельности А.Н. Леонтьева и культурно‐историческая парадигма в разных ее вариантах (А.А. Потебня, Г.Г. Шпет, Л.С. Выготский). При этом основными точками соприкосновения здесь становятся понятия бытия, значения и смысла.

Если Леонтьев писал о важности общественной (социальной) практики, рефлексия которой создает значения и смыслы, формирующие сознание личности, то Э. Гуссерль и Г. Шпет рассматривали феномены сознания, связанные с разными видами бытия. Так, Шпет говорил о том, что существует несколько видов бытия – бытие природное, которого, как он считал, не существует в чистом виде, бытие культурное и бытие отрешенное (среднее между логически отвлеченным и эмпирически данным). На самом деле, утверждал Шпет, окружающая нас действительность является в первую очередь не природной, а социальной, исторической, культурной. Поэтому все виды бытия соединяются в бытии социальном, которое отражает и мысли человека, и реальные предметы, и предметы творческого воображения. Доказывая это, он приводил в пример любую вещь, которая несет на себе отпечаток различных видов бытия – их естественность есть весьма условная часть действительного целого и абстракция от конкретного. Мне представляется, что именно этот подход не только открывает широкие перспективы исследования социализации человека, присвоения им в процессе деятельности продуктов (реальных и идеальных) общественной практики, но и помогает преодолеть натуралистическую позицию в психологии личности и найти для нее место между субъектом и духовным миром, соотнести внутреннее содержание, присущее только личности, с миром культуры. Шпет считал, что человечество в процессе своего развития создает новый мир, социально‐культурный, существующий помимо мира природного. И именно этот мир и является целью социального познания, и процесс, и результат которого превращает человека в социально‐культурного субъекта, а его поведение из естественного трансформируется в поведение, имеющее определенный социальный смысл. Таким образом, социальное бытие человека превращает его в социальную личность, поведение которой служит определенным знаком для других людей и одновременно для него самого.

Постижение объективного (значение) и субъективного (смысла) содержания знаков, происходящее в процессе социального познания, ставит вопрос о той картине, образе мира, который возникает в сознании человека. Многочисленные исследования, проводимые в разных научных школах, показали многомерность этой картины, в которой, как в гениальной инсталляции, уживаются и дополняют друг друга различные представления, порожденные разными видами бытия. Целостность этой системы представлений, являющаяся важнейшим условием ее существования, доказывается не только работами А.Н. Леонтьева, но и материалами Э. Эриксона, С. Московичи и др. Однако вопрос о том, что же лежит в основе этой целостности, остается открытым. В этом плане представляется, что значение концепции Э. Гуссерля для психологии все еще не получило достаточной оценки, в частности, его идеи о существовании априорных постулатов, относящихся к жизненному миру и существующих до всяких, в том числе и научных, эмпирических ценностей. Не умаляя научного знания, эти постулаты структурируют его, позволяя создать из опытных данных о психических феноменах целостную систему. Феноменологическая редукция здесь имеет значение не только для структурирования информации, получаемой из внешнего мира, что было показано еще в работах гештальтпсихологов (частично – в работах Дж. Гибсона), но и для структурирования смыслов, в том числе для понимания себя и смысла своего существования мире.

Именно идея смысла есть некоторое связующее звено, позволяющее перебросить мостик от Э. Гуссерля к другим авторам, в том числе и к концепции значения и смысла А.Н. Леонтьева. Говоря о жизненном мире и развитии представлений о нем, Э. Гуссерль подчеркивал, что предмет есть, а смысл – значит. Эта позиция дает возможность соотнести несколько пластов бытия, в том числе: значение и смысл предмета (что отсылает нас к работам А.Н. Леонтьева), значение и представление, внутренняя форма предмета (что отсылает к Г.Г. Шпету).

Благодаря феноменологической редукции для нас открывается идеальное бытие, но есть еще и реальное бытие вещи, которое часто существенно отличается и от естественного, и от идеального бытия. Ведь любая вещь несет на себе отпечаток различных видов бытия (абсолютного, трансцендентного, социального, природного и т.д.), и их естественность есть весьма условная часть действительности. Значение – это и есть тот исток, тот априорный момент, который дает нам в виде общего понятия истину об объекте. Погружение в суть предмета, при всем эмпирическом понимании его субъективности, предполагает и объективное познание. А эмпирический опыт, напластованный на это значение, придает ему личностный смысл, причем именно в том плане, какой вносится в это понятие А.Н. Леонтьевым, тем самым связывая несколько пластов нашего бытия в единое целое. В то же время опыт человека носит не только личностный, но и надличностный характер, а потому появляется еще и идеальное представление, внутренняя форма предмета, которая связывает его эмоционально уже не с личным, но культурным опытом.

Однако если личностный опыт еще может быть получен человеком в собственной индивидуальной деятельности (хотя и трудно представить таковую – совсем без со‐действия, интеракции с другими), то появление надличностных феноменов сознания невозможно без общения с другими. Ведь именно в процессе коммуникации люди передают друг другу как значения, так и свои смыслы, часто бессознательно путая одно с другим.

Хотелось бы обратить внимание еще на один пласт проблем, актуализирующих тенденции, развиваемые постнеклассической психологией. Глубокие изменения социальной ситуации, ценностных ориентаций и нормативов, преобладающих в идеологии современного (и не только российского) общества, нарушили его стабильность и снизили уровень укорененности и социализированности людей. Современное общество ставит перед человеком большое количество сложных, неоднозначных жизненных ситуаций, требующих осознанного и адекватного выбора. В то же время у многих людей нет понимания разности своих социальных представлений, нет умения отделять эмоциональные отношения от рационального взаимодействия. Поэтому подходы, раскрывающие разное содержательное наполнение дискурсов при различных межличностных дистанциях и ролевых позициях партнеров, являются крайне актуальными. Тревожным является и выявленное во многих исследованиях стремление людей к включению этических установок при проблематизации ситуаций, возникающих в межэтническом взаимодействии. Возможно, что данная стратегия поведения играет роль своего рода копинга, защиты, помогая человеку рационализировать проблему и доказать самому себе, что стереотипы и нормы поведения, принятые в его культуре, лучше, чем в культуре партнера. При этом возникает вопрос: не мешает ли такое включение моральной оценки социализации человека в иной культурной среде?

Изменчивость, текучесть, казалось бы, незыблемых представлений, истоки которых коренятся в бессознательном, в архетипах, обусловила необходимость поиска человеком в себе тех внутренних, духовных способностей, которые помогут ему противостоять давлению среды, кардинальным социальным, экономическим, идеологическим изменениям, способным нарушить (и даже разрушить) его целостность, идентичность, его понимание окружающего мира и самого себя. Символично, что на рубеже ХХ–ХХI вв. вновь, как и столетие назад, приобретает актуальность проблема смысла и сути культуры, отличий природного и культурно‐исторического бытия, границ и способов влияния культуры на личность. Это связано с тем, что формирование идентичности начинает происходить уже преимущественно не на основе социальной, но на основе национальной составляющей. При этом крайне важно, чтобы образующей этой идентичности стала национальная культура, а не родовая принадлежность.

Процесс вхождения в определенную социальную действительность предполагает понимание особенностей этой действительности, принятие ее норм и ценностей в качестве собственных идеалов и установок. Однако, в отличие от социальной адаптации, социализация предполагает не только пассивное принятие определенных норм и правил поведения, но и их активное использование, т. е. выработку человеком определенных знаний и умений и их адекватное применение в данной социальной действительности. Именно этот аспект социализации, связанный с выработкой активной позиции, со стремлением само-актуализироваться именно в этой действительности, несмотря ни на какие препятствия, вызывает наибольшие сложности.

Индивидуальные поиски новых эталонов, наиболее оптимальных способов социализации в новой действительности часто приводят к появлению неадекватных для современной ситуации идеалов и норм, заимствованных при обращении или к прошлому нашей страны (как к советскому, так и дореволюционному), или к опыту других стран. Поиски эталонов, идентификация с которыми даст возможность осознать и свою собственную ценность, и ценность и уникальность собственной страны, необходимы и для успешного формирования идентичности, и для успешной самореализации. Они обусловливают тот значительный всплеск интереса к истории, который отразился в большом количестве выпускаемых в последнее время исторических хроник, мемуаров, беллетристических произведений, кино‐ и телефильмов, созданных на основе исторических фактов. Так люди пытаются «восстановить связь времен», воссоздавая как индивидуальную, так и социальную идентичность, утерянную в последние годы.

Культура и, особенно, искусство, остаются неизменными даже тогда, когда меняется быт, мировоззрение, политические и структурные аспекты социальной адаптации человека. Поэтому инкультурация обеспечивает укоренненость и устойчивость, необходимые в сегодняшней жизни, которая многими воспринимается как разломанная, неопределенная. Национальная культура, в случае успешной инкультурации, эмоционально воспринимается как единое целое. Однако для этого человеку необходимо осознать связь культуры в разные периоды российской истории – допетровской, дореволюционной, советской и современной, а также выделить определенных исторических персонажей (ученых, художников, политических деятелей), через эмоциональную идентификацию с которыми могут быть сформированы разные структуры самосознания (национальное, правовое, личное). Так формируется одна из важнейших составляющих структуры самосознания личности – «Я – культурный человек».

Идея культуры как фундамента социализации важна и потому, что нарушение идентичности, связанное, прежде всего, с переоценкой ценностей, в том числе и ценности своей жизни, увеличивает напряженность, фрустрированность людей. Такое психологическое состояние мешает восприятию нового, в том числе новых идей и новых форм активной деятельности, которые ощущаются как «эмоциональная перегрузка», а потому либо не воспринимаются, либо агрессивно отторгаются. Подчеркивание связи с позитивным прошлым опытом, с культурой дает возможность снять этот барьер или снизить его значение. При этом формирование идентичности на основе культурной, а не национальной составляющей даст возможность расширить границы восприятия, преодолев узкие этнические стереотипы. Междисциплинарная культура, в которой связываются воедино многие пласты действительности, разорванные в отдельных областях знания, идеально подходит для многомерного и сложно организованного мира, которым является современное общество. В междисциплинарном и, шире, в межкультурном взаимодействии может быть сформировано новое понимание человека в системе многомерных взаимоотношений, которые он создает в процессе жизни. Междисциплинарный характер культуры проявляется и в том, что ее роль в процессе становления новой идентичности может анализироваться в контексте теории самоорганизации И.Р. Пригожина, так как культура может рассматриваться как фактор, структурирующий и выстраивающий процесс социализации и становления социокультурной идентичности в кризисные периоды.

Изменчивость, текучесть, казалось бы, незыблемых представлений, истоки которых коренятся в бессознательном, в архетипах, обусловила необходимость поиска человеком в себе тех внутренних, духовных способностей, которые помогут ему противостоять давлению среды, кардинальным социальным, экономическим, идеологическим изменениям, способным нарушить (и даже разрушить) его целостность, идентичность, его понимание окружающего мира и самого себя. Символично, что на рубеже ХХ–ХХI вв. вновь, как и столетие назад, приобретает актуальность проблема смысла и сути культуры, отличий природного и культурно‐исторического бытия, границ и способов влияния культуры на личность. Это связано с тем, что формирование идентичности начинает происходить уже преимущественно не на основе социальной, но на основе национальной составляющей. При этом крайне важно, чтобы образующей этой идентичности стала национальная культура, а не родовая принадлежность.

Идея о роли пассионарной активности и в переконструировании социального мира, и в создании его образа, показывает, что в концепции образа мира, как в свое время в концепции образа движения, необходимо перейти от менее сложной и однозначной картины к более сложной и многозначной. В свое время Н.А. Бернштейн, выделяя уровни построения движений, подчеркивал сложность этого процесса, отличающегося от простых реакций на внешний раздражитель, так как человек не просто реагирует, отражает стимулы внешнего мира, но создает, конструирует свое поведение. По‐видимому, в современной психологии также пора перейти от концепции отражения к концепции построения, конструирования образа мира и себя. Конструируемый образ мира не только субъективен, он представляет собой сложную разноуровневую систему, полностью проанализировать содержание которой можно только исходя из разных дискурсов. Таким образом, помимо иерархического строения создаваемых человеком представлений о себе и мире, можно констатировать и их отнесенность к разным областям – т. е. это уже скорее не образ, но коллаж. При этом, возможно, уместно использовать принцип взаимосвязи развития и дифференциации образов, о котором писали еще гештальтпсихологи, утверждая, что в процессе своего развития человек переходит от смутного образа мира ко все более четкому и дифференцированному представлению о нем.

Еще одной реальностью настоящего времени стал Интернет, который является крайне интересной моделью для исследования в связи с тем, что в реальности социальная ситуация в значительной мере определяет не только оценку человеком своего положения в ней, но и детерминирует оценку им себя. В реальном мире люди часто не могут изменить ни себя, ни ситуацию, как бы она их ни устраивала, но в Интернете можно скрыться за маской, за несколькими масками, принимая разные имена и придумывая себе различные ситуации и разные биографии. Это дает возможность опробовать себя в разных ролях, которые в дальнейшем, при успехе в данном виде коммуникации, может перейти и в действительность. Так неопределенность общения в сети, накладываясь на неопределенность в личностной сфере, может стать источником положительной динамики и осознания если не себя, то хотя бы своего поведения и его причин.

В том случае, если мы уверены в возможности перестроить, переконструировать ситуацию и на этой основе выстроить будущее, снимается неопределенность этого будущего и те тревоги и опасения, которые оно несет с собой. Таким образом, конструкционистская парадигма, в рамках которой можно говорить о трансформации окружающего мира в направлении желаемых изменений, увеличивает степень предсказуемости будущего и снимает эмоциональную напряженность, смыкаясь с проблемой неопределенности, имеющей и методическую, и методологическую, и социальную обусловленность.

Сложности в описании неопределенности при предсказании проведения объектов в определенных ситуациях существуют не только в психологии, но и в естественных науках, например, в физике, где концепция неопределенности разрабатывалась еще с середины ХХ в. В рамках этой концепции доказывается, что фактически невозможно не только предвидеть будущее направление движения частиц, но и точно понять, какой путь они проделали в прошлом. Единственное, что объективно возможно – это увидеть положение частицы в конкретный момент времени.

Применяя понятие неопределенности к психологии, можно говорить о том, что в современном мире причинно‐следственные отношения не всегда могут стать основой понимания событий, происходящих даже в настоящее время, и тем более они не могут помочь предсказать, как будет вести себя человек в будущем, как отреагирует даже на знакомые раздражители. Все это делает даже стабильную ситуацию не совсем ясной, еще более неопределенной является новая или постоянно меняющаяся ситуация, в которой сам человек, его мысли, состояние, поведение тоже становятся в большей, чем обычно, степени, неопределенными. Человек одновременно является как бы и стабильным образованием с ясной устойчивой структурой мотивов, и постоянно меняющейся величиной в системе разнообразных отношений (и частица, и волна одновременно).

Поэтому объективация мотивов поведения человека в ситуации неопределенности не может уже соотноситься с поступком как феноменом личности. Однако невозможно совершенно отказаться от принципа детерминации, так как, хотя мы и не можем, как уже говорилось выше, полностью изучить причины поступков людей, мы в то же время не можем и исключить наличие причинно‐следственных отношений в каждом конкретном случае, так же как и возможности их будущего анализа. При этом игнорирование детерминизма фактически стирает границу между научной и житейской психологией, психологией и мистикой: полностью отрицая это принцип, мы выйдем за рамки научности.

Поэтому в настоящее время приходится искать опосредованные способы анализа. По другим людям мы можем судить о том, что происходит с человеком, идентифицируясь с ним, можем судить о его мотивации. Но это – не полностью достоверное знание, оно опосредовано как культурой (человек ведет себя соответственно определенным эталонам), так и опытом и переживаниями наблюдателя, его атрибутивными схемами. Поэтому такое значение для постнеклассической психологии приобретают нарративы, результаты самонаблюдения. Как источник света позволяет не только разглядеть движущееся в темноте тело в конкретный момент времени, но и предположить, откуда оно появилось и куда направляется, моменты инсайта, рефлексии помогают человеку частично понять себя, осознать причины своих поступков, свои мысли и переживания, чтобы потом экстраполировать эти наблюдения на других людей. Но это только дискретные моменты: понимание того, что предшествовало им (причина) и того, что за ними последует, достаточно фрагментарно и субъективно, т. е. осознание себя и объективация идентичности в принципе возможны только здесь и сейчас. В то же время сохраняется иллюзия, что мы представляем себе свое предыдущее состояние, хотя мы оцениваем себя не намного лучше, чем окружающих.

Таким образом, для психологии объективация и операционализация понятия неопределенности актуальна в связи с методологическими проблемами и предметом исследований – личностью, внутренний мир которой в принципе не определен для окружающих, а во многом и для самого человека. Ситуация внешней неопределенности лишь усиливает это положение, делая его очевидным.

Поэтому в конструировании человеком своего поведения в ситуации неопределенности присутствует не только элемент активности, но и элемент неизбежности, так как человек не может не создавать ту реальность, которая вызывает у него меньший страх и негативные переживания, как‐то справляясь с тем фактом, что полностью осознать и предсказать ситуацию он не в состоянии, если хочет продуктивно жить и работать. При этом им используются различные виды объективации и объяснения, оценки и интерпретации своего поведения. Поэтому, как мне представляется, философия постмодерна и полипарадигмальность методологии особенно созвучны современной ситуации, непредсказуемость и вариативность которой волей‐неволей приводят к необходимости создания «коллажа», отражающего разные аспекты ситуации и нашего присутствия в ней.

Полипарадигмальный характер современной психологии дает возможность не только выхода за пределы поля одной концепции и объяснительных принципов одной науки, но и наполнения понятия избыточными смыслами, открывая возможности их сравнительного толкования, что органично связывает ее методологию с постмодернизмом.

Согласно постмодернистскому взгляду, мир многомерен и многогранен, а образ мира – это своего рода мозаика, которая складывается из отдельных образов, представлений, теорий. Как и мозаика в калейдоскопе, образ мира, каким он нам предстает, зависит, прежде всего, от нашего сознания, от нашей интенции, которая и определяет «поворот» калейдоскопа и изменение картины мира. С этой точки зрения эволюция научного знания рассматривается как последовательная смена теорий, каждая из которых более точна и применима, чем предыдущие, но ни одна не описывает явления полностью и окончательно, ни одна не несет абсолютную истину. Именно поэтому наука в поисках ответов на кардинальные вопросы должна выйти за пределы условных границ между дисциплинами, используя те «языки», которые оказываются подходящими для описания различных аспектов многоуровневой, взаимосвязанной реальности. Одновременно эти критерии задают рамки и основания будущих исследований, которые, безусловно, будут проводиться, и не только в постнеклассической психологии.

ЛИТЕРАТУРА

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: Медиум, 1995.

Бернштейн Н.А. Очерк по физиологии движений и физиологии активности. М.: Наука, 1966.

Гибсон Д. Экологический подход к зрительному восприятию. М.: Прогресс, 1988.

Кравков С.В. Самонаблюдение. М.: Госиздат, 1922.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1975.

Социальная психология в современном мире / Под. ред. Г.М. Андреевой и А. И. Донцова. М.: Аспект Пресс, 2002.

Харре Р. Метафизика и методология: некоторые рекомендации для социально‐психологического исследования // Социальная психология: саморефлексия маргинальности. М.: ИНИОН РАН, 1995.

Шпет Г.Г. Психология социального бытия. М.: Академия педагогических и социальных наук, 1996.

Ярошевский М.Г. Историческая психология науки. СПб.: Наука, 1994.

ПОСТМОДЕРНИСТСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ПСИХОЛОГИИ
М.С. Гусельцева

Последняя четверть ХХ в. в искусстве, философии и гуманитарных науках была заявлена как эпоха постмодерна. И ряд зарубежных авторов взялись исследовать возможности развития психологической дисциплины в «постмодернистском культурном ландшафте». Итогом такого исследования стал симпозиум, состоявшийся в Дании в июне 1989 г., посвященный проблемам взаимоотношения психологии и постмодернизма (Psychology and Postmodernism, 1994).

Участники симпозиума искали ответы на вопросы о том, как современная психология будет развиваться, осваивая постмодернистский дискурс, и сможет ли постмодернистская мысль радикально трансформировать понятия современной научной психологии. По итогам конференции был опубликован сборник, отражающий разнообразие авторских позиций, который стал своеобразной моделью, выражающей методологическую ситуацию в психологии в целом. Несвязанные между собой школы психологии, по мере сил осваивающие постмодернистский дискурс, как и авторы, не могущие договориться о самом термине «постмодернизм» – такой участникам симпозиума предстала калейдоскопическая картина современной реальности (там же). Однако бесспорным результатом осмысления психологии в контексте постмодернизма стало признание, что эпоха постмодернизма явилась одним из методологических «вызовов», обращенных к психологии.

Цель данной статьи – рассмотреть разные грани феномена постмодернизма, представить основные постмодернистские концепции и очертить перспективы развития психологии в постмодернистском контексте.

ПОСТМОДЕРНИЗМ: ТЕРМИНЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

Проблематична сама по себе трактовка постмодернизма. В нашем понимании постмодернизм – это метафора, указатель пути; это «неадаптивная активность» (В.А. Петровский) мысли, возникающая на переломах культуры. Эволюционный смысл постмодернизма в культуре – переосмысление прожитого, демонтаж завалов цивилизации (феномен, который Ж. Деррида обозначил термином «деконструкция»).

Пониманию постмодернистских текстов и их критики нередко препятствует терминология. Так, А.Е. Чучин‐Русов отмечает, что не только разные, но даже одни и те же авторы употребляют термины «модерн», «модернизм», «постмодернизм» и «постмодерн» как синонимы (Чучин‐Русов, 1999).

Понятие постмодернизм, как и большинство культурологических понятий, отличается принципиальной недоконцептуализированностью и избыточностью смыслов. Под постмодернизмом, взятом в предельно широком контексте, принято понимать «глобальное состояние цивилизации последних десятилетий», совокупность «культурных настроений и философских тенденций», связанных с переживанием завершенности определенного культурологического этапа развития, изжитости «современности», «вступления в полосу эволюционного кризиса» (Скоропанова, 2001, с. 8). В узком смысле постмодернизм трактуется как образ и стиль жизни, особый духовный настрой, присущий обществам, завершившим стадию модернизации (postmodern society) (Керимов, 1998).

Под модерном обычно понимают художественный стиль, зародившийся в европейском искусстве на рубеже ХIХ–ХХ вв. и впоследствии распространившийся на другие культуры. Модернизмом называют ряд авангардистских направлений искусства ХХ в., объединенных субъективизмом художника в восприятии реальности и подчеркнутой оригинальностью интерпретации¹.

Термин «постмодернизм» получает распространение в 70‐е годы ХХ в., обозначая «структурно сходные явления в общественной жизни и культуре современных индустриально развитых стран» (там же)². Характерной чертой постмодернизма становится стремление совместить в одном произведении разнообразные стили, мотивы и художественные приемы, взятые из разных эпох и культур. Если модернизм стремится попросту к новизне и критикует традицию, то постмодернизм старается поглотить, вместить в себя, растворить в едином произведении разнообразные национальные традиции и художественные языки³.

Л.Г. Ионин трактует постмодерн как «новую культурную эпоху», характерными чертами которой служат своеобразный «культ культуры», критика науки и техники, тенденция к глобализации, «недисциплинированность» и ряд других собенностей художественной жизни (Ионин, 2000).

А.К. Якимович ставит проблему нового мироощущения людей, порождающих искусство ХХ в.: «Ведь должен был случиться большой тектонический сдвиг в индивидуальной и социальной психике людей, чтобы это новое искусство приобрело всеобщность и даже стало символом ХХ века» (Якимович, 1994, с. 242). Особенно показательны в этом смысле течения авангарда и постмодерна. «До появления авангардизма культура придерживалась упорядоченных моделей мира» (Якимович, 1994, с. 243). Культура авангардизма «освоила парадоксальное искусство строить дом, в котором крыша – ураган, а пол – землетрясение» (там же, с. 244). Постмодернистские течения искусства разрушали привычный мир, приводили его в состояние подвижности, незавершимости и неопределенности. Наступала эпоха мезальянса, и постмодерн – как стиль неопределенности, размытости, избыточности смыслов – был наиболее репрезентативен для неклассического и постнеклассического мироощущения.

Модернизм, постмодернизм и постпостмодернизм Н.Б. Маньковская относит к «трем китам» неклассической⁴ эстетики ХХ в. (Маньковская, 2000). В своем культурном выражении постмодернизм представлял собой коллаж и пастиш, поп‐искусство, лас‐вегасовский стиль в архитектуре, неразличение реального и воображаемого. В социокультурном выражении постмодернизм был связан с децентрализацией власти, гетерогенностью жизненных контекстов, переходом к информационному состоянию мира (Kvale, 1994). Согласно В.В. Иванову, смысл авангарда заключался в превращении культуры из «застывшей» в действительно «горячую», в разрушении традиционных классических форм посредством эстетической игры с ними. Важно отметить происшедшую в ХХ в. перемену механизмов культурогенеза: традицию не опровергают, с ней не воюют, но освобождаются от нее, критикуя и переосмысливая. Не «бороться с», а «участвовать в» – кредо авангарда. Логика новой парадигмы подобна логике сфинкса. Авангард и постмодернизм сражались с формальной логикой, со здравым смыслом, причинностью – в частности, средствами «коллаж‐абсурда» (Иванов, 1989).

В философском осмыслении действительности в постмодернистском дискурсе происходило снятие дихотомии внутренней и внешней реальности, критика традиции в форме ее семиотического переосмысления (это «текстовый анализ» Р. Барта, «деконструкция» Ж. Деррида, «семанализ» Ю. Кристевой). Важное место в философском постмодернистском дискурсе занимал также анализ власти знания (Р. Барт, М. Фуко).

С другой стороны, если принцип рационализма и эмпиризма – основных методологических установок европейской культуры – заключался в непосредственном познании (так, эмпиризм стремился опереться на достоверные факты, а рационализм – на «врожденное знание» или рациональные интуиции), то современная методология, как отмечает Н.С. Автономова, все большее внимание начинает уделять именно посредникам (Автономова, 2000). Такими посредниками становятся интеллектуальный стиль, способ рассуждения, письмо, особенности коммуникации. Последние являются предметом исследования немецкого философа Ю. Хабермаса. Иными словами, на передний план выходят сами условия процесса познания, и эта проблематика по принципу взаимодополнительности знания сближает философию с психологической наукой.

ДУХОВНЫЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОВОРОТЫ ХХ В

Новое мироощущение стояло за духовными течениями ХХ в., такими как футуризм, акмеизм, символизм, дадаизм. За присущей им феноменологией прорисовывался совершенно иной образ мира. Согласно новому взгляду, мир многомерен, многогранен, гетерогенен и мозаичен, и то, каким он нам предстает, зависит прежде всего от фокусировок нашего сознания. События в этом мире не ограничиваются причинно‐следственными детерминистическими связями, но могут быть рассмотрены через связи смысловые, синхронистичные (см.: Азроянц, Харитонов, Шелепин, 1999; Юнг, 1997), энергетические, структурные (см.: Лаврухин, 2001; Харре, 1995). В этой логике мир представляет собой не что иное, как способ описания. Мир рукотворен, мир выстраивается видящим сознанием, но, с другой стороны, мир неопределен и непредсказуем. Мы живем в реальности, где Порядок вечно сражается с Хаосом. Не случайны в ХХ в. ни популярность теории самоорганизации И.Р. Пригожина и соавторов, ни рождение литературного жанра фэнтези, представленного такими авторами, как У. ле Гуин, Р. Желязны, М. Муркок и др. (см.: Young, 1995), ни появление психологических концепций конструкционизма (см.: Бергер, Лукман, 1995; Джерджен, 1995)⁵.

Теория самоорганизации И.Р. Пригожина не столько поставила под сомнение существование универсальных законов и механизмов, сколько показала, что они адекватны лишь тогда, когда речь идет о стабильном развитии системы. Но такие моменты редки в реальности, поскольку даже повседневный мир состоит из асимметричных, неопре деленных, неустойчивых процессов, уникальных и неповторимых ситуаций. Системы, с которыми имеют дело ученые за пределами своих лабораторий, являются чаще всего открытыми, характеризующимися состояниями бифуркации и появлением диссипативных структур. Поведение же открытых систем в критических ситуациях невозможно предсказать, поскольку они готовы развиваться в любом направлении (в психическом мире эта открытость возможностям становится обоснованием феномена свободы воли). В критических ситуациях будущее системы зависит от ее индивидуальности, он неповторимых и случайных событий, а не определяется универсальными законами.

И теория самоорганизации, и постмодернизм, и история повседневности⁶, – все эти направления ХХ в. подготовили для психологии методологический переворот: смещение интереса от универсальных законов к уникальным событиям, от общих схем исследования – к частному анализу, от «объективизма» – к «культурной аналитике».

Если взглянуть на методологию как на систему «линз», которые мы непроизвольно меняем от эпохи к эпохе (механизм, посредством которого это происходит, описан Т. Куном), то мы обнаружим, что современная европейская мыслительная культура созрела для обретения произвольного контроля над этим процессом, и для ученого становится привычным (благодаря влиянию герменевтики и теорий языка) менять эти «линзы» при работе с разными текстами, добиваясь более продуктивного понимания⁷.

Искусство импрессионистов современники поначалу тоже встречали в штыки, поскольку общественному сознанию надо было научиться видеть в хаотической пестроте красок авторский замысел, угадывать в намеках штрихов целое произведение. Но, научившись этой процедуре, публика легитимизировала импрессионизм как направление искусства. Постмодернистский текст – своего рода импрессионистская философия. Для постижения такого рода текстов приходится менять на некоторое время «линзы», мыслительные установки, привычные настройки восприятия. Можно, конечно, отмахнуться, сказать, что все это вздор, бессмысленный набор слов, а можно, осуществив усилие по смене привычного взгляда, произвольно выстроить иное состояние сознания, осуществить процедуру, результатом которой станет неожиданное понимание автора.

В отечественной культуре ХХ в. работал философ М.К. Мамардашвили, и тот способ философствования, который он практиковал, представляется нам сегодня именно постмодернистским. В одной из своих статей М.К. Мамардашвили ввел понятие презумпции ума как принципа работы с философскими текстами. «Презумпция ума» означает, что не следует думать будто Декарт, Кант, или Ницше не видели тех недостатков своих концепций, которые обнаруживаем у них мы; как умные люди, они многое видели, но – они не о том говорят! И то, что мы замечаем недостатки концепций и не понимаем того главного, что авторы хотели до нас донести, – это проблема не Декарта или Ницше, а нашей неконгениальности, нашего сегодняшнего недопонимания. Иными словами, смотреть на авторов прошедших эпох свысока: этого не видели, того не учли – непродуктивная позиция, гораздо эвристичнее услышать, о чем они говорят.

Тот же принцип «презумпции ума» должен руководить нами, когда мы имеем дело с работами современников, поскольку прежде, чем приступать к погружению в постмодернистский текст, необходимо выстроить особый функциональный орган понимания – «глаза», в противном случае «сезам не откроется». Чтобы увидеть и понять, что хочет донести до читателя автор, надо произвести некоторую работу над собой, осуществить своего рода процедуру «феноменологической редукции» – очистить свое сознание от шаблонов, установок и готовых теорий. И здесь, на наш взгляд, в постмодернизме происходит любопытное сближение европейской философии с восточными традициями, где ученика долго готовят для возможности восприятия той или иной реальности (так, К. Юнг писал о «западной йоге», которая должна быть выработана европейской культурой самостоятельно, а не перенята с Востока) (см.: Юнг, 1994).

«Презумпция ума» (принцип «методологического сомнения») и коммуникативная рациональность стали методологическими достижениями постмодернизма.

ХХ в. был богат на «методологические повороты», такие как антропологический, лингвистический, исторический, культурологический, нарратологический, постмодернистский. «Лингвистический поворот» сделал язык ведущей методологической доминантой, возникло направление, известное как структурализм, оказавшее широкое влияние на различные науки. Не стала исключением здесь и психология. Однако в отечественной культуре 60‐х годов ХХ в. структурализм оказал существенное влияние лишь на развитие тартуско‐московской семиотической школы, связанной с именами Ю.М. Лотмана, В.Н. Топорова, Б.А. Успенского и др., практически не затронув психологию. Последовавший «постмодернисткий поворот» способствовал превращению структурализма в постструктурализм (различие между ними в том, что первый ориентирован на синтез, а второй на гетерогенность; структурализм использует системный анализ, а постструктурализм придерживается анализа сетевого и контекстного).

Подобный культурный контекст оказал влияние и на ментальные установки в целом. К концу ХХ в. интеллектуальный мир стал рефлексивнее и толерантнее: дурным тоном сделалось пребывать в убеждении, что исключительно наша точка зрения верна, а незыблемость личности – признак ее душевного здоровья. В психологии возникли теории множественной личности, а в методологию проникли идеи либерализма и «системного плюрализма». Пришло понимание того, что любая теория спекулятивна (особенно четко эту методологическую проблему высветил постпозитивизм), поскольку имеет в своей основе интуиции и внелогические предпочтения. Настало время для толерантности, для осознания взаимодополнительности разных познавательных «логик» – «божественной» (где 1=3), «восточной» (где результат зависит от контекста), «научной» (2х2=4), для презумпции ума (М.К. Мамардашвили).

Подобного рода культурные и ментальные предпосылки побуждают задуматься о методологических ориентирах развития психологии в этой новой реальности. Какая методология адекватна современности и способна решить встающие перед культурно‐психологическим исследованием задачи? На наш взгляд, это методология постмодернистской, постнеклассической, сетевой парадигмы (название которой еще не устоялось, но общим ее признаком является установка на коммуникативность и «связь всего со всем»).

ПОСТМОДЕРНИЗМ КАК ЯВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ И ФЕНОМЕН ФИЛОСОФИИ

Изначальный смысл постмодернизма (по крайней мере, в концепции Ж. Деррида) заключался в критике европейского рационализма. Разработанный им методологический прием деконструкции служил цели читать тексты критически. Деконструкция была направлена против любого вида «центризмов», объединенных Ж. Деррида под термином «логоцентризм» (Hepburn, 1999)⁸.

Возникновение постмодернизма связывают также с развитием «новейших средств массовой коммуникации». Постмодернизм стал опытом духовного сопротивления тоталитаризму, диктату идеологии, массовой культуре, навязываемой посредством масс‐медиа. Это был рожденный европейской культурой способ защиты ума от «промывания мозгов». Постмодернизм поставил во главу угла индивидуальность, вариативность, ситуативный контекст, а не универсальные схемы; частные интерпретации в постмодернизме оказывались важнее канона. Постмодернизм не только срывал маски, осмысливая и показывая, как осуществляются процессы означивания, но и значительно раскрепощал творческую активность.

Постмодернизм – эвристика, усилитель. Однако каждому он дает нечто в зависимости от того, что уже есть за творческой душой. Между тем, содержательная монография Н.Б. Маньковской позволяет заинтересованному исследователю глубже разобраться в феномене постмодернизма. Н.Б. Маньковская отмечает, что если в западном контексте назвать человека постмодернистом, то это будет воспринято как похвала, но у нас чаще всего слово «постмодернизм» вызывает негативное отношение. Что стоит за подобным негативизмом? Может быть, недостаточная осведомленность? Н.Б. Маньковская показывает, что «в настоящее время существует ряд взаимодополнительных концепций постмодернизма как феномена культуры» (Маньковская, 2000, с. 133). Следовательно, прежде, чем выносить суждение, стоит разобраться: о каком постмоденизме идет речь, в чьей конкретно авторской интерпретации? Так, для Р. Панвица (1914), А. Тойнби (1947), В. Вельша и Х. Кюнга (1990) постмодернизм представляет собой культурологическую реальность. Согласно А. Тойнби, постмодернизм означает конец доминирования западного стиля в культуре и религии. «Подлинно постмодернистская парадигма требует большего, чем плюрализм, релятивизм и историзм»,– отмечает В. Вельш, а именно, «базисного консенсуса в отношении определенных человеческих ценностей и прав» (цит. по: Кюнг, 1990, с. 226). Для Х. Кюнга постмодернизм – это новое состояние эпохи, характеризующееся утратой доминирующих установок модернизма, касающихся роли разума, естествознания, евроцентризма, абсолютизма индустрии и демократии. Также Х. Кюнг считает поверхностным, хотя и распространенным мнение, что постмодернизм возник в последней четверти ХХ в. «Слово “постмодернизм“ – это всего лишь предварительный шифр, отражающий то затруднительное положение, в котором оказывается исследователь, пытающийся дать определение новой эпохе, начавшейся в период первой мировой войны, эпохе, содержание и специфика которой исследуются все тщательнее и глубже, но все еще не определены с исчерпывающей точностью и полнотой» (Кюнг, 1990, с. 225).

Как известно, связной постмодернистской философии не существует, но это название объединяет мыслителей, обсуждающих различные проблемы постсовременной реальности. Так, Ж.Ф. Лиотаром был проанализирован статус знания в постмодернистскую эпоху, и если классическая наука находилась в конфликте с нарративами, то в постнеклассической науке Ж.Ф. Лиотар обнаружил ряд корреляций с постмодернистской эстетикой (Lyotard, 1979). М. Фуко изучал власть знания и роль бессознательного в историческом процессе. Он показал, что наши представления о реальности обусловлены языком, а за ним скрываются неявные источники власти (Фуко, 1994). Ж. Бодрийяр сфокусировался на отдельных темах «соблазна» и создании гиперреальности симулякра, когда образ, многократно усиленный техническими возможностями, берет верх над реальностью (отечественный пример, возникновение виртуальной партии «Единая Россия» на выборах 1999 г., доказывает, что такие исследования весьма актуальны). Ж. Деррида взял на вооружение темы языка и деконструкции. Деконструктивизм стал одним из влиятельных направлений современной литературной критики, в рамках которой новую литературную парадигму иногда разумеют под тяжеловесным названием «постструктуралистско‐деконструктивистско‐постмодернистский комплекс» (Скоропанова, 2001, с. 53).

Для Д. Белла и Ю. Хабермаса понятие «постмодернизм» изначально ассоциировано с постиндустриальными изменениями общества. Д. Белл, известный как автор концепции деидеологизации и постиндустриального общества, связывает с последним социокультурную возможность постмодернизма (его черты – гетерогенность, разнородность, плюрализм) (Bell, 1967). Но если для Ж.Ф. Лиотара открытия провоцируются разногласиями, то, согласно Ю. Хабермасу, согласие достигается посредством дискуссии: он вводит понятие «коммуникативной рациональности» как синтетического механизма преодоления противоречий. Заметим, что наша трактовка коммуникативной рациональности более широка, поскольку мы исходим из постмодернистской установки, в соответствии с которой чем сильнее способность не отражать, а искажать чужие теории, тем креативнее исследовательское сознание. На наш взгляд, коммуникативная рациональность – это инструмент, посредством которого из отдельных фрагментов складывается мозаика, и постмодернизм выступает здесь в качестве силы, позволяющей увидеть общую картину еще до того, как та стала реальностью. Например, концепция полифонии сознания и диалога М.М. Бахтина— это один фрагмент изменившейся реальности ХХ в., а теория самоорганизации И.Р. Пригожина – другой. Но это фрагменты одной картины, свидетельствующей о смене культурной парадигмы, включающей изменение и методов, и способов познания в целом. Характеристиками постмодернистской науки здесь становятся неопределенность, неверифицируемость, антиномичность, диалогичность. Причем, постнеклассическая наука возникает только в открытом обществе.

Французский философ и историк науки М. Серр развивает идеи о недостаточности естественного и гуманитарного образования; результат первого он назвал «образованием без культуры», а результат второго – «культурой без образования». Он предложил способ осуществления коммуникации между гуманитарным и естественным знанием, названный им «беспорядочным энциклопедизмом». Естественнонаучное и гуманитарное знание взаимодополнительно. Так, если естественные науки представляют собой центр, фокус с его атрибутами точности и четкости видения, то гуманитарные науки открывают горизонты, дали, но они смутны и расплывчаты. Согласно М. Серру, существует три основных способа познания: философский, научный и художественно‐мифологический. На примере творчества Ж. Верна, Э. Золя (предвосхитившего своим генеалогическим древом Ругон‐Маккаров будущие открытия генетики), Т. Лукреция М. Серр исследовал эвристичность совмещения (коммуникации) разных видов знания. Теория информации, согласно Серру, и есть точка пересечения гуманитарного и естественного знания. «Классическая рациональность вытеснила миф из науки в литературу и искусство. Задача постмодернистской культуры – воссоединить науку и мифологию с помощью эстетики»,– заключает Н.Б. Маньковская (Маньковская, 2000, с. 217).

Ф. Джеймсон в своей концепция «психоидеологии» рассматривал постмодернизм как логику позднего капитализма, а Р. Рорти предложил неопрагматический подход к постсовременности. Согласно Р. Рорти, дискурс и коммуникация есть тот фундамент, на котором базируются представления об истине и рациональности. Ф. Гваттари и Ж. Делез изучали маргиналов как носителей творческой активности. Представление о культуре как сети также связано с этими авторами. В книге «Ризома» Ж. Делез и Ф. Гваттари описали две модели культуры: «древесную» и «ризоматическую» (грибница). «Ризоматическая культура воплощает нелинейный тип эстетических связей» (Скоропанова, 2001, с. 4).

У. Эко рассматривал взаимоотношения авангарда и постмодернизма. Причем категории «авангардизма» и «постмодернизма» у У. Эко наделяются расширенным, культурно‐историческим значением как две критические фазы развития общества. Согласно этой концепции, всякая смена эпох предполагает свой «авангардизм» и свой «постмодернизм». Культурная роль «авангардизма» заключается в том, чтобы разрушить прошлое, освободить от него сознание, сделав его открытым к новому опыту, преодолеть закоренелые установки восприятия. У «постмодернизма» другая задача – осмыслить прошлое, приспособив его к изменившейся жизни (Эко, 1997). Иными словами, история культуры есть ритм критического анализа и сетевого синтеза.

Если после всего сказанного мы обратимся к работам М. Фуко и попробуем исследовать его метод как пример постмодернистского подхода, то снова обнаружим новаторство. Он вводит ряд новых понятий, таких как «эпистема», «диспозитив», «дискурс». Терминотворчество позволяет М. Фуко «застолбить» (этимологически «термин» – столб, определитель границ), отрефлексировать обычно ускользающие от анализа реальности. Так, в работе «Слова и вещи» этот автор вводит понятие «эпистемы» – исторически изменяющейся структуры познания, которая лежит в основе эволюционирующих от эпохи к эпохе ментальности, науки, правил игры общества, социальных институтов. А сам способ постижения таких структур М. Фуко называет археологией. Он выделяет несколько эпистем: ренессансную, классическую, современную – в основе которых лежит особое соотношение слов и вещей, смена образов человека в культуре.

В своей работе «История безумия в классическую эпоху» М. Фуко исследует изменение образа безумия в культуре, правил игры, установление границ нормы и патологии, и приходит к выводу, что безумие – это культурно‐историческое явление.

В работе «Воля к истине» М. Фуко использует понятия «диспозитив» и «дискурс». Понятие дискурса позволяет ему объять необъятное: дискурсы‐знания, дискурсы‐правила, дискурсы‐практики соединяют между собой слои познания, этики, реальной деятельности и социального контекста. «Собственно диспозитив – это сеть, которая может быть установлена между этими элементами» (Фуко, 1997, с. 368). Более того, в своем исследовании М. Фуко удается сочетать такие разные методологические установки, как марксизм, экзистенциализм и феноменологию. мы видим здесь в действии сетевой подход, или коммуникативную рациональность. понятие «диспозитив», объединившее в себе разнородные реальности, становится залогом целостности анализа.

ПСИХОЛОГИЯ И ПОСТМОДЕРНИЗМ

Обрисовав интеллектуальный контекст, обусловленный постмодернистским мировосприятием, обратимся к связанным с постмодернизмом проблемам, обсуждаемым в современной западной психологии. Первый узел этих проблем затрагивает непосредственные возможности постмодернистской психологии. Второй круг вопросов касается осмысления сходства и различия между личностью и субъективностью в постмодернизме и позицией практической психологии. Третья тема размышлений посвящена постмодернистской критике, идущей от феминистской и марксистской перспектив (Psychology and Postmodernism, 1994; Dimen, 1995).

Насколько постмодернизм и психология – вещи совместимые? Что может постмодернизм предложить современной психологии? Ответы на эти вопросы разнятся.

Считается, что постмодернистский дискурс находился в поле зрения искусства и гуманитарных наук и лишь недавно привлек внимание антропологии, социологии, педагогики и политологии (Fox, 1994; Piker, 1998; Sherwood, 1994). Тем не менее, проникновение постмодернизма в психологию на самом деле уже совершалось неявным, не всегда заметным образом (см.: Cazenave, 1994; Combs, Freedma, 1994; Holzman, 1999; Teicholz, 1998). В открытую же психология встретилась с постмодернистским дискурсом в качестве радикального конструкционизма социальной психологии, в системной терапии, в некоторых направлениях культурной психологии.

Когда представители постпозитивизма во второй половине ХХ в. показали, что научное знание небезупречно, то на эти эпистемологические обсуждения не замедлили откликнуться и психологи. Так, Р. Харре подверг сомнению каузальный психологический дискурс (Харре, 1995). Дж. Брунер посвятил ряд статей размышлению об особой логике нарратива (Брунер, 2001; Bruner, 1985). К. Джерджен описал две модели науки, относящиеся к парадигмам «модернизма» и «постмодернистского поворота» (Gergen, 1994). Модернизм в науке связан с верой в познаваемость мира, в универсальность его черт и силу эмпирических методов, с представлениями о прогрессивной природе знания и независимости результатов исследований от личности. Однако «постмодернистский поворот» предложил психологии новые пути концептуализации самой себя. «Сущность постмодернистской школы – критическая саморефлексия» (там же, с. 24). Постмодернистская мысль открывает безграничные перспективы осмысления для дисциплины. «После постмодернистских исследований метод в психологии увиделся как вводящие в заблуждение, но вполне оправданные изобретения» (там же, с. 24).

Среди новых возможностей, предоставленных психологии постмодернизмом, К. Джерджен отмечает также «технологическое продвижение» (вариативные формы терапии и образования), «культурную критику», «конструирование новых миров». Так, психологи не только конструируют мир своими терминами (создавая стереотипы: например, что «мужчины более рациональны, чем женщины»), но и являются активными участниками сотворения культуры в целом. Поскольку само по себе изменение дискурса с «говорить как есть» на «говорить как должно быть» влечет за собой изменение реальности, то «каждое воссоздание нашего понятия образа человеческого действия открывает новые культурные возможности» (Gergen, 1994, с. 28).

К. Джерджен показывает, что, по контрасту с академической психологией, современная практика реабилитационной психологии оказывается конгениальной постмодернистской мысли, поскольку имеет дело с развивающейся индивидуальностью человека и сосредоточивается на ситуативных и контекстуальных смыслах человеческой деятельности. Поэтому теоретическое знание академической психологии нередко вступает в конфликт с эмпирическим знанием повседневности. Психотерапевтическая же практика предпочитает теоретическому знанию «гетерогенные и качественные знания» повседневного мира, приобретающие достоверность в личном опыте (Gergen, 1994).

В современной зарубежной психологии, как показывают исследования самого К. Джерджена, происходит увеличение роста эпистемологических обсуждений. Например, такое направление в психологии, как конструкционизм, заставило обратить внимание на социальную обусловленность знания. Широкое место в психологических дискуссиях западной психологии занимают и обсуждения альтернативной методологии. Приверженцы феноменологического подхода предлагают новые формы качественных исследований. Герменевтическая психология исследует возможности диалогической психологии. (Заметим, что эти поиски перекликаются с представлениями М.М. Бахтина о методологии гуманитарных наук и с отечественным интеллектуальным стилем в целом – мыслить индивидуума в изначальном единстве с его социальным контекстом). Некоторые психологи также возлагают определенные надежды на обмен опытом с религией и культурой (см.: Holzman, 1999; Chaiklin, 1994).

Таким образом, критическая дискуссия в философии науки, с одной стороны, и развитие методологии гуманитарных наук, связанное с нарратологическим, культурологическим и постмодернистким «поворотами», с другой стороны, привели к неизбежности методологического переоснащения психологии. Наш наш взгляд, это переоснащение в целом укладывается в понятие «постнеклассической рациональности»⁹.

Методологические установки, проистекающие из постмодернистской критики, такие как релятивизм (множественность интерпретаций, принцип «методологического сомнения) и культурная аналитика (все видится как текст и предполагает анализ текста), нашли отражение в проектах культурной психологии Р. Шведера и Дж. Миллер. Другим плодом постмодернистской критики оказались направления социального конструкционизма, ярким выразителем которого стал К. Джерджен. Социальный конструкционизм основывается на следующих теоретических положениях: 1) знания и психологические процессы контекстуально обусловлены; 2) понимание – совместная деятельность людей, ведущая к конструированию миров; 3) истина – не в эмпирической обоснованности, а в эволюции социальных процессов; 4) модель мира задается исторически преходящими видами деятельности и формами социального действия (Джерджен, 1995). Сила постмодернистского дискурса в целом проявляется в его критическом потенциале. Постмодернистская мысль открывает для психологии перспективы критического самоосмысления (Gergen, 1994). К. Джерджен также обосновывал необходимость рефлективной установки по отношению к процессу получения знания самим исследователем. И это – общая черта социального конструкционизма и постнеклассической рациональности.

К. Джердженом были выделены две основные методологические установки, лежащие в основе тех или иных концепций: представления об (1) экзогенной или (2) эндогенной природе знания. Первую установку разделяли Дж. Локк, Д. Юм и позитивисты, из второй предпосылки исходили И. Кант, Ф. Ницше и феноменологи. Но конструкционизм не следует ни одной из этих традиций, принципиально отказываясь от дихотомии объекта и субъекта. И здесь мы обнаруживаем его очевидное пересечение с идеями М.М. Бахтина и М. Бубера. В свою очередь, коммуникативная концепция рациональности сближает К. Джерджена с Ю. Хабермасом. Много общего также обнаруживается в представлениях К. Джерджена и П. Фейерабенда. Истина и достоверность знания, согласно К. Джерджену, не могут быть подтверждены ни эмпирическим путем, ни следованием определенному методу. «В этом смысле пригодной может оказаться любая методология – до тех пор, пока она позволяет аналитику углубляться во все более сложные обстоятельства (курсив мой.– М.Г.)» (Джерджен, 1995, с. 71).

Методология К. Джерджена, на наш взгляд, представляет собой образец постнеклассической рациональности в психологии. Так, разрабатываемая им новая методологическая парадигма предполагает: 1) интеграцию теоретических и прикладных исследований посредством применения психологического инструментария для решения текущих социальных проблем (социальная аналитика); 2) переход от установок прогнозирования к повышению социальной восприимчивости посредством психологического «просвещения» общества (т.е. распространение знания становится катализатором социальных процессов); 3) поиск «социальных индикаторов», реагирующих на «психологические сдвиги» (и, продолжим, – «психологических индикаторов», регистрирующих сдвиги социальные); 4) поиск методов, позволяющих дифференцировать социальные феномены по степени их исторической стабильности; 5) междисциплинарный дискурс, внимание к стратегиями и навыкам профессиональных историков, интерес к культурным контекстам (Джерджен, 1995).

Согласно К. Джерджену, ни логические доказательства, ни эмпирические методы не в силах служить подтверждением теории, поскольку все замки теорий строятся на зыбком песке постулатов, сложившихся в результате социальных конвенций. А всякое социально‐психологическое исследование есть, прежде всего, исследование историческое. Так, социальная психология для автора концептуализируется как идиографическая наука, поскольку в ней не существует универсальных закономерностей, а есть сеть взаимоотношений и исторически изменчивых контекстов.

Трудно не отметить определенные параллели между социальным кострукционизмом и концепцией Л.С. Выготского (но существуют и различия, обусловленные как раз неклассической и постнеклассической рациональностью; подробнее об этом см.: Гусельцева, 2004). И это еще раз подтверждает тот факт, что многие современные эпистемологические идеи разрабатывались отечественными гуманитариями начала ХХ в. «В некотором смысле,– пишет С. Квэйл,– советская культурно‐историческая школа после Выготского и теория деятельности Леонтьева и Давыдова близки к социальному конструктивизму, особенно в диалектических отношениях человека и мира и исторической и культурной обусловленности деятельности» (Kvale, 1994, р. 46).

В свою очередь, С. Квэйл замечает, что академическая психология все еще мыслит в понятиях Просвещения. В центре «модернистской психологии» лежит образ рационального человека. Постмодернизм же связан с невозможностью систематической теории и связной философии, но занят диагностикой и интерпретациями состояния настоящей культуры, изображением множественной взаимосвязанности феноменов (Kvale, 1994). С. Квэйл полагает, что основной проблемой парадигмы модернизма (неклассической рациональности) являлась дихотомия универсального и индивидуального. В постмодернистском дискурсе таких дихотомий нет. «Постмодернистская мысль фокусируется на гетерогенности языковых игр, <…> на разрывах и конфликтах» (там же, р. 34). «Фокус на языке предполагает децентрацию субъекта», индивидуальность становится медиумом культуры и языка (там же, р. 36). Согласно С. Квэйлу, дихотомии «индивидуальное – универсальное», «субъективное – объективное», «культурное – природное» и т. п. находят свое разрешение в конкретности локальных контекстов, и поэтому психологии следует перейти от количественного к качественным видам анализа.

Немало современных авторов разделяют эпистемологический подход К. Джерджена, в котором очевиден приоритет социальных и лингвистических влияний над природными нуждами. Все большую роль в психологических исследованиях начинает играть культура, культурный контекст. Внимание психологов обращается к нарративу (см.: Bruner, 1985; Larsen, 1999; Michael, 1994; Sherwood, 1994). Так, для Д. Ларсен психология представляет собой повествовательную дисциплину. Она рассматривает все психологические теории как истории или повествования (story), поскольку в них находит отражение как жизненный опыт авторов, так и культурно‐политический контекст. В качестве примеров влияния биографии на теорию автор рассматривает логотерапию В. Франкла и радикальный бихевиоризм Б. Скиннера (Larsen, 1999). Повествования имеют как структурное сходство, берущее исток из общечеловеческого опыта, так и значительные различия. Понимание психологических теорий как историй дает методологическое обоснование эклектизму. Эклектизм, согласно Д. Ларсен, предоставляет средства (tools) для исследования повествовательных альтернатив и тем самым делает наше сознание более либеральным и защищенным от давления линейных историй.

Не менее внушительным источником перемен в психологической эпистемологии стал и «лингвистический поворот». Философ Г. Гадамер и литературовед С. Фиш в своих работах показали, что не столько текст доминирует над читателем, сколько читатель властвует над текстом (Gergen, 1994). В свое время А.А. Потебня отмечал, что в процессе понимания мы не воспроизводим, а творим значение слова (значит, есть внутренние «линзы»‐исказители – и в этом искажении суть индивидуальности), но эта мысль в психологии осталась практически незамеченной. В концепции Т. Куна также была высказана идея о «линзах» (своего рода функциональных органах мировосприятия), посредством которых ученые смотрят на мир. В ХХ в. С. Фиш доказал, что текст не имеет единственной или «истинной» интерпретации, и каждый читатель воссоздает свой текст, являясь своего рода «соавтором». Множественность интерпретаций стала методологическим принципом постмодернизма.

Причем и постмодернизм в целом представляет собой не столько систему, сколько интерпретацию¹⁰. Между субъектом познания и объективным миром всегда имеется посредник – язык (Kvale, 1994). Деконструктивистская теория Ж. Деррида, «нарратологическая парадигма», пришедшая из истории, работы М. Фуко, исследования этнографов и антропологов привели к «ренессансу в изучении риторики» (Gergen, 1994). Особенно эвристичными для психологии оказались традиции семиотического анализа (в отечественной культуре они связаны со школами М.М. Бахтина и Ю.М. Лотмана).

Разновидностью семиотического анализа является «деконструкция» Ж. Деррида. Будучи наукой с обостренным комплексом методологического сомнения, чуткой к социокультурному контексту, психология нашла чем обогатиться в творчестве Ж. Деррида, тем более что в психологии происходит смена ориентиров от естествознания к герменевтическим наукам, а Ж. Деррида – один из современных французских философов, оказавших значительное влияние на методологические поиски гуманитарных наук.

Согласно Ж. Деррида, реальность дается нам в виде текста; наше восприятие реальности опосредовано текстами. Для освобождения из‐под власти текстов им была изобретена особая процедура – «деконструкция». (Заметим, что процедура конструирования «функциональных органов» видения вполне в духе Э. Гуссерля¹¹, но если Э. Гуссерль выносил мир за скобки, чтобы найти чистую субъективность, то Ж. Деррида заключает в кавычки слово, чтобы взглянуть на него новыми глазами.) Причем сам термин «деконструкция» возник, когда этот автор стремился воссоздать во французском языке понятие М. Хайдеггера¹². Деконструкция есть то, что происходит при переводе от одного языка к другому – разрушение старого смысла и обретение нового, ведь «вещи меняются от одного контекста к другому» (Деррида, 1992, с. 53).

В «Письме японскому другу» Ж. Деррида пытается донести до исламолога Т. Идзуцу смысл слова «деконструкция» с целью его перевода на японский язык. Деконструкция – не критика, разве только в том смысле, что она – критика в форме рефлексии. Деконструкция – не анализ, разве только в том смысле, что она – аналитика. Деконструкция – не метод, потому что ее нельзя воспроизвести, каждый раз деконструкция возникает заново как неповторимое творческое усилие.

На наш взгляд, деконструкция представляет собой способ «археологической» работы с текстами. Процедура деконструкции заключается в снятии слоев языка, установление связей («перекличек») текста с другими текстами. Текст для Ж. Деррида – сложное, неоднородное образование, и исследователь должен обнаружить в нем следы различных наслоений, связанных с особенностями культуры и личности.

Свой метод деконструкции Ж. Деррида впервые сформулировал в работе «Грамматология», состоящей из двух частей (в первой части автор знакомит читателя со своими понятиями и способом исследования; во второй – осуществляет показательный опыт исследования определенной культурной эпохи – творчества Ж.‐Ж. Руссо). Культурная эпоха для автора – это текст, а способ ее исследования превращается в процесс «чтения». Особенно важно для такого «чтения» не пользоваться готовыми понятиями истории науки, поскольку они понуждают наше сознание следовать привычными тропами.

Имеет ли это значение для психологической практики? Представим, что личность – это текст, а ее исследование – процесс чтения, и что техники, которые мы уже освоили, не годятся, а должны выстраиваться в самом процессе чтения (в процессе коммуникации отыскиваются адекватные приемы). Так, многие авторы указывают на сходство методологии постмодернизма и современной психотерапевтической практики¹³.

Одним из тех, кто основательно исследовал применение постмодернистской эпистемологии в психологической практике, стал Д. Полкингхорн. Он утверждает, что психология в качестве академической дисциплины переносит на изучение человека эпистемологические принципы эпохи Просвещения. Но современные психотерапевты не находят для себя пользы в абстрактных психологических теориях. Цель психотерапевтической практики – помочь клиенту преодолеть духовные травмы и предоставить ему власть над собой и свободу. Для адаптации академической психологии к изменившейся культурной реальности необходимо сменить «нарратив». И эти перемены стимулируются психологической практикой. Д. Полкингхорн описывает «практический поворот» в психологии и сравнивает методологию постмодернизма и практической психологии. В результате такого сравнения были выделены общие черты постмодернизма и психологической практики, такие как нефундаментальность, фрагментарность, конструктивизм, неопрагматизм. Также этот автор отмечает, что психотерапевты и близкие к практике психологи‐исследователи охотнее применяют постмодернистскую методологию, нежели академические психологи. Практикам более свойственно понимание знания как динамичного и зависимого от контекста, фрагментарного и конструируемого («second body of knowledge») (Polkinghorne, 1994).

В целом тенденцию смены эпистемологических парадигм можно сформулировать так: от психологии как науки об универсальных законах следует перейти к психологии как науке об исключениях. Так, С. Квэйл отмечает, что большинство психологических теорий ищет общие законы, тогда как гуманистическая психология сосредоточивается на «самости» (self), помогая конкретному человеку постичь собственную логику внутреннего развития, разгадать уникальный узор судьбы (Kvale, 1994). Этой же цели служит и Dasein‐анализ (см.:

Лаврухин, 2001). Тем не менее, к недостаткам гуманистической психологии относится игнорирование ею социокультурных и локальных контекстов развития (Kvale, 1994). По‐видимому, соединение традиций гуманистической и культурной психологии может стать порождающим контекстом для методологического преобразования всей психологической науки. Заметим также, что децентрализация субъективности в постмодернизме выступает своего рода противовесом «я‐центризму» и абстрагированности психологических концепций. Зачастую психологические концепции напоминают «мир идей» Платона – они статичны, идеальны и предельно абстрактны. Возможно, постмодернистская «встряска» способна их оживить.

Обсуждая возможности постмодернистской психологии, исследователи указывают на известные трудности представления нового стиля мышления в старых категориях. Так, С. Квэйл отмечает, что гетерогенность разделов сборника «Психология и постмодернизм» являет собой определенный вызов современному ландшафту психологической науки. Постмодернистский дискурс гетерогенен, и историческим примером подобного дискурса являются тексты С. Кьеркегора. Это недирективный авторский стиль, полный парадоксов, предполагающий множество перспектив его топики (Kvale, 1994).

Психика понимается постмодернистами как орган субъективности, что само по себе не исключает корректного исследования, поскольку объективности скорее можно достичь посредством диалога, коммуникации и конвенции, чем отражением (искажением) реальности при помощи разума. Интерсубъективность здесь становится критерием истинности. С другой стороны, поскольку каждому субъекту картина мира открывается из его уникально‐бытийной перспективы видения, то всякая авторская теория несет свою истину. Любая теория есть конгломерат истин и заблуждений, поскольку с иной социокультурной позиции видению открываются иные горизонты. И в этом – залог динамики науки, осуществляемой при помощи полемики и диалога. Истина всякого текста, согласно постмодернизму – в его искренности и убедительности. Язык – не столько отражение, сколько конструирование мира. Личность (self) в постмодернистском понимании есть плод социальных коммуникаций и конструкция. Феномен множественности Я трактуется как обусловленный разнообразием этих коммуникаций (см.: Gemin, 1999; Rappoport, Baumgardner, Boone, 1999; Slife, Fisher, 2000).

Движение от антипозитивистской к постмодернистской фазе развития принесло в психологию решительные изменения. Новые подходы расширили предметную область психологии и способствовали ее экспансии в исторические и культурные контексты. Однако если 70‐е годы ХХ в. характеризовались выходом на авансцену модернизированного психоанализа, гуманистической психологии и критической психологии, то в 1980‐е годы психологические дисциплины ушли с главной сцены обсуждения. Специфика современной психологии связана с дезинтенграцией в самих ее основах. Особенно зримо увеличился разрыв между академической психологией и профессиональной практикой (Psychology and Postmodernism, 1994). В целом же гносеологическая динамика в социально‐психологической науке выглядит следующим образом: от абстрактного, универсального и объективного знания – к знаниям социально полезным и локальным; от психологии когнитивных процесссов – к эпистемологическим исследованиям природы знания. Делается акцент на ситуативных, перспективных знаниях, на ценностях. Большую роль в психологии начинают играть экзистенциальные и культурно‐исторические школы, междисциплинарные исследования. Широко осваиваются мультиметодологический, герменевтический, нарратологический, деконструктивистский подходы (см.: Fox, 1994; Hepburn, 1999; Holzman, 1999; Gemin, 1999; Larsen, 1999; Richer, 1994; Steenbarger, 1993).

Показательно, что участники дискуссии так и не смогли прийти к единому мнению. Если К. Джерджен, Дж. Шоттер, М. Микаел и Д. Полкингхорн полагают, что постмодернистский дискурс ведет к мета-теоретической реконцептуализации предметного содержания психологии и этим открывает перед ней новые перспективы, то С. Чейклин оспаривает само понятие постмодернистской эпохи и заявляет, что голословные утверждения о вовлечении психологии в постмодернизм сомнительны (более перспективными С. Чейклин считает междисциплинарные исследования в культурной психологии); Л. Сэс полагает, что релятивизм и фикционализм постмодернизма способны нанести вред в терапевтическом отношении, поскольку превращают реальную историю жизни пациента в нарратив («как если бы»), а П. Мэдсен обеспокоен тем, что постмодернизм может послужить идеологической мистификацией потребительского капитализма (Psychology and Postmodernism, 1994).

В целом авторы, поддерживающие междисциплинарную открытость психологии, видят будущее науки за социокультурными и постмодернистскими исследованиями (Keller, Greenfield, 2000). Однако нельзя сбрасывать со счетов и доводы критиков проникновения постмодернистского дискурса в психологию. Так, Г. Хатано обращает внимание на три существенных изъяна постмодернисткого дискурса, которые, на его взгляд, представляют опасность для культурной психологии: 1) пренебрежение индивидуальной ролью личности в инновациях; 2) игнорирование реальности в социальном конструировании знания; 3) неудачные попытки связать локальные практики с практикой в универсальном смысле (Hatano, 1999). Й. Паркер отмечает, что произведения постмодернистов ведут к переосмыслению проблем, касающихся природы человеческого сознания, личностной целостности и языка, но под влиянием постмодернизма происходит размывание психологических понятий, и игровые теоретические рефлексии нередко уводят от реального состояния дел в психологии (Parker, 1998). С ним солидарна М. Смит, критикующая постмодернизм за модный стиль метатеории, который отражает современные угрозы личности, но парализует желание с ними справляться (Smith, 1994). Б. Хелд критикует практиков за излишнее увлечение теоретическими проблемами в психотерапии (Held, 1995), а М. Бэдер убежден, что конструкционизм и перспективы интерсубъективности отвлекают психологию от прагматических ориентаций, а идеализация неопределенности отбивает у клиницистов охоту стремиться к большей точности и чистоте понимания (Bader, 1998).

Не могут быть обойдены вниманием и другие негативные стороны постмодернизма. Так, Г.Л. Тульчинский справедливо говорит о безответственности постмодернистского дискурса, об отказе от «слова как поступка» (Тульчинский, 2002, с. 30). Иными словами, постмодернизм, как кусачая собака, адекватен на авторском поводке. Ответственность вынесена за скобки постмодернизма, но это означает, что она априорно должна присутствовать у автора (субъекта). Постмодернизм хорош как «приправа к блюду», но самого «блюда» заменить он не может. «Блюдо» должно быть изначально приготовлено.

Заметим также, что Г.Л. Тульчинский говорит о постмодернизме вообще, не указывая, какую именно его авторскую версию он имеет в виду. Так, Х. Кюнг трактует духовные изменения, связанные с постмодернистской парадигмой, более оптимистично: «Если раньше предпочтение отдавалось развитию таких качеств человека, как усердие, <…> любовь к порядку, основательность, пунктуальность и работоспособность, то теперь гораздо большее значение приобретают человечность, сила воображения, эмоциональность, душевная теплота, нежность. Замечается углубленный интерес к самопознанию и самоосуществлению личности, повышенная чувствительность и обостренное восприятие тонких и хрупких межличностных отношений и связей, чуткость к восприятию социальных проблем, забота об окружающей среде обитания, растущая убежденность в необходимости общеобязательной этики в интересах выживания человечества. Происходит <…> не утрата ценностей, а их изменение» (Кюнг, 1990). М. Серр подчеркивает, что в постмодернистской эстетике есть трепетность и бережность по отношению к миру.

Итак, мы проследили за развитием познавательной ситуации в современной западной и американской психологии, отвечающей на «вызов» эпохи постмодерна. Однако те темы, к которым пришла зарубежная психология в связи с постмодернистским состоянием культуры, а именно, увеличение удельного веса эпистемологических дискуссий и интерес к историческим и культурным контекстам, к герменевтике и феноменологии, к междисциплинарным связям, уже были в активной разработке отечественных исследователей нашего Серебряного века, в работах М.М. Бахтина, П.М. Бицилли, Н.И. Кареева, Л.П. Карсавина, А.А. Потебни, Н.В. Теплова, Г.Г. Шпета и др. Аналогичным образом, современное направление в исторической науке Запада – история повседневности – предвосхищалось в работах отечественных медиевистов (см.: Оболенская, 1990; Ястребицкая, 1991)¹⁴.

Таким образом, вполне справедливо наблюдение Г.Л. Тульчинского о том, что определенные интеллектуальные приемы (например, деконструкция) существовали и до постмодернизма, но под другими именами (Тульчинский, 2002). Добавим, что в отечественной культуре предтечей Ж. Деррида и Р. Барта (структурно‐семантического анализа) был М.М. Бахтин; предтечей С. Фиша – А.А. Потебня. Г.Г. Шпет и М. М. Бахтин развивали также идеи единства внешнего и внутреннего, индивидуального и социального. А экологический смысл «децентрации субъекта» как антитезы антропоцентризму прочитывался в учении о ноосфере В.И. Вернадского.

Сверхрефлексивность и «истинность‐искренность» постмодернизма проявляются в том, что, перепрочитывая автора сквозь «линзы» своего времени и своих внутренних установок, постмодернизм не скрывает, что это «Дильтей и как бы не Дильтей», «Выготский и как бы не Выготский». В этой логике современные конструкционисты пере-прочитывают также и В. Вундта (см.: Kroger, Scheiber, 1990).

Постмодернизм подчеркивает свой авторский взгляд на тексты, принципиально отказываясь от «объективности». Словно воспроизводя известную процедуру З. Фрейда (прохождение психоанализа психоаналитиками), постмодернизм стремится к истине, начиная рефлективную работу с себя, выявляя, через какие установки и ценности интерпретатор сам смотрит на мир.

Постмодернизм возвращает в психологию методологический принцип субъектности – «легализует субъективный опыт» (А.В. Юревич). Однако мало понимать, что наши теоретические построения пристрастны, проективны – надо научиться осознавать диапазоны применимости своих теорий и то, где лучше работают совсем другие теории. Эту развивающую работу над собой проделывают отечественные культурологи, следующие традиции М.М. Бахтина¹⁵. Коммуникативная рациональность стала изначальной методологией и практикой работы культурологов. Но и в психологии были предприняты попытки «легализации» коммуникативной рациональности. Так, М.Г. Ярошевский привнес в психологию понятие «оппонентный круг», неявным контекстом которого являлась необходимость критики, наличие конкурирующих теорий. «Встать над схваткой» в постнеклассической рациональности означает прирастить дополнительное измерение (как в задаче‐головоломке – выйти из плоскости в пространство). Потому что, как учит история физики, когда есть две противоречащие теории – это шаг к созданию третьей, включающей их в себя как частные случаи.

* * *

Хотим мы того или нет, но постмодернизм – это эпоха, в которой мы все живем. И постмодернистский дух все равно будет просачиваться в психологию, как он проник в литературу, искусство, философию, религию, быт…

Прочтение постмодернизма современной психологией – дело сколь эвристическое, столь и ответственное. К находкам постмодернизма относят метафоричность дискурса, синкретичность мысли, принципиальную недоконцептуализированность понятий, творчество терминов, эксперименты со стилем. Что же касается отрицания постмодернизмом автора, субъекта, то и в этом можно найти здравый смысл. Постмодернизм демократичен, он стирает грани между вещами, между старым и новым, низом и верхом, отменяет иерархии. Это мироощущение, это жизненный стиль, в котором нет различий между молодым ученым и маститым мэтром. Важна идея, фраза, а не то, кто ее сказал. В пространстве постмодернизма между собой состязаются тексты и мысли, а не авторы (научный вес которых различен, а следовательно, определенным образом работают и силы тяготения в науке). Постмодернизм, делая акцент на тексты, протестует против существующего несовершенства мира. Постмодернизм этически чист, поскольку выносит за скобки склоки, дрязги, амбиции, «человеческое, слишком человеческое». Постмодернизм, перефразируя Б.Л. Пастернака,– это скоропись культуры в эпохи ее разрывов.

ЛИТЕРАТУРА

Автономова Н.С. Деррида и грамматология // Деррида Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000.

Азроянц Э.А., Харитонов А.С., Шелепин Л.А. Немарковские процессы как новая парадигма // Вопросы философии. 1999. № 7. С. 94–104.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: Медиум, 1995.

Брунер Дж. Празднуя разнообразие: Пиаже и Выготский // Вопросы психологии. 2001. № 4. С. 3–14.

Гусельцева М.С. Методологические предпосылки и принципы развития культурной психологии // Методологические проблемы современной психологии. М.: Смысл, 2004. С. 82–101.

Джерджен К.Дж. Движение социального конструкционизма в современной психологии // Социальная психология: саморефлексия маргинальности. Хрестоматия / Ред.‐сост. Е.В.Якимова. М.: ИНИОН РАН, 1995. С. 51–73.

Деррида Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000.

Деррида Ж. Письмо японскому другу // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 53.

Иванов В.В. Классика глазами авангарда // Иностр. лит. 1989. № 11. С. 226–231.

Ионин Л.Г. Социология культуры: путь в новое тысячелетие. М.: Логос, 2000.

Карасев Л.В. Сегодня и завтра // Постмодернизм и культура (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 3–16.

Керимов Т.Х. Постмодернизм // Современный философский словарь / Под общ. ред. В.Е. Кемерова. Лондон, Франкфурт‐на‐Майне, Париж, Люксембург, М., Мн.: ПАНПРИНТ, 1998. С. 668–675.

Кюнг Х. Религия на переломе эпох // Иностр. лит. 1990. № 11. С. 223–229.

Лаврухин А.В. К истории формирования методологии Dasein-аналитической психологии // Dasein‐анализ в философии и психологии / Под ред. Г.М. Кучинского, А.А. Михайлова. Мн.: ЕГУ, 2001. С. 51–93.

Маньковская Н.Б. Эстетика постмодернизма. СПб.: Алетейя, 2000.

Оболенская С.В. «История повседневности» в современной историографии ФРГ // Одиссей: Человек в истории. М.: Наука, 1990. С. 182–198.

Скоропанова И.С. Русская постмодернистская литература: Учеб. пособие. М.: Флинта: Наука, 2001.

Тульчинский Г.Л. Постчеловеческая персонология // Новые перспективы свободы и рациональности. СПб.: Алетейя, 2002.

Фуко М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1997.

Харре Р. Метафизика и методология: некоторые рекомендации для социально‐психологического исследования // Социальная психология: саморефлексия маргинальности / Ред.‐сост. Е.В. Якимова. М.: ИНИОН РАН, 1995. С. 74–93.

Чучин‐Русов А.Е. Новый культурный ландшафт: постмодернизм или неоархаика? // Вопросы философии. 1999. № 4. С. 24–41.

Эко У. Имя Розы. Роман. Заметки на полях «Имени Розы». Эссе. СПб.: Симпозиум, 1997.

Юнг К. Йога и Запад: Сборник. Львов: Инициатива; Киев: Airland, 1994.

Юнг К. Синхронистичность: акаузальный объединяющий принцип. М.: Рефл‐бук, 1997.

Якимович А.К. О лучах Просвещения и других световых явлениях (Культурная парадигма авангарда и постмодерна) // Иностр. лит. 1994. № 1. С. 241–248.

Ястребицкая А.Л. Повседневность и материальная культура средневековья // Одиссей: Человек в истории. М.: Наука, 1991. С. 84–102.

Bader M.J. Postmodern epistemology: The problem of validation and the retreat from therapeutics in psychoanalysis // Psychoanalytic‐Dialogues. 1998. V. 8(1). Р. 1–32.

Bell D. Notes on the Post‐Industrial Society // The Public Interst. 1967. № 6. P. 24–35. № 7. P. 102–118.

Bruner J.S. Narrative and paradigmatic modes of thought // Learning and teaching the way of knowing / Ed. F. Eisner. Ch.: Chicag. Univ. Press, 1985.

Cazenave M. Jung et la modernite, une introduction // Cahiers‐Jungiens‐de‐Psychanalyse. 1994. № 80. Р. 95–99.

Chaiklin S. From Theory to Practice and Back Again: What does Postmodern Philosophy Contribute to Psychological Science? // Psychology and Postmodernism / Ed. by S. Kvales. London: Sage Publications, 1994. P. 194–208.

Combs G., Freedma J. Milton Erickson: Early postmodernist // Ericksonian methods: The essence of the story / Ed. J.K. Zeig. N.Y.: Brunner/Mazel, 1994. P. 267–281.

Dimen M. The Third Step: Freud, the feminists, and postmodernism // American Journal of Psychoanalysis. 1995. V. 55(4). P. 303–319.

Fox N.J. Postmodernism, sociology and health. Buffalo: University of Toronto Press. 1994.

Hatano G. Is cultural psychology on the middle ground or farther? // Human‐Development. 1999. V. 42(2). P. 83–86.

Held B.S. Back to reality: A critique of postmodern theory in psychotherapy. New York: W.W. Norton and Co, 1995.

Hepburn A. Derrida and psychology: Deconstruction and its ab/uses in critical and discursive psychologies // Theory‐and‐Psychology. 1999. V. 9(5). P. 639–665.

Holzman L. Performing psychology: A postmodern culture of the mind. N.Y.: Routledge, 1999.

Gemin J. The dissolution of the self in unsettled times: Postmodernism and the creative process // Journal‐of‐Creative‐Behavior. 1999. V. 33(1). P. 45–61.

Gergen K.J. Toward a Postmodern Psychology // Psychology and Postmodernism / Ed. by s. Kvales. L.: Sage Publications, 1994. P. 17–30.

Keller H., Greenfield P.M. History and future of development in cross‐cultural psychology // Journal of Cross‐Cultural Psychology. 2000. V. 31(1). P. 52–62.

Kroger O.R., Scheiber K.E. A reappraisal of Wundt’s influence on social psychology // Canadian Psychology – Psychologie Canadienne. 1990. V. 31. P. 220–228.

Kvale S. Postmodern Psychology: A Contradiction in Terms? // Psychology and Postmodernism / Ed. by s. Kvale ets. London: Sage Publications, 1994.

P. 31–57.

Larsen D.J. Eclecticism: Psychological theories as interwoven stories // International Journal for the Advancement of Counselling. 1999. V. 21(1). P. 69–83.

Lovlie L. Postmodernism and Subjectivity // Psychology and Postmodernism / Ed. by s. Kvales. London: Sage Publications, 1994. P. 119–134.

Lyotard J.F. La condition postmodern. Rapport sur le savoir. P.: Minuit, 1979.

Parker I. Against postmodernism: Psychology in cultural context // Theory and Psychology. 1998. V. 8(5). P. 601–627.

Polkinghorne D.E. Postmodern Epistemology of Practice // Psychology and Postmodernism / Ed. by s. Kvales. L.: Sage Publications, 1994. P. 146–165.

Psychology and Postmodernism / Ed. by s. Kvales ets. London: Sage Publications, 1994.

Rappoport L., Baumgardner S., Boone G. Postmodern culture and the plural self // The plural self: Multiplicity in everyday life / Eds. J. Rowan, M. Cooper. L.:

Sage Publications, 1999. P. 93–106.

Richer P. An Introduction to Deconstructinist Psychology // Psychology and Postmodernism / Ed. s. Kvale. L.: Sage Publications, 1994. P. 110–118.

Sherwood S.J. Narrating the social: Postmodernism and the drama of democracy // Journal of Narrative and Life History. 1994. V. 4(1–2). P. 69–88.

Smith M.B. Selfhood at risk: Postmodern perils and the perils of postmodernism // American Psychologist. 1994. V. 49(5). P. 405–411.

Steenbarger B.N. On the role of theory in the postmodern integration of science and practice // American Psychologist. 1993. V. 48(1). Р. 56–57.

Teicholz J.G. Self and relationship: Kohut, Loewald, and the postmoderns // The world of self psychology: Progress in self psychology / Ed. A. Goldberg.

Hillsdale: The Analytic Press, 1998. V. 14. P. 267–292.

Young T.R. Chaos theory and social dynamics: Foundations of postmodern social science // Chaos theory in psychology and the life sciences / Eds. R. Robertson, A. Combs. Mahwah: Lawrence Erlbaum Associates, 1995. P. 217–233.

НЕКЛАССИЧЕСКИЙ ВЕКТОР В СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ
Д.А. Леонтьев

Развитие психологической науки на протяжении ХХ в. предстает в первую очередь как расширение рамок того, что входит в понятие научной методологии и научного подхода к человеку. Если в начале этого периода молодая психологическая наука осознавала себя, прежде всего, через призму классического представления о науке, сформировавшегося по мере развития естественных наук, то в дальнейшем в психологии, при сохранении и укреплении ее классической составляющей, параллельно набирал силу неклассический вектор развития, связанный с разнообразными попытками строить психологию иначе, а именно как гуманитарную дисциплину, основанную на расширенном, неклассическом представлении о науке и научном познании.

За последние полвека направление развития психологической науки в целом можно обозначить как движение от классической к неклассической психологии. Это ключевой тезис данной статьи, который, однако, требует четкого определения понятий «классическая» и «неклассическая» психология – этот термин употребляется в настоящее время достаточно часто (напр.: Эльконин, 1989; Асмолов, 1996; Дорфман, 1997; Леонтьев А.А., 2001, 2005; Леонтьев Д.А., 2004), однако обычно без четких дефиниций. Цель данной статьи – рассмотреть основные тенденции, в которых проявлял и продолжает проявлять себя неклассический вектор развития психологии.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА ПСИХОЛОГИИ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ НАУКИ

Как известно, в европейской цивилизации точкой отсчета для развития всех наук выступает античная философия, которая включала в себя и все естествознание. Начиналась она с альтернативных философских школ, которые спорили между собой о том, из каких базовых элементов построен мир, т. е. полемика шла на уровне принципиально несовместимых картин мироустройства. Каждая школа была организована вокруг учителя – лидера школы; ученики воспринимали учение и несли его дальше. Постепенно из философских школ стали выкристаллизовываться фрагменты естествознания, начались попытки эмпирически познавать мир. Стала формироваться база эмпирического знания, накопленного наукой и промышленностью, постепенно становившаяся все больше и больше; возникала дифференциация наук, выделились как отдельные науки физика, химия, биология, география и др. По мере развития науки стало возникать все больше пространства для согласия в виде эмпирических знаний, которые представители разных конкурирующих взглядов принимали в качестве общеразделяемых. Постепенно этот путь привел естественные науки к их нынешнему состоянию. Практически любая из них содержит громадный массив общепринятого знания и единый общий язык, на котором представители разных стран и научных школ разговаривают между собой. Школы сохранили свое значение, прежде всего, как институт социализации ученых, как место, где они осваивают базовые профессиональные навыки. Разные школы, конечно, представляют, предлагают и проверяют альтернативные взгляды, но эти альтернативные взгляды касаются уже сравнительно частных вопросов – они могут быть глобальны по масштабу, но основная часть общепринятого поля знаний не зависит от расхождений в этих вопросах. Это поле различные школы возделывают с разных сторон, будучи частью единой научной индустрии. Естественным наукам потребовалось достаточно много времени, чтобы прийти к этому состоянию.

Психология, наука сравнительно молодая, достаточно быстро прошла схожий путь. В первой половине ХХ в. в психологии наблюдалась примерно та же картина, что и в Милете в VI столетии до н. э.: конкурирующие школы, спорящие между собой по поводу базовых элементов и общего языка описания личности, сознания, психики. Такая структура школ с их лидерами и авторитетами сохранялась, в основном, примерно до начала 1970‐х годов. В последние три десятилетия в психологии хорошо заметны достаточно радикальные изменения в том же направлении, в котором на протяжении столетий менялось естествознание. Интересно, что эти процессы происходили и в западной, и в советской/российской психологии, с небольшими сдвигами во времени, но в целом довольно синхронно, несмотря на барьеры, осложнявшие коммуникацию между ними. Научные школы сейчас во всем мире начинают отступать на задний план, они перестают быть структурирующей основой для научных исследований. Уже в 1960‐е годы начались довольно активные процессы взаимодействия школ и попытки синтеза знания на границе разных школ и направлений: объединения психоанализа с теорией информации, бихевиоризма с гуманизмом и многое другое. Размывание границ было веянием времени, и хотя трудно поставить этому процессу четкие рамки, но где‐то к 1990‐м годам он в основном завершился.

Что же произошло? Во‐ первых, в сфере психологии личности и мотивации, которая стала преобладающим направлением (в других сферах психологии это произошло еще раньше), академическая, научная психология стала экспериментально проверять многие положения, выдвигавшиеся на совершенно другом языке так называемыми операциональными теориями, не отвечающими общенаучным критериям достоверности, но активно применяемыми на практике, например, фрейдовской теорией стадий психосексуального развития, основные положения которой были переведены на язык таких понятий, которые более или менее операционализируемы в терминах современных академических исследований. Таким образом, осуществляется не просто синтез представлений, но и переводы с одних языков описаний на другие. Одновременно активизировался критический анализ самой научной терминологии. Очень большой вклад в критический анализ понятий внес социальный конструкционизм, о котором речь пойдет ниже.

Ситуация в психологии сейчас уже во многом приблизилась к ситуации в сфере естественнонаучного знания. Психология стала во многом единой индустрией. Границы между школами размываются. Разные направления и школы не столько работают в рамках отдельных конкурирующих учений, сколько возделывают единое поле, используя более или менее единый язык описаний, общую терминологию – конечно, с некоторыми вариациями и нововведениями, специфичными для отдельных школ и направлений, однако затрагивающими не весь понятийный аппарат, а лишь какую‐то его часть, фрагмент. Альтернативные объяснительные модели также не претендуют на перестройку всего общепринятого знания. Если в публикации идет речь о новой теории, как правило, за этим стоит не более чем новое объяснение выявленной связи между двумя‐тремя переменными. Во многом на развитие в этом направлении повлияло упрощение циркулирования научной информации. Выходит тематический журнал, сразу же в общедоступной компьютерной базе данных появляется резюме его публикаций, это резюме сразу широко распространяется, и во всем мире начинают проверять выдвинутые идеи – работа не замыкается в рамках научной школы. Допустим, в Англии ученый предложил новую теорию, опубликовал в международном журнале, через полгода‐год приходят дискуссионные отклики, а через два‐три года приходят статьи из США, Индии, Южной Африки, Словении, где предложенные идеи проверяются, анализируются, уточняются и т. д.

Еще одним следствием описанной ситуации стала демократизация науки – ушли в историю фигуры непререкаемых авторитетов в психологическом мире, какими были, в основном, лидеры школ и направлений. Сейчас лидеры различных направлений психологии уже не находятся на каком‐то пьедестале, а воспринимаются скорее как первые среди равных – их идеи точно так же подлежат критике, проверке, исправлению и т. д., как и идеи всех остальных. Несколько человек еще сохраняют статус «живых классиков», – я мог бы назвать для примера Дж. Брунера, А. Бандуру, Дж. Бьюджентала, Р. Харре, – но в силу преклонного возраста они мало участвуют в социальном процессе и являются скорее виртуальными, духовными, чем социальными лидерами. Отношение же научного сообщества к тем реальным лидерам, которые определяют сейчас направление развития науки – для примера могу назвать таких ученых, как Б. Вайнер, М. Селигман, С. Мадди, К. Джерджен, С. Криппнер, К. Мартиндейл, Ю. Куль, Э. Деси, Д. Канеман (другие могут назвать свои примеры), при всем уважении к ним, лишено сакральности. Это, конечно, связано в первую очередь с общим социальным контекстом, с демократизацией жизни вообще, с общим движением западной цивилизации в направлении менее формально иерархизированной социальной структуры.

Однако схожий процесс происходит и у нас в стране. Он закономерен и, по‐видимому, необратим, так как он согласуется с общей эволюцией науки и социальной динамикой. Некоторое отличие состоит, правда, в том, что четкая структура школ в психологии, существовавшая у нас до 1970‐х годов, стала размываться не только и не столько за счет внутренних процессов, сколько за счет взаимодействия с зарубежными подходами – внешняя конкуренция оказывается намного сильнее внутренней. Поэтому крайне непродуктивным представляется нередко встречающееся у нас стремление сохранить позицию конкуренции с другими направлениями в мировой психологии, довольно слабо представляя себе и даже практически не интересуясь тем, что делается в рамках этих направлений, заранее сбрасывать их со счетов: «это неправильные пчелы, и мед у них, наверное, тоже неправильный». Позиция «у нас есть подход, он нам очень нравится, а что происходит у вас, нас мало волнует» устарела лет на сорок. Если некоторое время тому назад она выражала господствующую тенденцию в отношениях между разными школами и направлениями психологии, то теперь ситуация изменилась. Сегодня важнее всего, не отбрасывая свои подходы, наработки, традиции, не замыкаться в местечковом контексте, а выйти за его пределы и найти свое место в более широком мировом контексте, показать, что наши подходы работают не только в русле наших внутренних задач, что они могут многое дать для решения проблем, над которыми трудится весь мир.

Это общий организационный вектор развития мировой психологии, который касается ландшафта науки в целом.

НЕКЛАССИЧЕСКИЙ ПРОРЫВ В ПСИХОЛОГИИ. ПСИХОЛОГИЯ КЛАССИЧЕСКАЯ И НЕКЛАССИЧЕСКАЯ

Концом 1920‐х – началом 1930‐х годов можно датировать несколько сделанных в разных местах различными учеными очень важных прорывов, которые привели к существенному изменению общего образа человека. Этот прорыв, который можно назвать гуманитарным, или неклассическим прорывом, обеспечили в первую очередь пятеро ученых – Курт Левин, Лев Выготский, Михаил Бахтин, Альфред Адлер и Людвиг Бинсвангер.

Курт Левин (см.: Левин, 2001) выдвинул идею галилеевского способа мышления как антитезы аристотелевскому способу мышления. Свойства, которые проявляют объекты, как показал Галилей по отношению к физическим объектам и физическим свойствам, не принадлежат природе самих этих объектов. Они обнаруживаются только при взаимодействии этого объекта с другими объектами, тела – с другими телами. Так, например, вес не есть свойство самого тела, он представляет собой характеристику взаимодействия этого тела с гравитационным полем Земли. Если убрать это взаимодействие, то тело потеряет вес. Аналогичным образом, как показал Левин, психологические свойства мы также должны рассматривать не как внутренние атрибуты самих людей, черты диспозиции, а как что‐то, что проявляется в некотором поле взаимодействия человека с окружающим миром и другими людьми.

Л.С. Выготский заложил основы неклассического подхода в узком смысле слова. Неклассическая психология в узком смысле слова – это методологическая позиция, эксплицированная Д.Б. Элькониным, который выводит ее из общего замысла подхода Л.С. Выготского, особенно в его поздних работах. Суть его заключается в том, что психические содержания и процессы существуют не только в интраиндивидной форме, будучи привязаны к активности нервной системы индивида. Они существуют также в объективированной, опредмеченной форме в культурных артефактах и могут передаваться (транслироваться) от индивида к индивиду. По мере нашего развития мы усваиваем такие содержания из окружающего культурного мира через взаимодействие с этим миром, опосредованное взаимодействием со взрослыми. Неклассическая психология – это наука «о том, как из объективного мира искусства, из мира орудий производства, из мира всей промышленности рождается и возникает субъективный мир отдельного человека» (Эльконин, 1989, с. 478). Можно говорить о процессе циркуляции психологических содержаний из индивидуально‐психологической в предметно‐объективированную форму и обратно, осуществляемом посредством механизмов опредмечивания и распредмечивания (Леонтьев А.Н., 1977).

М.М. Бахтин в своих новаторских работах показал принципиальную разомкнутость сознания человека и смысловое взаимодействие сознаний. Он показал, что в таком процессе, как диалог, выходящем за рамки классической парадигмы в человекознании, происходят взаимодействия и взаимопереходы смыслов, т. е. в диалогическом общении сознание разных людей оказывается разомкнутым по отношению друг к другу (см. напр.: Бахтин, 2000).

Альфред Адлер произвел революцию в психологии тем, что ушел от естественнонаучного детерминизма применительно к поведению человека. Человек не детерминирован причинами, которые толкают его к определенным действиям. Наоборот, причиной действия выступает цель. Мы должны по отношению к человеку задавать не вопрос «почему?», который задавал Фрейд, а вопрос «зачем?», и только через указание на цели, которые человек себе ставит, мы можем понять действие человека (см.: Adler, 1980).

И, наконец, Людвиг Бинсвангер – основоположник экзистенциальной психологии и психиатрии – ввел в обиход такое понятие, как жизненный мир: пытаясь понять человека, бесполезно его обмерять, изучать, тестировать – надо проникнуть в его жизненный мир, который включает в себя внешний мир (то, что окружает человека), внутренний мир и совместный мир, в котором осуществляется диалог, обмен, взаимодействие с другими людьми (см.: Бинсвангер, 2001).

Эти прорывы (не случайно все они оказались так синхронны) привели к развитию и становлению нового взгляда на человека, который можно назвать неклассическим в широком смысле слова. Неклассическая психология в широком смысле слова – это все способы построения психологического знания и психологической практики, отличающиеся от классического. Под классической психологией мы будем при этом понимать психологию, строящуюся по образцу естественных наук, как субъект‐объектное познание, основанное на методологии эмпирического исследования (см.: Дорфман, 2003; 2005). К характерным образцам классической психологии можно отнести бихевиоризм, особенно классический, и дифференциальную психологию (Штерн, 1998), а также (в более современной модификации) когнитивную психологию.

Соответственно, к неклассическим будут относиться все подходы, пытающиеся в той или иной степени отойти от этой парадигмы или полностью ее заменить, противопоставить естественнонаучной методологии гуманитарную. Гуманитарный подход я связываю, прежде всего, с двумя ключевыми особенностями. Первая – это активное включение в рассмотрение социально‐исторического, культурного контекста, рассмотрение человека не как вещи среди вещей, а как индивида, укорененного в мире культуры, с которым он взаимодействует и из которого себя строит. Гуманитарная, или неклассическая психология рассматривает личность не как природный, а как культурный, искусственный объект (см.: Мамардашвили, 1994), как произведение. Вторая особенность – рассмотрение личности как творца этого произведения, активного субъекта, не столько формируемого извне или изнутри заранее заложенными программами, сколько как самосозидающего, самодетерминируемого. Только гуманитарный подход в состоянии понять субъектность человека (agency) – его способность быть не просто побуждаемым изнутри и извне, а источником и причиной своих действий.

Очевидно, что классический и неклассический способы построения психологического знания не во всех отношениях жестко альтернативны друг другу, а в чем‐то друг друга дополняют. Не вдаваясь в детальный анализ их соотношения в определенном временном срезе, ограничусь диахроническим рассмотрением, при котором правомерно говорить о постепенной трансформации психологической науки как целого в направлении, которое обозначено здесь в общем виде как неклассический вектор, – от классической модели к отходу от нее в пользу все большего признания уникальности человека и его сознания как объекта изучения, что требует разработки иной, гуманитарной методологии. Этот общий вектор складывается из ряда более частных векторов, обозначающих направления, в которых классическая модель психологической науки претерпевала изменения в разных конкретных психологических подходах.

ТРАНСФОРМАЦИИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ: НЕКЛАССИЧЕСКИЙ ВЕКТОР

Кратко охарактеризую несколько направлений неклассической трансформации психологии: от поиска знаний к социальному конструированию; от монологизма к диалогизму; от изолированного индивида к жизненному миру; от детерминизма к самодетерминации; от потенциализма к экзистенциализму; от количественного подхода к качественному; от констатирующей стратегии к действенной. Этот перечень построен не по концептуальным основаниям, а отражает фактические тенденции развития психологической науки в ХХ в., поэтому его нельзя считать исчерпывающим.

От поиска знаний к социальному конструированию. Это очень мощная методологическая струя, которая, зародившись в середине 1970‐х годов, породила методологию социального конструкционизма (см.: Джерджен, 1995а, б; Барр, 2004; Якимова, 1999), во многом определяющую облик всей теоретической психологии последних двух десятилетий. В числе главных источников этого движения его лидеры указывают на аналитическую философию языка Л. Витгенштейна, подчеркивавшего влияние употребляемых нами слов на характер той реальности, с которой мы имеем дело, на конструктивную социологию знания Л. Бергера и П. Лукмана (1995) и на теорию личностных конструктов Дж. Келли (1999).

Главный разработчик и лидер социально‐конструкционистского подхода, американский социальный психолог Кеннет Джерджен начал с идеи о том, что социально‐психологическое исследование (позднее он распространил эту идею на всю психологию и даже еще шире) есть по преимуществу исследование историческое, а все, с чем мы работаем – это слова, ярлыки, формирующиеся в конкретном сообществе и в конкретной исторической обстановке. Научное содержание всех теорий и моделей, с которыми мы работаем, зависит не только и не столько от объекта исследования, сколько от того, как мы договариваемся использовать термины и понятия, а это, в свою очередь, определяется социально‐историческим контекстом. Теория, таким образом, есть продукт языковой договоренности людей, живущих в конкретном историческом пространстве и времени. Поэтому акцент надо перенести с соотношения между теорией и описываемой ею реальностью на соотношение между теорией и контекстом, в котором она строится. Например, в 1950 г. в США вышла классическая книга Т. Адорно с соавторами «Авторитарная личность» (см.: Адорно и др., 2001). В ней был описан тип личности, который в американской литературе активно критиковали с точки зрения американского демократического сознания. К. Джерджен (1995а) обратил внимание на то, что описанный тип авторитарной личности очень сильно напоминает тип личности, который в довоенной нацистской Германии называли «личность G‐типа», оценивая крайне позитивно. Таким образом, объективно одни и те же характеристики совершенно по‐разному рассматриваются, объясняются и оцениваются в разных социальных контекстах. То, что американцы называют ригидностью, в Германии описывают как стабильность; гибкость и индивидуализм в американском понимании немцы называют слабохарактерностью и эгоцентричностью и т. д. Известно, что для одних и тех же психологических характеристик существуют синонимы с разной, иногда противоположной эмоциональной окраской. Высокую самооценку можно называть самовлюбленностью, потребность в социальном одобрении интерпретировать как стремление к зависимости, творчество – как девиантность, что нередко бывало в истории психологии, когнитивную дифференциацию – как мелочный педантизм, автономию как эгоцентричность и т. д. Все зависит от того, как мы слова употребляем, как договоримся. Например, индивидуализм в российском, особенно советском словоупотреблении – отчетливо негативная характеристика, вписанная в конструкты индивидуализм–коллективизм, индивидуализм–соборность. Для западного сознания это отчетливо позитивная характеристика в контексте оппозиции индивидуализм–конформизм: индивидуалист – это человек, который сам принимает решения за себя, в отличие от конформиста, который действует сообразно внешнему давлению (см.: Maddi, 1971).

В 1985 г. вышла основополагающая статья Джерджена под названием «Движение социального конструкционизма в социальной психологии» (Джерджен, 1995б), в которой он тезисно формулирует основные теоретические посылки этого подхода. Термины, т. е. понятия, с помощью которых мы объясняем мир и себя в мире, не определяются предметом объяснения, а являются продуктами исторического и культурного взаимодействия между членами общества, т. е. продуктами договоренности. Слова приобретают свои значения исключительно в контексте текущих социальных межличностных взаимоотношений. Вне этих традиционных процессов научной коммуникации любое объяснение превращается в пустую форму. Я могу выстроить какую угодно теорию, но если я игнорирую сложившиеся традиции разговора об этом предмете, то меня никто не воспримет и даже не будет пытаться воспринять. Степень устойчивости во времени того или иного образа мира, той или иной теории, того или иного объяснения определяется не объективной ценностью предложенных объяснений, а превратностями социальных процессов. При изменении социальной ситуации некоторые объяснения становятся резко неприемлемыми, вне зависимости от того, правильные они или неправильные. Роль языка в жизнедеятельности людей зависит от характера его функционирования в отношениях между людьми – языковые модели и конструкции определяются исключительно ритуалом отношений в среде людей, где эти языковые формы циркулируют. Одна из главных задач конструкционистского учения, как ее формулирует Джерджен – обогащение арсенала теоретического дискурса в надежде повысить потенциал практики.

Получается, что понимание людей, в том числе научное понимание, определяется, прежде всего, тем контекстом, в котором выстраивается наука. Понимание есть результат совместной деятельности людей, их договоренности. Одна из ключевых для социального конструкционизма работ называется «Диалогические реальности» или «Реальности общения» (Conversational realities) (Shotter, 1993). Действительно, именно диалог в широком смысле, не между двумя, а между многими людьми, конструирует ту реальность, о которой в нем идет речь. По‐разному построенный диалог, в частности, между учеными, между научными школами, внутри научной школы может по‐разному конструировать одну и ту же реальность и заставляет по‐разному с ней практически работать.

Основная форма работы в русле этой конструкционистской парадигмы заключалась в попытках деконструировать объяснительные понятия и модели, т. е. разложить их на составляющие и понять, почему используются именно такие термины или теории, эксплицировать то социальное содержание, которое имплицитно оказывается вложенным в научный термин. В 1990‐е годы публиковалось множество работ такого плана. Социальный конструкционизм органично слился с таким мощным социальным движением, как феминизм, который боролся против конкретного варианта конструирования взглядов на образ женщины и образ мужчины в обществе. Феминизм стал основным полем приложения социального конструкционизма, потому что его основной пафос заключается в том, что образы полов во всех социальных текстах, в общественном сознании, идеологии и психологических теориях конструируются предвзято. На данный момент возможности социального конструкционизма в психологии полностью продемонстрированы и практически исчерпаны. Поняв, что психологические теории важно анализировать с точки зрения того социального содержания, которое в них может имплицитно вкладываться, психология возобновляет свой интерес к самой объясняемой реальности, к объекту. Конструкционизм постепенно преодолевает собственную односторонность и принимает более конструктивные формы, в частности, форму диалогической психологии.

От монологизма к диалогизму. Начиная с 1980‐х годов как на Западе, так и в нашей стране наблюдается стойкий рост интереса к таким авторам, как М.М. Бахтин, а также Л.С. Выготский и Дж. Г. Мид. Они ввели в психологию неклассическую идею диалога как особой смыслопорождающей реальности, несводимой к передаче информации и другим однонаправленным процессам. В обоснование необходимости и уникальности диалогического подхода используется восходящая к М. Мерло‐Понти и Г. Бэйтсону метафора: только при бинокулярном зрении возникает измерение глубины, отсутствующее при монокулярном. Диалог рассматривается в этом подходе не только как форма межличностного взаимодействия, но и как форма взаимодействия с объективированным миром культуры, а также с самим собой. Диалогичность Я, внутреннее многоголосие является нормой и не тождественно шизофреническому расщеплению. Здоровое Я, отмечает лидер этого направления Хуберт Херманс, подразумевает многоголосие, но при обязательном сохранение метапозиции, которая позволяет увидеть между этими голосами определенные связи, упорядочить и структурировать вариативность позиций внутри Я. При этом мы вовлекаемся в диалог определенными областями нашего Я, в то время как остальные области сохраняются вне этого диалога, а границы между теми и другими оказываются достаточно гибкими и подвижными. Мы можем вовлекать в диалог разные области своего Я. В 2004 г. было учреждено Европейское общество диалогических исследований.

От изолированного индивида к жизненному миру. Более двух десятилетий назад Ф.Е. Василюк (1984) противопоставил два альтернативных подхода к психологическому познанию и исследованию – онтологию изолированного индивида и онтологию жизненного мира. Онтология изолированного индивида рассматривает человека изначально как отдельный объект, вырванный из всех контекстов изолированный «препарат». Описав присущие ему свойства, можно посмотреть, как они проявляются в связях и взаимодействиях с миром и другими объектами. Этот поход, исходящий из принципиальной возможности описать человека в отрыве от его естественных жизненных связей, от мира, Ф.Е. Василюк считает глубоко ошибочным, потому что невозможно вырвать человека из мира, в котором он изначально пребывает и с которым он изначально связан «пуповиной своей жизнедеятельности». Человек рождается уже в мире, он является единственным существом, для которого вообще существует мир, а не среда. Более того, сам механизм развития человека во многом связан с теми отношениями, которые складываются у него с окружающей реальностью. Человек и мир оказываются двумя взаимодополняющими элементами единой системы, из которой нельзя вычленить человека и рассматривать его вне отношений и вне связи с миром.

Под этим углом зрения я проводил анализ проблемы потребностей (Леонтьев Д.А., 1992). Вначале потребности рассматривались как находящиеся исключительно внутри организма, а потом, в середине ХХ в. стали возникать теории, описывающие потребности как формы связей между индивидом и миром, как двусторонние отношения в процессе реального взаимодействия индивида с миром. Имеются интересные, хоть и непрямые, эмпирические подтверждения того, что без взаимодействия с миром потребности не формируются. Например, если новорожденного ребенка с момента рождения кормить из чашки, то у него сосательный рефлекс не возникает вообще. Многое, что казалось врожденным, без специфического взаимодействия с миром не возникает. Например, у слепоглухонемых врожденной ориентировочно‐исследовательской потребности не оказалось. Если слепоглухонемому от рождения ребенку дать в руку предмет, тот его не ощупывает. Если его научить ощупывать, показать, как это делать, потребность начинает формироваться. И это относится не только к потребностям. Каким образом формируется представление о смысле собственных действий? Дж. Шоттер проводил в свое время исследования, в которых показал, что решающую роль в его формировании играет интерпретация матерью проявлений ребенка. Ребенок осуществляет некие хаотические действия, мать интерпретирует их как имеющие определенный смысл, ребенок видит, что для матери они имеют смысл, и тогда они начинают приобретать смысл и для него (Shotter, 1984). Таким образом, сегодня оказывается невозможным изучать человека, изолированного от контекстов его жизнедеятельности. Наоборот, верен противоположный взгляд, который Ф.Е. Василюк (1984) назвал онтологией жизненного мира.

С этой же трансформацией связан все больший сдвиг акцентов от отдельных действий или черт на личность и ее жизнь в целом. Эту тенденцию также в свое время анализировал Ф.Е. Василюк (1984), отмечавший, что хотя в теории деятельности, например, отдельная деятельность представляет собой абстракцию жизни в целом, а предмет представляет собой абстракцию мира, понятны те причины, по которым мы изучаем только отдельные абстракты, а не жизнь в целом и мир в целом. Однако, изучив отдельные части, абстрагированные в целях анализа компоненты, мы затем неизбежно должны вернуться к целому. Сам Василюк сделал очень много для введения в психологию понятий жизни в целом и мира в целом, лежащих в русле упомянутого вектора, общемировой тенденции. Выполняется все больше работ, которые охватывают не какие‐то отдельные акты, а жизнь в целом. Предметом не только теоретического осмысления, но и эмпирических исследований становятся жизненный путь, жизненные стратегии, стиль жизни, цель жизни, смысл жизни. Перечисление только наиболее важных работ заняло бы не одну страницу.

От детерминизма к самодетерминации. В мире давно идут дискуссии на тему «детерминизм и свобода человека», причем не только в психологии. Одна из первых дискуссий на эту тему состоялась между Мартином Лютером, написавшим трактат «О рабстве воли», и Эразмом Роттердамским, противопоставившем ему трактат «О свободе воли» (Эразм, 1987). Мартин Лютер утверждает, что божественное предначертание исключает свободу воли. Эразм отвечает ему: если человек создан по образу и подобию божьему, а Бог свободен в решениях и поступках, то человек тоже должен быть свободен. В ХХ в. благодаря успехам естествознания в классической психологии стали возобладать детерминистские позиции. В дискуссиях последних десятилетий стоит вопрос о том, полностью ли детерминировано поведение человека или в нем есть какое‐то пространство свободы (см. подробнее: Леонтьев Д.А., 2000). Неклассический подход, отрицающий пандетерминированность человеческого поведения, получил мощную поддержку со стороны естествознания, например, отмеченных Нобелевской премией работ И. Пригожина по неравновесной термодинамике (см.:

Пригожин, Стенгерс, 1986). Пригожин обнаружил и описал процессы в неорганической природе с разрывами детерминации; в определенных точках они могут принять два разных направления, и нет ни одного фактора, который бы предопределял, какое из этих двух направлений процесс примет: это зависит от случайности. Если с детерминизмом бороться бесполезно, то случайностью овладеть можно, что показал Л.С. Выготский (1983) в своих исследованиях использования детьми жребия как механизма овладения случайностью.

Вспомним формулу: «Проблема личности есть проблема того, что, для чего и как использует человек – врожденное ему и приобретенное им» (Леонтьев А.Н., 1983, с. 385). Эта лаконичная формула замечательно перекликается с экзистенциалистским подходом к личности, суть которого заключается в том, что как врожденное, так и приобретенное влияет на поведение, но ни одно из влияний не оказывает рокового детерминирующего воздействия. Наоборот, если мы не желаем им подчиняться, мы способны эти влияния ассимилировать и перенаправить в нужное русло, либо найти какой‐то способ поведения, который позволит не подчиниться им. Р. Мэй (May, 1981) говорил, что суть человеческой свободы заключается в паузе между стимулом и реакцией. Стоит остановиться и сосчитать до десяти, как вы выпадаете из жесткой цепи естественной причинности, цепи реагирования на стимул. Современная психология, таким образом, утверждает принципиальную возможность свободы и самодетерминации. Одно из главных оснований и проявлений человеческой свободы заключается в том, что человек способен вводить и устанавливать, а также пересматривать основополагающие принципы, регулирующие его собственное поведение, не подчиняясь автоматически заданным принципам (Harre, 1979; Rychlak, 1979). В этой способности заключается суть личностной автономии. Дословно «автономия» переводится с древнегреческого как своезаконие, обладание собственным законом и следование ему – как в политике, откуда пришло это слово, так и применительно к личности (см.: Дергачева, 2005).

Ключевую роль в самодетерминации играет рефлексивное сознание. Вся традиционная психология описывает человека как существо, не обладающее рефлексивным сознанием. Если мы ограничиваемся сознанием как отражением окружающего мира и не включаем критическое рефлексивное сознание, все сравнительно просто. Можно измерить, протестировать наши потребности, учесть возможности их реализации, сравнить их силу, все взвесить и вывести равнодействующую, предсказав с высокой достоверностью, какой вариант поведения я выберу в данной ситуации. Однако, как только я включаю рефлексивное сознание, прогноз становится невозможен, потому что я могу принять любое решение – нет такого варианта в данной ситуации, который я не мог бы выбрать. Другое дело – какую цену мне придется заплатить за каждое из решений, но если я принимаю на себя ответственность за сделанный выбор, я выхожу за рамки естественной причинности и могу поступиться гораздо большим, чем в том случае, если я такой ответственности не принимаю.

Экзистенциальный способ рассмотрения можно считать дополняющим основную линию традиционной психологии. Вся классическая психология исходит из того, что человеческое поведение принципиально предсказуемо, если достаточно полно учесть все необходимые факторы. Это эмпирически верно и успешно срабатывает для большинства случаев поведения большей части людей в большинстве ситуаций. Но, во‐ первых, есть некоторые ситуации, в которых традиционный подход не работает. Изначально экзистенциальные воззрения возникли на материале так называемых пограничных ситуаций личностных сломов и кризисов, когда жизненный мир человека рушится и у него нет никаких адекватных стереотипных форм выученного поведения. Традиционная психология детерминизма бессильна помочь человеку, который должен принимать решение в отсутствие детерминант, один на один с миром, как и в противоположной ситуации, когда у человека все великолепно, но ему надо еще что‐то, к чему он страстно стремится без явной необходимости. В этих двух ситуациях человек принимает необусловленные решения. Если традиционная психология изучает человека в тех его аспектах, в которых он является детерминированным, экзистенциальная психология изучает человека в тех ситуациях, когда он является самодетерминированным.

Эти два крайних случая, ситуации со знаком минус и со знаком плюс,– ситуации, в которых традиционная психология просто не работает, в которых ответы на вопросы может дать только экзистенциальная психология. Однако и во всем промежуточном диапазоне ситуаций с большим удельным весом обусловленности, в которых чаще всего удовлетворительными оказываются ответы традиционной психологии, человек может выйти в режим самодетерминированности, включив рефлексивное сознание. Есть замечательная формула Гегеля, которая, как мне кажется, содержит квинтэссенцию всей психологии личности: «Обстоятельства и мотивы господствуют над человеком лишь в той мере, в которой он сам позволяет им это» (Гегель, 1971, с. 26). В этой формуле заключены две глубоких психологических истины. Первая: обстоятельства и мотивы нами управляют, если мы позволяем это, не включая рефлексивное сознание. Вторая: мы можем и не позволить им управлять собой, с помощью рефлексивного сознания включившись в управление собственной жизнью.

От потенциализма к экзистенциализму. Термин «потенциализм» принадлежит В. Франклу (1990), который ввел его для обозначения подходов, сводящих развитие человека к полному развертыванию врожденных потенций, изначально заложенных в него на биологическом уровне. Речь шла о теориях самоактуализации К. Гольдштейна, К. Роджерса и А. Маслоу в ее раннем варианте (см. о них подробнее: Леонтьев Д.А., 2002). Суть потенциализма можно кратко сформулировать так: все, что формируется в ходе развития, потенциально заложено в организм уже при рождении и должно развиться при наличии благоприятных условий. Развитие того, что потенциально заложено, является единственной подлинной движущей силой организма и личности и может принимать форму одних или других поверхностных «мотивов». Противоположность потенциализму – экзистенциалистская позиция «Существование предшествует сущности» (Сартр, 1994). Она гласит, что никакое развитие не предзадано и не гарантировано – человек сам выбирает, чем он станет, в процессе своей жизни, проектируя и строя себя.

Если Гольдштейн и Роджерс занимали практически тождественные потенциалистские позиции, в дальнейшем не менявшиеся, то Маслоу, вначале придерживавшийся практически таких же взглядов, всю дальнейшую жизнь постепенно дрейфовал в направлении позиции экзистенциалистской и в конце практически полностью на нее встал. В интервью, которое он дал одному из коллег за полтора года до смерти, Маслоу говорил, что его расчет на то, что если создать человеку идеально благоприятные условия, мы обеспечим его полное развитие и совершенствование, не оправдался. Оказывается, нет такого комплекса условий, который автоматически порождал бы развитие и самоактуализацию. Все зависит от самого человека, причем решающим является призвание, цель, смысл, направленность на дело (Маслоу, 2003). Экзистенциалистскую позицию можно выразить формулой: главным фактором развития личности является сама личность. Разумеется, эта позиция, которая в последние годы звучит все громче, никак не вписывается в модель классической науки. Лидер американской ветви экзистенциальной психологии Р. Мэй писал: «Экзистенциальная психотерапия может быть названа экзистенциально‐гуманитарной, поскольку она выступает против преклонения перед техниками, за возрождение гуманитарного подхода. Экзистенциальная терапия не задается вопросом, как это делается, а ищет скрытые пласты смысла в высказываниях клиента, а также мифы и символы – в его психологии и жизни» (Мэй, 1998, с. 78).

От количественного подхода к качественному. Последние два десятилетия психологическая наука переживает настоящий бум качественных исследований. Связанная с классической моделью науки измерительная парадигма подразумевает вычленение четко дифференцированных друг от друга переменных, каждой из которых соответствует своя количественная мера. Однако человеческую реальность образуют жизненные миры, смыслы, цели и другие элементы, которые нельзя описать через набор количественных показателей; она требует качественной характеристики содержаний. Только при изучении человека и продуктов его деятельности наука впервые сталкивается с такой реальностью, как содержания – во всей остальной живой и неживой природе содержаний нет. Психология впервые столкнулась с этой реальностью при появлении психоанализа, проективных методов, а затем методов анализа документов. Во всех этих случаях перед исследователем разворачивалась качественно своеобразная реальность, которую предстояло понять, истолковать, сделать из нее некие выводы без опоры на данные каких‐либо измерений. Фактически проблема состояла в специфическом переводе с языка той реальности, в формах которой исходной содержание было дано (сновидения, протоколы ТАТ или теста Роршаха и др.), на язык психологических терминов. Именно перевод является сутью любой интерпретативной или герменевтической работы: понимание есть перевод из одной знаковой или смысловой системы в другую. Конечно, при работе с качественным содержанием полностью трансформируется и принимает иной вид проблема валидности и достоверности выводов. Сейчас эти проблемы по‐новому встают применительно к таким методам получения данных, как контент‐анализ или интервью, которые получают новую интерпретацию как диалогические процессы (см., напр.: Квале, 2003). Я не имею возможности здесь подробно остановиться на анализе соответствующей методологии, ограничусь лишь констатацией того, что движение от не знающих содержаний количественных стратегий познания в психологии к качественным, опирающимся на неизмеряемые, но понимаемые и интерпретируемые содержания, также представляет собой одно из хорошо различимых измерений неклассического вектора в психологии.

От констатирующей стратегии к действенной. Под обозначением «действенная стратегия» мы объединяем все методологические традиции, основывающиеся на идее неклассического исследования, изменяющего реальность или порождающего новую реальность, в противовес классическому типу исследования, направленного на констатацию того, что есть, и систематически избегающего возможности внесения каких‐либо изменений в изучаемый объект. Отход от классической модели был связан с осознанием принципиальной невозможности изучать сознание человека, не меняя его. Две основные традиции развития методологии действенного исследования связаны с именами К. Левина и Л.С. Выготского. Первый еще в 1920‐е годы в берлинском цикле экспериментальных исследований аффектов и действия разработал новый тип эксперимента, а в 1940‐е годы в контексте решения прикладных социально‐психологических проблем сформулировал методологию действенного типа исследования, в котором неразрывно соединены исследовательская сторона и осуществляемое психологом полезное изменение (см.: Левин, 2001). Выготский в русле своего подхода к развитию как процессу, имеющему не столько естественную природу, сколько направляемому обучением, то есть представляющему собой целенаправленно организованную деятельность, или взаимодействие, вышел на психотехническую парадигму исследования. Исследование, согласно этой парадигме, возможно только в процессе изменения того психологического процесса, который является объектом изучения (см.: Пузырей, 2006). Эти две традиции не являются единственными; аналогичные им по сути идеи время от времени появляются в разном терминологическом облачении, например, идея конструктивной психологии Е.И. Головахи и А.А. Кроника (1997). Общим для них является то, что в качестве способа существования объекта изучения рассматриваются непрерывные трансформации, которые и служат ключом к познанию: залогом возможности и одновременно критерием адекватности познания объекта выступает возможность изменить его предсказуемым образом.

* * *

Таким образом, различные описанные выше исторические тенденции развития психологической науки в ХХ в. можно рассматривать как разные стороны или грани единого вектора, который был обозначен здесь как гуманитарный, или неклассический (в широком смысле слова) вектор. Общий знаменатель всех описанных тенденций состоит в том, что они знаменуют переход от классического типа научного исследования, характерного для естественных наук, ко все более полному и многостороннему учету специфики человека как уникального объекта познания и разработке специфической методологии познания этого объекта. Сам анализ, представленный в статье, носит индуктивный характер и не претендует на логическую стройность и выверенность, он представляет собой скорее рефлексию фактического положения дел в существенной области нашей науки и попытку разглядеть за пестротой тенденций более или менее ясные ориентиры.

ЛИТЕРАТУРА

Адорно Т. и др. Исследование авторитарной личности. М.: Академия исследований культуры, 2001.

Асмолов А.Г. По ту сторону сознания. М.: Смысл, 2002.

Барр В. Социальный конструкционизм и психология // Постнеклассическая психология, 2004. № 1. С. 29–44.

Бахтин М.М. Проблемы творчества Достоевского (1929) // Собр. соч. Т. 2. М.: Русские словари, 2000. С. 5–175.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: Академия‐центр; Медиум, 1995.

Бинсвангер Л. Экзистенциально‐аналитическая школа мысли // Экзистенциальная психология. Экзистенция. М.: Апрель‐пресс; ЭКСМО‐пресс, 2001. С. 308–332.

Василюк Ф.Е. Психология переживания: анализ преодоления критических ситуаций. М.: Изд‐во МГУ, 1984.

Выготский Л.С. Собрание сочинений: в 6 т. М.: Педагогика, 1983. Т 3.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. В 2 т. М.: Мысль, 1971. Т. 2.

Головаха Е.И., Кроник А.А. Себе и другим // Психология с человеческим лицом / Под ред. Д.А. Леонтьева, В.Г. Щур. М.: Смысл, 1997. С. 92–110.

Дергачева О.Е. Личностная автономия как предмет психологического исследования. Автореф. дисс. … канд. психол. наук. М., 2005.

Джерджен К. Движение социального конструкционизма в современной психологии // Социальная психология: саморефлексия маргинальности / Под ред. Е.В. Якимовой. М.: ИНИОН РАН, 1995б. С. 51–73.

Джерджен К. Социальная психология как история // Социальная психология: саморефлексия маргинальности / Под ред. Е.В. Якимовой. М.: ИНИОН РАН, 1995а. С. 23–50.

Дорфман Л.Я. Эмоции в искусстве. М.: Смысл, 1997.

Дорфман Л.Я. Эмпирическая психология: исторические и философские предпосылки. М.: Смысл, 2003.

Дорфман Л.Я. Методологические основы эмпирической психологии. М.: Смысл; ИЦ «Академия», 2005.

Квале С. Исследовательское интервью. М.: Смысл, 2003.

Келли Дж. Психология личности. СПб.: Ювента, 1999.

Левин К. Динамическая психология. М.: Смысл, 2001.

Леонтьев А.А. Деятельный ум. М.: Смысл, 2001.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. 2‐е изд. М.: Политиздат, 1977.

Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения. В 2 т. М.: Педагогика, 1983. Т. 1.

Леонтьев Д.А. Жизненный мир человека и проблема потребностей // Психол. журн. 1992. Т. 13. № 2. С. 107–117.

Леонтьев Д.А. Психология свободы: к постановке проблемы самодетерминации личности // Психол. журн. 2000. Т. 21. № 1. С.15–25.

Леонтьев Д.А. Самоактуализация как движущая сила личностного развития: историко‐критический анализ // Современная психология мотивации / Под ред. Д.А. Леонтьева. М.: Смысл, 2002. С. 13–46.

Леонтьев Д.А. Неклассическая психология состояний // Психология психических состояний. Вып. 5 / Под ред. А.О. Прохорова. Казань: Центр инновационных технологий, 2004. С. 60–66.

Мамардашвили М.К. Философия и личность // Человек. 1994. № 5. С. 5–19.

Маслоу А. Маслоу о менеджменте: самоактуализация, просвещенный менеджмент, организационная теория. СПб.: Питер, 2003.

Мэй Р. Терапия сегодня // Эволюция психотерапии. Т. 3. М.: НФ «Класс», 1998. С. 72–84.

Сартр Ж.‐П. Тошнота: избранные произведения. М.: Республика, 1994.

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М.: Прогресс, 1986.

Пузырей А.А. Психология – психотехника – психагогика. М.: Смысл, 2006.

Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990.

Штерн В. Дифференциальная психология и ее методические основы. М.: Наука, 1998.

Эльконин Д.Б. Избранные психологические труды. М.: Педагогика, 1989.

Эразм Роттердамский. Философские произведения. М.: Наука, 1987.

Якимова Е.В. Социальное конструирование реальности: социально‐психологические подходы. М.: ИНИОН РАН, 1999.

Harre R. Social being. Oxford: Blackwell, 1979.

Adler A. What life should mean to you. London: George Allen and Unwin, 1980.

Maddi S. The search for meaning // Nebraska symposium on motivation 1970 / Ed. by W.J. Arnold, M.M.Page. Lincoln: University of Nebraska Press, 1971. P. 137–186.

May R. Freedom and destiny. N.Y.: Norton, 1981.

Rychlak J. Discovering free will and personal responsibility. N.Y.: Oxford University Press, 1979.

Shotter J. Social accountability and selfhood. Oxford: Blackwell, 1984.

Shotter J. Conversational Realities: the Construction of Life through Language. London: Sage, 1993.

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ПАРАДИГМА, ИЛИ ЛОЖНЫЕ ДИХОТОМИИИ В ПСИХОЛОГИИ
Т.В. Корнилова

Пути интеграции знания в психологии не могут обсуждаться вне проблемы соотнесения используемых ею методов. Психологическое знание изначально предполагает реконструкцию психологической реальности в рамках того или иного метода как способа соотнесения теоретических представлений и способов организации эмпирии для «опробывания» теории практикой психологического исследования. Сама эта практика также является предметом методологического анализа, одним из результатов которого стало представление о иом, что на сегодняшний день психология находится на этапе поли‐ или мультипарадигмальной науки¹⁶.

Рассогласование методов, на которые опиралась метафизическая психология, рассматривалось Л.С. Выготским в качестве одного из оснований определения состояния психологии в двадцатые годы ХХ в. как кризисного. Поскольку впоследствии произошла определенная подмена изначально подразумевавшейся им дихотомии, приведем сопоставление Выготским оснований двух несовместимых способов занятий психологией: на основе аналитического и феноменологического методов (таблица 1).

Таблица 1

Различия методов двух психологий (как основания деления психологии на научную и метафизическую, по Л.С. Выготскому)

Речь здесь не идет об аналитическом методе в какой‐либо его разновидности (наблюдения, эксперимента или др.), но фиксируется его общая направленность на то, чтобы психологические воззрения критически соотносились с результатами практики как получения опытных данных.

Разделявшиеся Выготским взгляды, согласно которым сущностное познание основывается на интуиции, а аналитическое – на индукции, было потом переосмыслено применительно к научному методу в исследованиях как Карла Поппера (об обобщении на основе гипотетико‐дедуктивного метода), так и Курта Левина (о понятии психологического закона). В год написания Выготским очерка «Исторический смысл психологического кризиса» (1927) этих работ Поппера и Левина еще не было (они вышли в 1934 и 1931 гг.). Но критическое прочтение этого фрагмента не оставляет сомнения в том, что им была схвачена основная линия демаркации психологических воззрений на основе различения научного и ненаучного методов.

Отечественная психология в меньшей степени, чем зарубежная, уделяла внимание специальной методологии, что, на наш взгляд, породило ряд искажений в соотнесении направленности теорий и методов исследования. Напротив, в разработке проблемы объективного метода в психологии усилиями сначала представителей культурно‐исторического деятельностного подходов, а также Б.М. Теплова и позже М.К. Мамардашвили и В.П. Зинченко был сделан существенный прорыв в понимании методов психологии, рефлексия которых не всегда включается в изменение способов организации конкретных исследований.

«По содержанию специальная методология той или иной науки есть совокупность исследований, включающая обработку языка этой науки (ее терминологии и утверждений), исследование, усовершенствование и изобретение ее теорий, выявление и исследование ее эвристических допущений… и т. д. – т. е. вся та работа, которую выполняют так называемые теоретики данной науки (а не логики и методологи вообще)» (Зиновьев, 1971, с. 260). Таким образом, целью методологических исследований является не конструирование особой систематической методологии (с этой точки зрения в психологии невозможна специализация «методолог»), а осознание наукой своих парадигм – в том числе и тех допущений, которые приняты отнюдь не логическим путем (или логично предложить прямо противоположное, или логика допускает и то и другое). С этой точки зрения утверждение, что каждый психолог сам себе методолог, выглядит более обоснованным, чем положение о том, что психолог должен воплощать в своем исследовании кем‐то другим (методологом с большой буквы) выстроенный аппарат научных понятий. Другое дело, что психолог не должен грешить против логики, проявляя логическую некомпетентность (редукционизм в построении теоретической системы, артефактные выводы и пр.).

Осознание допущений в рамках конкретной науки – это также и осознание метода соотнесения теории и опытных данных. Для психологии в свое время судьбоносной проблемой стало осознание возможностей и ограничений метода интроспекции, позже – выработка критериев объективного метода в психологии. Сегодня в психологии осознается проблема освоенности и ограничений экспериментального метода. Этот метод сыграл свою интегрирующую роль в становлении научной психологии. Однако настало время обсудить его место в современных методологических устремлениях психологии.

ПРИЧИННОСТЬ И ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ МЕТОД В ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОЙ ПАРАДИГМЕ

Сложившаяся в ХХ в. естественнонаучная парадигма в психологии, которой активно противопоставляется гуманитарная парадигма, была отождествлена с экспериментальной парадигмой в науке. Это одна из первых ошибок, отраженных в методологических дискуссиях (Психология и новые…, 1993). Второй ошибкой, о которой мы будем говорить, стало отождествление гуманитарной парадигмы с отказом от экспериментального метода. Третьей – искажение позиции В. Дильтея об основаниях отказа от объяснений в психологии.

Естественнонаучная парадигма в психологии отразила соответствие определенного способа понимания психологической причинности той общей стадии развития науки, которая характеризовала классическую картину мира и первоначально базировалась на законах механики в понимании детерминизма (дополненного вероятностным, или лапласовским, и исторически сменявшимся биологическим, физиологическим детерминизмом). Но одновременно она полагалась и на экспериментальную парадигму в развитии научного знания, которая стала общей для ряда естественных наук и к окончанию Нового времени означала принятие определенной логики проверки теоретических гипотез на пути, который был выработан в противовес индуктивному методу. Позитивистское и неопозитивистское обращение к методу как основному элементу в организации эмпирического исследования и заданный этими направлениями разрыв с теорией, подвергаемой не содержательному, а формально‐логическому анализу, не стало в методологии науки основанием экспериментальной парадигмы¹⁷, как это сегодня ошибочно представляется в ряде отечественных публикаций (Юревич, 2000, 2003).

Общей основой этой парадигмы стал путь доказательства от противного, обоснованный в 1934 г. К. Поппером как общая логика установления экспериментальных фактов при проверке научных теорий и получивший название критического реализма. До 1983 г. работы Поппера на русском языке не издавались. Внимания к частной методологии как выделению специфики методов психологической науки в советской психологии также не наблюдалось. И в ней «естественным» образом произошло отождествление позитивистской методологии с практикой экспериментальных исследований. Эта «практика» необходимо включала разные пути интерпретаций с использованием тех или иных методологических принципов (единства сознания и деятельности, развития, системного подхода). В какой момент и почему только определенный способ обращения к эксперименту (в рамках именно позитивистской методологии) стал рассматриваться как характерный для психологического эксперимента вообще – это еще предстоит понять историкам психологии.

В контексте же данной статьи важно подчеркнуть следующее. Совсем не позитивизм следует полагать в основу так называемой экспериментальной парадигмы в науке. В отличие от методологии позитивизма, методология экспериментирования с позиций критического реализма предполагает в качестве основного звена выдвижение гипотез для проверки теоретических реконструкций и опору на то или иное понимание закона¹⁸, и это отражено в современных учебниках по экспериментальной психологии (Корнилова, 2002; Эксперимент и квазиэксперимент, 2004; Holzkamp, 1981). Однако не меньше вышло и других учебных пособий, не отягчающих знакомство студентов с планированием психологического эксперимента какими‐либо методологическими предпосылками соотнесения теорий и эмпирических данных (Готтсданкер, 1982 и др.). Поэтому напомним эти предпосылки.

Три основные условия причинного (каузального) вывода были восприняты психологией вместе с включением экспериментального метода в качестве средства наиболее строгого способа проверки теоретических гипотез. Эти условия означали определенную взаимосвязь логики вывода и организации предметно‐чувственной деятельности исследователя. Позже она стала называться экспериментальной парадигмой, в рамках которой классическое понимание причинности прямо соотносило разработку теоретических законов описания мира с экспериментальным методом проверки научных гипотез. Гипотетико‐дедуктивный метод направлял получение эмпирических данных с целью проверки теоретических утверждений, предполагая выполнение трех условий:

1. Причина предшествует во времени следствию. Последующие выводы об импликативном отношении, выражаемые в высказываниях типа «Если…, то…» обеспечиваются управлением причинно действующего фактора, или экспериментального воздействия.

2. Существует ковариация (неслучайная связь) между изменениями причинно действующей переменной (называемой также независимой) и следствием, или изменениями фиксируемой зависимой переменной.

3. Отсутствуют конкурирующие гипотезы, т. е. проверяемой теоретической гипотезе как объясняющей устанавливаемую эмпирическую закономерность не могут быть противопоставлены столь же сильные объяснения, исходящие из другой теории или анализа другого круга переменных (как воздействующих факторов).

Детерминизм такого типа и отражал понятие причинности на этапе становления в естествознании классической картины мира. Ему стало соответствовать понятие воздействующей причины¹⁹, предполагающее проявление при определенных условиях того или иного закона. Важно, что это представление лишь постепенно формировалось в рамках ассоциативной психологии, где приняло облик положения о необходимости прямого воздействия как условия возникновения ассоциаций. В ХХ в. в психологии в рамках практически всех психологических школ, за исключением бихевиоризма, экспериментальный метод реализовывался с определенными поправками на психологическое понимание причинности (в первую очередь это касалось выполнения первого условия причинного вывода), на характер психологического воздействия (проблема соотношения фиксируемых переменных и изучаемого базисного процесса) и учет взаимодействия с испытуемым, по отношению к которому «объектные» схемы изучения имели явно ограниченную область применения.

Важно отметить также, что понимание воздействующей причины связывалось в первую очередь с законами природы, или естественными законами, которые как дедуктивные конструкции (предполагающие определенные идеальные объекты) «накладывались» на изучаемую реальность. Общественная жизнь человека осмысливалась в ином понимании законов. Приведем только один из аспектов – противопоставление К. Поппером нормативных законов, или законов как установленных норм, естественным законам. «Нормативный закон, будь то правовой акт или моральная заповедь, вводится человеком. Его часто называют хорошим или плохим, правильным или неправильным, приемлемым или неприемлемым, но “истинным” или “ложным” его можно назвать лишь в метафорическом смысле, поскольку он описывает не факты, а ориентиры для нашего поведения» (Поппер, 1992, с. 92). Нормы, будучи конвенциональными, т. е. возникшими в результате соглашения, являются искусственными, но также объективными в том смысле, что они не выдумываются человеком, который обнарживает их в обществе. Нормативные законы контролируются человеком – решениями и действиями сначала других людей, которые могут применять санкции (наказывать или предупреждать тех, кто нарушает закон или неписаную норму), а потом и им самим.

Критический дуализм в отношении законов означает лишь то, что нормативные законы, в отличие от законов природы, могут устанавливаться и изменяться человеком.

Другой аспект состоит в том, что человек имеет возможность выбирать, следовать ему тем или иным законам или нет. Его решение соблюдать или изменять их означает, что он несет моральную ответственность «не за те нормы, которые он обнаруживает в обществе, только начиная размышлять над ними, а за нормы, которые он согласился соблюдать, когда у него были средства для их изменения» (там же, с. 93). Результатом размышления может стать желание изменить «сомнительные» нормы²⁰.

На этапе утверждения вероятностного понимания причинной детерминации, существенный вклад в которое внес Лаплас, соединивший представление о линейной детерминации с ее проявлением в совокупностях связей, важным шагом стало обнаружение в больших совокупностях сложных объектов закономерного действия регулярных причин (в меньших совокупностях «затемняемых» действиями причин нерегулярных). То есть отличительной чертой статистического закона стало его понимание как проявляемого только в совокупности явлений. Поскольку обычно человек имел дело с индивидуальными явлениями, он не мог видеть многочисленных закономерностей, раскрываемых с помощью специальных мер только в совокупностях. Но и это не изменяло основного принципа лапласовского детерминизма.

Специально обсуждался также вопрос о том, можно ли считать статистические законы эмпирическими. К концу XIX в. на него был дан отрицательный ответ: в статистической закономерности случайности нивелируют друг друга, и выделяется только общая для них тенденция. Предсказание касается, таким образом, поверхности явлений, а не внутренних причин изучаемых процессов²¹.

Положение о том, что возможно иное понимание закона – как кондиционально‐генетической взаимосвязи между скрытой причиной и фенотипически проявленным следствием было сформулировано К. Левиным, причем применительно к сфере возникновения намерений человека и их психологических последствий. «Кондиционально‐генетическое определение типа процесса (сюда относятся и типы состояний) и есть то, что принято назвать законом» (Левин, 2001б, с. 124). Это понимание наиболее близко подошло к той логике взаимоотношений между теорией, законом и экспериментом, которая сложилась первоначально в естественных науках применительно к идее воздействующей причины.

В советской психологии изначально была принята ориентация не на естественнонаучное, а на философское понимание закона, связываемое с традициями диалектического материализма. В 1982 г. Б.Ф. Ломов в статье «Об исследовании законов психики», положившей начало дискуссии в рамках «Психологического журнала», обосновывал ленинское понимание однородности понятий закона и сущности, предполагающее, что закон есть «идентичное в явлениях», устойчивое и повторяющееся. «Научное познание и состоит в раскрытии существенных, необходимых, устойчивых, повторяющихся связей, отношений между явлениями» (там же, с. 18).

Но почти за полвека до этого в работах философов (в частности, венского кружка, где выступил со своей концепцией феноменологии Э. Гуссерль и к которому первоначально принадлежал Поппер) и психологов (В. Дильтея, К. Левина, Э. Шпрангера) уже обсуждалась проблема специфики психологических законов, обусловленной особенностями психологической реальности и, в частности, высших форм психики.

Изменение классической картины мира в связи с переходом естествознания и философии к неклассическим критериям рациональности – и в целом к неклассической стадии развития науки, по Степину (Степин, 2000) – по‐разному сопоставлялось с возникновением «неклассических ситуаций» в психологическом исследовании. Огромную роль в методологическом осмыслении проблемы метода – как неизменно вносящего в психологию «дельту понимания» в силу «непрозрачности наблюдателя» – сыграла работа М.К. Мамардашвили (Мамардашвили, 1981). Но она практически не оказала влияния на специальную методологию, связанную с представлениями самих психологов о возможностях методов психологического исследования. Они осуществили прорыв в представлении возможностей неклассической психологии сразу на уровень постпозитивистской картины мира. И как показали недавние работы Е. Завершневой (Завершнева, 2001, 2002), в психологии скорее следовало бы говорить о методологических заимствованиях (из неправильно понятой методологии других наук), чем о методологическом освоении собственного опыта возникновения неклассических ситуаций. Это был тот случай, когда аналогии, апеллирующие к физике микромира, не проясняли, а снимали проблему.

Изменение понимания причинности в науке о микромире означало не только отказ от понимания физикалистской причинности в том его виде, в котором оно сложилось в истории естествознания и было принято в схеме естественнонаучного эксперимента. Оно изменило понимание закономерности. Физический закон служил дедуктивной логике объяснения в рамках детерминистского понимания «природных» явлений, включая принципы непосредственной передачи и прерывистости в причинном обусловливании. Это были принципы, отражающие классический идеал рациональности в познании. И как отметил А.Г. Ас-молов, этот идеал стал тем троянским конем, которого дали психологии классическая философия и физика (Асмолов, 2002).

ФОРМИРОВАНИЕ НОВЫХ ПОДХОДОВ К ПОНИМАНИЮ ПРИЧИННОСТИ В ЕСТЕСТВОЗНАНИИ

Главное завоевание в методологии физики в первой трети XX в. – это изменение понимания физикалистской причинности, которое было связано не только с проникновением статистических описаний в картину микромира, но и с кардинальным изменением понимания детерминации как причинно‐следственной. Включение вероятности в картину микромира было связано с последующей дискуссией относительно возможности онтологизации свойств частиц, описываемых с использованием языка вероятностей. При этом физики могли оставаться на прямо противоположных позициях, а в целом эти позиции ознаменовали очерчивание основных подходов в квантовой механике и философское осмысление возможности говорить о законах бытия материального мира.

М. Планк и А. Эйнштейн отстаивали единство физической картины мира и предполагали, что некоторая неполнота причинного обусловливания объясняется не законами бытия, а именно неполнотой статистических законов (неполнотой квантовой механики). Добавим к этому обсуждение при построении современной неклассической картины мира принципа неопределенности (позже мы вернемся к нему в контексте произвольности толкования этого принципа за рамками физического познания), или проблему «постоянной Планка» как указания на ограничения в описании объекта мерой взаимодействия с ним в ходе физического измерения. То есть в физике процесс измерения играет принципиальную роль в силу необратимости изменений в ходе изучения явлений микромира.

Итак, в квантовой физике оказалось, что измеряемые свойства физических явлений конституируются процессом измерения и зависят от того, в каком опыте и какими средствами они отображаются. В 1930 г. дискуссия, по словам Н. Бора, приняла «драматический характер». Выбранный В. Гейзенбергом способ описания свойств элементарных частиц привел его к выводу о том, что «атомным объектам не имеет больше смысла приписывать пространственную структуру» (цит. по: Завершнева, 2001, с. 72).

Спор между сторонами остался незавершенным. Позиция каждой из них включала априорные допущения. В последующем понимание физической причинности стало развиваться в новых направлениях. Оно включило принцип дополнительности в физическую картину мира, принцип сетевой организации знаний – в описания устройства мира, а также ряд интерпретаций принципа неопределенности как изменяющего представления, и в том числе о физическом детерминизме (последнее представлено в популярной книге американского физика Капры [Капра, 1986]²².

Если в переходе к неклассическому периоду развития науки основную роль сыграли достижения физики первой трети ХХ в., то переход к следующей постнеклассической стадии науки (в парадигмальном изменении принципов построения научного знания) был связан с достижениями в области культурологии, постпозитивистской философии, и появлением новых типов организации знаний. Эти основные вызовы классической картине мира обсуждаются в статье Гусельцевой (Гусельцева, 2002), и мы к ним еще вернемся.

Но пока остановимся на следующем: и использование представлений о вероятностном детерминизме в рамках социального познания, и изменения в физической картине мира, и парадигмальная перестройка других наук (в частности, биологии) не отменили сосуществования в описании закономерных явлений представлений о детерминизме, основанном на понимании линейной причинности (при понимании причины как воздействующей или целевой), и вероятностном описании (детерминистски представляемых явлений). Вероятностный принцип стал включаться в схемы объяснений практически для всех уровней физической и социальной реальности. Но это не решило проблему методологического понимания вероятности как аспекта мира или элемента его описания при учете множественности причин, в разной степени регулярных и действенных.

Изменение понимания причинности в естествознании в постнеклассической картине мира касалось иного аспекта: перехода к представлению о прерывистости причинности. Было введено представление о саморазвитии динамических (физических) систем, понимаемых как непрерывнозакономерные. События стали рассматриваться как следствие неустойчивости хаоса, а присутствующая в эксперименте переменная как причина означала лишь то, что «внешние условия (например, экспериментальные) сдвигают равновесие в неустойчивой системе таким образом, что из всех потенциальных возможностей реализуется только одна» (Пригожин, Стенгерс, 2000, с. 245).

Отказ от представления о воздействующей причине разрушает основной принцип экспериментального размышления как гипотетико‐дедуктивного вывода, когда в основу конструируемой экспериментальной модели кладется некоторая теоретическая гипотеза, полагаемая в рамках действия закона. Но для психологии такой подход не является новым. Идея самодетерминации реализовывалась в ряде психологических теорий. И действительно, именно эта линия психологической практики и практики исследования выглядит максимально отстоящей от нормативов экспериментального размышления. Последнее включало предпосылку аналитического подхода, что было отмечено в уже приведенной схеме Выготского, и заключалось в использовании понятия переменных в исследовательской практике экспериментирования.

Переход в последней трети ХХ в. к постнеклассической стадии в научной картине мира явно означал отход от идеи аналитичного пути познания. Холистическая парадигма, т. е. рассмотрение мира как взаимосвязанного целого, в ХХ в. заменила структурное его рассмотрение, предполагающее определенную архитектонику (физической реальности) и раскрытие законов, согласно которым элементы образуют целое. Возникли совершенно новые представления об их взаимосвязи – так называемые «будстрепные» теории, предполагающие внутреннюю взаимосвязанность («зашнурованность») реальности.

Идея тотального детерминизма стала исчезать даже их естественных наук, которые привлекали новые математические разработки для описания эволюции физических систем. В самой психологии в это же время стал обсуждаться переход к иным представлениям о путях соотнесения теории и эмпирии. Причем речь здесь идет о теориях, заведомо предполагающих допущения о целостности развития личности и отказ от понимания воздействующих причин – т. е. о формировании гуманитарной парадигмы. И осмысление этого явления в психологии начало проходить в том числе в контексте отказа от экспериментальной парадигмы.

КРИЗИСНАЯ, ИЛИ МУЛЬТИПАРАДИГМАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Следует обратить внимание на то, что постановка проблемы кризиса в психологии изначально связывалась с рефлексией ее метода. Понятие кризиса относят либо к началу двадцатого века (десятые‐тридцатые годы), когда на место единой ассоциативной психологии пришло «множество психологий» – со своими предметами и методами, со своими теориями и видами практического приложения психологических знаний; либо к ее постоянному состоянию, напоминающему хроническую болезнь и продолжающемуся по настоящее время. Именно отсутствие единой парадигмы в психологии вызывает перманентные дискуссии о том, находится ли она в кризисе или еще не доросла до стадии «нормальной» науки²³. Но означает ли это, что ориентировка на преодоление кризиса должна быть связана с отказом от одних методов в пользу других? И следует ли при этом забывать, что изначальные ограничения объяснительной психологии связывались именно со звеном гипотез, наиболее важным в методологии экспериментирования (как гипотетико‐дедуктивного метода соотнесения теории и эмпирических данных)?

Применительно к психологии сознания словосочетание «опытная наука» не означало «наука экспериментальная». Экспериментирование было введено в опытах Фехнера, Эббингауса, Вундта, но не в той логике гипотетико‐дедуктивной проверки гипотез, которая будет характеризовать экспериментальную парадигму к концу ХIX в. в естественнонаучном познании. В. Дильтей критиковал именно звено гипотез в построении классической картины мира (Кеплером, Галилеем, Ньютоном) и выражал резкое неприятие роли гипотез в естественнонаучном познании. Для Дильтея попадание в поле гипотез исключало возможность причинного познания: звено гипотез не может помогать психологическому познанию, поскольку «в познании природы связные комплексы устанавливаются благодаря образованию гипотез, в психологии же именно связанные комплексы первоначальны и постепенно даны в переживании» (Дильтей, 2001, с. 11). Кроме того, факты в области душевной жизни не достигают той степени определенности, которая необходима для соотнесения их с теорией. Вред позитивизма, связываемого с объяснительной психологией, заключается в «бесплодной эмпирике». Предложенный Дильтеем выход – замыкание причинности в «значимые положения о связи душевной жизни».

В приведенной выше схеме Выготского именно отсутствие звена гипотез ставит под вопрос возможность понимания аналитического метода как экспериментального. Более того, развитие в культурно‐исторической психологии метода, который сам автор назвал экспериментально‐генетическим, явно было направлено на преодоление отождествления аналитического метода с естественнонаучной парадигмой. Но это был совсем иной путь соотнесения теории и эмпирии – утверждение в гипотезе об опосредствованном характере развития высших психических функций единства теории и метода, воплощенного в принципе автостимуляции (в методиках «двойной стимуляции»).

Уже у Дильтея видна ошибка отождествления позитивистского подхода с объяснительной психологией. Подход к гипотезам как «спекулятивному» элементу теоретизирования затмил другую их функциональную роль – как средства перехода к эмпирическому опробованию на истинность обобщенных, или теоретических высказываний. Проницательность же Дильтея заключалась, на наш взгляд, не в создании предпосылок гуманитарной парадигмы в психологии (как это обычно представляют), а в остром неприятии попыток перенести на психологическую причинность как старое понимание детерминизма, так и метафизический принцип при «рациональном» построении психологического знания. Отождествление им этого принципа с принципом экспериментирования как проверки выдвигаемых гипотез – существенный просчет. Объяснительная психология действительно оказалась связанной с экспериментальной парадигмой, но не с тем ее воплощением, с которым Дильтей боролся как с «метафизикой». Экспериментальная парадигма, эксплицированная в этапной работе Поппера в 1934 г., предстала сначала в логике фальсификационизма, а впоследствии – в представлении о развитии объективного знания как преобразования пространства проблем, основным средством которого стал путь выдвижения и проверки гипотез.

Следует отметить, что сегодня и метод понимания в психологии представлен иначе, чем во времена Дильтея. Одно из методологических замечаний о нем как новой парадигме, учитывающей специфику «мира человеческих отношений» по сравнению с миром природы, сделал Дж. Брунер. Логика нарратива как новой парадигмы психологичексого описания включена сегодня в разные психологические подходы, в частности, в методологию социального конструктивизма (Брунер, 2001). Однако с ней связывают уже принципиально иной этап – постнеклассическую стадию развития научного знания.

История развития психологической науки показала ошибочность и другой позиции – отстаивания первенства определенной методологии. Своеобразие психологии состоит в том, что вновь появляющиеся парадигмы не приводят к уходу со сцены прежних, а продолжают сосуществовать и развиваться параллельно с ними, что позволяет говорить о поли‐ или мультипарадигмальности психологии. И сегодня в психологии вполне сосуществуют и естественнонаучная парадигма, сочетающая в себе опору на экспериментальный метод и способ объяснения, апеллирующий к естественнонаучному пониманию причинности, и ряд других исследовательских парадигм, где экспериментальный метод включен в иную логику опосредствованного понимания психики – в первую очередь здесь следует назвать деятельностную и когнитивную парадигмы, а также большую часть исследований в рамках гуманистической психологии.

Для психологии утверждение тех или иных парадигм связано не только с развитием науки, но и с опорой на вненаучные методы. Во времена давления идеологии это был один «поводок», сегодня – другой. Он связан с апелляцией к ценностному компоненту психологического знания. То, что в постпозитивистской картине мира допустимо включение ценностных отношений в психологическую теорию – лишь один аспект проблемы. Другой аспект, о котором сейчас хочется сказать – монополизация позитивных ценностных отношений гуманитарной парадигмой, и лишение любых других направлений права использовать таковые.

ГУМАНИТАРНЫЙ ИДЕАЛ И ОТНОШЕНИЕ К ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОМУ МЕТОДУ

В 1990-е годы в отечественной науке и философии спор о возможностях метода возродился в рамках дискуссии о соотношении естественнонаучной и гуманитарной парадигм (Психология и новые…, 1993). С одной стороны, он отразил изменение критериев научности в понимание психологических методов и объяснительных принципов. В этом следует видеть его позитивный вклад в рефлексию основ психологического исследования. С другой стороны, он характеризовался негативным противопоставлением экспериментального метода другому пути к психологическому знанию – пути психопрактик и использования языков описания (повествования). В контексте данной статьи важно подчеркнуть следующую особенность платформы сторонников гуманитарной парадигмы: отсутствие позитивной направленности на интеграцию содержательных проблем психологического объяснения и методологии организации исследования. От эксперимента как признака «естественнонаучной» парадигмы предлагалось отказаться. Тем самым закрывался вопрос о возможностях этого метода в рамках других объяснительных парадигм.

Однако последнее явно противоречило развитию той психологии, с которой и связывалось в начале 1960-х годов представление о гуманистической парадигме как новом идеале научной психологии. При этом вопрос о том, какие теории могут претендовать на принадлежность новой парадигме, а какие – нет, оставался открытым. Он решался скорее путем самоидентификации авторов. Какие‐то теории заведомо относили к гуманистическим по предмету изучения и принципам отношения к нему в психологическом исследовании (это концепции Г. Олпорта, А. Маслоу, К. Роджерса, Ш. Бюлер, Р. Мэя и др.). Какие‐то – по принципу, отражающему неэкспериментальный подход. На этом втором основании, как отмечал О.К. Тихомиров, к «гуманистическим теориям» относят и концепцию Дж. Брунера (ярчайшего представителя психологии познания), и ряд других теорий (Тихомиров, 1992).

В отличие от понимания движения в сторону гуманитарной парадигмы, связанного у отечественных авторов в первую очередь с отрицанием экспериментального метода, зарубежные представители гуманистической психологии разрабатывали – и, главное, реализовывали – программы взаимодополняющего (синкретичного) использования разных методологических платформ. Они прояснили методологические альтернативы в психологии и предложили способы их соединения, что стало уникальным явлением в истории западной психологии (Крипнер, де Карвало, 1993). Указанные зарубежные авторы остановились на этих позициях столь подробно, что далее уже невозможно делать ту ошибку, которая связана с подведением под термин «гуманистическая психология» некоей единой гуманитарной парадигмы, якобы заведомо отрицающей путь экспериментирования в психологической науке и практике. Мы не рассматриваем вслед за авторами указанной статьи развитие этого направления в 1980‐е и 1990‐е годы не столько потому, что соответствующие школы еще малоизвестны отечественному читателю, сколько потому, что, как указывается в цитируемой статье, гуманистическое направление с уходом его основателей отчасти потеряло свою значимость как особая система, а ее уникальные методологические завоевания усваиваются другими течениями.

Крипнер и де Карвало в своем обзоре ввели понятие экспириентальной методологической парадигмы, существующей в психологии наряду с экспериментальной. Отличительной чертой экспириментальной парадигмы выступает использование феноменологических и экзистенциальных методов, позволяющих изучать уникальное в человеке. Прорыв в обосновании этого нового пути сделали, по мнению авторов статьи, именно американские психологи в силу неудовлетворенности принципами механистичного и атомистического препарирования природы человека в бихевиористском подходе, с одной стороны, и мифологическим отношением к пациенту в психоанализе, с другой стороны. Стремление представителей гуманистической психологии к возврату в психологию общечеловеческих ценностей проявлялось в противопоставлении методов объективного и субъективного исследования, хотя разными авторами проставлялись различные акценты в соотнесении перспектив феноменологии и позитивизма в эпистемологической перспективе психологии.

Не будем повторяться и еще раз подчеркивать необходимость различения экспериментального метода в рамках методологии критического реализма и позитивистской установки на понимание пути научного познания, отметим только, что эта ошибка прослеживается не только у отечественных, но и у цитируемых зарубежных авторов. Сейчас важно другое: отказ от компромисса в понимании роли методов продемонстрировали только некоторые авторы гуманитарной парадигмы, в частности, Р. Мэй. Он вернулся к старому противопоставлению описания и объяснения в психологии, считая, что исследование причинно‐следственных связей должно уступить место изучению феноменологии состояний человека. Обращение к прямым методам, связываемым с феноменологическим и экзистенциальным подходами – действительно важное отличие экспириентальных объяснительных схем от тех, которые связаны с экспериментальным методом в психологии. Но они возможны не только при ориентации на гуманистический идеал.

Поиск новых идеалов научности на самом деле возродил на новой основе старую дихотомию прямых и косвенных методов в психологии. Разработка косвенных методов изучения психологической реальности – в силу невозможности принятия идеи ее непосредственной данности – тот аспект преодоления кризиса, который формулировался уже Л.С. Выготским. Однако на современном этапе развития психологического знания эта проблема звучит по‐другому: в частности, она затрагивает вопрос о роли исследовательской деятельности в конструировании психологической реальности. Это стало также аспектом сравнения неклассического и классического идеалов рациональности, в частности, когда речь идет о включенности субъекта познания как участника ситуации и необходимого условия конструирования получаемых фактов (а не только теоретических реконструкций изучаемой реальности). Для психологов здесь существует масса академических примеров: и исследования методом интроспекции, и взаимодействие в ходе решения дункеровских задач, и ряд других.

ИЗМЕНЕНИЕ ПОНИМАНИЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАНИЯ

Явное устаревание принципа каузальности, имеющего в основе физическое понимание причинности, не означает, что психология должна отказаться от объяснительного принципа вообще или от развития исследовательских целей и средств их достижения. Тем более из этого не следует, что гуманистические ценности в психологии должны противопоставить ее методологию классическому идеалу естествознания. Психологический эксперимент давно перестал быть по своей сути естественнонаучным; он в такой же степени стал и конструктивным. Приведем в этой связи замечание В.П. Зинченко, высказанное им в работе «Теоретический мир психологии». Он указывает, что психика изучается непсихологическими методами, если источниками реконструкций онтологической реальности выступает такой психологический эксперимент, в котором эта реальность оказывается очищенной от любых жизненных обстоятельств, чтобы не нарушать строгости эксперимента. Психологи в таких экспериментах стали создавать «абстрактные и беспредметные миры задолго до художников, поэтов, композиторов, не говоря уже о кино. От таких миров не так прост возврат к мирам реальным, если они еще сохранялись, и если мы знаем, что они собой представляют» (Зинченко, 2003, с. 10). И налаживание взаимоотношений между теоретическим миром психологии и миром экспериментальный моделей – это особый предмет размышлений.

Далее Зинченко обосновывает преодоление постулата непосредственности через «восприятие, опосредствованное душой», или «шестым» органом чувств. И совершенно неожиданным оказывается его обратный ход к оценке роли экспериментальной психологии в построении опосредствованного знания. В.П. Зинченко говорит о том, что она прощупывает пределы строительства человеком своего телесного и духовного, когда создает ситуации, которых в жизни практически не бывает. Она приоткрывает человеку его возможности, делая полезное дело, конструируя их, причем все как в первый раз (здесь он ссылается на Мамардашвили, считавшего, что человек все делает как в первый раз). Тем самым экспериментирование способствует самопроизводству человека, отвечая идее «Природа не делает людей, люди делают себя сами». При этом Зинченко использует идеи «третьих» вещей, «второго рождения» человека, по Мамардашвили.

Как показало развитие психологии в последовавшее за дискуссией о соотношении естественнонаучной и гуманитарной парадигм десятилетие (Психология и новые…, 1993), в современной картине мира, соотносимой теперь уже с потнеклассическим периодом, предполагаемого ею противопоставления нет. С одной стороны, гуманитарный идеал существует скорее как провозглашаемая ценность и «образ желаемого результата», чем как указание новых путей психологического познания (Юревич, 1999). Возвращение же к прямым методам не предполагает отрицания тех завоеваний психологии, которые связываются с косвенными методами, в первую очередь с экспериментом. С другой стороны, современные исследования все более уводят от противопоставления человека миру природы, а общий поиск альтернативных классическому механицизму теорий – в частности, ориентированных на познание самоорганизующихся систем, – сближает разные типы мышления – физический и иные (в том числе «гуманитарный»).

Естественнонаучная и гуманитарная парадигмы пока не различаются методами, поскольку «гуманитарный идеал научного познания» может реализовываться и в академической психологии, и психотехнической практике, а психологи в рамках гуманистического направления используют и экспериментальный метод, и все возможности своего мышления, сформированные человечеством как надындивидуальные схемы познания в периоды античности, классической (построенной естествознанием Нового времени) и неклассической картин мира – в первую очередь в связи с принятием данности психологического факта только как результата взаимодействия. Конструктивистская парадигма явно приходит на смену гуманитарной в осмыслении соотношения психологических теорий, используемых методов и той эмпирической реальности, которая оказывается (или мыслится) за исследовательским порогом.

К. Роджерс писал о практических успехах психологии, выражая опасения по поводу ее возможного могущества, поскольку при чрезвычайных возможностях манипулирования сознанием могут достигаться цели не только созидания, но и разрушения. Совсем не случайно в последнее десятилетие возникли представления о том, что психологическая практика также может оцениваться по‐разному: появились оценки разных практик как конструктивной и деструктивной психотерапии. Таким образом, не по линии ценностного опосредствования проходит линия разграничения психологического эксперимента и психотехнического действа как психологических методов. Цели экспериментирования могут быть самыми гуманными, а главное, практическая помощь наиболее очевидна там, где речь идет о хорошо (а значит экспериментально) опробованной теории. «Хорошо» означает здесь максимальную критичность исследователя к способам достижения познавательной цели.

В психологии существует также проблема смысла – не только изучаемого, но и направляющего работу психолога. Но если это ценностное предосмысление воссоздаваемой ситуации позитивно трактуется применительно к психотехническим практикам, то остается непонятным, почему это должно негативно трактоваться – как антигуманизм – в случае исследовательской процедуры в научной психологии.

Самостоятельной проблемой является разделение наук на естественные и гуманитарные. Настойчивость противопоставления в психологии строгого естественнонаучного мышления и мышления гуманитарного не может подменять содержательных аргументов в ведущихся на эту тему спорах.

Критичность мышления, ориентированность ученого на то, каковы вопросы, а не только ответы, получаемые в исследовании – это свойства, в равной степени присущие как естественным наукам (с которыми ассоциируется экспериментальный метод), так и гуманитарным. Но в гуманитарных науках наработаны иные средства эмпирического опробования при проверке научных гипотез. Так, в исторических науках метод критического анализа документов – аналог экспериментального метода, также предполагающий воссоздание факта путем соотнесения гипотез и собираемых эмпирически данных.

Связь социальной ситуации с собственной логикой развития психологии рассматривается Т. Марцинковской (Марцинковская, 2004) как породившая сегодня обратную ситуацию – необходимости модификации естественнонаучной психологии и поиска нового объективного метода изучения психики, предполагающей перестройку самой классической науки. Методология, которая поможет переосмыслить принцип активности (при доминировавшем принципе отражения), связать воедино усилия теоретических и практических психологов, а главное – признать равнозначность для фундаментально науки областей, выделявшихся традиционно как непосредственные (низшие) и опосредствованные (высшие) психологические явления, должна реализовываться как путь междисциплинарных исследований.

М. Коул через 70 лет после выхода работы Выготского также писал о двух парадигмах в психологии, которые он обозначает как «путь науки» и «путь истории и культуры». Формирование третьего пути и на его основе – единой психологии он связывает с объединением двух мировоззрений, «связанных с природной и культурной составляющими системы В. Вундта, в едином научном подходе» (Коул, 1997, с. 362). Таким образом, возможность третьего пути продолжает обсуждаться в связи с проблемой преодоления кризиса как размежевания предметов двух психологий (натуральных и культурно обусловленных процессов), но не тех двух психологий, которые имел в виду Выготский (материалистической и идеалистической, т. е. «метафизической»).

Другой аспект современного кризиса – тот, о котором Выготский не мог писать. Это переосмысление возможностей деятельностной парадигмы как средства преодоления непосредственного пути познания психического. Связанная именно с методологией марксизма, деятельностная концепция во многом повторяет путь естественнонаучно ориентированной психологии – ее стремятся отбросить или заменить герменевтической психологией. Но сегодня это уже выглядит как переосмысление возможностей концепции Выготского в том числе и в контексте другой, не марксистской методологии (Брунер, 2001).

Этим же автором отстаивается позиция, согласно которой кризис психологии – это не только кризис «традиционной естественнонаучности» (обратим внимание, что речь идет уже не о том кризисе психологии, который у Выготского был связан с разницей методологических подходов к изучению низших и высших форм психического), но также и кризис взаимоотношений психологии с обществом. Образование двух социодигм – психологических сообществ, занятых преимущественно академической или практической психологией – также является одним из проявлений этого социального аспекта современной стадии кризиса (Юревич, 2000). И дело уже не в разработке когнитивных оснований науки, а в нормализации социальной составляющей ее развития. Раскрытие ошибок на пути ложных противопоставлений – еще один важный аспект дальнейшей интеграции психологии.

РЕЗЮМЕ

Отказ от экспериментирования в психологии означал бы отказ от того способа мышления, который она выстрадала, включив экспериментальный метод в свой багаж опосредствованного познания психологической реальности. В.П. Зинченко привел «панегирик экспериментированию», сформулированный поэтом О. Мандельштамом в работе «О Данте» и удивительно точно передающий отличие этого метода от иллюстративного пути обращения к эмпирии: «Антиномичность дантовского опыта заключается в том, что он мечется между примером и экспериментом. Пример извлекается из патриаршей торбы древнего сознания с тем, чтобы быть возвращенным в нее обратно, как только минет надобность. Эксперимент, выдергивая из суммы опыта те или иные нужные ему факты, уже не возвращает их обратно по заемному письму, но пускает в оборот» (цит. по: Зинченко, 1993, с. 8). В экспериментальном методе главное не обращение к факту как к таковому, а процедура его установления и та логика рассуждения, в рамках которой извлекается научное знание.

В психологии все более утверждается позиция, согласно которой участие психолога как субъекта (а не только рассмотрение в качестве такового испытуемого) выступает необходимым условием конструирования получаемых фактов (а не только теоретических реконструкций изучаемой реальности). И главное здесь – критический анализ такого положения дел не только как пути анализа артефактов, но и как пути развития преобразующей функции психологического эксперимента, конструктивной с точки зрения раскрытия новых возможностей в человеке. При таком подходе к экспериментальному методу нет необходимости противопоставлять его гуманитарному идеалу, но необходимо противопоставлять ему методы, связанные с ориентировкой на непосредственное познание психологической реальности.

Эмпирическая реальность конструируется в исследовании – это отмечается как существенная черта и современных исследовательских методов, и современных психологических практик (помощи человеку). Кроме того, психология рефлексирует воссоздаваемую в исследованиях (реконструируемую, а не непосредственно данную) картину мира и с точки зрения собственно методологического знания – как присутствие в психологических реконструкциях признаков классической и неклассической (а также постклассической) стадий развития науки. Принятие идеи взаимодействия субъекта познания и изучаемой реальности (хотя это еще не всегда реальность активной личности) ведет к изменению отношения к классическим схемам экспериментального исследования и обращению к теориям, предполагающим открытость человека миру.

Следующий признак нового типа научности – трансформация естественнонаучной парадигмы в психологических исследованиях, связанная с поисками компромисса между пониманием специфики психологической причинности и методом, который должен удовлетворять двум взаимоисключающим требованиям: условиям причинного вывода, сформулированным в рамках естественнонаучной экспериментальной парадигмы, и психологическому эксперименту, соответствующему новым типам гипотез, предполагающим опосредствованность психологической реальности, активность как признак саморегуляции и т. д.

ЛИТЕРАТУРА

Брунер Дж. Торжество разнообразия: Пиаже и Выготский // Вопросы психологии. 2001. № 4. С. 3–13.

Василюк Ф.Е. Методологический анализ в психологии. М.: МГППУ, Смысл, 2003.

Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Собр. соч. Т. 1. М., 1982. С. 291–436.

Готтсданкер Р. Основы планирования психологического эксперимента. М.: Изд-во МГУ, 1982.

Гусельцева М.С. Культурно‐историческая психология и «вызовы» постмодернизма // Вопросы психологии. 2002. № 3. С. 119–131.

Дильтей В. Описательная психология. М., 2001.

Завершнева Е.Ю. Принципы неопределенности и дополнительности в квантовой механике и психологии: проблема методологических заимствований // Вестник МГУ, Сер. 14. Психология. 2001. № 4. С. 67–77. 2002. № 1. С. 75–80.

Зиновьев А.А. Логика науки. М.: Мысль, 1971.

Зинченко В.П. Культурно‐историческая психология: опыт амплификации // Вопросы психологии. 1993. № 4.

Зинченко В.П. Теоретический мир психологии // Вопросы психологии. 2003. № 5. С. 3–17.

Корнилова Т.В. Экспериментальная психология. М.: Аспект пресс, 2002.

Коул М. Комментарии к комментариям книги «Культурно‐историческая психология: наука будущего» // Психол. журн. 2001. № 4. С. 93–101.

Крипнер С., де Карвало Р. Проблема метода в гуманистической психологии // Психол. журн. 1993. № 2. С. 113–126.

Левин К. Закон и эксперимент в психологии // Психол. журн. 2001а. № 2. С. 102–108. 2001б. № 3. С. 116–127.

Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рациональности. Тбилиси, 1981.

Марцинковская Т.Д. Междисциплинарность как системообразующий фактор современной психологии // Методологические проблемы современной психологии / Под ред. Т.Д. Марцинковской. М.: Смысл, 2004. С. 61–81.

Петренко В.Ф. Конструктивистская парадигма в психологической науке // Психол. журн. 2002. № 3. С. 113–121.

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992.

Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002.

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 2000.

Психология и новые идеалы научности. (Материалы круглого стола) // Вопросы философии. 1993. № 5.

Степин В.С. Теоретическое знание: Структура, историческая эволюция. М., 2000.

Тихомиров О.К. Понятия и принципы общей психологии. М.: МГУ, 1992.

Эксперимент и квазиэксперименты в психологии / Под ред. Т.В. Корниловой. М., СПб.: Питер, 2004.

Юревич А.В. Системный кризис в психологии // Вопросы психологии. 1999. № 2. С. 3–11.

Юревич А.В. Психология и методология // Психол. журн. 2000. № 5. С. 35–47.

КОНСТРУКТИВИСТСКАЯ ПАРАДИГМА В ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКЕ²⁴
В.Ф. Петренко

Эволюционная парадигма мышления, подготовленная философскими идеями становления (Г. Гегель) и развития (Монетти, Ж.Л. Бюффон, И.Г. Гардер, М.Ж. Кондерсе) и возникшая в биологии (Ж. Ламарк, Ч. Дарвин), затем была успешно перенесена в социологию (Г. Спенсер, К. Маркс), историю (Школа Аналов: Ж. Ле Гофф, М. Блок, затем – А.Я. Гуревич), теорию ноосферы (Э. Леруа, В. Вернадский, Тейяр де Шарден), лингвистику (младограмматики: А. Шлейхер, Д. Пауль, А. Потебня; в двадцатом веке – А. Мейе, Э. Бенвенист), космологию (А. Фридман, Г. Гамов, Э. Хаббл), эволюционную генетику (И.И. Шмальгаузен, А.Н. Северцов), психологию (Ж. Пиаже, Л.C. Выготский, Дж. Келли). Идея качественного развития различных форм материи и духа стала важнейшим атрибутом научного, да и житейского сознания.

Эволюционная парадигма фиксирует возможность изменения законов функционирования системы по мере прохождения ею некоторого временного отрезка, траектории, исторической эпохи, цикла развития, жизненного пути.

Другой вектор становления эволюционного сознания, представленный синергетикой, или теорией диссипативных структур (И. Пригожин, Г. Хакен), связан с вызревающей парадигмой потенциальной множественности возможных путей развития, множества траекторий, где ставшее актуально существующим бытие есть только одна из воплотившихся реализаций потенциально возможного, только одно из устойчивых состояний, к которым могла бы прийти эволюционирующая система. Применительно к истории возможность сослагательного наклонения – «что было бы, если бы реализовалась альтернативная версия значимого исторического события», как в этом случае развивались бы обстоятельства и формировались общественный менталитет и культура – осуществил А.Дж. Тойнби (1991).

В отечественной психологии, базирующейся на марксистской методологии, всегда, как имплицитно, так и эксплицитно (яркий пример – культурно‐историческая концепция Л.C. Выготского), присутствовали идеи эволюционизма и активности познающего субъекта. Однако базовая метафора отражения, сыгравшая позитивную роль в рассмотрении эволюции психики на стадии ее адаптации и приспособления к природной среде (вспомним, например, «Проблемы развития психики» А.Н. Леонтьева с его сенсорной, перцептивной стадиями и стадией интеллектуальных операций), на более поздних этапах развития психологической науки, когда последняя перешла, в частности, к проблематике личности, на наш взгляд, исчерпала свой эвристический потенциал и стала во многом тормозить ее развитие. Метафора отражения в самом своем базовом образе содержит элемент вторичности психической активности, ее реактивности. Например, уже на уровне физиологии активности Н.А. Бернштейн вводит понятие «модель потребного будущего», П.К. Анохин же в своих работах, отдавая дань стагнирующей идеологии, вводит понятие «опережающее отражение». Само развитие теории физиологии активности неизбежно выводит методологию за рамки базовой метафоры отражения. «Опережающее отражение» – это, по сути, оксюморон. Другой пример исчерпания базовой метафоры дает, например, теория искусственного интеллекта, где особую роль приобретают базы знаний, экспертные системы с рефлексией, т. е. включающие уровни метаязыка, описывающего собственную базу знаний – знания о знании (Д.А. Поспелов). Проблема рефлексии знания, конечно, является ключевой и для человеческого сознания. Но опора на метафору отражения потребовала бы вообразить столь плохо описываемый образ «слоистого отражения», который мог бы породить только сюрреализм Дали.

Мои атаки на базовую метафору теории отражения могут показаться излишними. В конце концов, в истории языка имеется много примеров, когда содержание слова утрачивает связь с породившей его метафорой и слово со стершимся образом становится термином‐ярлыком. Но возьмем для примера физику, где трактовки электрона как частицы или как волны имели длительную историю борьбы и дискуссий. Фотоэлектрический эффект и данные о квантованном излучении при люминесценции давали трактовку в пользу частицы, а феномены дифракции и интерференции при прохождении пучка электронов через щель свидетельствовали в пользу волны. Фиксация на том или ином образе‐метафоре направляла ход мысли того или иного теоретика, и противоборство школ было достаточно острым. И уравнение Э. Шредингера, описывающее функцию распределения плотности материи, строит уже вероятностную модель, как бы снимающую две предыдущие образные метафоры. Здесь можно сослаться на то, что понимание абстрактных теорий требует некоторой образности, и феномен «вторичной визуализации» абстрактных терминов описан в психологической литературе. Сошлемся на свидетельство Альберта Эйнштейна, говорившего, что он мыслит образами.

Но вернемся к психологии, в случае которой, я полагаю, проблема критики базовой метафоры имеет более глубокий смысл.

Обратимся к краткому психологическому словарю под редакцией А.В. Петровского и М.Г. Ярошевского, который на сегодняшний момент является наиболее поздним и полным справочником отечественной психологической науки. Он дает такое определение: «Сознание – высший уровень психического отражения действительности, присущий только человеку как общественно‐историческому существу» (Петровский, Ярошевский, с. 368). Я не знаю, кому конкретно принадлежит авторство данной словарной статьи, но это, так сказать, школьное определение, пришедшее из учебников по философии, и средний студент на экзамене по психологии норовит воспроизвести именно его. В последнем издании словаря (1998 г.) к этому определению добавилось еще и следующее: «Сознание – это высший уровень психического отражения и саморегуляции», что не меняет существа дела.

Что же отражает сознание? Действительность? Последнее предполагает нечто существующее само по себе (безотносительно к познающему субъекту), законы которого и изучает познающий субъект (так сказать, отражает). Эти представления стали расхожей нормой. Они базируются на школьной, вульгарной трактовке диамата, которую насаждала официальная идеология. (Отмечу, что в отечественной философии всегда существовали и более глубокие умы, но они были поставлены в такие условия, когда их влияние на общественное сознание, и, в частности, на психологическую науку, было сведено к минимуму. Я же говорю о некоем нормативном общественном сознании, с позиций которого принято рассуждать о законах физики, законах природы, законах функционирования общества.)

Взамен бессубъектного понятия «действительность» С. Л. Рубинштейн в своем труде «Бытие и сознание», и особенно в книге «Человек и мир», вводит в психологическую литературу понятие «бытие». «Бытие как таковое,– пишет он,– как сущее – это исходное, первично данное, необходимо предполагает мое познание, т. е. человека, существование сущего и познаваемого» (Рубинштейн, 1997, с. 9). И далее: «Познающий субъект – это человек, сущее, наделенное сознанием, расположенное внутри сущего. Таким образом, исходным является онтологическое отношение различных сущих, сущих с различным способом существования, а познание – это осуществляющееся внутри онтического отношения различных сущих» (там же). Здесь обнаруживается некоторая двусмысленность при сведении всего сущего к «объективной реальности».

Наука о бытии невозможна без человека. Специфическим способом существования человека, по Рубинштейну, является наличие у него сознания и действия (там же, с. 19). Мир, по Рубинштейну, есть «организованная иерархия различных способов существования, точнее – сущих с различным способом существования» (там же, с. 10).

Вместо бессубъектной «объективной действительности» объектом психологического рассмотрения и осознания у Рубинштейна оказывается «Мир существования как мир человеческого страдания…» (там же, с. 19). Рубинштейну вторит М.К. Мамардашвили (1996), говоря о том, что бытие – это жизнь, в которой я сам участвую.

Проблема пристрастности бытия, включенности человека в мир, мир человеческой культуры, приводит, на наш взгляд, в рамках сходной логики и А.Н. Леонтьева в позднейшей период его творчества к понятию «образ мира», когда он говорит о пятом квазиизмерении, в котором открывается человеку объектный мир. Это – «смысловое поле», система значений.

«Значения, таким образом, несут в себе особую мерность. Это мерность внутрисистемных связей самого объективного предметного мира. Это и есть пятое квазиизмерение его!» (Леонтьев, 1979, с. 6)

Но система значений как носителей общественного сознания подразумевает введение в объект познания мир человеческой культуры. Тем не менее, Леонтьев строго следует материалистическому пуризму, говоря о «внутрисистемных связях объективного предметного мира». Однако введение значения «как единицы, связующей общение и обобщение» (Л.С. Выготский) в самою ткань образа мира, а значит, и имманентно в позицию наблюдателя, вводит культурно‐историческую составляющую в объект познания. Как тут не вспомнить дискуссию А.Н. Леонтьева и П.Я. Гальперина, в рамках которой Леонтьев, отрицая прямую трансляцию ориентировочной основы действия из материальной формы в речевую (согласно теории поэтапного формирования), говорил о том, что содержание, будучи выраженным в речи, в системе значений, неизбежно входит в новые связи и расчленения. В рамках работы «Психология образа» А.Н. Леонтьев, перекликаясь с Ж. Пиаже и Дж. Брунером, пишет о построении «в сознании индивида многомерного мира, в котором мы действуем». (Леонтьев, 1979, с. 7). На мой взгляд, здесь уже содержатся идеи конструктивизма.

В дальнейшем эта линия размышлений получила свое продолжение в книге С.Д. Смирнова «Психология образа», в статьях В.В. Петухова о картине мира. Особое место занимает статья В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили «Проблема объективного метода в психологии», где авторы обосновывают правомочность понятия «психическая реальность» (Зинченко, Мамардашвили, 1977). В философской и психологической литературе термин «объективный» (например, «объективные методы») часто по традиции относят к физиологическим коррелятам психических процессов. В понимании психической реальности авторы смещают акцент с субстанциальной трактовки объективного как доступного остенстиональным определениям к функционально‐операциональному определению реального как опосредующего индивидуальную психику и деятельность, наделяя этим статусом и фантазию, и вымысел. «Субъектность сама входит в объективную реальность, данную науке, которая является объективной, каузально организованной по отношению к миру сознания, данному нам также и на “языке внутреннего”» (Зинченко, Мамардашвили, 1977, с. 116).

О навязчивом и патологическом действии бессознательных представлений авторы статьи пишут, что «…эти патологические формации выявляются психоанализом не из органических повреждений или структуры биологических инстинктов как таковых, а из ушедшей на дно работы субъективности» (там же, с. 119). В художественной форме эту мысль о реальности психического выразил, на наш взгляд, А.П. Чехов. Герой рассказа «Черный монах» Коврин беседует с галлюцинаторным образом монаха:

– Но ведь ты мираж,– проговорил Коврин…

– Это все равно,– ответил монах…– Легенда, мираж и я – все это продукт твоего возбужденного воображения. Я – призрак.

– Значит, ты не существуешь?– спросил Коврин.

– Думай, как хочешь,– сказал монах и слабо улыбнулся.– Я существую в твоем воображении, а воображение твое есть часть природы, значит, я существую и в природе.

Приведя этот отрывок, мы хотели подчеркнуть опосредующее влияние картины мира на поведение и жизнедеятельность человека. В настоящее время эта мысль наиболее интересно развивается в работах Ф. Василюка о «жизненных мирах».

Близкие мысли звучат и в современной отечественной философии, на мой взгляд, переживающей в последнее десятилетие период духовного ренессанса и наиболее динамического развития. Свидетельством этого является, в частности, издание «Новой философской энциклопедии» (М., 2001). В словарной статье «Познание» И. Касавин пишет о том, что «познание не является “отражением реальности вне человека и человечества”, но имеет дело лишь с содержанием коллективной деятельности и общения, поскольку последние нуждаются для своей организации в идеальных, т. е. возможных, пробных, приблизительных, вариативных моделях и перспективах» (Касавин, 2001, с. 259).

На сходных позициях в рамках философии познания стоит и Л. А. Микешина, утверждая, что «…господствовавшая долгое время фундаментальная метафора “познающий человек – это зеркало” существенно искажала реальное положение дел, заставляя ожидать от познающего копий, зеркально точных отражений действительности, тогда как на самом деле ожидание и, соответственно, оценки результатов должны быть другими, поскольку познание всегда идет в “режиме” выдвижения гипотез, что предполагает господство творческого, интуитивного и изобретательного начала, интерпретацию и проверку гипотез, активное смыслополагание, создание идеальных моделей и другие приемы не отражательного, но конститутивного и истолковывающего характера» (Микешина, 2002, с. 16).

Реконструкцией картины мира субъекта в различных его локусах, будь то этническое сознание, политический менталитет или эстетические предпочтения, занимается, конечно, и экспериментальная психосемантика. Я не буду сейчас останавливаться на принципах психосемантики, так как неоднократно и подробно делал это в своих предыдущих письменных и устных выступлениях. Отмечу, что теория личностных конструктов Дж. Келли на Западе часто именуется собственно конструктивисткой психологией, согласно которой познающий субъект, подобно ученому, выдвигает и проверяет альтернативные гипотезы о мире, и поведение субъекта рассматривается не как реакция на внешние стимулы, а скорее как вопрос, поставленный миру. Хочу подчеркнуть другое. Несмотря на пугающий многих психологов аппарат формализации, включающий многомерную статистику, факторный и детерминационный анализ, построение субъективных семантических пространств, выступающих операциональной моделью сознания, психосемантика во многом является вариантом проективной методики. Геометрические модели семантических пространств дают компактную, высоко структурированную, визуализированную форму репрезентации «имплицитных моделей личности» в терминах Дж. Брунера, П. Тагиури, или «социальных репрезентаций» в терминах С. Московичи. Формализация позволяет обобщить исходный язык описания, сгруппировав исходные признаки‐дескрипторы в более емкие категории‐факторы, отражающие базовые формы категоризации; выявить число категорий‐факторов, т. е. когнитивную сложность сознания в той или иной содержательной области; определить «перцептуальную силу признака» – субъективную значимость того или иного основания категоризации – по его вкладу в общую дисперсию; найти координаты коннотативных значений в рамках семантического пространства, фиксирующие смыслы субъекта по отношению к анализируемым объектам. Однако интерпретация выделенных структур требует наличия другого чувствующего, страдающего, включенного в человеческую культуру субъекта, который средствами своей психики, своей субъектности моделирует психику, личность другого. Координаты коннотативных значений в семантическом пространстве выполняют, по сути, роль ориентировочной основы (в смысле П.Я. Гальперина) для деятельности по эмпатии, сопереживанию, встраиванию в картину мира, сознание другого человека. Классическая психометрика (вспомним тест Кеттела или MMPI) рассматривает субъекта как точку в пространстве диагностических показателей. Психосемантические же методы позволяют представить субъекта как носителя системы смыслов, что на операциональном языке соответствует не координатной точке, а целому облаку реперных позиций, и субъект выступает неким смысловым микрокосмом, индивидуальной системой мировосприятия и уникальной системой отсчета. Наряду с лингвистической теорией относительности Сепира–Уорфа нам представляется возможным говорить о психологической теории относительности категоризации и мировосприятия.

Согласно герменевтике (см.: Гадамер, 1988), естественные науки – это науки о познании, а гуманитарные науки направлены на понимание. Согласно понимающей психологии В. Дильтея и Э. Шпрангера, «природу мы объясняем, а душевную жизнь понимаем». Мы интерпретируем это противопоставление как следствие различия объектов познания. Если естественные науки реализуются в рамках субъект‐объектных отношений, где объект познания самотождественен и подчиняется неким законам, которые имеют детерминистический или вероятностный характер и изменяются (эволюционируют) слишком медленно в сравнении со временем бытия познающего субъекта, то гуманитарные науки, изучая мир человека, социальной группы, этнической общности, политического сообщества в их синхроническом или диахроническом аспекте, имеют дело с субъект‐субъектной парадигмой, где взаимодействие исследователя с познаваемым неизбежно изменяет как познаваемое, так и самого познающего. Применительно к личности человека, обладающей свободой воли и тем самым не являющейся жестко детерминированной системой, говорить о законах, на наш взгляд, некорректно. На уровне психологии личности нам не известно ни одного закона – в лучшем случае можно говорить о закономерностях в поведении. Человек обладает возможностью как выбора, так и открытия новых творческих форм сознания и бытия, которые заведомо не могли быть известны исследователю.

Как пишут создатели НЛП (Нейро‐Лингвистического Программирования) Д. Гриндер и Р. Бэндлер, наши проблемы являются следствием незнания нами наших собственных возможностей, и острота проблемы может быть снята ее переосмыслением (см. логотерапию В. Франкла).

Однако линия разделения на объяснительную и понимающую науки, очевидно, не совпадает с делением наук на естественные и гуманитарные, а определяется методическими средствами, которые использует исследователь. В психологической науке, например, в психофизике, используется естественнонаучная субъект‐объектная парадигма, позволяющая сформулировать, например, законы Вебера–Фехнера или Стивенса, и гуманитарная субъект‐субъектная парадигма, по сути являющаяся интерпретационной, понимающей.

В гуманитарной парадигме познаваемое – другой человек или коллективный субъект – не является жестко детерминируемой системой, подчиняющейся строгим законам, а обладает внутренним развитием (применительно к человеку) и свободой воли и выступает не равным, не тождественным самому себе в каждый новый момент времени. Чем более развитой является система, тем больше степеней свободы она имеет. Применительно к личности человека или социальной общности некорректными являются эквифиналистские модели и прогнозы, построенные на принципе детерминизма. Речь может идти только о сценарных вариантах развития событий, когда человек или общество реализуют одну возможность из веера потенциальных возможностей в каждый момент времени. Поэтому описание человека или социальной общности в рамках понимающей психологии или социологии осуществляется через картину мира человека или социума, системы ценностей или мотивов, на которые опирается индивидуальный или коллективный субъект в своем планировании «потребного будущего» или при принятии решений.

Писатель А. Моруа отмечает, что человеческая жизнь скорее напоминает обрывки неоконченных романов, сюжеты без продолжения, чем похожа на развернутую повесть с прологом, кульминацией и развязкой. Тем не менее, другой мыслитель‐философ, Г. Померанц, анализируя маловероятное стечение обстоятельств в новейшей российской истории и судьбе ее лидеров, вынужден обратиться к категории «Провидения» в качестве объяснительного принципа. С нашей точки зрения, то, что мы называем судьбой, возможно, может быть объяснено действием более высоких уровней системной регуляции (колец саморегуляции с обратной связью в духе Н.А. Бернштейна), которые пока еще не открыты, но включают в себя человеческое бытие как элемент более сложной системы развития «интегрального сознания».

В любом случае, человек и человечество меняются и эволюционируют в реальном времени со скоростью, сопоставимой с процессом познания познающего субъекта, что создает ситуацию своего рода диалога познающего и познаваемого, в ходе которого, как отмечалось выше, происходит взаимное влияние и изменение познаваемого и познающего. Даже, казалось бы, история, изучающая уже реализованное, «ставшее бытие», непрерывно переосмысливается и переписывается заново, так как в контексте новой ситуации сегодняшнего дня изменяется вес, значимость тех или иных свершившихся событий, меняется фигура и фон калейдоскопа фактов. Как выразился Б. Пастернак, историк выступает пророком, «предсказывающим назад».

Наличие «самореализующихся прогнозов», функционирующих по принципу «круговой каузальности», свидетельствует о том, что само познание меняет и структурирует бытие человека. Как полагает Дж. Келли, «поведение человека канализируется по тем же руслам, по которым происходит антиципация событий» (Kelly, 1955). Это положение, на наш взгляд, близко принципу «единства сознания и бытия» С. Л. Рубинштейна и исходит из того, что не только бытие определяет сознание, но и сознание организует, структурирует бытие (см.: М. Вебер).

Применительно к искусству это выражается в том, что скорее не искусство отражает жизнь, а сама действительность рабски подражает искусству. Французский режиссер Жан Ренуар пишет о своем отце: «Он вылепил толпу по образу своего идеала… Улицы наших городов полны Ренуарами: девушками, детьми с искренним взглядом и кожей, которая не отталкивает света».

Влияние теоретических конструктов психологической или, более широко, гуманитарной науки, построенных учеными, на жизнь, на социальное бытие общества, проявляется не менее отчетливо. ХХ в. – его культура, ментальность, искусство и даже политика – оказался густо насыщен идеями психоанализа Фрейда, которые, по своей сути, являются психотерапевтическими мифами. Говоря о психоанализе как о терапевтическом мифе, мы вовсе не отрицаем его огромную терапевтическую ценность или значимость открытого им мира бессознательного, защитных механизмов личности, феноменов трансфера и т. д.