Kitabı oxu: «Вопросы времени»

* * *

© Региональное Объединенное Движение «Русская Философия», 2022

© Издательский Дом «Русская Философия», 2022

Симпозиум «Вопросы времени»

Предисловие научного редактора

Предлагаемый читателю сборник сложился из материалов одноимённого симпозиума, прошедшего в Москве на исходе круглого и многозначительного 2020 года. Они хранят в себе следы сырого – не окаменевшего и не улетучившегося – живого времени, отмеченного событием нашей встречи. А всякое событие через нас обретает шанс взглянуть на себя со стороны… А значит, не остаться герметичным себедовлеющим событием.

Структура сборника получилась весьма гармоничной и – под стать коллективной научной монографии: три крупных раздела, каждый из которых составлен из четырёх материалов различных авторов, создают некий архитектонический объём развёрнутого понятия и собственно вопросов времени.

Раздел первый, «Рецепции Хроноса», по-своему напоминающий нам о том, что философия никогда не обойдётся без предваряющего её мифа, обращён к трепещущей протоплазме и непосредственности всего, стоящего за понятием «время»; раздел второй, «Метафизика темпоральности» – к осмыслению сущности и герменевтическому моделированию времени; раздел третий, «Физика времени» – к опытам или впечатляющим попыткам его материальной интерпретации…

Книга, структурно завершённая в самой себе, на самом деле только открывает некую достойную глубокого осмысления проблему, приглашая читателя к включению в продумывание её сути и к продолжению праздника внезапно озаряющей мысли!

Вспоминаются здесь строки одного из любимых хайдеггеровских поэтов – проникновенного Штефана Георге:

 
Мне говорит зерно из-под земли:
Во тьме, в грязи созиждется рожденье.
Не проклинай же холод заточенья,
Не бойся теней, что на жизнь легли.
В утробе темной созревает бремя,
И, как заря, внезапно вспыхнет время
Веселым светом: зерна проросли.
 

В. П. Океанский

Раздел 1
Рецепции хроноса

Доклад
Варава В. В.

Доктор философских наук, профессор Департамента гуманитарных наук Финансового университета при Правительстве РФ.

Ведущая:

Начинаем с доклада Владимира Владимировича Варавы, советника председателя объединения «Русская Философия», профессора, доктора философских наук, члена Союза Писателей, профессора департамента гуманитарных наук финансового университета при Правительстве РФ.

Владимир Варава:

Во-первых, я рад всех видеть здравствующими для нынешнего времени. Можно даже хронограф, сколько за сегодняшний раз будет употреблено слово время. Это нетипично – видеть такое количество людей. Слава Богу, живущих, здравствующих и исполненных какими-то смыслами. Мне также радостно, что вот то дело, которое мы с Андреем Викторовичем затеяли почти четыре года назад, живет и здравствует, оно имеет и материальный результат – вот уже второй том, так можно сказать, собрание сочинений; после очередного симпозиума выходит сборник трудов. Вот он и стилистически выглядит, я думаю, что он продолжится и это тоже будет, как в своё время Религиозно-философские собрания были в начале России, сейчас это огромный ценнейший ресурс для нашей истории философии культуры. Смысл движения, интуиция движения определяется прогнозами – поэтому не только поэт – пророк, но и философ – пророк. То есть, действительно, кто знал, что, начав в декабре прошлого года и подняв эту тему смерти, вдруг мы окажемся в ситуации повышенной смертности, в таком всемирно историческом масштабе. В этом смысле пророческое, даже не прогностическое это название, а именно пророческое. Функция философии очень важна, и очень важно, что движение не институализировано, в плане такого официального движения, что это действительно форма вольной философии, а значит, главным определяющим моментом является живой интерес. В связи с этим мне хотелось бы подарить своему соратнику последнюю мою книгу, которая непосредственно имеет отношение и к движению, и к Андрею лично, и к этой проблеме. Она называется «Седьмой день Сизифа». Эссе о смысле человеческого существования. Там много о времени, о временности, о вечности, о смерти. Про время много можно говорить, определений существует бесконечное количество, но среди массы существующих мне близко определение Андрея Платонова, данное им в Ченгегории: «Время – движение горя». Вот мне кажется, здесь одновременно и русское понимание времени, и какое-то вселенское. Время – движение горя. Мне кажется, так вообще никто не говорил. И Алексея Фёдоровича Лосева, которое находится в такой же тональности: «Время – боль истории». Время – движения горя, время – боль истории – вот как раз такое, именно русское нравственное отношение к существованию, к бытию, которое всегда надорванное, больное, на грани бытия. Наши мыслители, писатели выразили это очень хорошо. Ну, а то, что время перетекает в вечность и времени нет – это факт очевидный. Здесь можно вспомнить хорошо известный анекдот, я уже не помню, то ли русский, то ли ещё его кто-то рассказывал, про Бердяева, когда Бердяев на какой-то трибуне очень долго, минут сорок, рассуждал о том, что времени нет, обосновал, что действительно времени нет, потом залез в карман: «Ой, пардон, мне пора принимать лекарство». Время. Время пришло. Вот, не забывая об этом, о том, что мы постоянно находимся в тисках между временем и вечностью, между нечто и ничто. Нельзя злоупотреблять временем, поэтому, конечно, нужно строго придерживаться регламента и поэтому своё основное выступление. С вашего позволения, я зачитаю, чтобы сохранить эти временные пределы. Дело в том, что в программе, наверное, просто не успели дать последние версии, в программе написано: «Время и временность современного бытия», а более точное название такое: «Эвтаназийная парадигма как этическая утопия современности». Вот этот термин – это мой термин, который я запустил лет пятнадцать назад, когда написал докторскую диссертацию по смерти, и Михаилу Маслину – зав. кафедрой русской философии МГУ, ему очень понравилось это словосочетание, он ввел в свой словарь по русской философии, но мне хотелось бы сейчас вокруг этого понятия выстроить свое выступление. Парадокс времени сегодня. Современному человеку всегда катастрофически не хватает времени, но он его всегда убивает, не вынося свободные минуты. Не только время убивает человека, но и человек убивает время, даже мудрый язык это зафиксировал. Когда вдруг появляется пространство, не заполненное делами и заботами, то это самое страшное и невыносимое. Выходной день – проклятие для обывателя, который часто проводит его самым постыдным образом, называя это отдыхом. Либо привычное погружение в работу, и не денег ради, а чтобы убежать от этого страшного чудовища – свободного времени, пожирающего без остатка мелочную сущность так называемого современника. Сегодня нет культуры сосредоточенного внимания к ужасу и абсурду текущего мгновения, которое, если его остановить, возможно, и впрямь окажется прекрасным. Кто сегодня ещё способен на созерцание, эту метафизическую роскошь, недоступную для тех, кто живёт во времени? Люди веры хотели бы найти утешение в молитве, но и они погрязли в меркантильных заботах. Так же уместно вспомнить Мандельштама: «Немногие для вечности живут, / Но если ты мгновеньем озабочен, / Твой жребий страшен и твой дом непрочен». Время – самое ценное. Его берегут, бояться потерять и растратить впустую, боятся его быстрого бега, всегда стараются замедлить, продлить на время существование, отсрочив неизбежное, но время – самое невыносимое. Ничего так человек не боится, как времени, особенно бесконечного времени, особенно вечности, ибо она никак не совместима с пустотой жизни. И при этом именно современный человек обладает ни с чем не сравнимым эмортологическим желанием. Он хочет быть бессмертным. Прежде всего физически бессмертным – это парадоксально: он не выносит времени, но в то же время хочет быть бессмертным. Его недалекому уму нашептали, что технология и наука справятся с этим, и он наивно поверил, но самое главное в том, что современный человек особенно не хочет быть страдающим и трагическим, он легко принимает бессмысленность без боли и сомнения как некую норму естественного порядка вещей, он жаждет без греха наслаждений. Это и есть амрозийные парадигмы существования, которое оказывается утопией, поскольку человека снова и снова подстерегают неприятные неожиданности, о которых он и не подозревал. Он солому стелет всегда не там, никогда не угадывая, что на этот раз испортит его безмятежное существование, где завтра произойдёт катастрофа, но главная катастрофа – катастрофа смысла – уже произошла, а он этого и не заметил, нечем попросту замечать. Вот хотя бы пандемия. Вроде бы уже и наплевать, и все же неприятно, и страшновато, какой-то метафизический холодок неуюта проскальзывает, проскваживает, омрачая нормальную жизнь. «Когда же наконец это закончится?» – восклицает он в тоске и надежде, ведь кончится когда-то. Что сегодня, чего сегодня нет? Нет стоической культуры стогизма, прежде всего у элиты, которая этому не научила народ. Понятие «аристократия духа» исчезает с горизонта жизни, оставаясь на страницах высоких текстов. Кто сегодня вслед за Бальмонтом способен произнести: «Я жалею, что жил на Земле»? Всё. Спасибо за внимание.

Время и сознание
Бахтияров О. Г.

Психолог, специалист психологии экстремальных состояний, специалист по психологии конфликтов.

Когда мы исследуем феномен времени (не важно, как – экспериментально, философски или психологически) мы всегда налагаем на это предельное понятие сетку своих текущих представлений, принципов описаний и конструкций. Тот мир, в котором мы сейчас живем и действуем, явлен нам как набор вещей/предметов, их свойств, связей и отношений между ними. Описывая любое событие и любую ситуацию, мы последовательно членим их на отдельные составляющие и составляем перечень элементов, из которых складывается описание ситуации. Описывая событие, мы выделяем начальную ситуацию (данную как перечень элементов) и конечную, сопровождая это описание промежуточными ситуациями. При этом описании процесс представляет собой набор зафиксированных стабильных состояний. Процессуальность сводится к этому набору, и уже по отношению к процессу, представленному как цепочка событий, вводится понятие времени как производного от событий, хотя понятно, что такой подход тавтологичен – время является первичной основой процессов и изменений, а не порождается ими. Время – первичное условие событийности, и отсюда естественный логически обоснованный шаг к тезису, что время порождает изменения.

В свое время этот шаг и был сделан Н. А. Козыревым в его причинной механике (или, в другой формулировке, в теории активных свойств времени). Причинная механика рассматривает время как силу, превращающую причину в следствие, и из этого тезиса развертывается вся понятийная и формальная структура теории и программа экспериментального подтверждения теории. При этом время является не только силой, переводящей одно в другое по запрограммированной траектории, но и силой, вносящей изменения в будущие события и изменяющую их траекторию.

Любая интеллектуальная конструкция, в том числе и научная теория, является отражением структур человеческого сознания и операций с этими структурами. Любое организованное знание, в том числе и наука, отбирает из множества структур и операций те, что далее проецируются на поле соответствующего знания в виде знаков, символов, образов. Те структуры и операции, которые не могут быть отражены в знаковой структуре этого знания, либо переистолковываются, либо игнорируются. Отражением каких структур является причинная механика?

Одно из базовых различений в феномене восприятия – различение фигуры и фона. Фигуры выделяются из фона, влияют на фон и, в свою очередь, подвержены влиянию фона, поглотившего, растворившего в себе множества фигур. Известные иллюзии визуального восприятия сводятся именно к воздействию фона на проявленную фигуру. В обычной жизни этому соответствует влияние контекста на понимание текста. Надо отметить, что контекстуальная, фоновая составляющая восприятия не отражена в знаковых системах, допускающих формализацию, и остается лишь в области смысловых операций сознания. Причинная механика по сути использует именно эту фоновую составляющую работы сознания.

Время не может рассматриваться как фигура – фигурой являются события. Время измеряется событиями (движением часовой стрелки, например), но не является ими. Именно такой фоновый характер времени и препятствует рассмотрению времени как отдельной сущности и соотнесению времени с происходящими по его ходу событиями. Время в причинной механике «перпендикулярно» всем рассматриваемым в физике структурам, оно вне структур, но влияет на структуры именно как фон.

Время – фон событий, и если рассматривать его с этих позиций, то становятся понятными и основные тезисы причинной механики – влияние событий на время и времени на события. Продолжая аналогию времени с фоном, можно сказать, что «смысловая» (мы берем слово «смысловая» в кавычки, поскольку используем его не как термин, а как метафору) составляющая событий «растворяется» во времени. Время приобретает эту качественную характеристику фона, и эта характеристика влияет на события, трансформируя их подобно тому, как фон трансформирует фигуры. Но то, что происходит в сознании с фигурами и фоном, в причинной механике происходит с физическими процессами.

Время может остаться такой граничной категорией, которая лишь прилагается к событиям, обозначает их связь через имя «время», но может породить и цепочку новых пониманий этого феномена. Для этого нужно расширить опыт работы со временем в нашем сознании, перейти от косвенных событийных характеристик к характеристикам собственно временным.

Рассмотрим воспроизведение временного промежутка в нашем сознании. Обычно он задается ограничивающими его событиями – первым событием (например, звуковым сигналом) и последним. Интервал располагается между событиями, и эти события его, интервал, и описывают. Теперь уберем ограничивающие и тем самым формирующие именно ЭТОТ интервал сигналы. Тогда временной промежуток дан в своей непосредственности. Если же нам даны два различных по длительности интервала, то различия воспринимаются непосредственно без процедур просчета. Различия интервалов даны непосредственно, без обращения к процедурам просчета или пространственным ассоциациям. Мы получаем первые операции со временем как таковым без обращения к процедурам, позволяющим воспринять время как производное от событий. Этот опыт позволяет выстроить образную базу последующей работы со временем как физической реальностью и как психологическим феноменом.

Более сложная процедура – одновременное удержание двух различных интервалов. Парадокс заключается в том, что «начало» и «конец» различающихся интервалов совпадают: интервалы даны нам «сразу», без развертывания их во времени. Наблюдатель находится как бы над временем. Время становится «двумерным», и этот опыт позволяет сделать шаг к пониманию феноменологии субъективного замедления времени в ситуациях крайней опасности. Более того, наполняя значительно различающиеся по длительности временные интервалы тем или иным содержанием, можно перейти к управляемому замедлению и ускорению субъективного времени в обычных условиях. Манипуляции с различающимися интервалами, их произвольным увеличением и уменьшением создают и образную основу для последующей фиксации этой феноменологии в адекватных знаковых формах (а значит, и расширения исследований времени как физической реальности).

Фигурно выраженные события могут как наполнять интервалы в качестве отдельных фигур, так и уходить в фон, позволяя тем самым различать качественные различия интервалов без обращения к их структуре. Становится понятным, как новые операции в сознании могут способствовать построению и теоретического инструментария.

Таким образом, мы получаем набор взаимосвязанных тем:

– включение контекстуальных/фоновых операций в общее тело науки;

– управление событиями на основе фоновых операций;

– ускорение и замедление субъективного хода времени.

Время порождает новые способы обращения с миром, а значит, и новые миры.

Ырк Битиг – Книга перемен
Ырк Битиг – Осевая книга человечества
Виногродский Б. Б.

Мыслитель, независимый китаевед, общественный деятель.

Прогнозы и время – это базовая тема истории, которая меня занимает изначально. И это было основным мотивом, по которому я большую часть своего времени посвятил изучению «Книги перемен» и продолжаю изучать эту книгу, потому что пришёл к выводу, что существуют только время и сознание.

Собственно говоря, время существует в сознании, сознание существует во времени, и вся работа сознания, вся работа ума состоит в том, что оно всё время делает какие-то прогнозы, оно всё время продвигает себя по оси времени куда-то во внешний мир. Значит, и внешний мир – это мир времени как таковой. Значит, существуют базовые осевые тексты, которые дают матрично-образные структуры, на которых, в свою очередь, возможно держать систему образов как таковых.

В данном случае интересно, что «Ырк Битиг», в основе которой лежит с одной стороны число сорок один – по количеству камней, которые распределяются по четырём разрядам, получаются три категориальных ряда. И в настоящее время почти не сохранилось описаний того, что они значат, но, тем не менее, как раз «Книга перемен» является такой матричной структурой, которая позволяет понимать другие тексты. В данном случае, «Ырк Битиг».

Когда я столкнулся с «Книгой знаков», собственно «Ырк Битиг», я реально понял, что это один из вариантов того, что называют темпорально-семантическими кодерами. Как раз в сознании темпорально-семантические кодеры существуют для того, чтобы видеть, как события развиваются во времени и куда они идут. И с этой точки зрения, когда берётся «Книга перемен», в какой-то момент приходит понимание, что там нет литературы как таковой, там нет случайных слов. Если открывается любого рода знак, то все образы определяются структурой этого знака, потому что в «Книге перемен» каждый шестичленный знак гуа состоит из двух трёхчленных знаков. И гуа обычно интерпретируются в китайской традиции как то, с помощью чего происходит захват образа «чжуа сян», а с помощью образов уже происходит толкование, направленное в будущее, строятся образные ряды по категориям, которые и двигают человека в будущее.

Когда я увидел «Ырк Битиг», этот рунический текст, впервые, конечно, я понял, что это такого же рода текст, потому что с одной стороны, существует «кумалак», технология раскладки камней «таштан», которая позволяет выстраивать фигуры, имеющие символьно-числовую основу, и эти фигуры накладываются на какие-то истории, вопросы, которые возникают, и через эти вопросы происходит всматривание в будущее, строится стратегия поведения в первую очередь.

Я говорю о том, что на самом деле нет свободы воли в обыденном её понимании. Мне ближе концепция Чжуан-цзы о том, что всё это великий сон, и однажды будет великое пробуждение. Ты очнёшься от этого сна, и какая у тебя свобода воли во сне? Конечно, можно соблазниться какими-то рассказами по поводу того, что можно осознать себя во сне. Но всё равно однажды ты проснёшься и поймёшь, что это был сон.

Во время построения прогнозов меня часто спрашивают, как же этот прогноз строится, ибо авраамическая традиция не очень поощряет желание заглянуть в будущее и увидеть результаты? Хотя в этом её базовое противоречие, потому что каждый человек в любом случае заглядывает в свой ужин, завтрашний завтрак, на развитие детей смотрит, пытается предвидеть в меру своих слабых человеческих сил. Но при этом получается, что его уговаривают предаться недеянию бесовскому, чтобы никак не влиять и отдаться только порывам какой-то веры в какую-то систему описания.

При глубокой настройке на текст «Ырк Битига», я открыл случайно на двадцать втором знаке, где написано: «Долгополая уронила своё зеркало в озеро. Ранней порой причитает, поздней порой ворчит. Знайте, это беда, это ужасно плохо». Очень интересно, что здесь именно долгополая, которая уронила зеркало в озеро. В русском языке зеркало и озеро имеют значение «зрака» как такового. Имеет место соотношение глаза и озера с зеркалом в древнем тюркском руническом тексте, но ты начинаешь понимать эти вещи только в том случае, если они рассматриваются как описание динамики структуры сознания. То есть, если относиться к этому тексту как к темпорально-семантическому кодеру. Это получается криптотекст, значит, и ты начинаешь декодировать во времени: «Долгополая… Кто это? Уронила, следовательно, что такое „уронила“? Проявила невнимательность некоторую, то есть она его не „бросила“» – такова примерная цепочка рассуждений. Само зеркало имеет отношение к сознанию, и, следовательно, если ты роняешь вот это своё зеркало, то роняешь свою технологию фокусировки.

Я слушал лекции про великого китайского императора-реформатора Ли Шиминя, у которого было такое высказывание: «У меня есть три зеркала, с помощью которых я работаю с этим миром. Одно зеркало – это бронзовое зеркало, в котором я вижу своё отражение. Второе зеркало – это другие люди, в которых я вижу свои достоинства и недостатки. И третье зеркало – это история древности, в которой я вижу отражение современности». Здесь и возникает тема зеркала, которое есть в твоём сознании, с помощью которого ты созерцаешь, самоотождествляешься с какими-то вещами, и если ты роняешь это зеркало, растворяешь в этом озере мира общего сознания, ты перестаёшь видеть свои достоинства и недостатки как таковые. Ты перестаёшь видеть достоинства и недостатки этого мира.

Далее следует текст: «Ранней порой причитает, поздней порою ворчит». Вот «причитает» и «ворчит», и «ранние» и «поздние» – эти два базовых понятия традиции «Ырк Битига». В древнекитайских текстах очень многие вещи можно понимать только на уровне параллелизмов как таковых, и здесь та же самая история: ты всё время ищешь параллелизмы, потому что они находятся не в речи, а в первую очередь в сознании. И тема «раннее» и «позднее» по сути дела начинается практически с первого знака «я сын неба, с ранней до поздней поры».

Правильная последовательность действий во времени, собственно, и есть то, чему учит прогноз. Он говорит о том, что на самом деле не то что у тебя есть такая структура видения этого мира, а пройдёт пятнадцать дней, и ты ждёшь, что тебе дадут денег, что ты поступишь на какую-то работу или удастся проект. На самом деле всё цепляется друг за друга этими отдельными переживаемыми образами и такими лесенками от раннего до позднего, от предыдущего к последующему, проходит через кристаллики.

Я себе постоянно представляют кристаллы нефрита, потому что он такой перисто-кристаллический материал. Его кристаллы друг к другу цепляются, притягиваются, потом становятся жгутами, переходящими в нити. Подобная структура и у времени: отдельные кристаллики отдельных образов друг за друга цепляются и свиваются в нити, так же, собственно говоря, и внутри твоего сознания проходит это самое время, которое превращает одну ситуацию видения в другую ситуацию во времени. И если ты понимаешь, если у тебя есть эти базовые кодеры, только тогда возможно понять значение этих вещей. И технология прогноза в этом отношении, конечно же, является технологией обучения тому, каким образом происходят эти кодировки, а также перекодировки в сознании времени и во времени сознания. Вот чем, собственно говоря, и ценен этот текст. Ещё предстоит очень большая работа в вычленении всех образов, к примеру, кто эта долгополая, белая пятнистая корова, пятнистый телёнок? Через глаголы, существительные, категориальные ряды, где содержатся структурные ряды этого, с моей точки зрения, евразийского пространства, конечно же, мы выйдем на рунику, на значение каждого значка в этой рунике, начиная с первого значка, с которого начинается этот алфавит, со знака «эб» – это знак, который обозначает «дом». Вот это базовое пространство времени.

Поэтому текст «Ырк Битиг» с прогнозной технологией будем реконструировать, восстанавливать, уточнять посредством разного рода экспедиций. Это то, что даёт нам реальную возможность восстановить искалеченное пространство сознания евразийской общности как таковой.

Призраки завтрашних времён, или Становление новой этики в эпоху перемен
Криман А. И.

Младший научный сотрудник философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, концептуальная художница.

 
Успокойся,
Мятежный дух! А дальше, господа,
Себя с любовью вам препоручаю.
Всё, чем возможно дружбу доказать.
Бедняк, как Гамлет, обещает сделать
Поздней, Бог даст. Пойдемте вместе все.
И пальцы на губах – напоминаю.
Порвалась дней связующая нить.
Как мне обрывки их соединить!
Пойдемте вместе.
 

Уильям Шекспир «Гамлет» (пер. Б. Пастернака)

Что такое время?

Несмотря на смерть эпох и времён, мы хотим понять, что такое время. Неужели мы не знаем, что это такое? И да, и нет.

Каждому интуитивно ясно. Каждый опаздывал и приходил заранее.

Время, как и мы, парадоксально.

Вы хоронили своих близких. Вы видели их освобожденные лица. Вы вспоминали о годах, днях, минутах (что более важно), проведенных вместе.

Что такое минута?

60 секунд. На войне – это может быть вечностью. Когда умираешь – может быть мигом, размазанным стоном по вечности. Для кого-то минута – момент славы. Для кого-то 60 секунд – час позора.

Время тягуче и неравномерно. Время убивает и исцеляет.

Вопрос «что такое время?» является одним из самых сложных и загадочных. Ясно одно, время – пожирающий своих детей и создающий богов Кронос.

Несмотря на всемогущество Кроноса, его, согласно легенде, можно обмануть и дать ему камень, чтобы он не съел лучшего из сынов. Что такое камень – призрак. Что такое миф – это призрак. Что такое события – это призраки.

Время как призрак призрака

Несмотря на неуловимость времени, мы можем наблюдать и создавать события.

Говоря о событии, мы всегда уточняем, где они происходят и когда?

Декарт расщепил событийность и положил время на горизонталь. Время – одна из частей структуры декартовых координат. Оно длится и нанизывает бусинки событий. Одно за другим, одно за другим.

Как будто они идут маршем вперед, в пустоту, в бездну. Разве мы можем схватить время и обернуть его вспять? Где мы можем его найти без привязок к действительности? И есть ли оно вообще вне пространства нашего разума?

Трудно сказать, что времени нет. Это одновременно сущее и не-сущее. Но понятно каждому, что время – это призрак.

Призраки – это бестелесные сгустки застывших в мирах отголосков душ. Время – это сгусток, застывший в душах отголосок миров.

Кто же бытийствует вне времени? Гении. У гениев никогда его нет. Они – на стыке времен. Они и есть души, застывшие между мирами. Это их дар и их участь.

Время слишком призрачно, чтобы его опошлять до точностей. Поэтому вопрос «когда?» неуместен. Мы можем, оглядываясь на Декарта, лишь задаваться вопросами «где?» и «как?».

Время находится между бытием и небытием. Это вечные отношения актуализирующейся жизни и неактуализированной смерти, и наоборот, актуализирующейся смерти и исчезающей жизни. Вот сейчас мы больше живем или больше умираем?

Призракология Деррида

Мы истончаемся, продираясь к своей самости. Зачастую призрачной. Призракология (хонтология) Деррида – это концепция, согласно которой будущее всегда находится в настоящем, оставляя свой след в прошлом. Под скрип шестерёнок мы идем вперед на зов мерцающего завтра.

Призракология – дух времени. Призрачная реальность погрузилась в нереальное. Виртуальное вытесняет традиционные представления как о времени, так и о пространстве. Мы зависли в конце времен, где бродят одни призраки. И главный призрак – это Человек. Почему с большой буквы? Вернемся к этому чуть позже. «Человечество – это не что иное, как совокупность или череда призраков» [3].

Сегодня, в эпоху пандемии, люди стали похожи на призраков ещё больше. Люди виновато бродят по улицам или жмутся друг к другу в пещерах, брезгливо отторгая остатки телесности. Люди существуют как субстанции без возможности определения личности, без возможности убежать от координат перемещения. Каждый – источник опасности и страха даже для самого себя. Мы все стали призраками завтрашних времен, которые уже наступили.

Призрак у Деррида совмещает присутствие и не-присутствие, действительность и не-действительность, жизнь и смерть. Это – галлюцинация, симулякр, который оказывается более реальным, чем что-либо ещё.

Нашу призрачность пронзает ностальгия по старому миру, который тоже стал призраком. Эта ностальгия по сути становится плачем по ускользнувшему настоящему. Время стирает всё, но ещё слышны всхлипы и стоны по умершему вчера, которое не стало сегодня.

Призрак по миру бродит – призрак смерти¹. Там, где смерть – всегда происходит смена систем, которая порождает ощущение конца времён.

Мир

Мир изменился. Можно возразить, что мир меняется постоянно, что изменчивость и есть главная черта мирности. Однако сегодняшние изменения катастрофичны. Глубинные пертурбации претерпевают экономика, геополитика, биология, сферы труда и государственного устройства, и, безусловно, этика.

Мы хороним своих близких в закрытых гробах. Мы боимся обнять друг друга. Каждый друг другу стал бомбой замедленного действия. Биологическим оружием.

И в этом ключе происходит сдвиг этических тектонических плит. В поисках оснований новой этики мы обращаемся к истокам.

Добродетели и Кант

В древнегреческой парадигме добродетели с необходимостью вписаны в плато государственности. Платон соотносит части души, виды добродетелей, типы людей и их задачи в государственной жизни. То есть этика неразрывно связана с общественной ролью каждого.

В христианстве быть добродетельным – значит идти против грехопадения. Значит противопоставлять свои мысли и поступки грехам. Вся жизнь и этика христианина должна быть пропитана в первую очередь любовью к Богу.

Вспомним добродетели, забетонированные древними мудрецами: Мужество, Умеренность, Мудрость, Справедливость, Целомудрие [5].

Не забудем добродетели, ткущие человеческое с оглядкой на Бога: Вера, Надежда, Любовь [2].

Обозначим систему предпоследней философии, выявленную Кантом. Наряду с прочими, Кант поставил главный вопрос философии: «Что такое человек?»

Данные опорные пункты формировали европейское благоразумие. Но в попытке ухватить призраки времени мы спотыкаемся о бывший главным вопрос мироздания. Является ли он главным по сей день, если мы превратились в призраков? Кант – первый и последний призрак, верящий в Человека. В его лице умерла вся континентальная философия. Почему? Кант любил системы. Любая система – это гроб, уготованный для пока еще пульсирующей в своей витальности реальности. Подведем к концу европейскую философию, впишем в кантовскую систему её наследие.

Пространство времени сужается вокруг человека и централизуются вокруг бренного. Тем самым время ускоряется, тонет в своей призрачности. Порождает симулякры, фантомы, иллюзии. Парадоксально – забывая бога, нивелируя вертикаль, мы, несмотря на все попытки облачить самих себя в его манию, прободаем в бесконечном падении.

Капиталистическая идеология предлагает утилитарные ценности и строится на условном эгоизме. Важны в первую очередь личные желания желать. Общество потребления состоит из самозамкнутых на своих желаниях единицах. С приходом пандемии акцент на личном утрируется, превращая каждого во врага.

Так в каком же мы времени?

Вера сошла с пьедестала и обрела лик традиции. Мы почитаем свою историю, но стыдимся прошлой наивности. Раздвоенность мира и человека привела к тому, что мы больше не верим. Но где-то теплится жажда спасения. Крестовый поход против души выжег тягу к божественному, но осталась лучина, тускло освещающая потерянность в мире без бога. Человек, тоскуя по первоотцу и когда-то обещанному вечному блаженству, порождает сиротский страх. Поэтому в мире есть терроризм, как оборотная сторона того, что когда-то было верой в всесильного.

Надежда на спасение с упованием на бога сменилась на надежду на обожение с помощью науки и технологии. Сегодня храмом стала лаборатория. Главными пророками – те, чьими устами возвеличиваются технологии. Человек больше не верит в жизнь после смерти. Человек хочет нивелировать смерть, даруя себя вечную жизнь на земле. Эдипов путь как тернист, так и прост до безумия. Восстание против Отца обнаруживает отголоски первородного греха. Выход из будто бы когда-то кем-то положенного порядка – попытка совершить акт творчества Адама. Человек стирает божественный лик со скрижалей небесной канцелярии с целью присвоить себе его атрибуты. Этот ритуал жертвоприношения, пожирание бога, позволяет обрести веру в то, что человечество способно сотворить новое тварное. Функция постава – раскрыть потаённое, пробивающееся сквозь тектонические плиты бессмысленной многовековой истории. Мы творим големов в надежде на будущее их возмездие. Мы надеемся обрести конец в их лице, быть испепеленными пожирающим цифровым господством искусственного интеллекта. Завершиться. Своим пассивным концом завершив цикл эдипальности – тюрьмы европейского мышления.

Любовь как к высшему, так и к ближнему стала неприличной. Любить без оглядки на себя, выскабливать Я до пробуждения агапе – с утверждением капитализма стало глупостью. Сексуальные революции привнесли как свободу от предрассудков, так и свободу от жертвенности «во имя». Первичным и основным стала любовь к Я, которого нет. Поэтому в этом призрачном Я человек прободает в своё Тело. Мы оказались в мире, где главенствует культ тела. Но оно является таким же призрачным, как и вирус, обитающий в нем. Поэтому мы его конструируем из осязаемого – синтетических материалов, не способных поддаться разложению. Мы будем лежать в гробах, где от нас останутся искусственные челюсти, протезы, силиконовые импланты, синтетические ресницы, волосы, напечатанные роботом потроха.

В новом мире пошло говорить о мужчинах и женщинах. Мы живем в пространстве вечно ускользающих феминности и маскулинности. Их разнообразные ассамбляжи и пересборки фокусируют наше внимание на трансгендерности и небинарности. В мире призраков не может быть четких границ. Замыкание человека на размыкании собственного телесного Я отвлекает внимание от внешнего. Внешнее становится частью борьбы за внутреннее. Человек уже не смотрит в небо, он смотрит на свои гениталии и удивляется. Он не может поверить в собственную пустоту и наполняется жаждой бунта против самой заскорузлой системы мироздания. Он хочет любви, но внутри её не находит. Пустоту от нехватки любви заменяют бесконечно штампующиеся вещи. Мы глотаем вещность. Но вещность бездушна. Вещность та же призрачность, только без намека на обнаружение в тумане сумрачных дней последних времен.

На место мудрости пришло многознание. Главным носителем и вместилищем многознания стал интернет. Люди сняли с себя ответственность за распутывание головоломок мироздания и отдали её программистам, продающим им симулякры знаний систем. Мы не верим друг другу, мы верим в то, что видим на экране. Мы перестали различать, где начинается наш взгляд и заканчивается цифровой свет от экрана.

Есть ли нам, призракам, дело до мужества? Мы боимся невидимых вирусов. Они заявили о себе, восполняя несправедливую привычку гуманистов с презрением относиться к не-человеческому. Ответственность за мужество берут на себя те, кто отрицает новую религию – науку. Они впадают в ещё больший абсурд и проповедуют мракобесие. Под флагом защиты уже ускользнувшего человеческого они сами ускользают в мир рассеивающихся призраков. Их бунт еще больше смешон. Их бунт – жалкие всхлипы по умершим, когда-то казавшихся незыблемыми, законам. Сегодня ни законов, ни четких ориентиров нет. Человек кажется себе одиноким, хотя, если мужественно оглянуться вокруг – мы никогда и нигде не бываем одиноки. Мы живём, творим, творимся, расщепляем и перевариваем друг друга в социальности, милосердно расширившейся с течением времени до не-человеческого.

Умеренность давно почила вместе с прочими сказками былых времен. Общество потребления, жадно глотающее симулякры, копии и пустышки, покрывается пеленой мнимого спокойствия, спонсируемого нейролептиками, нормостениками, антидепрессантами. Если раньше потребление было явным – потребляя, мы могли ощутить фактуру и вкус, то сегодня мы потребляем иллюзии, виртуальное. Возникает вопрос – а так ли реальна наша виртуальность? Наша призрачность всё больше разрастается и поглощает когда-то бывшие осязаемыми вещи. Но призрак не может ничего проглотить. Он может только творить призрачную вещность и множить призрачность, жадно пытаясь проглотить всё вокруг в надежде обрести телесность.

Справедливость измельчала. Бывшая когда-то всеобщей, она выродилась до манипулятивной. Под предлогом справедливости совершаются революции, имеющие цель сместить тех, кто стал неугоден. Люди по инерции сохранили тягу к призрачному светлому будущему, питая симулякры мифов о невозможном. В обмен на будущее, которое никогда не наступит, отдают прошлое, которого никогда не было. Люди сохранили остатки надежды, которая раньше была направлена на божественное. Сегодня надежда является товаром, успешно продаваемым тем, кто всё ещё верит в единое. В мире множественности единство пребывает только в единении различий. И эти различия не надо примирять насилием, с ними не надо воевать. Их нужно принять как единственно явное. Они есть пустоты, разделяющие призраков.

Целомудрие выродилось вслед за умирающим институтом узколобой и трусливой традиционности. Раньше целомудрие гарантировало неосознанный контроль генетического воспроизводства. Континентальный монотеизм диктовал единственность и единичность, пропитывая мышление до мозга костей. Тогда, когда еще существовали мужчины и женщины, была иерархия передачи подобия божественности, где женщина занимала предпоследнее место перед животными. Но бога убили. Бунт женщин, направленный на очищение мира от обломков иерархической системы, подхватил в этом танце и всех прочих угнетенных. Не-человеческое встало в один ряд с человеческим, носителем которого раньше был витрувианский человек. В новом мире призраков нет разницы между ролями мужчины, женщины, животного, вируса, бога.

Под тяжестью всех освобождений благоразумие как будто бы выбелилось из окружающего мира. О нем все забыли. Никому оно не интересно. Сейчас быть благоразумным – значит уметь видеть призраков, будучи призраком. «Единственный шанс от них [призраков] избавиться – перестать относиться к ним как к чему-то реальному и забыть думать о них как о чем-то подвергшемся временному искажению. В конечном счёте, это означает забвение главного призрака – метафизического призрака Реальности» [1]. Но призраки былых больших нарративов держатся за реальность всеми силами. В противовес этому возникает новая этика. Она вроде как требует от нас благоразумия. Но капиталистическая цивилизация утратила идею блага, заместив её конвенциями и призраками понятий. Деконструкция человека, автора, бога привела к тому, что мы в тупике. В этом тупике удобно философствовать, но неудобно жить.

Конец Человека

Кантовский Человек. Не секрет, что он умер, вслед за выродившейся антропологией. Говорить о Человеке неприлично. На безымянных погостах покоятся кости измученных гуманистами неЧеловеков. Главный вопрос превратился в главный позор человеческого вида. Система, взращиваемая тысячелетиями ослепленных верой в идеальное, пришла к своему логическому завершению. В мире плюрализма не может быть главного вопроса. Все вопросы вторичны, как и призраки.

И в этом контексте в гуманитаристике происходит поворот к деколонизации мышления. Сжирающая всё на своём пути деконструкция, как Кронос, нивелирует значения и оставляет жмых. И не остается ничего, кроме как попытаться её обмануть, как Кроноса, подложив призрак философского камня вместо души. Самые хитрые – притворяются, что нашли философский камень, они понимают, что это самый призрачный призрак. Самые глупые продали душу в обмен на обещанное бессмертие. Обменяли её на материальное, на камень. И не философский.

* * *

Ты хочешь обмануть время? Ты хочешь спастись? Спрашивает Мефистофель.

И сегодняшний Фауст лихорадочно избавляется от ноши. И, подобно камню, обрекает себя на вечное падение в пустоту. Сегодняшний Фауст верит в науку, но не верит в душу, несмотря на то, что при первой же возможности её продает. С удовольствием забывается в призрачном мире. Разум отдает в руки науки. Но это не помогает избежать мучений.

Мы должны притвориться безумными. Только сознательное безумие позволяет оказаться в безвременье. И имя безвременью – философия. Вторя Платону, философствование есть умирание.

Сегодня смерть – это миф о смерти. Это призрак смерти, который бродит по улицам, призывая нас становиться Дон Кихотами. Мы не будем бороться с призраками, тратя своё время. Мы будем их создавать и наслаждаться их присутствием, пока Хронос не заберёт нас.

Список использованной литературы

1. Ашкеров А. Ю. Об архаических сторонах современного искусства [Электронный ресурс] // https://traditio.wiki/Текст:Андрей_Ашкеров:об_архаических_сторонах_современного_искусства (дата обращения: 14.07.2021).

2. Блаженный Августин. Эндхиридион к Лаврению, или О вере, надежде и любви. М.: Сибирская Благозвонница, 2017.

3. Деррида Ж. Призраки Маркса. Государство долга, работа скорби и новый Интернационал. Москва, 2013.

4. Кант И. «Логика» // Кант И. Трактаты и письма. М., 1980.

5. Платон. Диалоги. М.: Мысль, 1986.

6. Шекспир У. Гамлет (пер. Пастернака). «ЛитРес: Самиздат», 2018.

Раздел 2
Метафизика темпоральности

Куда течет время?
Океанский В. П., Океанская Ж. Л.

Заведующий кафедрой культурологии и изобразительного искусства Шуйского филиала Ивановского государственного университета, профессор кафедры культурологии, доктор филологических наук, член Союза кинематографистов России,

Профессор кафедры иностранных языков и профессиональных коммуникаций Ивановской пожарно-спасательной академии ГПС МЧС России, профессор кафедры культурологии и литературы, доктор культурологии.

Букашечка, попавшая в ручей после дождя, воспринимает мир как направленный поток – но если ей удаётся выбраться из ручья, то она видит очертания иного: например – лужи, расплескавшейся, когда по ней проходила телега… Мы охвачены трансмифом времени, в котором направленность его могучего потока впечатляет, однако не предрешена всецело. Время в истоках своих не только не является антропоморфным фантазмом, но и – пракосмично, неоднородно и коренится в дебрях Хаоса. Время дыбится. Эсхатологический характер времени отсылает нас к предстоящей Вечности и – к предваряющему преодолению пещерообразного существования.

«В истории культуры линейной хронологии нет», – указывал А. В. Михайлов в своих лекциях о Вальтере Беньямине. И действительно, это требует углублённого уразумения – не просто поспешного согласия. Проблема восприятия времени тесно связана с вопросом о направленности «стрелы времени» и об источнике самого времени, а также с открытием реальной асимметрии прошлого и будущего. И если последняя выражается в том, например, что пепел на папиросах курильщиков не превращается обратно в табак (факт, указывающий также и на универсальную топологическую асимметрию в любой точке мирового пространства!), то первый вопрос заслуживает несколько более подробной и выделенной фиксации.

Если у современного человека спросить: в каком направлении от него находится будущее, то он, разумеется, ответит, что «впереди»… Каковы культурно-исторические предпосылки этой «очевидности»? Древние не ведали онтологически приватного будущего и само время текло у них в обратном направлении (из настоящего – в прошлое); будущее же выступало как антиантропная и даже антикосмическая реальность Хаоса… Психологически мы «видим» опять-таки прошлое, которое неравномерными слоями простирается впереди – пред оком нашей памяти: вчерашний день, прошлый год, ушедшая эпоха… В астрофизическом отношении вполне очевидна фундаментальная ориентированность нашего зрения в прошлое мира, ибо мы видим Вселенную в прошлых временах: Солнце – таким, каким оно было 8 минут назад, пока свет от него шёл до Земли, до нашего подоконника; Альфу Центавра – во времена четырёхлетней давности; Вегу – такой, какой она была 25 с небольшим лет назад; а ближайшую спиральную галактику Туманность Андромеды мы обнаруживаем в том виде, в каком она была, пока свет два с половиной миллиона лет шёл от неё до нас… Если бы всё это вдруг стало по неведомым причинам исчезать, то, разумеется, мы узнали бы об этом далеко не сразу…

Об этом же в позапрошлом веке было великолепно сказано у А. С. Хомякова в предсмертной неоконченной записи: «Мне пришла мысль, что вся эта красота, которою я любуюсь, есть уже прошедшее, а не настоящее. Положим, что край горизонта виделся мне какою-нибудь долею терции позже, чем он действительно существовал; но уже месяц, мною видимый, был слишком целою секундою старше настоящего, а свет, который он посылал ко мне, был уже несовременен несколькими минутами; ещё далее в прошлое уходил Юпитер; Сириус, мигающий перед глазами жителя села Богучарова, был не теперешний, а тот, который был тому года два или более назад; а те мелкие бесчисленные звёзды, которые искрились по всему небу, это были звёзды, которые были тому десять, пятнадцать, сто или тысячу лет и более назад. Я не видел ничего, ровно ничего современного моему видению, и почти ни одного предмета, современного другому. Всё, что я видел, могло уже не быть…»

Откуда взялась в истории (в буквальном смысле слова – сверхъестественная!) идея антропологически приватного будущего? Безусловно, она связана с библейскими пророчествами и несколько шире – с авраамическими религиями, где даруемое свыше (!) будущее выступает в качестве постонтологической реальности, в которую человек и человечество оказываются впервые приглашены в качестве творческих соучастников. Причём эта метафизическая реальность (а в физическом мире, разумеется, нет никакого будущего!) – качественно иная по отношению к сумме настоящего и прошлого, из которой складывается земное человеческое бытие – а потому Христос говорит о ней как о «царствии небесном», которое «не от мира сего», и как о «пакибытии»… Секуляризация же обращает пророчества в прогнозы и новые гадания. Человечество отворачивается от небес во имя установления господства над землёй, над миром. Современная интеллектуальная культура, пережив футуристический кризис, обращается к архаике…

В поисках длительности древние были обращены не к будущему – а к прошлому, которое Т. Манн в начале романа «Иосиф и его братья» назвал «бездонным колодцем»… Ныне часто говорят, что смысловая перспектива – бытие в будущем как осуществление мечты. Но для древних, совсем напротив, это была – трансцендентная Ретроспектива, вечность или «золотой век» как воспоминание, отсюда и смысл был в возвращении к абсолютному Архонту. Позднее античный мир абсолютизировал Присутствие и статуарно оформлял его: в реальной зыби существования его космическая целостность была едва ли не трансцендентной целью для философских умов. Последующие эпохи центр тяжести перенесли в Будущее: сначала – сверхвременное (христианство), а затем – и историческое (коммунизм). В современности же всё это – угасшие, почти прогоревшие смыслы. То есть мы можем согреваться ими, расширяя сознание за пределы современности, да и вообще времени, однако современность питается не от них, поскольку она в принципе, выражаясь символически, одноэтажна и одномерна, лишена трансцендирования.

А. Ф. Лосев, опираясь на Э. Кассирера, говорит о неоднородности мифического времени и её различии в разных религиях – приведём соответствующий обширный отрывок из лосевской «Диалектики мифа», который должен бы иметь хрестоматийное значение:

«Всякий монотеизм резко отличается тем, что время здесь протекает не в зависимости от природных процессов, но в зависимости от воли Божией. Если псалмы восхваляют времена и сроки, установленные свыше, то пророки дают то, что можно прямо назвать религией будущего. Времена сокращаются, и остаётся только будущее. Бог-творец отходит на задний план. Выступает Бог истории и Бог совершенства. – В персидской религии также господствует идея будущего, но она тут более земная и менее богатая. Тут всё связано с поражением Аримана и с началом нового периода. Тут – оптимистическая воля к культуре, получающая религиозную санкцию. Отсюда восхваление в Авесте крестьянина и скотовода. Тут не Бог спасает человека, но человек спасает сам себя, водворяя добрый порядок в мире. – В индийской философской и религиозной спекуляции – обратное мифическое представление времени. Тут тоже ожидание конца времени. Но этот конец будет дан сквозь ясность и глубину мысли. – Если Сон в Авесте – злой демон, то уже в древнейших Упанишадах мышление толкуется как волшебная погружённость в сон. Это путь к Браме. Отсюда – то восприятие времени, которое ярче всего дано в буддийских источниках. Учение Будды сохраняет из времени только момент становления и возникновения, что равносильно и страданию. Страдание возникает из трех видов жажды, из жажды к удовольствию, к становлению и к прошлому. Исповедуется вечность становления; и в становлении нет конца, как и нет цели. Тут полная противоположность как библейским пророкам, так и Авесте. Тут целью является не конец времени, а прекращение времени и становления. Не конец времени спасет людей, а уничтожение всех времен со всем их содержанием. – Ещё особая и также не менее значительная концепция времени в китайской религии. Этика таоизма также имеет главным принципом недеятельность и покой. Надо в себе породить „пустоту“ Тао. Тао всё порождает и всё поглощает. Но отличие от буддизма тут то, что имеется в виду не преодоление, но сохранение себя и даже своего тела и всех его форм. Тут, собственно говоря, преодолевается не время, но изменения во времени. Бытие тут – вне временного потока, хотя это не какое-нибудь занебесное, но чисто земное же бытие. Конкретно это – неменяющееся время; оно в Небе. Небо и Время у китайцев – не созданы. То же и в этике Конфуция, отличающейся, как известно, чертами строжайшего традиционализма. – В египетской религии восприятие времени сходно с китайским. Тут тоже хотят сохранить и увековечить реальную жизнь человека, его тело и все его члены. Отсюда практика бальзамирования. Это – какая-то временная статика, зафиксированная в геометризме произведений египетского искусства. Вещи текут, но остается их пластическая и архитектоническая форма. Пирамиды – знак этой геометрической и пластической победы. – Греческая религия впервые дала подлинное ощущение времени как настоящего. Тут – длительность, но без индийской безнадежности и гибели, постоянство, но без китайского оцепенения, ожидание будущего, но без ветхозаветного игнорирования природного процесса. Здесь вечное и временное сливаются в одно цельное настоящее, причем они не приносятся в жертву друг другу, но остаются в своей свободе и нетронутости. Я бы сказал, что тут впервые время и вечность делаются каждое в отдельности и оба вместе цельной и неделимой актуальной бесконечностью. – К сожалению, я не смогу тут раскрыть христианскую проблему времени и сопоставить её с новоевропейским пониманием. Скажу только, что в общем она близка древнегреческой. Однако ей свойственны совершенно особенные и нигде раньше не попадавшиеся черты, – ввиду переноса всей стихии отождествлённых времени и вечности в царство чистого духа.

Было бы просто глупо понимать время в разных религиях и мифологиях в стиле новоевропейского физического, т. е. однородного и бесконечного, пустого и тёмного времени. Можно поручиться, что не только в различных религиозно-мифологических системах, но и теперь никто никогда так не переживает времени. Если вы хотите говорить о подлинно реальном времени, то оно, конечно, всегда неоднородно, сжимаемо и расширяемо, совершенно относительно и условно. Кто же не переживал три секунды как целый год и год как три секунды? Я даже думаю, что с 1914 г. время как-то уплотнилось и стало протекать скорее. Апокалиптические ожидания в прошлом объясняются именно сгущением времен, близким к окончанию времени и потом рассасывавшимся. Время, как и пространство, имеет складки и прорывы. Я не раз в своей жизни переживал какие-то ямы и разрывы во времени. Смотришь, время как будто кончилось, а потом, вишь ты, засвистело и заклубилось неохватным вихрем. Иной раз время настолько нагло прет вперед, что хочется подойти к часам в моменты их боя и разбить вдребезги эту беспощадную машинку, которой дано управлять всей жизнью. Во времени иногда бывают сотрясения. Время, наконец, в каком-то смысле обратимо. Общеизвестны сказочные мгновенные постарения и помолодения. Религиозный экстаз характеризуется именно прекращением или свертыванием времени, сжатием прошлых и будущих времен в одну неделимую настоящую точку. По земным часам, т. е. по солнцу, человек молится, скажем, десять часов. На самом же деле, он переживает это время как несколько секунд, причем, однако, они богаче не только трех обычных секунд, но и десяти часов и, может быть, десяти лет. Космос вообще бесконечно разнообразен по своей временной структуре. Время человеческой жизни и время какого-нибудь насекомого, живущего один день, совершенно несоизмеримы и несравнимы по своему существу; с точки зрения человеческой жизни один день такого насекомого есть нечто ничтожное и почти смешное. Тем не менее у этого насекомого есть своя органическая жизнь, с богатым прошлым и неведомым, значительным будущим; и если такое насекомое сознательно, то можно поручиться, что оно ни в каком случае не считает свою жизнь такой уж особенно краткой и смешной. Толковать эти времена как субъективные нет решительно никакой выгоды, ибо почему одно из времен вдруг объективно, а все остальные субъективны? Необходимо отбросить этот коэффициент, применимый и неприменимый решительно ко всему, и говорить о времени по существу. Тогда получится, что времён очень много, что они сжимаемы и расширяемы, что они имеют своё фигурное строение. Ребёнок, проживший три года, отнюдь не меньше прожил, чем девяностолетний старец. Их жизнь одинакова перед лицом вечности как жизнь, только она наполнена в обоих случаях разным содержанием и смыслом. Времён столько, сколько вещей; а вещей или, вернее, родов их столько, сколько смыслов и идей. Время – боль истории, не понятная „научным“ исчислениям времени. А боль жизни – яснее всего, реальнее всего…»