Kitabı oxu: «Дети-эмигранты. Живые голоса первой русской волны эмиграции 1918-1924»

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие ¹

Исключительная ценность и значительность того материала, который был собран в русской гимназии в Моравской Тшебове и издан Педагогическим бюро² под названием «Воспоминания 500 русских детей»³, побудили Педагогическое бюро к попытке собрать аналогичный материал по возможности во всех русских школах за рубежом. Говорить о громадном значении этой задачи не приходится: те, кто знаком с изданными нами «Воспоминаниями», хорошо знают, какие богатейшие данные содержат в себе эти детские сочинения – для педагога и для психолога, для историка и для социолога. Я не знаю, что может сравниться с этими детскими сочинениями – в их простодушных описаниях событий последнего времени; не знаю, где отразились эти события глубже и ярче, чем в кратких, порой неумелых, но всегда правдивых и непосредственных записях детей? Погружаясь в эти записи, мы прикасаемся к самой жизни, как бы схваченной в ряде снимков, мы глядим во всю ее жуткую глубину… Собрать этот материал в возможно большом объеме и сохранить его для будущего – такова была задача, которую себе поставило Педагогическое бюро.

Для нас было совершенно ясно, что единственно допустимой для этого формой является та, которая была принята в Тшебовской гимназии⁴, где детям было предложено написать сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 г.». Конечно, эта форма имеет большие дефекты, ибо она ставит перед детьми очень широкую и неопределенную задачу, в силу чего обработка материала крайне затруднительна. Метод анкеты, с однообразными вопросами и допускающими вследствие этого сравнение ответами, был бы удобнее, но он лишил бы детей свободы и непринужденности, столь необходимых в этом случае. Метод анкеты дал бы в наше распоряжение ряд детских высказываний по одним и тем же вопросам, но он не дал бы нам возможности заглянуть в детскую душу так, как это возможно для нас в свободных изложениях детей. Сохранить всю непосредственность детских переживаний, дать им полный простор в выявлении того, что особенно близко каждому из детей, – важнее, чем добиться большей доступности материала для обобщающего исследования. Но кроме этого методологического мотива, другие, более глубокие и педагогически более ответственные соображения побудили нас остаться при форме, избранной в Моравской Тшебове: раны, нанесенные детской душе всеми событиями последних лет, так глубоки, так свежи, что прямое прикосновение к ним совершенно недопустимо. Даже и свободная запись воспоминаний иногда вызывала у детей мучительное чувство, как это видно из сочинений; впрочем, должно сказать, что в подавляющем большинстве случаев эта запись не только не растравляла свежих ран, но даже способствовала вдумчивому анализу пережитого. Во всяком случае, свободная запись воспоминаний наименее тяжела для детей – наименее опасна для их психического здоровья.

Предложение Педагогического бюро встретило сочувственный отклик почти во всех русских школах, и мы в настоящее время располагаем немного более чем 2400 детских сочинений. Даже беглое знакомство с этим материалом убеждает в том, что он требует разностороннего изучения и содержит в себе богатейшие данные по целому ряду вопросов нашего времени. Не имея возможности организовать это всестороннее изучение материала, Педагогическое бюро признало, однако, совершенно необходимым выпустить теперь же небольшую книгу, посвященную нашим детям, положив в основу книги материал детских сочинений. Нам хотелось прежде всего дать общий очерк материала, зафиксировать некоторые характерные и яркие черты его; к этому очерку естественно было присоединить несколько статей, посвященных разработке отдельных сторон материала. Для правильной ориентировки в вопросах, возникающих при этом, мы считали необходимым ввести в книгу очерк, не связанный прямым образом с детскими сочинениями, но имеющий чрезвычайное значение для оценки положения детей в эмиграции, – именно сводку статистических данных, касающихся детей эмиграции.

Выпуская в свет эту книгу, мы очень хорошо сознаем всю недостаточность ее в отношении к материалу, которым мы располагаем, но мы надеемся, что и то, что содержит в себе книга, ставит с полной ясностью общественно-педагогические вопросы, на разрешение которых должно обратить все наши силы. Неотложность и исключительная важность этих вопросов побуждает нас предложить вниманию русского общества настоящую книгу, не откладывая ее на дальнейшее. Время не ждет, жизнь идет безостановочно вперед, и мы должны поспевать за ней. Ut desint vires, tamen esta – necessaria voluntas! ⁵ Мы не спрашиваем себя, найдутся ли силы у всех нас для решения задач, которые ставит нам время, – но мы хотим способствовать ясной и вдумчивой постановке этих вопросов. Пусть слабы наши силы, но мы должны найти в себе волю к тому, чтобы сознать, чего требуется от нас жизнью.

Председатель Педагогического бюро проф.

В. В. Зеньковский

Н. А. Цуриков
Дети эмиграции. Обзор 2400 сочинений учащихся

«Мы иногда собираемся человек 20, начинаем говорить о России, с кем были какие случаи. Много рассказывают, как их родителей мучили, и так жалко станет, что чуть не плачешь!..»

«Сколько приходилось переносить… нам, детям, а о мамочке и говорить нечего, она была страдалицей за всех».

«Мы, дети, уже тогда стали взрослыми».

«Любовь и вера – это все наше богатство, если и это потеряем, то жизнь станет бесцельной…»

Из «воспоминаний» русских детей-эмигрантов

Настоящая работа явилась результатом ознакомления с 2403 сочинениями учащихся в русских эмигрантских учебных заведениях, – сочинений, написанных на одну общую тему: «Мои воспоминания». Не говоря уже о содержании, и самый заголовок в различных учебных заведениях в своем продолжении варьировался: «Мои воспоминания о последних годах пребывания в России», «Мои воспоминания начиная с 1917 г. по день прибытия в N» и т. д. Задачей настоящего очерка является наивозможно полное, а вместе с тем неизбежно сжатое и краткое изложение результатов обследования детских работ.

Дальнейшее изложение распадается по своему содержанию на три части: 1) значение обследованного материала, цифровые данные, почерпнутые из воспоминаний, общий обзор материала с суммарными характеристиками: авторов, формы сочинений и их содержания; 2) попытка установить типические подходы детей ко всему пережитому, поскольку они выразились в сочинениях, с приведением соответственных цитат из сочинений.

История появления этих воспоминаний такова.

12 декабря 1923 г. в самой большой русской эмигрантской средней школе – в русской гимназии в Моравской Тшебове в Чехословакии – по инициативе бывшего директора этой гимназии А. П. Петрова совершенно неожиданно и для учащихся, и для педагогического персонала были отменены два смежных урока и учащимся было предложено: не стесняясь формой, размером и т. д. и без получения ими каких-либо указаний, написать сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 г. по день поступления в гимназию». Получившийся материал был обследован преподавателем этой гимназии В. М. Левицким, и изложение обследования напечатано в «Бюллетене Педагогического бюро», а также издано отдельной брошюрой ⁶.

Еще до напечатания работы г-на Левицкого, при первом ознакомлении с ней, для Педагогического бюро стало ясно, какой огромной ценности материал получился в результате изложения детьми своих воспоминаний, и Бюро обратилось к ряду учреждений ведающих и лиц, возглавляющих различные русские эмигрантские школы, находящиеся в различных государствах Западной Европы, с просьбой произвести, с соблюдением тех же условий, что и в гимназии в Моравской Тшебове, тождественные работы и по исполнении доставить их в Бюро.

Почти все без исключения адресаты Бюро исполнили его просьбу, и в результате этого к 1 марта 1925 г. в Бюро скопилось 2403 сочинения, около 6500 страниц исписанного учащимися текста. В промежутке времени между напечатанием очерка г-на Левицкого и производством настоящей работы преподавателем русской реальной гимназии в Праге г-ном С. И. Карцевским был самостоятельно обследован материал детских сочинений этой гимназии, и результат обследования напечатан в журнале «Русская Школа за рубежом», а также был издан Педагогическим бюро отдельной брошюрой ⁷. Исключительный и общий интерес, вызванный к обеим вышеуказанным работам в специальной и общей русской, а частью и иностранной печати, побудил Бюро, несмотря на двукратное напечатание материала двух школ, произвести обследование всех имеющихся детских работ, и результат их изучения вновь напечатать, включая и сочинения детей, уже ранее рассматривавшиеся ⁸.

Нечего и говорить, что не только в краткой статье, но, может быть, и в большой книге нет возможности познакомить со всей той полнотой, которой заслуживают эти 2403 сочинения, познакомить с содержанием этих – исписанных то уже сложившимся твердым почерком на больших листах, то детской прописью в синих тетрадочках – живых и трепетных страниц.

Значение обследованного в настоящем очерке материала не только велико, но и разносторонне. Прежде всего это материал огромной ценности для суждения о строе детской души в наши дни (чему посвящена особая статья). Затем – это исторические документы, и притом несравнимого значения.

Авторы воспоминаний, в возрасте от 8 до 24 лет, конечно, помнят все, что с ними произошло с 1917 г., неодинаково. Все они – дети, юноши и девушки – не являлись ответственными участниками тех исторических событий, которые определили судьбы России: не стояли у власти, не управляли и не руководили. Но для будущего историка их воспоминания не менее важны, чем воспоминания лиц с историческими именами. И, кроме того, произведения таких людей, как авторы сочинений, да еще такого возраста, обладают одним достоинством: глубокой непреднамеренной и непосредственной жизненной подлинностью. Это отражается и в правдивости детского языка, и в свежести и яркости их образов, и в значительности их мыслей. Уже в одном этом отношении можно считать, что инициатива лиц, задумавших произвести такую работу, вполне оправдана.

Но кроме такого значения, они имеют и другой интерес, и другое значение для всех тех, кто посвятил себя делу сбережения и сохранения самого дорогого нашего национального имущества, нашей молодежи вообще, и в частности находящейся в изгнании, молодежи, уцелевшей от войны, революции, голода, эпидемий, разврата, бездомного скитальчества и бесконечных, невыразимых и неописуемых горя и страданий. Русские педагоги и вообще все те, кто в той или иной форме посвятил себя школе, не могут не интересоваться всеми попытками установить духовный облик, подлинное лицо наших учащихся, наших детей и юношей. Конечно, непосредственные впечатления педагогов, работающих в школе в настоящий момент, несравненно ценнее и глубже, чем знакомство с детьми путем чтения их воспоминаний. Однако обследование материала показывает, что состав учащихся в различных школах далеко неодинаков; кроме того, сама тема – «Мои воспоминания», с изложением в этих воспоминаниях часто самого значительного, что произошло с учащимся, и самого важного и дорогого, о чем он думает и мечтает для себя и о себе в будущем, – исключительно по содержанию концентрирована, а потому и показательна, и многозначительна.

Наконец, мы думаем, что и каждому русскому человеку надо знать, что ныне представляет собой «выпускаемое» в жизнь на чужбине новое поколение, что оно пережило, передумало и перестрадало.

Таково, по нашему мнению, многообразное значение обследованного материала.

Во всех учебных заведениях, для того чтобы не стеснять детей, им не было дано при начале работы никаких инструкций. Все сочинения без подписи авторов. Внешние сведения, которые они давали о себе в воспоминаниях, крайне разнообразны и, главное, не однотипны. В них нет ответа на ряд вопросов. Однако в них все же заключается материал, который можно назвать материалом анкетного типа. К этому материалу, извлеченному из сочинений путем записи таких данных на особую карточку для каждого сочинения, мы теперь и обращаемся. Он интересен как для суждения о работах детей, так и самостоятельно.

2403 детские работы принадлежат учащимся 15 русских эмигрантских школ: двух из Турции, одной из Болгарии, десяти из Югославии и двух из Чехословакии. Из них 9 смешанных, 4 мужские и 2 женские ⁹. Авторов сочинений: мальчиков 1603, девочек 781 и 19 детей, пол которых остался невыясненным ¹⁰. По учебным заведениям они распределяются: в смешанных учебных заведениях мальчиков 577, девочек 366, неизвестных 19. Остальные приходятся на мужские и женские учебные заведения. По классам все учащиеся распределяются так (в разных учебных заведениях, надо сказать, имеется неодинаковое количество классов):

То же распределение в смешанных учебных заведениях:

То же в мужских учебных заведениях:

То же в женских учебных заведениях:

Вот и другие цифры, менее полные, но представляющие больший интерес. В 701 сочинении совсем не упоминается о семейном положении авторов; относительно 360 сочинений – не ясно, каково в настоящий момент семейное положение ребенка: сирота ли он или одинокий. 1012 говорят о родителях, обоих или одном, как о живущих с детьми или хотя и в других странах, но как о несомненно ныне здравствующих.

Все последующие цифры должны рассматриваться как цифры не фактов, а лишь упоминаний об этих фактах, т. к. много сочинений не упоминают о тех или иных событиях совсем, и из содержания сочинений нельзя заключить, почему в них нет ответа на тот или иной вопрос: потому ли, что факт не имел места, или по простому пропуску, Единственная цифра, по-видимому, несколько более приближающаяся к действительности, – это цифра нахождения в армии, т. к. сочинения описывают такой период, а факт поступления в армию для детей так значителен, что совсем о нем не упомянуть трудно. Но и здесь приходится сделать очень большую оговорку. Как раз мальчики старших классов дают самый большой процент рассуждений без единого факта. Очень многие сочинения заключают в себе массу косвенных данных об участии, но прямого ответа все же не дают. С этими оговорками эти цифры таковы: 889 учились в России, 151 – в других русских школах в эмиграции (до поступления в данное русское учебное заведение), 32 ребенка учились в школах с иностранным языком преподавания. Ввиду того что во многих сочинениях не указан возраст детей, без чего эти цифры не представляют интереса, так как очень многие дети покинули Россию в дошкольном возрасте. Вот те же цифры, но по классам.

Училось в России, находящихся в настоящий момент в:

Училось в эмиграции, находящихся в настоящий момент в:

303 сочинения упоминают о перенесенных детьми болезнях, не считая 31 упоминания о ранениях (одном или многократных), 330 – о смерти отца, 137 – матери, 54 – обоих родителей (одного ребенка). Из них 97 упоминают об убийстве отца на войне, 47 – о расстреле отца, 18 – матери, 6 – обоих родителей (одного ребенка). Очень важную цифру – числа одиноких детей, то есть тех, родители которых находятся в России, – привести невозможно. Во всяком случае она – представляя совершенно своеобразное и типичное для современного ребенка-эмигранта явление – весьма значительна; особенно много одиноких в кадетских корпусах и институтах, то есть тех учебных заведениях, которые сложились еще в России и эвакуировались как учебные заведения. Многие родители, оставаясь в России и не зная, что ждет их в будущем, с трепетом, но и надеждой доверяли своих детей учебным заведениям, спасая детей от голода, лишений, а иногда и одиночества, в ожидании возможного сиротства детей – то есть своей смерти. Нечего и говорить, что одного этого момента достаточно, чтобы уяснить себе, какую задачу возложила судьба на плечи учителя-эмигранта. Наконец, пожалуй, самой интересной и, как уже говорилось, относительно более приближающейся к действительности цифрой является самая «современная» из них – цифра числа детей, упоминающих о нахождении в рядах армии. Общая цифра участников – 247, то есть по отношению ко всем учащимся – около 10 %, по отношению к одним мальчикам всех классов – 15 %. По отношению к мальчикам начиная с 4-го класса – 23 %, и если, наконец, взять только 5-й, 6-й, 7-й и 8-й классы, то мы получим 27 %.

Четвертый класс избран в этом отношении как исходный по следующим соображениям. Большинство детей выехало с родителями или с учебными заведениями в 1920 г. В большинстве учебных заведений анкета была произведена в 1924 г. Таким образом, промежуток между переживаниями детей и описанием этих переживаний равняется четырем годам. Этот срок надо все время иметь в виду при дальнейшем ознакомлении с излагаемым мной материалом. Пишут юноши, но воспоминания касаются детей. Воспоминания относятся к 1917–1920 гг. Если принять возраст учащихся в 4-м классе 15–16 лет (несколько преувеличенно), то для вспоминаемого детьми периода он будет: для 15 лет – 8–11 лет, для 16—9–12 лет. И действительно, дети с 11–12 лет уже принимали участие в вооруженной борьбе, почему и пришлось взять 4-й класс как исходный. Вот несколько свидетельств самих авторов (несколько из сотен). Обычно возраст цитируемых авторов приходилось устанавливать косвенно ¹¹.

«Мобилизации никакой не было, но все кадеты, гимназисты шли добровольно в армию» ¹².

«Я рвался на фронт отомстить за поруганную Россию. Два раза убегал, но меня ловили и привозили обратно. Как я был рад и счастлив, когда мать благословила меня».

«Мне было 12 лет. Я плакал, умолял, рвался всей душой, прося брата взять меня с собой, и когда мои просьбы не были уважены, решился сам бежать на фронт защищать Россию, Дон».

«Я, одиннадцатилетний мальчик, долго ходил из части в часть, стараясь записаться в полк».

«Мне было 11 лет, я был записан в конвой, одет в форму, с маленьким карабином за плечами… Встретил старого генерала, хотел, как всегда, стать во фронт, но поскользнулся и упал, ударившись спиной о затвор».

«Я кадет 2-го класса поступил в отряд, но, увы, меня назначают в конвой Главнокомандующего».

«В скором времени мне удалось уйти из дома и поступить в один из полков… Но после трех месяцев боевой жизни меня отыскали родители и заставили поехать в корпус».

«Видя родину в море крови, я не мог продолжать свое прямое дело – учение, и с винтовкой в руках пошел я с отрядом белых биться за честь и за благо России».

Вот свидетельство сестер, возраст братьев неизвестен.

«Коля тогда был еще совсем мальчик, но и то пошел сражаться за родину, и мама ему позволила».

«Папа и мама просили его остаться, так как он был еще мальчиком. Но ничто не могло остановить его. О, как я завидовала ему… Настал день отъезда. Брат радостный, веселый, как никогда, что он идет защищать свою родину, прощался с нами. Никогда не забуду это ясное, правдивое лицо, такое мужественное и красивое… Я видела его в последний раз».

Надо, однако, считать приводимую мной цифру участия детей в рядах белых армий недостаточной, т. к., во‐первых, все же возможны неупоминания (есть сочинения, представляющие чистые рассуждения), во‐вторых, для настоящей работы важно не участие в рядах армии, а участие в активной борьбе, хотя бы и в течение короткого периода или в виде единичного эпизода, но неупоминания об этом могут встречаться чаще. Формы этой внеармейской борьбы разнообразны. Это и борьба целых станиц, рассказы о которой многочисленны, и партизанские отряды, и индивидуальные действия, и даже белые ученические организации. Вот свидетельства самих авторов.

«Образовались партизанские отряды, в которые пошла исключительно молодежь».

Мальчик-казак, оставшись при большевиках в станице, сообщает о своем «занятии»:

«Я утаскивал целые ящики (с патронами) и спускал под яр в балку».

«В *** собрался кружок молодежи, работавшей против большевиков. Приходилось осторожно пробираться по городу и расклеивать прокламации против большевиков, подкупать красноармейцев у чрезвычаек и доставлять возможность бегства офицерам».

Таким образом, вышеуказанная мной цифра нахождения в армии должна быть значительно увеличена.

Вот весь тот цифровой материал, который удалось извлечь из детских сочинений.

Но прежде чем переходить к дальнейшему изложению, необходимо остановиться на одном вопросе: каково было отношение детей к заданной им работе, насколько добросовестно они к ней отнеслись и, наконец, насколько для них самих выполнение ее явилось удовлетворением какой-то внутренней потребности? На все эти вопросы мы должны со всей определенностью ответить утвердительно. В значительной своей части воспоминания детей обратились в исповеди. Дети не щадят в них ни родителей, ни начальников, ни больше всего самих себя. Часто это покаяния, в которых они бестрепетно, хотя и с болью, и с горечью, обнажают тяжкие душевные раны. Авторы стремятся быть объективными и, где для этого есть возможность (очень редко), охотно примирительно отмечают все случаи, где есть основание отозваться хоть сколько-нибудь положительно о тех, кто их преследует или хотя бы выполняет это преследование. Вот примеры.

«Конечно, были и среди них хорошие, которые останавливали их, но таких было очень мало».

«Эти большевики (занявшие квартиру родителей девочки) были очень вежливые: вечером, когда они приходили, то они снимали сапоги и говорили тихо, чтобы нам не мешать».

«Ушли, ничего не взяв, хоть и видели у мамы кольца, а у папы серебряный портсигар».

«Большевики спрашивали меня: “Где твой папа?” Но я говорила, что я не знаю, где мой папа, тогда они поставили меня к стенке и хотели убить меня. Тогда пришел еще один большевик и сказал: “Зачем вам мучить девочку, может, она и не знает ничего?”».

«Настал вечер, но никто к нам не приходил и не приносил есть (два мальчика, братья, заключены в тюрьму за попытку уехать к отцу за границу); солдат (красноармеец) принес ужин: по селедке и по полхлеба. Мы просили его нам продать хлеба, он нам дал свою порцию и попросил у товарища пол его порции и отдал нам, мы ему давали денег, но он не взял их. Он рассказал, что не по своей воле служит, а что его заставили».

«Их повезли в крепость Кронштадт… Но жена дяди спасла его… дала взятку и хлеб матросам, и они отпустили дядю, переодели его и спасли».

Вот почти все, что мне удалось найти во всех сочинениях.

Два раза встречаются упоминания о помощи красным солдатам и советскому правительству (первый раз участниками белой армии). Дети не скрывают и не уклоняются от рассказов – это видно по ходу сочинения – от описания случаев освобождения родителей из тюрем, иногда с предположительным объяснением – «сжалились»; передают они и о семейных драмах.

«Меня взяли от отчима и матери, и тяжело мне было жить с отцом, и сильно притесняла мачеха».

Девочку взяли к себе родные.

«Хоть нехорошо, но все-таки я помню, как сладко мне было жить у моих других родителей».

Этим исключительно серьезным и ответственным подходом к заданной теме объясняется и то, что есть среди них и откровенно протестующие против темы, есть делающие то же под каким-нибудь предлогом, есть и прямо отказывающиеся писать, ссылаясь на запамятование, несмотря на нахождение в старшем классе.

«Воспоминания эти настолько неприятные, что писать о них нет никакой охоты. К тому же, для того чтобы даже вкратце описать все пережитое за три года, понадобится много времени, поэтому скажу только, что пережитое мною за три года революции вполне было достаточно, чтобы стать ее противником»¹³.

«Какие могут быть воспоминания у ребенка» ¹⁴.

«Я был маленький и ничего не помню» ¹⁵.

Если бы эти дети несерьезно подходили к работе, то проще бы было кратко перечислить общеизвестные события, что некоторые хотя и редко, но делают. Есть и такие, которые с чрезвычайной добросовестностью, опустив какой-нибудь часто и не очень значительный факт, в сносках или постскриптумax его восстанавливают. Такой характер сочинений – характер то тщательного и добросовестного свидетельского показания, то честной, горячей и горестной исповеди; их открытая доверчивость – по справедливости дающая право на чувство законной гордости руководителям школ, которым они безбоязненно отдали свои исписанные признаниями листы, – вместе с тем налагает серьезную и тяжелую ответственность на тех, кто выносит сочинения детей за пределы родной им школы, – на всех их использующих до читателей изложения этих сочинений включительно.

Сотни страниц с выписками подлинных выражений авторов, с изображением их грустных дум, с их страшными и горестными рассказами, просят – более того, настоятельно требуют быть поведанными всем, напечатанными целиком. Но это невозможно. Приходится с трудом выбирать, не потому, чтобы было мало, а потому, что слишком много и привести лишь самую незначительную часть. И только эта невозможность на все темы, поставленные в этой работе, ответить собственными словами авторов, заставляет дать ряд суммарных, кратких, отдельных, общих характеристик своими, а не «ихними» словами. Между тем это было бы осуществимо, так как нет темы, которой бы дети не затронули, которую нельзя было бы передать их собственным образным и правдивым языком.

Некоторые сочинения достигают 20 мелко исписанных и связно изложенных страниц размера ученической тетради, и это за два часа и без предварительного предупреждения! Уже одно это сопоставление количества страниц со временем, в которое они написаны, показывает, как наболело у многих на душе и как много хотелось им передать, объяснить, поделиться горем, пожаловаться и, может быть, услыхать в ответ слово сочувствия, утешения, поддержки, ободрения и помощи… И это, в свою очередь, накладывает на того, кто все это слышал и услыхал, кто неотразимо чувствует, что к нему в руки попал драгоценный материал, какую-то глубоко ощущаемую обязанность, как бы молчаливо переданное поручение: все и всем рассказать, не забыть, не похоронить под спудом молчания даже мелочи, ничего не скрыть, не упустить. Поручение трудное, почти невыполнимое.

Во второй части этого очерка, как уже говорилось выше, будет дана попытка путем цитирования отдельных сочинений на наиболее ярких индивидуальных примерах показать типические черты внутренних переживаний современных детей, попытка раскрыть их внутренний душевный мир. Но такая характеристика была бы и не полна и не ясна, если бы все время, опираясь только на «воспоминания» детей и ни в какой мере на сведения, почерпнутые из других источников, автор этих строк не дал бы общей внешней, так сказать, биографической характеристики детей и такого же внешнего обзора содержания их сочинений и их литературной формы и вида.

Кто такие авторы воспоминаний и в чем те черты несходства в их судьбе и духовном облике с их сверстниками – прежними русскими детьми, в прежней России – и современными детьми, но не в России, а в других странах?

Но прежде чем к этому обратиться, несколько слов об одном, хотя и внешнем, но, однако, существенном моменте. Каково социальное положение родителей большинства детей, сочинения которых рассматривались? Хотя для школы происхождение детей не может служить причиной различного к ним отношения, но оно все же важно для полного представления о ребенке, с которым педагог имеет дело, и потому желание дать полный обзор требует ответа и на этот вопрос.

В огромном большинстве родители детей принадлежат к средней городской интеллигенции. Родом почти со всей России, они в главной массе выехали за границу во время ряда эвакуаций, завершивших длинный путь их скитаний: из Одессы, Новороссийска, Крыма в 1920 г. (главная масса), Архангельска и Владивостока. Множество детей выехало с учебными заведениями без родителей. Меньшинство приехало из России уже после окончания гражданской воины, пережив голод 1921 г.

«Там начали есть человеческое мясо и часто бывали случаи, что на улицах устраивали капканы… ловили людей… делали из них кушанья и продавали на базарах».

Обычно с матерями они уезжают за границу по вызову отцов. Это особая группа. На их долю выпало больше испытаний, голод наложил на них особую печать, встреча с родителями описывается в трогательных выражениях:

«Наконец мы приехали в Сербию, и моей радости не было конца».

«Мама нас встретила, и я ее сразу узнала; я папу не видала 5 лет, а маму 3 года».

«В Сербии папа встретил нас у своего дома… мы все от радости плакали».

«Когда папа пришел к нам, то мой младший брат совсем не узнал его, а прогуливаясь по фабрике, Эля заявил: “Это ваша фабрика?”».

«Папа уехал, а с ним и мама, обещали приехать… но Бог… иначе судил… на одной стороне стали большевики, а на другой белые. Мы остались… с няней… скончалась… остались без призора… нас поместили в коммунистический приют… голод, холод, беспризорность. От родителей известий не имели, и была только надежда на будущность… Получили известие, что они живы. Нам прислали денег».

И вот два мальчика 12 и 13 лет самостоятельно приезжают в Белград:

«Они нас поехали встречать в Белград, и там мы разъехались; а мы так устали, что я заснул, но вдруг вошли папа и мама и меня разбудили; и от такой необычайной радости я – заплакал».

Другая значительная группа – это дети казаков, главным образом донцов. Выделение их в особую группу, как отличную от городской интеллигенции, помимо других специфических, им присущих черт, вызывается еще и тем, что это по большей части сельские жители, земледельцы, часто бедные, сами работавшие с семьей на земле. Вот одно из свидетельств:

«Родился я на тихом Дону в очень бедной семье. Отец простой казак, образование получил маленькое, кончил приходскую школу, нас было у него шесть человек, чтобы добиться образования, я своими маленькими ручонками подбирал скошенную рожь».

Наконец, не очень большая группа – дети помещиков. Вероятно, не больше как в 10–20 сочинениях есть указания на прочную, постоянную и бытовую связь родителей авторов с землей и деревней. В большинстве сочинений этой незначительной группы есть лишь краткое сообщение факта.

Во всех этих группах есть и нечто общее. Читая детские воспоминания, можно подумать, что из России выехали только военные или что только они в эмиграции отдают своих детей в школы, так как многие сочинения заключают в себе фразу: «Мой папа был офицер». Однако если вспомнить, что описание относится к 1917 г., когда среди интеллигенции известного возраста не офицеров было очень мало, то указание это приобретает другой и особый смысл. В некоторых сочинениях это раскрывается и самими детьми. «А папа мой был студентом и офицер, и капитан», – пишет одна девочка, сообщая о себе то, что могли бы сказать и многие другие.

Мальчики и девочки ¹⁶. Если в младших классах смешанных школ ищешь первое лицо прошедшего времени, чтобы определить пол автора, и иногда безуспешно, то в старших классах, в соответствии с общей тенденцией положения современного ребенка-эмигранта, и здесь находишь следы трагической преждевременности – в возложении судьбой на плечи детей непосильной для них ноши. Среди мальчиков мы находим массу преждевременных воинов, а среди девочек, помогающих матерям при возвращении домой, – хозяек, заменяющих их на время арестов, болезни и т. д., опекающих младших братьев и сестер, радостно, как и их братья-воины, принимающих на себя обязанности старших, – девочек не веселых и беззаботных, а сосредоточенных и грустных.

«Когда я приезжаю домой, я стираю белье, мою пол, убираю комнату, помогаю маме в шитье, и все это делаю с большим удовольствием».

«Когда я приходила из гимназии в 4 часа, я убирала дом, готовила обед… Мы ужинали, я убирала со стола, мыла посуду и садилась делать уроки… Дома я была до возвращения (со службы) папы и мамы полной хозяйкой».

«Моя мать и сестра служили у большевиков. Мне тогда пришлось бросить гимназию, чтобы готовить обед, убирать в доме, стирать и смотреть за маленьким братом. Все это тяжело было для меня, двенадцатилетней девочки».

«Бедная мама должна была поступить на службу… прибежишь из гимназии, схватишь соленый огурец без хлеба, съешь и начинаешь дрожать на сундуке, укутавшись в шубу. Согреешься… бежать за мамой… такое малокровие, что она не могла ходить…»

«Приходилось ходить в лес в 14 верстах от города. Слабая, изнуренная тащишься туда, наберешь немного дров, выйдешь из лесу, встретит какой-нибудь комиссар и все это отберет».

«Мамочка не выдержала тифа и скончалась. Папа не мог остаться и уехал на фронт… Старший брат лежал в госпитале… Мы остались одни. Я была самая старшая – мне было 8 лет, и у меня на руках была сестра 5 лет и брат 7 месяцев… На Принцевых островах ¹⁷ мой младший брат, оставшийся после мамочки грудным ребенком, не мог перенести этого – он заболел и умер».

«В дом ворвалась… шайка “зеленых” и убила маму и папу, это был такой страшный удар для меня тогда, тринадцатилетней девочки, что я несколько дней ходила как помешанная… Я осталась одна на всем большом чуждом свете и с маленькой пятилетней сестрой на руках, и никого, никого из близких и родных не было у нас… После сыпного тифа старалась найти себе хоть какое-нибудь дело. Приходилось слабой девочке не по силам работать. Приходилось носить воду, рубить дрова, готовить обед, смотреть за двумя маленькими детьми, но нравственно я была удовлетворена».

Следует еще сказать, что мальчики и девочки отличаются в своих сочинениях еще в двух отношениях. Первые дают более богатый фактический материал, их описания точнее и ярче, затем они гораздо больше рассуждают, а иногда и резонерствуют, вторые зато эмоциональнее и потому более раскрывают свой внутренний мир. В их сочинениях семье и родителям посвящено несравненно больше места, чем у мальчиков, которые, особенно в старших классах, иногда совершенно о них не упоминают. Кроме того, пробыв те годы, когда их братья были на фронте, дома или в учебном заведении, они грамотнее пишут и глубже вошли в школу. Резюмируя, можно сказать, что нормальная обычная дифференциация полов в период, совпадающий с прохождением через средние классы средней школы, благодаря указанным выше причинам сказывается теперь резче. Резкая разница детей младшего и старшего возраста, рассмотренная в отношении их пола, особенно сказывается в отношении к ним школы и их к ней – места, которое школа в их жизни занимает, и ее роли для них.

Дети, находящиеся в современной эмигрантской школе, в зависимости от возраста, могут быть поделены на две группы, которые можно обозначить как учащихся и доучивающихся. 10–14-летние дети, несмотря на страшные, но для многих уже, слава Богу, туманные, выцветшие и потускневшие именно «воспоминания», – уже нормальные учащиеся. Конечно, надо отбросить при этом то, что нарушает их приближение к типу нормального ребенка, а именно не только личное прошлое, но и теперешнее положение многих из их родителей, о котором они пишут. Выбитые из колеи, все еще не устроенные, живущие без перспектив, сегодняшним днем (день да ночь – сутки прочь), в непривычной обстановке, бедные, а еще более непривыкшие к бедности, не выработавшие по отношению к ней иммунитета, – они заботят своих детей, и отклики последних на это многочисленны: «папа не устроился», «мама не работает» или «теперь, слава Богу, папа зарабатывает», «нам было трудно» и т. д. Колебания в одном сочинении между «нам жилось хорошо» и «нам жилось плохо» не редки. И все же это настоящие учащиеся. Это заметно сказывается на их несравнимой со старшими классами относительной грамотности, литературности и психической уравновешенности. Можно сказать, что школа ввела их в нормальные берега ¹⁸. В старших классах положение совершенно иное. Ученик средней школы, голодавший и скитавшийся по всей России, на глазах у которого убили его родителей, избитый и сидевший в чрезвычайке, затаивший горячее чувство мести, принявший участие в гражданской войне с целью отомстить за смерть близких, иногда расстреливавший и почти всегда не могущий этого забыть, много раз раненный, побывавший в плену у красных и бежавший от них в армию, вернувшийся в школу в тот же класс, в котором он был 7 лет тому назад, израненный не только физически, но и душевно, – не может быть приравнен к нормальным учащимся средней школы, как бы страстно сам он этого ни хотел, и как бы добросовестно он ни занимался. И можно только удивляться, что и с ними, по их собственному свидетельству, школа сделала чудеса.

Если велик результат излечивающего воздействия школы на детей, то и сознание ими ее роли для них исключительно. Роль эта многообразна и несравнима с прежней.

«Я учусь в русском реальном училище уже четвертый год, его хотели закрыть, но на счастье оно спаслось».

«Я не знаю, что бы мы делали, если бы мы не были в гимназии, – пришлось бы умирать с голоду».

«Училище – это все, что осталось у нас вдали от родины. И когда входишь в него, то чувствуешь все то родное, русское, которое вносит оно в наши души».

«Тем более мы оценили свою школу: это… для нас как бы островок родины, и, если Россия уходит в даль, – наша школа не дает совсем оторваться от прошлого».

Из материала, мной изучавшегося, возникает ряд значительных и глубоких специально педагогических проблем. Вопрос о переросших учениках, об отсутствии какой-либо грани между учениками 5-го, 6-го, 7-го и 8-го классов, т. к. зачастую даже в 5-м классе попадаются ученики старше, чем в 8-м, наглядно выявляющем расхождение неизбежно интеллектуальных школьных критериев с критериями жизни, и многие и многие другие.

В общей массе детей – распространяя на себя все то, что было сказано о старших и младших, – особняком стоят дети-казаки и кадеты. Особняком в нескольких отношениях, кое в чем имея и общие черты, кое в чем и разнясь. И те и другие – это квалифицированные жертвы революции. В этом их общее. На их долю пришлось больше, чем на долю других детей.

Если дети индивидуально пострадавших родителей ощущали, что хотя и безвинно, но их родители и они все же страдают как таковые – лично, то дети-казаки не ощущали и этого момента, они страдали как представители группы и даже территории. Дети офицеров регулярно отмечают: «мой папа был офицер, и его хотели убить», и даже больше: «и потому его хотели убить». Казаки отмечают то же, но уже вне зависимости от чина. Они живут в местностях, подвергающихся разгрому не поквартирно, а постанично.

«В 1919 году я прибыл к себе в станицу и, конечно, увидел ее не такой, какой покидал. От своего дома я увидел лишь только груды кирпича».

Свидетельства кадетов иные. Они не только связаны с преследуемой территорией – здания их корпусов обстреливались красными и зелеными (в Москве, Полтаве), – но они отчетливо ощущают, что они уже не дети «преступников», а сами «преступники». Бесконечны их свидетельства, и бесконечно эти свидетельства трагичны. Корпуса, и в том часто была причина особой тягостности судьбы их воспитанников, так же как институты, находились, как известно, далеко не во всех даже губернских городах; родители зачастую издалека привозили в них детей… 1917 г., отречение Государя, недоуменное непонимание происшедшего, октябрьский переворот, обстрел корпуса из орудий и взятие его штурмом; нежелание детей снять погоны, убийства многих из них – и старших и младших. Или поездка к родителям среди моря серых шинелей, «также» возвращающихся «по домам» и редко к ним дружественных, или бегство на Дон к генералу Корнилову, или превращение корпуса в коммунистический приют с жестокими и первобытными способами «перевоспитания». Все это налагает на детские лица особую, лишнюю, им одним присущую, дополнительную скорбную складку. Только в 1919–1920 гг., когда они то сами съезжаются, то собираются военным командованием опять в корпуса: в Полтаву, Владикавказ, временно – проездом в Грузию, Новочеркасск, Одессу и Крым, а потом частью в Египет ¹⁹, – положение их становится как будто легче, чем детей, семьи которых бегут индивидуально. Но и здесь отступление пешком зимой из Новочеркасска до Кущевки или из Владикавказа по Военно-Грузинской дороге во Мцхет полно тяжелых и вместе с тем трогательных сцен. Неожиданная эвакуация, колебания между остающейся матерью и корпусом, решимость матери на разлуку, прощание с ней – многократно повторяются в их рассказах. «Наша тесная кадетская семья, наш родной корпус» – фразы, встречающиеся в их сочинениях очень часто, – для них не фраза. У них много общего друг с другом, включительно до путешествий. Прочтя сотню их сочинений, уже знаешь, что если сочинение начинается с упоминания о Псковском корпусе, то скоро попадешь в Казань, Омск, Владивосток, Шанхай, Цейлон, Порт-Саид и Югославию, если с Московского, то надо ждать Полтаву, Владикавказ, Мцхет, Батум, Феодосию и все ту же Югославию, приютившую всех их. Проторенные дороги на «юг» маленьких перелетных птичек.

Их история, если и не так уже резко отличается от истории других учащихся – детей средней русской семьи с «обычными» для периода 1917–1921 гг. испытаниями, – то, во всяком случае, менее разнообразна, почему ее легче изложить. Есть и специфические черты, легко отделяемые и любопытные.

Проследим ее по собственным рассказам авторов. Своими словами этого передать нельзя ²⁰.

Первое воспоминание о революции. Февраль

«Директор вынул из кармана телеграмму и начал медленно читать. Наступила гробовая тишина: “Николай II отрекся от престола”, – чуть слышно прочитал он и тут не выдержал старик, слезы одна за другой, слезы солдата покатились из его глаз… “Что теперь будет?” Разошлись по классам, сели за парты, тихо, чинно, было такое впечатление, что в доме покойник. В наших детских головках никак не могла совместиться мысль, что у нас теперь не будет Государя».

«После отречения Государя вся моя дальнейшая жизнь показалась мне такой серой и бесцельной, что когда корпус был распущен, я ничуть об этом не пожалел».

«Нас заставили присягать Временному Правительству, но я отказался. Был целый скандал. Меня спросили, отчего я не хочу присягать. Я ответил, что я не присягал Государю, которого я знал, а теперь меня заставляют присягать людям, которых я не знаю. Он (директор) прочел мне нотацию, пожал руку и сказал: “Я Вас уважаю!”».

«Солдаты, тонувшие в цистернах со спиртом, митинги, семечки, красные банты, растерзанный вид».

«Вся Тверская украсилась обгрызками семечек».

«Помню, как кадеты бежали группами из корпуса на фронт, как их ловили, возвращали обратно и сажали в карцер».

Октябрь. Первые дни

«Вечером большевики поставили против нашего корпуса орудия и начали обстреливать корпус и училище. Наше отделение собралось в классе, мы отгородили дальний угол классными досками, думая, что они нас защитят. Чтобы время быстрее шло, мы рассказывали различные истории, все старались казаться спокойными; некоторым это не удавалось, и они, спрятавшись по углам, чтобы никто не видел, плакали».

«Первый снаряд, пущенный в наш корпус, попал в нашу роту. После этого нашу роту повели в подвал, причем впереди роты несли ротную икону. В подвале у нас часто были молебны. Такая жизнь продолжалась неделю».

«Через несколько дней в корпус, когда все стояли в церкви, ворвалась банда. Первая и вторая роты были вызваны из церкви и выгнали толпу из корпуса».

«Мы сидели как ни в чем не бывало на втором уроке, и вдруг разом посыпались пули по нашему классу; стекла летели вовсю. Дежурный офицер скомандовал: “Ложись”, и мы на животе поползли с третьего в нижний этаж, где и находились без всякой надежды на продолжение своей короткой жизни. Но все прошло благополучно. После долгой осады корпус был сдан и к нам был назначен комиссар».

Присяга новой власти

«Когда нас привезли в крепость и поставили в ряд для присяги большевикам, подошедши ко мне, матрос спросил, сколько мне лет. Я сказал: “Девять”, на что он выругался по-матросски и ударил меня своим кулаком в лицо; что потом было, я не помню, т. к. после удара я лишился чувств. Очнулся я тогда, когда юнкера выходили из ворот. Я растерялся и хотел заплакать. На том месте, где стояли юнкера, лежали убитые и какой-то рабочий стаскивал сапоги. Я без оглядки бросился бежать к воротам, где меня еще в спину ударили прикладом».

«По канавам вылавливали посиневшие и распухшие маленькие трупы (кадет)».

«Нам сняли погоны. Отпустили, вернее, погнали по домам. Вскоре разрешили опять приехать, но преподавателей переменили».

«Корпус с октября переименовали в трудовую школу, но жить там трудовым людям было не под стать… трудовые ученики ели только тухлую воблу».

«Расформировали наш корпус, распылили его по всяким приютам. Там нас кадет всячески притесняли… за малейшее ругали… выгоняли на все четыре стороны. Многие из выгнанных гибли – жестоко наказывали».

Самочувствие детей

«В моей душе столько накопилось горечи».

«Нас “товарищи” называли “змеенышами контрреволюции”, как обидно было слышать такое прозвище!»

«Нравственная жизнь в эти годы была ужасна. Жил и чувствовал, как будто я живу в чужой стране».

«Чувствовать, что у себя на родине ты чужой, – это хуже всего на свете».

Обращение советской власти к юнкерам и кадетам за помощью

«В начале 18-го года татары хотели устроить свое ханство в Казани. Новое правительство прислало телеграмму к нам и юнкерам, чтобы не сдавались татарам, и обещало прислать поддержку. Юнкера и кадеты дрались с ними три дня. Татары подъезжали к нам очень близко и били по зданию. Малыши-кадеты переходили с одной стороны здания на другую, а старшие выбегали и отбрасывали татар. Подмоги не было прислано. Юнкеров татары оттеснили в кремль, а кадетов в свое здание, и мы принуждены были сдаться. Нас татары вначале не трогали, но юнкеров не оставляли в живых, даже тех юнкеров, которые были в корпусе и прямо заявляли татарам, что они юнкера, и их выводили и рубили».

Поездка домой

«Вагоны полны солдат; стекла выбиты, в воздухе белой пеленой расстилается едкий махорочный дым, толкотня, ругань».

Дома

«Встретил меня полковник, и я отдал ему честь. Он сказал: “Я старый полковник, был храбрый, говорю вам по совести, чтобы вы сняли погоны, не рискуйте своей жизнью… кадеты нужны».

«Император убит. Я оставил это известие без внимания. Разве может Император быть убитым! Разве найдется такой человек, у которого поднимется рука на Императора?»

Поиски родных и возвращение в корпус

«Я поехал в Батум, чтобы разыскать родных, и, не узнав о родных, поехал зайцем в Тихорецкую, но в Тихорецкой я их не нашел; мне сказали, что они поехали в Петроград; недолго думая, я поехал в Петроград. Из Петрограда поехал в Туапсе; отдохнув немного у знакомых, поехал в Одессу, где также не нашел родителей и поехал в корпус» ²¹.

«И вот после долгих мытарств попал я в N-ский корпус, где директором был генерал X, этот человек всегда поддерживал нас в тяжелые минуты, хотя самому ему было тяжело».

«Наш директор заменял нам отца».

Эвакуация

«Нам объявили, что корпус эмигрируется».

«Отец мне посоветовал не ездить домой, так как он был болен. Я решил отступать с корпусом».

Прощание

«Наступил день эвакуации… С глубокой тоской простилась мамочка со мной и благословила в тяжелый далекий путь».

«Помню также, в самую последнюю минуту, уже со всех ног бросившись бежать к корпусу, я вдруг вернулся и отдал матери свои часы-браслет, оставшиеся мне от отца. Еще несколько раз поцеловав мать, я побежал к помещению, чтобы где-нибудь в уголке пережить свое горе».

Отступление Донского корпуса ²²

«…Большевики были в 40 верстах. Мы, младшие кадеты, были возбуждены. У многих был замысел бежать на фронт. День 22 декабря склонялся к вечеру, когда нам объявили, что в 8 часов вечера корпус выступает из города. За полчаса до отхода был отслужен напутственный молебен. И сейчас я ярко представляю себе нашу маленькую уютную кадетскую церковь, в полумраке которой в последний раз молятся кадеты. После молебна была подана команда выстроиться в сотни, где сотенный командир сказал несколько слов… У командира, который смотрел на кадет мальчиков, стоявших с понуренными головами, блеснули на глазах слезы. Видно было… что он искренно жалел нас. Наконец мы, перекрестившись на кадетскую сотенную икону, подобравши свои сумочки, тихо стали выходить из корпуса. Это шествие… напоминало похоронную процессию. Все молчали… Часов в 9 вечера мы вышли из города… нас нагоняли обозы… всадники, извещающие… что фронт недалеко, что большевики нас могут настигнуть… бодро ступали по дороге с винтовками за плечами… среди нас были слабенькие… мы ободряли, облегчали их, помогали нести вещи. Чувствовалось сильное воодушевление».

«Особенно жалко было смотреть на малышей, среди которых попадались 8 и 9 лет… завернутые в огромные шинели, с натертыми до крови ногами, плелись за обозом… Кадеты помогали друг другу и шли, шли и шли».

«Идти было очень трудно, особенно маленьким, которые плакали и часто падали в глубокий снег, но все-таки продолжали идти вперед».

«Помещение, отведенное для нас ²³, было очень маленькое, так что пришлось спать, согнувшись на корточках, или совсем не спать. Так проходили мы станицу за станицей, село за селом; дошли до Кущевки… Погрузившись на поезд, мы облегченно вздохнули».

«Приехали в Новороссийск, где умер наш директор и еще много кадет».

Отступление Владикавказского корпуса ²⁴

«Кадеты… обернувшись на оставшееся позади здание, шептали: прощай, прощай, прощай! Прощай, дорогое гнездо кадет, прощайте, зеленые горы».

«Я очень устал, сидя на одном камне, не мог встать».

«Было очень холодно, снег был глубокий, я чуть не замерз, ноги и руки окоченели, я не мог идти и упал, меня подняли незнакомые казаки и повезли на подводе».

Отступление Одесского и Киевского корпусов ²⁵

«В этом же месте Киевский и Одесский корпуса тоже хотели перейти (границу), но их обстреляли румыны из орудий, и они, несчастные, не спаслись».

На пароходе в Египет

«Нельзя не отдать должного директору корпуса, который делил с нами последний кусок хлеба. Он проводил целые дни на палубе среди кадет, подбодряя их и внося своим присутствием и примером даже веселость».

В Египте

«Этот лагерь находился далеко в пустыне, и пищу привозили на верблюдах, которые шли целыми вереницами».

«Там мы жили в палатках среди колючек и камней; нигде даже не было деревьев – и только море, камни и колючки окружали нас».

«Жить все-таки было бы невозможно, если бы не наш директор, который с большой энергией улучшал наше положение».

«Я не ел иногда и ходил по пустыне и вспоминал свой дом… весенние вечера дома… поле с лошадьми, и все это мне было милым и дорогим».

Из Египта в Болгарию

«Донской корпус перевозили в Болгарию. Лица у всех были печальные, как будто расстаются со своим домом… Прощай, наш Египет!.. тяжело стало на душе. Пароход тронулся… Наш кадетский оркестр заиграл марш. Чем ближе к Константинополю… какая-то новая тоска одолевала нас. Вдруг закричали: “Вот Константинополь, вот Константинополь!” Но не доброе эти крики предвещали… На следующее утро было объявлено, что 200 кадет младших классов будут оставлены в Константинополе в одной из школ. И тут разыгрывается трагедия. За последние два года, т. е. в Египте, мы так сжились друг с другом, что это было одно семейство, одни и те же интересы, и каждый стоял горой друг за друга, и каждый из кадет был братом моим. Мне тяжелее было расставаться с корпусом и с кадетами, чем со своими родными. “Строиться на верхней палубе”, – крикнул дежурный кадет… Директор сказал речь… Напомнил родину, Дон, донское казачество. Многие плакали… Речь кончена, и все, которые должны были высаживаться, кинулись к директору, как отцу родному, с плачем и слезами, чтобы их оставили и не отправляли… Директор не в силах был дольше смотреть и ушел. Товарищи стали прощаться друг с другом, как братья, я не могу описать эту трогательную сцену… В гимназии я уже три года, а все мои мысли и вся моя душа с моими бывшими товарищами и дорогим директором, и все светлые мои воспоминания остались с корпусом».

Прибытие в Югославию

«Когда мы ехали, то по дороге на станциях многие жители подготовляли заранее кульки со сладостями, и вообще было очень много пожертвований».

«Сербы нас встретили очень хорошо. На станции они дарили кадетам подарки, давали вина кадетам, чтобы кадеты разогрелись».

Воспоминания о погибших товарищах

«Сколько там погибло дорогих нам кадет».

«Сколько их было… героев, еще мальчиков, беззаветно отдавших жизнь свою за правое дело».

* * *

Девичьи институты, эти прежние во многих отношениях спутники корпусов, в некоторых моментах повторяют их печальную судьбу. Вот описание девочки-институтки о роспуске института:

«К нам пришла инспектриса с заплаканным лицом и сказала нам, что мы должны оставить здание. Забрав часть моих вещей – взять все было не по силам десятилетнему ребенку, – я вышла на улицу. Это было перед Пасхой. На улице было холодно. Адрес матери я знала, но дойти сама не могла. Я шла и плакала. “Чего ревешь?” – раздался надо мной грубый голос. Я остановилась и с изумлением смотрела на незнакомое мне, красное, пьяное лицо. К такому обращению я не привыкла и не могла еще прийти в себя. “Ну?” – толкнул он меня. “Нас прогнали большевики”, – захлебываясь от слез, проговорила я. Злой хохот потряс тело большевика. “Так вам и надо, ишь буржуенок! Порасстрелять бы вас всех”. Вокруг нас образовалась толпа, я стала плакать сильнее. Вдруг я почувствовала, что меня кто-то поднял на руки. Я оглянулась. На меня смотрело приятное добродушное лицо мужчины. Узнав мой адрес, он понес меня домой».

Дети вообще нежно прощаются с родными местами, уезжая в неизвестную даль.

«Высунувшись из окна, я смотрел затуманенными от слез глазами на свой родной город, пока он не скрылся у меня из глаз».

«Погрузка кончилась, поезд тронулся, и слезы катились из глаз при виде того, как город родной скрывался где-то вдали».

Дети-казаки и казачки во многих отношениях стоят особняком. Они страстно любят свои станицы и находят для изображения этой любви яркие краски и запоминающиеся образы.

«Когда полк проезжал мимо церкви, к брату стали подъезжать казаки, прося его: “Ваше Благородие, отпустите у храма землицы родной взять”. Эти закаленные рядом войн казаки плакали, когда набирали “родной землицы” у алтаря, бережно сыпали в сумочку и привязывали ее к кресту».

Защита «родной станицы» приобретает в глазах детей-казаков особое значение.

«Мне в это время казалось, что если мы не пустим большевиков в станицу, то Россия спасена».

Казачьи сочинения наполнены описаниями природы.

«Весна! Степь красивым ковром запестрела кругом по-над хутором. Через неделю хутор потонул в зеленых садах… К вечеру тучи затянули небо, ночь легла над хутором. Страшная темная ночь! Ни месяца, ни звездочки не видать на небе. Ветер воет… дождь стучит по крышам куреней, жутко одному в такую ночь дома».

Попадаются бытовые сцены с описанием начала революции на Дону.

«На станичных сходках драки. «Артамоновы сыны отца избили!» – “За что?” – “За то, что плюнул на их свободу”. – “А Семен Х-в сыну ухо отрубил”. – “Свобода”».

Если девушки вообще, не находя исхода для своего чувства в активной борьбе с людьми, обидевшими или убившими их родителей, изливаются в выражении бесконечно нежного чувства к дорогим им людям, и особенно к отцам, то у казачек – и это резко выражено в их сочинениях – любовь к отцу приобретает характер культа.

«Папа сидел с друзьями и молча, глядя на раскаленные угли, курил папиросу ²⁶. Мне всегда хотелось узнать, о чем он думает, всегда хотелось вылезти из-под целого ряда бурок, обнять его и сказать: “Папа, не грусти”. Красным пятнышком светился огонек его папиросы, бледно освещая его лицо… Любила его горбинку на носу, любила его черные, полные доброты глаза, любила мягкий родной голос».

Многие из детей-казаков по-взрослому непримиримы и рассказывают об этом своеобразным языком.

«Сначала похоронил своего родного братца, проводил племянника, проводил своего любимого папашу, а потом и сам со своим родным братцем (инвалидом) выехал из дому и вот до сих пор нахожусь в отступлении. Жалко было покидать свою мамашу, а ей и подавно жалко было меня пускать, но я настоял на своем: покушал я от них, чертей, и не хотел больше оставаться».

Кадетские корпуса и девичьи институты насчитывают в своих стенах, как уже говорилось, немало не только одиноких, но и сирот. И это придает их воспитанникам особый облик, усугубляемый еще и тем, что сейчас они кроме того и «национальные сироты». Лишенные семьи, а через нее и разностороннего вхождения в жизнь, они часто беднее кругозором, сосредоточеннее на одном, но углубленнее в достигнутом и осознанном. У них особое отношение к своим учебным заведениям, если и не заменившим им (незаменимых), то заместившим для них и семью, и родину. Это же, с другой стороны, ставит в исключительное положение и всех тех, кто возглавляет их школы или вообще посвящает себя их воспитанию.

«Она заменила нам родную мать».

«Наш директор заменил нам отца».

Эти лучшие и бесконечно ценные, а вместе с тем так тяжко обязывающие аттестаты, выдаются этими сиротами нередко. Таков же и состав учащихся и в двух английских школах в Турции, и отзывы детей об иностранцах, не несущих на себе национальной обязанности: заботы о русских детях и посвятивших себя их воспитанию, также глубоко трогательны.

«Школа переводится на малоазиатский берег в Эрен-Кей ²⁷, где проживаю и по сие время… благодаря Бога и людей, у которых осталась… жалость к людям, не имеющим ни родителей, ни крова».

Таковы те самые общие сведения об авторах сочинений, которые почерпнуты у них из их же работ.

* * *

Что представляют собой детские работы с литературной точки зрения: в каком виде и форме изложены их воспоминания и в чем, наконец, особенность этих сочинений, в чем отличие детских воспоминаний от таковых же взрослых?

Все детские сочинения можно грубо разбить на три группы: это или чистый рассказ, или рассказ, осложненный лирикой, то характера элегии или оды, реже сатиры, и, наконец, или чистая лирика, или голое рассуждение, в которых нет ни имен, ни дат, ни событий, а в рассуждениях ни одного слова и об их авторах, а лишь попытка: или как-то эмоционально откликнуться на события, или сделать выводы из пережитого, и притом не самим автором, а всей Россией; попадается и неприкрытое резонерство. Эти типы сочинений нечасто встречаются именно в таком чистом виде, и трудно было бы прикрепить их к определенному возрасту. Многие – и младшие, и старшие – поняли свою задачу, как сообщение сведений типа curriculum vitae, другие свели его на записи характера ничего не говорящих протоколов, но это не так уже часто. Все же приближенно можно сказать, что чистые воспоминания принадлежат по преимуществу мальчикам младшего возраста и девушкам вообще. Юноши дают очень много картин боевых эпизодов, и даже с чужих слов, как самое яркое, «необыкновенное», что они видели и слышали, головокружительных приключений типа (не по их вине) уголовных романов, часто – тонкие и глубокие психологические этюды, страшные и кровавые рассказы; есть, понятно, и сочинения непреодоленного гимназического типа. Характерно, что в сочинениях покаянного характера, принадлежащих вообще юношам, изредка еще встречаются упоминания о разврате, но воспоминания и юношей, и девушек совершенно лишены любовного элемента ²⁸. В общем можно сказать, что ценность сочинений старших в том, о чем они пишут, – в их содержании, в том, что их воспоминания суть свидетельские показания, и притом что свидетели рассказывают о преступлениях, совершенных на их глазах или даже с ними самими, когда они были еще маленькими детьми. Дети видели, знают и рассказывают столько, сколько видели и могли бы рассказать разве только их мучители. Благодаря своему возрасту они часто проникали в такие места, куда не пробраться взрослому, и фотографически запечатлевали виденное. Кроме того, часто, избив и надругавшись над ними, их «все-таки» выпускают оттуда, откуда взрослые, испытав для начала то же, живыми уже не выходят, и поэтому это как бы свидетели, пришедшие с того света, как бы мертвецы, вставшие из гроба, чтобы обличить своих убийц.

Ниже будут приведены примеры их свидетельств.

Сочинения старших – это история о том, что видели и испытали русские дети с 1917 г. по 1921 г. в России, написанная ими самими, и в этом, и, пожалуй, только в этом, их исключительное значение, поскольку мы говорим о самих сочинениях детей, а не о тех выводах, которые можно из них сделать.

Совершенно иное надо сказать о сочинениях младших. Эти сочинения, хотя также заключают в себе «богатый» и страшный фактический материал о пережитом детьми, но центр их значения не в этом. Их не только значение, но и прелесть не в том, о чем, а в том, как они пишут. Непередаваемое очарование их воспоминаний в той прозрачной безыскусственности, ясной и открытой непосредственности, с которой они повествуют о своем горе и о своих испытаниях. Неожиданность, смелость и яркость образов, чистота языка, искренность чувства, нелукавство мысли – в этом извечном моменте детскости – главное обаяние и несравнимая убедительность сочинений. Благодаря тому, что дети не негодуют там, где взрослый не удержался бы от этого, обвинения их, отзывы и замечания еще сильнее, т. к. совершенно лишены какой-либо преднамеренности.

«Сделали обыск и взяли маму в тюрьму, но после 3 недель отвезли маму в Екатеринодар, я подошел попрощаться, а красноармеец ударил меня по лицу прикладом – я и не успел».

«Мы занимали одну маленькую комнату, она была, вероятно, богатых хозяев, так как в ней было очень много дырок от снарядов».

Желая наглядно определить, чем отличались так называемые «первые большевики» от вторых, мальчик пишет:

«Через месяц большевики заняли Киев, тогда не было чрезвычайки, а расстреливали на улицах».

Короткая фраза сразу открывает способ «путешествий» за последние годы:

«Когда я ехал в Новый Сад ²⁹, мы ехали не на паровозе, а на извозчике».

Естественно, что фактического материала в них меньше, ибо и память-то у них короче захватывает; но от этого они не становятся менее интересными и значительными, ибо относительная со старшими «скудость» фактического материала в полной мере окупается их неустранимой внутренней достоверностью. И хотя в них гораздо меньше специфически современного и гораздо больше общедетского, но и в отношении современности их свидетельства приобретают особый смысл, давая жуткое и нестерпимое сочетание: первозданной детской чистоты и всей той грязи, крови и предела человеческого падения, которые дети не только видели, но в которые их судьба и безжалостно погружала. Это фон, на котором особенно режуще выступают события памятных лет. Некоторые начала сочинений детей, их определения, их слова и образы запоминаются как формулы; сочинения перемежаются описаниями замечательной художественности, словесная беспомощность некоторых искупается передачей внутренней музыки событий. Большое количество приводимых ниже, по преимуществу коротких цитат, выбранных из сочинений детей, как нам кажется, подтвердят и иллюстрируют наши утверждения. Благодаря большому их количеству и разнообразию тем они не только дадут возможность познакомиться с тем, как дети пишут, но и попутно «познакомиться» с самими детьми и с их жизнью. Подбор цитат – почему данное выражение, а не другое обратило внимание пишущего эти строки, – понятно, субъективен и не может быть обоснован. Так как суть их все же не в содержании, то их очень трудно классифицировать, и рамки, в которые они только для удобства чтения вставляются, рубрики и заголовки, совершенно условны. Приводятся здесь также и слова старших юношей и девушек, но их здесь относительно немного и их легко можно отличить по языку. В оправдание цитирования последних приведу очень меткое замечание подростка в качестве вступления:

«Я пишу теми словами, какими мне все это казалось».

Вот несколько «начал» сочинений:

«Вдруг совершенно неожиданно для меня Государь отрекся от престола».

«Когда на Хасаф-Юрт наступали чеченцы».

«Один раз, когда папа был на войне, и мама служила на службе, и няня была дома, вдруг совсем неожиданно вошли к нам большевики».

«Как-то раз, когда я поссорился с сестрою и вместо обыкновенного “спокойной ночи” я сказал “неспокойной ночи”, так и было: ночью меня разбудили дедушка и мама, слышались выстрелы… Ночь была холодная. Мы вышли из дома, войдя в какой-то подвал».

Вот окончания:

«Мне было тогда пять лет, я помню, как меня все любили и баловали, но я к этим ласкам относилась очень равнодушно и даже не любила, когда меня осыпали поцелуями и теснили объятиями; и вот после долгих собираньев, мы, наконец, собрались ехать за границу. В каких удобствах мы ехали, описывать я не стану, потому что я думаю, что каждый поймет и, наверное, знает, как и что».

«Когда мы приехали в Петроград, то первым долгом к нам пришел какой-то комиссар и стал искать оружия, залез в сундук и нашел там маленькую коробочку от колец и брошек, взял ее и стал смотреть. Тогда мама сказала: “Что вы в таких маленьких коробочках ищете оружия”, – тогда комиссар строго сказал: “Прошу в мои дела не вмешиваться”. Мама сказала: “Хорошо”. Потом мы сели на пароход и поехали в Сербию».

Некоторые заключения детей по-детски неожиданны.

«Когда мы проезжали берег Италии, то нам отдавали честь немцы».

«Этот дом называли сумасшедшим, потому что там жило много детей».

«Когда я ехала, мне было очень весело. Папа по дороге заболел, и нас обокрали».

«Однажды снаряд попал к нам в квартиру, был страшный переполох, т. к. мы еще не привыкли к таким случаям».

«Поезд назывался “Максим Горький”, и действительно мы поехали не спеша».

Изредка дети шутят, иногда иронизируют.

«В Константинополе я сел на “Австрию” и поехал в Сербию и надеюсь со временем вернуться в Россию».

«Одного мальчика спросили: “Ты коммунист?” – на что он ответил: “Нет, я православный”».

«Ехали мы в тесноте и в обиде».

«Было найдено много контрреволюционного, то есть чайные ложки, мамины кольца и т. д.».

«Золотые часы, которые папа оставил мне, приняли за оружие».

«И грабили по мандатам и без мандатов».

Вот некоторые отзывы и определения.

«Это были гады, пропитанные кровью, которые ничего не знали человеческого».

«Я начинала чувствовать ненависть к большевикам, а особенно к матросам, к этим наглым лицам с открытыми шеями и звериным взглядом».

«Часто попадались зеленые, т. е. дезертиры».

«Наш поезд был остановлен зелеными, т. е. разбойниками, которые жили в горах и нападали на поезд и на проходящих пешеходов».

«Я пошел в комнату и увидел, что какие-то люди лежат и стреляют; они себя называли зелеными; я не понимал, что это за люди, – на другой день они были красные».

«Вскоре начались так называемые дни бедноты, это у всех отбирали белье и вещи».

«Помню злых комиссаров, которые называли друг друга товарищами».

«Мама не могла приехать ко мне, потому что большевики буянили».

«У нас появилась чрезвычайка и разные большевистские выдумки».

«В это время был сильный голод, и каждый человек молился Богу, чтобы дожить свою жизнь до конца».

«Все стали грубыми, озлобленными и голодными».

«Наступило мучительное время, когда все забирают, и сам не знаешь, может быть, и тебя возьмут».

«Из России, как из дырявой бочки, все более и более приливало красных» ³⁰.

«Из России я уехал по следующим причинам: когда наши неприятели начали нас беспокоить, то мы были принуждены выехать оттуда в другой город».

«Комиссар сказал, что паспорт наш венгерских подданных и что он не имеет права расправляться с нами».

«Об этом ужасном годе у меня остались смутные воспоминания, т. к. я была еще довольно мала, но все же помню его, помню что-то красное вокруг».

«Стали делать что-то с царем и выпускать каторжников… Папу увели в тюрьму из-за каких-то бумаг и взяли много вещей».

«Это были большевики, которые вскоре заняли нашу родную землю».

«И жили мы очень хорошо, но вот случилось несчастье – пришли большевики и разграбили все русские владения».

«Большевики все больше и больше забирали русскую землю».

«Я понял, что при большевиках, как они себя называли, нам, русским, хорошо не будет».

«Я спрашивал у своей матери: зачем это все, разве наша родина будет населена другими? Но мать только молча кивнула головой».

Вот образцы уже не определений, а суждений и сентенций, имеющих характер некоторых заключений ³¹.

«Я купил себе красную ленту и повесил над кроватью, но потом, когда узнал в чем дело, проклинал себя за то, что купил эту паршивую ленту».

«Я сначала думала, что все делается к лучшему, но потом дела пошли хуже, и я поняла, что такое революция».

«Началась революция. Несмотря на свои десять лет, я сразу же понял, что все кончено».

«Помню выкрик одной старухи по их адресу: “У, проклятые! Ишь понацепили красного тряпья, так и Россию кровью зальете, как себя бантами разукрасили”. И оно так и вышло».

«Они собирали людей и говорили, что все будут равны между собой, и что они будут помогать бедным, и что все будут товарищи. Но все вышло наоборот. Голод, притеснения, убийства».

«Мой папа был полковник, дед генерал, и поэтому мы не могли оставаться больше».

«Я увидел израненных офицеров, только что возвратившихся с фронта и нашедших конец свой на родине».

«Ложась спать, я забыла помолиться Богу, и в эту ночь убили папу».

«Опять начались обыски и расстрелы, идя по улице, чувствовался запах тления, приносимый всегда с собой большевиками».

«Я почему-то была уверена, что мы не скоро вернемся обратно, потому что уж очень тяжело было уезжать из России».

«Россию посетил голод, мор и болезни, она сделалась худою, бледною, оборванною нищенкою, и многие покинули ее со слезами на глазах. Бежали от нее и богатые и бедные».

«Штыками, пальбой провожала меня Родина. Прощай, больная Мать!»

«Наконец обрушился камень на Россию и раздавил ее».

«Человечество не понимает, может быть, не может, может быть, не хочет понять кровавую драму, разыгранную на родине… Если бы оно перенесло хоть частицу того, что переиспытал и перечувствовал каждый русский, то на стоны, на призыв оставшихся в тисках палачей ответило бы дружным криком против нечеловеческих страданий несчастных людей».

Приводимые ниже детские отклики на все ими виденное и испытанное, уже не рассуждения, а преимущественно описания, короткие отрывки воспоминаний, редко размышления, так разнообразны не только по внешнему содержанию, но и по внутреннему смыслу, в них заключенному, что, не поддаваясь какой-либо несложной классификации, они располагаются нами по чисто внешнему признаку последовательности описываемых событий. Лишь некоторые мы считаем нужным оттенить.

«Помню первый день революции, я подошел к окну и увидел, как с крыши напротив поднялся голубь и тотчас свалился, подстреленный пулеметом».

«Когда я первый раз вышел из дома, я думал, что на каждом шагу меня укусит собака, и я боялся привидений».

«У нас в печках пеклись куличи, но они сплющились и не могли подняться от сотрясения и гулов орудий».

«Показался грузовик… на нем сидели бабы с красными платками; за ними шла пехота, а за пехотой кавалерия».

«Я до того была напугана большевиками, что ходила, держась за мамино платье; но все-таки я заболела – у меня было потрясение мозга».

«Однажды я пошла гулять, а большевики так выстрелили, что я упала и потеряла штаны».

«Большевики ворвались в дом, схватили моего папу и увели его в тюрьму… На другой день мама и фрейлейн понесли ему обед; я была такая маленькая, что проскочила в ту комнату, где папа сидел, и передала ему все. Большевикам показалось это смешно, и они меня не тронули».

«Когда отец шел домой, то просился в какую-нибудь избу, и его спрашивали, откуда и куда он идет; и он отвечал, что из тюрьмы; тогда его спрашивали, “кто посадил”, и когда он говорил, что большевики, его принимали как родного гостя».

«Французы начали ходить по городу ³² с красными флагами и стреляли от 8 час. утра до 4 часов вечера».

«Начался обстрел… Вот сидим в погребе, темно, горит лампочка, всем не весело, тяжело на душе».

«Раздался выстрел, девушка упала, и из головы у нее потекла кровь. На кровь я подумал, что это лента».

«Единственно, что я помню, это что был обыск в нашей квартире, “товарищи” забрали 3 ф. картошки, 1½ ф. сахара и еще что-то, и мы остались без обеда».

«Вдруг вошла мама, она большевиков не боялась, так как ей приходилось часто с ними расправляться. Но, видя такую картину, страшно испугалась и сказала, чтобы они уходили, что им нечего здесь делать. Они страшно возмутились, говоря, что какое право она имеет им так говорить. Она отвечала, что имеет полное право, потому что ее дом. Они хотели ее побить, но она им этого не позволила».

«Слезы навертывались на глаза, когда смотрел я на своего отца, человека, привыкшего к кабинетному труду, близорукого в пенсне, который босиком, с бичом в руках, шел рядом с волами и кричал умоляюще: “Цоб Бровка, Цобе Лыска!”» ³³.

«Свет от пожара освещал церковь… на колокольне качались повешенные; их черные силуэты бросали страшную тень на стены церкви».

«Многие ораторы умели так захватывающе говорить, что водили за собой толпы. Я помню, Махно говорил речь о свободе и уже уехал он. Только пыль по дороге видна. А толпа все стояла, смотря в даль и шепча: “Батько наш, батько Махно”».

«Когда мать отдала ему все, что нашла, он еще снял у меня и матери золотые кресты и ушел».

«Они ограбили дочиста нашу дачу, и меня и мать расстреляли, но, к счастью, и я и мама оказались только ранеными, и, когда на другой день зеленые были выбиты, нас увезли в лазарет».

«Возле самой насыпи, широко раскинув руки и уставив в небо невидящие глаза, лежал в грязи брошенный солдат; проходящие мимо него крестились и равнодушно проходили мимо».

«На улице до колен лежали всякие новые вещи, примусы, шоколад, материи, тазы» ³⁴.

«Я добрался до города Туапсе, я не мог найти в нем хлеба, куда ни пойдешь, все груши да груши».

«Я даже прослезился, когда смотрел на угол, в котором я не раз стоя плакал».

«Было совсем темно, луна скрылась за тучи, и было жутко; мы сели в челнок и отчалили. Сознание, что каждую минуту нас могут расстрелять, было ужасно. Я слышал биение сердца своего и маминого».

«Ночью босые, без всяких вещей, мы перешли границу».

«Когда пароход отходил от берега, где стоял папа, я страшно плакала, что нет у меня дома, нет у меня родины».

«Катались мы по морям один месяц».

«Однажды вдали показался остров Кипр, думав, что нам тут придется жить, мы очень обрадовались, т. к. остров был красив, но в один прекрасный день пароход начал медленно отчаливать… Вдали показалась земля, это оказался Египет».

«Когда я приехал на тот остров, то я даже не могу описать свою радость – там была трава».

«За горами албанцы стреляли, и очень метко».

«Брат застрелился, папа убит на войне, тетя хотела броситься в море, но мама удержала ее за рубашку, а дальше что было, не знаю».

«Еще помню, когда нас выгоняли из России».

«В гимназии было хорошо: много было детей, и мы вспоминали Россию, нашу родину, и мы не забудем ее, нашу дорогую родину».

«Моя кукла кричит: “Мама”, если ее нажать, и я в честь того, что ее подарил англичанин ³⁵, то я ее назвала по имени Нэлли».

Из общей массы цитат мы выделяем несколько описаний ввиду их особого интереса.

Описания природы

«Дорога была прекрасная… прекрасный сад, виноградники, где-то далеко-далеко слышались удары топора, ночной туман уже начинал сползать в равнины… стало раздаваться пение кузнечиков… Когда я подошел к станции, поезд уже собрался отходить; машинист, стоя у паровоза, показался мне великаном, он, в одной рубашке, с завернутыми до локтя рукавами, подкидывал в печь уголь, его медно-красное лицо было озарено кровавым отблеском играющего пламени» ³⁶.

«9 мая ночью была сильная буря и выпал снег, который лежал три дня, а листья замерзли и были похожи на конфеты».

«В Эгейском море мы были с 1 и по 2 февраля. В ночь под 2 февраля, т. е. накануне Сретения, была чудная ночь, месяц сиял, освещая море, вдали видневшийся Афонский монастырь и нас среди моря, без родины, без дома».

Четыре последующие цитаты с рассказом о смерти родителей – матери и отца, принадлежащие двум мальчикам и двум девушкам, две первые – описывающие, две вторые – осознающие смерть, представляются нам совершенно исключительными.

Описание смерти

«Мы его (отца) не могли похоронить, потому что поезд в это время двинулся. Я не помню, что со мной было, а только запомнил лицо папы, когда он лежал в гробу, он как бы уснул».

«Я смотрела на удаляющуюся станцию и думала о том, что я первый раз еду на поезде. Мы проезжали мимо сожженных селений, поездов, которые потерпели крушение, видели кости людей около вагонов… Когда я приехала, то над мамой что-то читали и пели, меня подвели, и я поцеловала маму в венчик, который был у нее на голове… Ехали мы на парусной лодке, нас приносило к советской земле – все молились Богу».

Здесь смерть близких вложена авторами в рамки общей катастрофы, и в результате это приводит детей к глубокому раздумью, широко открытыми глазами недоуменно смотрят они и тихо рассказывают.

Мысли о смерти

«Мама начала хлопотать отдать меня в какую-нибудь школу; она выхлопотала, а сама умерла».

«Здесь в Сербии мы потеряли нашего дорогого папу. Не вынес он всего. Раньше он держался только боязнью за нас – теперь же, когда мы попали в тихую Сербию, – он покинул нас».

Обе говорят об одном. Первая – лишь намекая, а вторая – уже вполне раскрывая намечающееся утверждение первой. Они заключают глубокую и замечательную в устах детей мысль о жизни, которая поддерживается лишь сознанием еще не выполненного долга, и о смерти, приходящей по его выполнении.

Описания бегства

«Мы решили бежать. Грязь, идет дождь, холод, усталые, голодные, но нужно бежать: большевики по пятам гонятся за нами, не успеешь отдохнуть и высохнуть, как опять бежать. В одной деревне нам предсказал один дурак, что от большевиков разве только в колодезь спрячешься, и верно».

«Колеса ломались, слышались орудийные выстрелы. Мы все ехали вперед и вперед. Когда мы проезжали Симферополь – это было ночью, – нам представилась страшная картина. Горят дома, там где-то стонут, вот разграбленный магазин – здесь хозяйничали зеленые, – вот на уличном фонаре висит повешенный, а мы все едем и едем… впереди непроглядная темнота».

«Едем мы уже целый день, на дворе мороз. Это было в ноябре месяце. Приезжаем мы в какую-то деревушку; там все были больны тифом и черной оспой. Пришли мы в одну хату, а там одна только девочка. Мы спросили, где же ее родные, она нам ответила, что их только что похоронили. Ну, мы у нее и остались. Проспали мы у нее ночь и проснулись очень рано, а сзади за нами гонятся большевики; орудия гремят, бомбы разрываются. Вот уже наконец все стихло, и поехали мы снова быстрее: справа была высокая гора, а слева был глубокий обрыв. Едем мы, едем, вдруг слышим какой-то крик и грохот. Потом мы узнали, что в этот обрыв свалились три телеги. Я страшно боялась, что свалятся и наш дрожки. Ехали мы так целый месяц, и приехали мы в Польшу. В Польше мы сидели три месяца в плену; кормили нас там одним хлебом и селедками; потом папа нашел у себя какой-то паспорт, и по этому паспорту мы выбрались из плена. На границе нам перерыли все вещи и даже у моего брата взяли игрушечный револьвер. Жила я в Сербии целый год не учась. Папа не знал, куда бы меня определить, и, наконец, определил меня в русскую очень хорошую гимназию».

Во всех трех рассказах, особенно в первом и третьем, прекрасно передано, временами в тонах сказок на эту тему, ощущение погони.

Спасение от смерти

«Толпа в несколько человек направилась к сараю, в котором спрятался отец. Мое сердце усиленно забилось, в голове зашумело, и я почувствовал, что почва уходит из-под моих ног. Я упал на землю и, закрыв уши, лежал вниз лицом, чтобы не видеть, не слыхать того, что они будут делать с отцом. Прошло несколько тягостных минут. Ни криков, ни выстрелов. Я подошел. (Обыскивающие) вышли из сарая и пошли дальше искать по двору. Слава Тебе Господи, слава Тебе, прошептал я слова молитвы. Отец был спасен».

«В то время ³⁷ на юге была масса шаек под названием “повстанцев”. Они делали налеты с целью грабежей и еврейских погромов. Свидетельницей одного из таких погромов была и я… С утра в городе было очень тревожно… Во всех домах шли приготовления (к спасению себя и своего имущества). Уже с обеда были слышны орудийные выстрелы, а потом мелкой дробью затрещали пулеметы, все ближе и ближе; стали слышаться стоны и крики, рев голосов. Скоро эта бойня охватила наш квартал… Врывались… Вытаскивали за одежду и волосы, грабили, издевались… убивали. Пули летали по всем направлениям, то и дело попадая и в убиваемых, и в убийц… В это время к нам в дом, рыдая, вбежала одна из моих одноклассниц евреек, она что-то бормотала, что, я не могла разобрать. Но моя мать все поняла. Мы были русские, и нам не грозила опасность. Нельзя же оставить погибать бедную девочку за то, что она еврейка. Быстро закрыла мама дверь моей комнаты и стала утешать ее. В это время по коридору раздались грубые шаги, заставившие маму выбежать к ним навстречу. “А нет тут у вас жидовки, давайте поищем?” – спросил главарь, и он хотел войти в мою комнату, но мама быстро загородила ему дверь, стала ему что-то говорить, что, я не слышала, я только видела лицо Розы. Этого лица я никогда не забуду. Весь ужас смерти выразился на ее лице, казалось, вот-вот она сойдет с ума, и, стыня от сознания, что у меня на глазах произойдет что-то ужасное, я бросилась на колени и начала горячо молиться. В это время маме удалось уговорить их, что у нас жидов нет, и они ушли. Но у меня на всю жизнь останется в мозгу вид человека, которого должны сейчас убить и он уже совсем перестал жить».

«Не помню, в каком году это было, но помню хорошо, что летом, когда мы все сидели и обедали, вдруг дверь открылась, и появился мужчина, весь бледный как глина, и слышим только одно слово от него – “спасите”; мы, конечно, все испугались, но поняли, в чем дело: оказалось, что он был офицер, и за ним гнались, и он забежал потому, что мы жили на одной улице. Бабушка, покойница, сейчас взяла и посадила его в печь и наложила дров, как будто хочет затопить, и вдруг появились в дверях эти несчастные гадины, чего стоит один их вид! Они перерыли всю квартиру, но их Господь не допустил до кухни, и они прошли мимо и даже ногой не стали в кухню».

Во всем предыдущем изложении, давая групповые характеристики авторов воспоминаний, говоря о языке сочинений и иллюстрируя свои утверждения цитатами подлинных выражений авторов, неизбежно попутно вскрывалось и само содержание воспоминаний. И тем не менее все же необходимо специально остановиться на содержании сочинений, как бы, казалось, ясно оно ни встало уже из предыдущего. Не исчерпав этой темы до конца, мы не в силах будем уяснить себе ни поведения детей в прошлом, ни особенно настроения юношей и девушек в настоящем. Задача эта, с одной стороны, очень проста, а с другой – и очень сложна. Мы уже говорили, что «воспоминания» в главной их массе представляют собой рассказ, осложненный суждениями и откликами авторов на виденное, слышанное и испытанное, откликами или на конкретные индивидуальные факты, или на общие события и идеи. Таким образом, мы имеем рассказ с бесконечно разнообразными эпизодами и ряд откликов на отвлеченные темы, регулярно в сочинениях повторяемых и из них естественно возникающих, наконец, единую тему всех воспоминаний, если только слегка отвлечься от каждого из них и заглянуть немного глубже. Рассказ детей обычно вдвинут в своих крайних пределах в рамки 1916–1921 гг., в большинстве же 1917–1920 гг.; он есть, в сущности, повесть о русской революции; эпизоды, передаваемые в рассказе, необыкновенно разнообразны: это и восторженная встреча англичан в Архангельске и немцев в Киеве (в последнем случае омраченная двойственностью отношения к их приходу: враги – избавители), партизанского отряда в Могилеве, отступление по Сибири и блуждание по Монголии, жизнь среди горцев на Кавказе, пустыня в Египте и скитания по Балканам, боевые приключения, поездка ночью через фронт для спасения от комиссаров знакомой девушки; обновление икон и т. д. и т. д.