Kitabı oxu: «Книга Z. Том 1»

Посвящается Даше

Издание 2-е, исправленное

главный редактор: Дмитрий Николаевич Бастраков

составители: Евгений Александрович Норин и Дмитрий Денисович Плотников

© Чёрная Сотня, 2024

chernaya100.com

Предисловие

Фото Алексея Гарнышева^†.

Люди на войне

В момент, когда пишутся эти строки, постепенно идёт к концу второй год российской военной операции на Украине. События её начала уже стали подёргиваться дымкой – драма дополняется всё новыми и новыми актами. Никто ни в России, ни на Украине, ни вообще, пожалуй, на планете не ожидал, как именно она начнёт разворачиваться. Однако большая война имеет неприятное свойство – однажды начавшись, управлять сама собой, опрокидывая расчёты всех, кто считал, будто движет историю единолично.

Банально, но война у каждого своя. Генерал, солдат в окопе, гражданский – каждый видит свой кусок, который может слабо совпадать с тем, что досталось другим. Это одна из причин, по которой мемуары являются одним из наименее надёжных исторических источников. Другое дело – массив воспоминаний, когда о событии рассказывает много людей с серьёзно различающимся личным опытом, темпераментом, ролью, которую они играли.

Наш сборник объединяет около двадцати личных свидетельств войны. Это солдаты, волонтёры-гуманитарщики и волонтёры военные, гражданские жители зоны боевых действий, журналисты. Когда отгремят пушки, нам придётся сесть и всем вместе, всей страной, понять, что это было. Поэтому так важно начать записывать свидетельства участников событий прямо сейчас. Некоторые из людей, чьи тексты представлены в этой книге, уже погибли, как Игорь Мангушев и Дарья Дугина. Каждый из тех, кто находится сейчас в зоне боевых действий, рискует так там и остаться. Однако и у живых людей память зачастую чудит, и по прошествии времени многие детали скрадываются, а то и искажаются. Поэтому историю этой войны необходимо писать уже сейчас. Прошлое не вернуть, но его можно и нужно зафиксировать.

СВО. Первый год войны

Война на Украине свалилась на многих в России как гром среди ясного неба. Общество оказалось полностью не готово к обрушившемуся на страну и мир конфликту.

Между тем война вызревала долго. Хотя её постоянно пытались замести под коврик, к СВО стороны уверенно шли с весны 2014 года.

Война началась как восстание пророссийски настроенных жителей Донбасса в апреле 2014 года. Она всколыхнула и Россию, и Украину, но уже в сентябре стороны договорились о прекращении огня (хотя соглашение плохо соблюдалось), а последние большие бои отгремели в 2015-м. С тех пор интерес к событиям в Донбассе постепенно падал, и даже на Украине общество уставало от напоминаний об этой войне. Даже президент Зеленский занял своё кресло именно в качестве кандидата от «партии мира».

В 2021 году могло показаться, что война окончательно пожрала самоё себя. Интенсивность боевых действий сильно снизилась, общий уровень потерь упал. Но 24 февраля 2022 года началась крупномасштабная военная операция России. И само начало, и ход этой операции оказались шокирующими для российского – да и мирового – общества.

Никуда не деться от вопроса о том, почему Россия вообще пошла на такое радикальное обострение конфликта.

Правительство России с крайней неохотой разговаривает с гражданами; оно чрезвычайно редко готово внятно и убедительно объяснять людям собственные намерения и мотивы принимаемых решений. В случае с Украиной пресса и общественность получили чрезвычайно богатый выбор между разными теориями, включая откровенно конспирологические; слухами и вбросами. Среди возможных мотивов назывались ядерная программа Украины, работа биологических лабораторий США на её территории, некие планы войны на международно признанной территории России и т. д. и т. п. Официально озвученные цели операции формулировались просто-таки нарочито размыто и включали в себя демилитаризацию и денацификацию Украины без конкретного объяснения, что подразумевается под этими терминами. При этом в начале боёв между официальными лицами Украины и России велись переговоры, и некоторые их детали попадали в публичное поле. Судя по ним, первоначальные требования России были исключительно скромными и в первые дни сводились к минимуму пунктов. Это полное прекращение огня, признание Луганской и Донецкой республик и признание Крыма российским.

Если исходить из той посылки, что у Кремля существовали и существуют рациональные мотивы действовать так, а не иначе, то события февраля 2022 года получают, по крайней мере, объяснение. Стоит подчеркнуть: в данном случае обсуждается не то, моральны или аморальны эти соображения; кроме того, не существует никакого безусловно убедительного изложения хода Путина и его окружения, описания и предпосылок принятия решений. Всё, что мы действительно можем, – это попытаться реконструировать мотивы начала Россией СВО, руководствуясь известными данными и здравым смыслом.

Начать придётся с очевидного: возможности дипломатического разрешения кризиса в Донбассе к началу 2022 года были, по сути, исчерпаны. Москва настаивала на выполнении Киевом Минских соглашений. Однако как на Украине, так и в Вашингтоне и европейских столицах исходили из того, что эти соглашения были навязаны под дулом пистолета. Для России же «Минск» отражал необходимый минимум политических успехов на Украине.

Между тем Киев никогда не скрывал, что перемирие ему навязано и при возможности решить проблему силой оружия она будет решена силой оружия. С 2015 года ВСУ добились огромного прогресса в развитии своей мощи. Хотя линия фронта стояла на месте, баланс боевых возможностей и потерь постоянно менялся – и не в пользу ополчения республик Донбасса. Украина владела инициативой, а потери – и военные, и гражданские – на стороне республик к концу «минской эпохи» кратно превышали таковые по украинскую сторону линии фронта.

При этом существовал проект размещения в Донбассе международного миротворческого контингента. Любопытно, что автором идеи выступил не кто иной, как Владимир Путин. 5 сентября 2017 года в китайском Сямэне на саммите стран БРИКС Путин заявил, что было бы уместно провести разведение сил сторон и ввод на линию разграничения «миротворцев ООН, даже, можно сказать, не миротворцев, а тех людей, которые обеспечивают безопасность миссии ОБСЕ».

Москва сделала ряд важных оговорок. С её точки зрения ключевым вопросом было размещение миротворцев только на линии фронта. Причина, по которой президент России настаивал именно на таком условии, очевидна. Взаимное недоверие существовало не только между Москвой и Киевом, но и между Москвой и Брюсселем и Вашингтоном. С точки зрения российских властей размещение миротворцев в глубине Луганской и Донецкой республик, а тем более – их появление на границе России и ЛДНР могло привести к тому, что эти миротворцы попросту начнут подыгрывать Украине. Имелись ли у Кремля основания не доверять западным лидерам и миротворцам? Безусловно, да. Перед глазами у российских лидеров, конечно, стоял пример конфликта на Балканах. Некоторые истории в рамках этого противостояния до боли напоминали события в Донбассе.

Здесь придётся совершить небольшой экскурс в историю. В 1991 году, на фоне выхода Хорватии из состава Югославии, хорватские сербы подняли восстание и провозгласили Республику Сербская Краина, которая требовала отделения уже от Хорватии. Осенью 1991 года лидеры Сербии и Хорватии подписали соглашение о прекращении огня и вводе миротворцев в спорную зону. Период прекращения огня хорваты использовали для наращивания сил при помощи западных инструкторов, вооружения, поставляемого им в обход официального эмбарго и собственных усилий. В 1995 году Хорватия провела две коротких интенсивных операции – «Молния» и «Буря», в результате которых Сербская Краина была уничтожена, её вооружённые формирования разгромлены, а сербское население почти поголовно бежало. Миротворческие контингенты не сделали для предотвращения нового обострения, по сути, ничего; реакция международного сообщества была вялой и скорее прохорватской. Позднее практически всё политическое и военное руководство Сербской Краины было осуждено в Гааге за разнообразные военные преступления (хорваты отделались за аналогичные по размаху и характеру деяния несколькими севшими в тюрьму офицерами армии и полиции).

Разумеется, эта история была знакома российской политической элите, и аналогии бросались в глаза. Поэтому для России миротворцы могли стать только частью архитектуры будущего мира. Ключевой гарантией для недопущения разгрома Донецкой и Луганской республик могла стать только постоянная возможность поддержки из России, о чём было бы невозможно говорить, если бы миротворцы разместились не только на линии разграничения.

Украина с самого начала холодно отнеслась к российскому проекту. Пётр Порошенко заявил, что миротворцев ООН необходимо развернуть именно на границе с Россией и «голубые каски» интересуют его только в одном аспекте: возвращение территории повстанческих республик под контроль Украины. Ему вторил министр иностранных дел Украины Павел Климкин: «Нам совершенно не нужен тут замороженный конфликт, поскольку он нужен России по определению… размещение миротворцев только на линии соприкосновения – на самом деле просто создание нового рубежа».

Украину, безусловно, интересовал не мир как таковой, а собственная победа. Вообще, стоит непрерывно держать в голове: в течение всего конфликта Украина под миром понимала исключительно собственную военную победу.

При этом Киев опасался, что Россия постарается включить в состав миротворческих сил собственный контингент (и так или иначе возглавить миротворческую миссию). Здесь уже Украина имела веские основания опасаться простого закрепления ЛДНР за Россией, уже при официальном мандате ООН. В конечном итоге, как известно, не был реализован ни «узкий» российский, ни «широкий» украинский план миротворческой миссии ООН.

Весь период прекращения огня Украина наращивала численность, уровень оснащения и боевой подготовки своих войск. Первые группы инструкторов из западных стран были направлены на Украину уже в 2014 году; к началу 2022 года специалистами США были переподготовлены 27 тысяч человек из действующего состава ВСУ. Поставки западного снаряжения и вооружения, включая летальное, начались задолго до начала российской СВО. Постепенно наращивалась также численность войск в зоне конфликта. По российским данным, на 2021 год в зоне ООС находилось 125 тысяч солдат и офицеров ВСУ – для сравнения: в августе 2014 в АТО участвовало лишь чуть более 30 тысяч человек.

Были ли эти войска сконцентрированы исключительно с целью защиты от возможной российской операции? Судя по реакции украинских официальных лиц на российские инициативы по вводу международных миротворческих сил в Донбасс – нет.

Существовали ли у Украины конкретные планы по решению проблемы Донбасса силовым путём? Точно этого сказать нельзя. Существовали ли у Москвы и Донецка основания опасаться такого сценария? Безусловно, да. Когда именно началась бы операция украинских вооружённых сил, сказать сложно. Вероятно, время атаки было бы связано с моментом неизбежного ухода из Кремля Владимира Путина. Российский президент долго возглавлял страну и за это время не помолодел; в «базовом» прогнозе 2024 год стал бы его последним на посту президента. Если не хаос, то некий переходный период всегда сопровождает подобную смену эпох, и этот момент был бы удачным для возможной операции Украины в Донбассе.

При этом стоит учитывать крайнюю уязвимость основных центров ЛДНР для ударов. Луганск находился в нескольких километрах от линии фронта, в Донецке и Горловке она проходила по окраинам, фактически прямо сквозь пригороды. Для нанесения катастрофического ущерба республикам украинским войскам даже не требовалось добиваться по-настоящему глубоких прорывов; достаточно было просто промять передовые редуты ополчения, после чего любые российские подкрепления сражались бы уже посреди крупнейших городов республик – с понятными последствиями.

Кроме того, никогда не исчезал с повестки дня вопрос о Крыме. Водяная блокада сама по себе создавала полуострову огромные проблемы. Однако в случае, если в Киеве всё же решались на силовое разрешение вопроса, полуостров оказывался крайне уязвим. С материковой Россией Крым связан единственным мостом, и крайне затруднить движение по нему – вполне реальная задача, что показали события 2022–2023 годов, когда мост дважды за десять месяцев становился объектом относительно удачных диверсий. Прервать связь с Таманским полуостровом хотя бы на какое-то время и добить классическим ударом через Перекоп – этого сценария в России, безусловно, могли опасаться.

Кроме того, украинские военные никогда не упускали случая держать повстанческие республики в тонусе; хотя интенсивность обстрелов ЛДНР не достигала уровня 2014 и 2015 годов, эти обстрелы никогда не прекращались совсем. При этом украинские военные не стеснялись регулярно наносить удары по гражданской инфраструктуре – к примеру, систематически обстреливали работников донецкой фильтровальной станции – она расположена прямо на линии фронта, так что рабочих обстреливали в том числе из стрелкового оружия; стрелки прекрасно понимали, что делают и кого пытаются поразить. Под Луганском таким же обстрелам регулярно подвергались гражданские машины, едущие вдоль Северского Донца. Учитывая регулярность и даже упорство украинских солдат, вряд ли можно говорить о спорадических всплесках насилия – скорее о сознательной политике, проводимой с холодной головой.

Центр Донецка после обстрела, осень 2022 г. Фото Алексея Гарнышева.

При этом Россия была готова маневрировать в широких пределах, рассматривая как неприемлемый фактически только один вариант – собственное безусловное поражение. Однако с точки зрения «коллективного Запада» Украина и сам «коллективный Запад» уже сделали слишком много уступок. Мир, в котором жила западная дипломатия, радикально отличался от того, в котором находилась дипломатия российская. Если Москва желала говорить на грубом языке фактов, не поступаясь ничем в рамках сложившейся реальности, то на той стороне исходили из представлений о должном, которые ни на какую реальность не опирались вовсе. Прекрасная иллюстрация: уже в ходе СВО итальянское правительство подготовило проект мирного договора. В его рамках компромиссом считалась… широкая автономия Крыма в составе Украины. Было ли это изящное дипломатическое издевательство или искренняя убеждённость в том, что это-то и есть серьёзная уступка, сказать трудно. Однако в любом случае на таких условиях мир не был достижим.

Серьёзная проблема состояла в переоценке своих возможностей российской стороной.

Россией владела опасная иллюзия о возможности лёгкого и быстрого военного разгрома противника. Одной фразой этот взгляд можно выразить как «Киев за три дня». В действительности и армия, и государство, и общество на Украине серьёзно окрепли за 8 лет. В задачу автора не входят моральные оценки – относиться к этому факту как к фанатизму тоталитарной секты или как к массовому героизму патриотов, однако реальность состоит в том, что с началом активных боевых действий не произошло ни мятежей в тылу, ни массовой сдачи в плен, когда она не была продиктована обстановкой; словом, совокупность агитации (массированной и искусной), репрессий, коллективных переживаний общества и т. д. и т. п. сделала Украину достаточно крепким орешком. Радикальные националисты никогда не являлись на Украине парламентским большинством, однако их роль не состояла в парламентских дебатах: активное меньшинство, препятствующее «капитуляции» внутри Украины, тотально навязало свою волю всем остальным. Попытка договориться с Россией по существу ключевых вопросов могла привести только к свержению любого президента и его замене на более воинственного лидера. Где страхом, где агитацией – но украинской стороне удалось серьёзно консолидировать общество и встретить российскую операцию предельно жёстко. При этом степень военного напряжения со стороны Украины с самого начала была несопоставима с российской: несколько контринтуитивный факт состоит в том, что численность украинских войск в зоне конфликта оказалась значительно выше не только ополчения, но и российских сил, ведущих СВО.

В свою очередь, западные лидеры рассматривали и рассматривают Украину с нескольких позиций. Во-первых, это безусловно утилитарный инструмент для решения задачи ослабления России. Подрыв экономического, научного, промышленного и военного потенциала РФ был открытым текстом объявлен целью поддержки Украины. Хотя на Западе многие оскорбились бы от такой циничной реальности, ударить по России Украиной – вполне рабочая, выполняемая в данный момент стратегия. Правда, здесь приходится перейти уже к просчётам и неверной оценке обстановки со стороны западных лидеров. Если возможности и боевой дух украинской армии системно недооценивались, то точно так же недооценивались прочность российской экономики и русского общества, которые не рассыпались ни под влиянием санкций, ни под впечатлением от тягот войны.

С другой стороны, не стоит, как это часто делают уже в России, недооценивать ценностный фактор. Для США и Европы Украина – это пример прозападной революции, страны, стремящейся к демократии и разделению европейских ценностей. Украина, безусловно, не соответствует нормам ЕС и США, однако она очень громко декларирует приверженность этой системе взглядов на должное и как минимум подгоняет свою риторику и принятые в государстве процедуры под эти стандарты.

Сочетание дипломатического тупика и наращивания сил противником, вкупе с неверными представлениями о лёгкости грядущей операции, судя по всему, и подтолкнуло российских лидеров к попытке пробить танком стену упорства, непонимания и неспособности к компромиссу.

Запад не мог, не собирался и не захотел сдавать Украину.

Россия не могла, не собиралась и не захотела сдавать Донбасс.

Ни Россия, ни Запад, ни Украина не оценивали достаточно адекватно накал грядущего противостояния, решительность и возможности противника.

Поэтому 24 февраля никто не ждал, насколько кровопролитной и ожесточённой окажется эта война в реальности.

Ускользнувшая победа

Наступление российских сил началось сразу по нескольким направлениям. Поскольку ожидалось, что боевой дух украинских войск окажется низким, а сопротивление – слабым, российские войска начали наступление очень ограниченными силами, вдобавок распределёнными по пространству от Чернобыля до Херсона. Наступление велось на 4 основных направлениях сразу: на Киев с севера, на Харьков с северо-востока, отдельная группировка наступала в Донбассе с привлечением и российских войск, и ополчения ДНР и ЛНР, и наконец, отдельная группировка прорвалась через Крым и наступала частью сил через Днепр на Херсон, а частью – на восток вдоль Чёрного моря в обход Мариуполя.

Наиболее значимой для хода операции, как предполагалось, станет атака на Киев. На украинскую столицу нацеливались группировки, продвигающиеся по обоим берегам Днепра, с территории России и Белоруссии. В этом сражении участвовали два героя нашей книги. Антон Горохов сражался в рядах ЧВК под крылом официальных силовых ведомств (знаменитый «Вагнер» не был единственной такой структурой), а лётчик-бомбардировщик Воевода участвовал в первых воздушных ударах по территории Украины.

Наступавшая по западному берегу группировка взяла под контроль Чернобыльскую АЭС и продвигалась южнее. В аэропорту Антонов в Гостомеле был высажен десант. Одновременно российские группировки наступали на Киев с востока, минуя Сумы и Чернигов. Сами эти города оказались в неплотном окружении.

Поскольку российское наступление велось неадекватно малыми силами, говорить о зачистке тылов или даже о плотном блокировании городов не приходилось. Российские войска зачастую просто проходили города транзитом. Небольшие силы, оставленные в тылу, скорее обозначали присутствие, чем действительно брали города в осаду. Вообще, всё наступление производит впечатление скорее рейда, чем последовательных атак. Как под Сумами, так и под Черниговом российские военные оставляли небольшие заслоны, продвигаясь на Киев.

Другим направлением наступления было харьковское. Второй по величине город Украины, расположенный неподалёку от российских границ, был важен во всех отношениях – как политический, промышленный центр, оплот радикальных украинских националистических групп, узел коммуникаций, просто город с населением почти в полтора миллиона человек.

Наступление велось неорганизованно; как и на других направлениях, на штурм Харькова были назначены неадекватно малые силы. Войска были разбросаны на широком фронте, имели недостаточный запас боеприпасов и ГСМ, а сама попытка штурма города велась почти карикатурно малочисленными отрядами. Фактически уличные бои в самом Харькове вели небольшие силы спецназа и добровольческих отрядов. Сопротивление украинских войск также было поначалу довольно хаотичным, что позволило российским подразделениям ворваться в город и некоторое время вести бои внутри. Однако неорганизованность атак и малочисленность штурмующих привели к тому, что российские силы остановились на окраинах; сам Харьков находился в полуокружении и с остальной территорией Украины был связан по дороге на юго-запад через Мерефу.

Группировка, наступавшая восточнее Харькова, с самого начала была вынуждена решать целый комплекс задач. Имея на фланге Харьков, она наступала далее на юг, в направлении Изюма. Целью этого наступления были узлы коммуникаций на востоке Харьковщины – Купянск, Изюм и Балаклея. Отсюда можно было выходить на тылы украинской группировки в Донбассе. 27 февраля был взят Купянск, 3 марта – Балаклея, 1 апреля после тяжёлых боёв пал Изюм. В этом наступлении участвовал герой нашей книги, мобилизованный боец из ЛНР с позывным Сайгон.

Мобилизованные ДНР на занятии по тактической медицине. Фото Алексея Гарнышева.

Восточнее российские войска и силы ополчения Донбасса (кроме того, к атакам подключилась ЧВК «Вагнер») пытались окружить украинскую группировку в подконтрольных Киеву районах ЛДНР. Значительную часть сил ополчения составляли второпях мобилизованные и не прошедшие никакой серьёзной подготовки люди. Это сразу привело к очень тяжёлым и кровавым боям с высокими потерями. Север Луганщины прошли при очень ограниченном сопротивлении противника. Однако по мере того, как российские и ЛНРовские подразделения наступали с севера на Изюм и Красный Лиман, в линии фронта образовался крупный выступ, направленный на северо-восток и венчавшийся агломерацией из Северодонецка, Лисичанска и Рубежного. Бои за этот выступ продлились до конца июня. Противник так и не был окружён; части ВСУ были выдавлены из Северодонецка и Лисичанска. Ключевым преимуществом русских была превосходящая огневая мощь – именно град снарядов в конечном итоге позволил проложить путь штурмовым отрядам. После того как Российская армия, ополчение и «вагнеровцы» смогли сжать выступ, а в южной части выступа пала Попасная (городок был практически полностью разрушен), ВСУ начали оттягиваться на запад.

Некоторые из авторов этой книги сражались (и продолжают сражаться) у самых ворот Донецка. Линия фронта на окраине столицы ДНР стабилизировалась ещё в 2014 году. ВСУ удерживали позиции вдоль северной окраины в развалинах аэропорта, северо-западнее у Авдеевки и западнее, в пригороде Марьинка. Тяжёлой зимой 2014/2015 гг. ополченцы разгромили украинский гарнизон аэропорта. Однако после этого линия фронта долгое время практически не двигалась.

К началу СВО Народная милиция ДНР занимала позиции в Спартаке, севернее Донецка. Одной из точек приложения усилий стала Авдеевка – небольшой город-спутник Донецка (более 30 тыс. жителей до СВО), севернее столицы ДНР.

В 2014 году город некоторое время находился под контролем ополчения, однако в конце июля украинские войска в ходе коротких боёв выбили оттуда повстанцев. С тех пор Авдеевка оставалась прифронтовым городом. На окраинах шли позиционные бои, часто – ожесточённые. Авдеевка служила одной из опор украинских войск во время боёв за аэропорт Донецка. В 2022 году российским войскам и ополченцам удалось продвинуться южнее и севернее Авдеевки, полуокружив город. Однако взять его не удалось, и Авдеевка до сих пор остаётся под контролем ВСУ, давая «службовцам» плацдарм вплотную к Донецку.

Боям за Авдеевку посвящены два очерка нашей книги. В позиционных боях вокруг городка участвовали Владислав Ефремов (Гусар) и Кирилл Имашев.

Такие же тяжёлые бои шли за Марьинку. Этот городок (менее 10 тысяч жителей до 2014 года) примыкает к Донецку с юго-запада. В апреле 2014 в городе появился отряд ополчения ДНР. В начале августа ополчение отступило оттуда. В начале июня 2015 отряды ДНР прорвались в Марьинку вновь, но не смогли закрепиться и отступили под ударами украинских войск. С тех пор городок был сильно укреплён и в начале СВО стал бастионом украинских сил в этом секторе. Бои за городок продолжались до конца декабря 2023 года, когда Марьинка была окончательно взята. В ходе боёв городок практически полностью разрушен.

В Марьинке начался боевой путь одного из героев нашей книги, Ивана Кузьмина. Позднее его отряд «Керчь» прославился под Работином во время украинского наступления в 2023 году, но впервые он пошёл в бой именно в Марьинке.

Южнее ополчение с первых дней СВО завязало бои за Волноваху, маленький город примерно на полпути между Донецком и Мариуполем. Этот городок брали в рамках общей операции на окружение Мариуполя. Штурм городка был исключительно тяжёлым и ожесточённым. Его вели совместно подразделения Российской армии и ДНР. Бои продлились с 27 февраля по 12 марта. Во время битвы погиб командир батальона ополчения ДНР «Спарта» Владимир Жога (Воха). На украинской стороне из старших офицеров погиб командир 503-го батальона морской пехоты Павел Сбитов. В результате Волноваха была взята и кольцо вокруг украинских войск в Мариуполе замкнуто с севера, но потери обеих сторон были тяжёлыми, а Волноваха была почти разрушена.

В Волновахе успели поработать волонтёры организации «Тыл-22», и городу после штурма в этой книге посвящён, в частности, рассказ Евгения Норина.

Наиболее успешным оказалось российское наступление в южной части Украины. Группировка, вышедшая из Крыма, добилась чрезвычайно важного успеха. В первые же сутки русские прорвались со стороны Перекопа на десятки километров. Здесь удалось добиться настоящей внезапности, и красные стрелы потянулись по нескольким направлениям – за Днепр к Херсону, к Новой Каховке и в обход Мариуполя к востоку.

Здесь в отличие от других направлений удалось провести стремительное наступление. Антоновский мост через Днепр был захвачен благодаря, судя по видео с мест, аэромобильной операции; Днепр форсирован, Каховский гидроузел разблокирован. В тот же день взят Геническ – на северо-востоке от Перекопа. Взятие Новой Каховки означало разблокирование подачи воды в Крым.

Выдвигавшиеся из глубины Украины военные колонны разбивались с воздуха. Попытка самих «службовцев» атаковать Антоновский мост завершилась уничтожением трёх самолётов сразу. 1 марта в Херсон вошли русские с западной стороны. В тот же день рота теробороны Украины пыталась атаковать колонну, но была расстреляна буквально за 20 минут.

В это время войска, встречая мало сопротивления, взяли Мелитополь и Бердянск. 3 марта российские войска овладели Запорожской АЭС.

В этот момент линия фронта проходила южнее Запорожья практически с запада на восток. Южнее Донецка она загибалась на север. Казалось, что впереди новый этап наступления. Однако в реальности линия фронта приобрела то начертание, которое она сохраняет практически и по сей день.

К двадцатым числам марта российское продвижение почти по всем направлениям характеризовалось оборотом «в двух шагах». По часовой стрелке Российская армия охватывала Киев с запада, непрочно окружала Чернигов, непрочно окружала Сумы и Конотоп, Харьков находился в полуокружении, группировка, взявшая Изюм, нависала с севера над тылами группировки ВСУ в Донбассе, также в полуокружении находились Северодонецк и Лисичанск, в окружении – Мариуполь, наконец группировка, взявшая Херсон, вплотную приближалась к Николаеву. Кроме того, российский Черноморский флот овладел островом Змеиный в Чёрном море, его гарнизон без сопротивления сдался в плен. Учитывая расположение острова южнее Одессы, таким образом русские почти изолировали Украину от моря.

В этом внушительном списке «почти» и «в двух шагах от…» в конечном счёте удалось реализовать лишь пару пунктов.

«В „Азовстали“ демонов хоронят…»

Значительная часть текстов в этой книге посвящена сражению за Мариуполь и его последствиям. Книга начинается в Мариуполе, с истории его жителя Максима, и заканчивается рассказом Александры, медика-волонтёра, о жизни в Мариуполе после штурма. Эта битва стала наиболее кровопролитной в 2022 году и вообще в истории СССР/России после 1945 года (печальный рекорд, впрочем, вскоре побил Бахмут).

Мариуполь был основан при Екатерине II,когда вблизи Азовского моря заложили уездный город. В конце XIX века в городке последовательно построили железнодорожную станцию, морской порт и металлургический завод, после чего началось бурное развитие Мариуполя в качестве промышленного центра. В советскую эпоху город вовсю застраивался, и помимо заводов имперской эпохи был построен ряд новых предприятий – в частности, в 1930-е годы возвели металлургический комбинат «Азовсталь».

До СВО Мариуполь был одним из крупнейших городов Украины (в первой десятке, более 450 тысяч жителей), имевшим огромное значение для её экономики. В 2014 году там был сформирован небольшой отряд повстанцев. В мае – июне 2014 года после нескольких кровопролитных, но коротких перестрелок группа ополчения в Мариуполе была разгромлена, и город полностью перешёл под контроль украинских войск.

В 2022 году битва за этот город началась практически сразу после начала СВО. По состоянию на конец февраля уже можно говорить о боях в непосредственной близости от города. Мариуполь штурмовали части, подошедшие с запада, из Крыма, и прорвавшиеся с востока, со стороны ДНР. Город обороняли крупные силы украинских войск, костяком которых являлись 12-я бригада нацгвардии (в состав которой входил пресловутый отряд специального назначения «Азов») и 36-я бригада морской пехоты.

Первоначальной целью российских войск и ополчения ДНР было отсечь Мариуполь от украинских сил за пределами города. Мариуполь расположен на берегу Азовского моря, а наступление шло с двух сторон сразу. В течение первых дней СВО он был изолирован от Украины. В начале марта были пресечены последние пути отхода украинских войск из города, и начался чрезвычайно тяжёлый и ожесточённый штурм.

Украинские войска отчаянно обороняли город, при этом не позволяли эвакуироваться гражданским, разворачивая пытавшихся выехать людей. Поскольку рубежи обороны проходили прямо сквозь застройку, разрушения в Мариуполе не поддавались описанию.

20 марта украинский гарнизон отверг предложение капитулировать. 23 числа российские войска прорвались в центр города. Зона контроля украинских сил постепенно сокращалась; части ВСУ отходили в промзону – к металлургическому заводу им. Ильича и комбинату «Азовсталь».

В начале апреля украинский гарнизон был разрезан на части. В ночь на 12 апреля основные силы бригады морской пехоты попытались прорваться из окружения, но за исключением совсем небольших групп все попытки выбраться из Мариуполя потерпели фиаско. К середине апреля более тысячи морских пехотинцев сдались в районе завода Ильича. После этого единственным очагом сопротивления в Мариуполе осталась обширная промзона комбината «Азовсталь».

На территории завода оборонялись основные силы отряда «Азов», а также остатки разбитых ранее других частей. Опорой украинских войск была сеть чрезвычайно прочных подземных сооружений, часть которых была построена в советское время в качестве убежищ на случай новой мировой войны. Кроме того, «Азовсталь» прикрыта с севера и запада поймой реки Кальмиус, а с юга – Азовским морем. Таким образом, для штурма комплекса остаётся только восточная сторона.

«Азовсталь» подвергалась очень мощным бомбардировкам до середины мая. 16 числа гарнизон «Азовстали» капитулировал. В общей сложности на комбинате сдалось, по российским данным, до 2500 украинских солдат и офицеров (около 4 тысяч в целом в Мариуполе). Потери сторон убитыми остаются неизвестными (в любом случае речь идёт о тысячах погибших с каждой стороны). Жертвы среди гражданского населения неизвестны, но они очень высоки: по российским данным, погибло до 3 тысяч жителей Мариуполя (существуют заведомо завышенные оценки, доводящие число жертв до 20 тысяч). Битва за Мариуполь остаётся одним из крупнейших сражений этой войны и наиболее кровопролитным на её начальном этапе.

После сражения Мариуполь был практически полностью разрушен. Его восстановление идёт до сих пор, и власти РФ активно вкладываются в это строительство, однако будущее города до сих пор остаётся туманным, поскольку ключевые предприятия, составлявшие до 2022 года основу экономики города, были уничтожены в ходе битвы.

«Жесты доброй воли»

Успехи первых дней наступления оказались в действительности куда более скромными, чем рассчитывали на российской стороне. Сопротивление противника постоянно нарастало. Украину сразу же и очень активно поддержали страны Запада; кроме того, внутри страны в буквальном смысле тоталитарными методами навели полное единомыслие и начали стремительную мобилизацию. Уже к лету, по утверждению министра обороны Украины, в ружьё поставили миллион человек. Это давало Украине крайне серьёзный численный перевес. Уничтожить украинскую систему ПВО российским войскам не удалось, поэтому активность авиации русских была серьёзно купирована.

Фото Алексея Гарнышева.

Авангарды наступающих российских сил вырвались далеко. Однако в их тылу территория контролировалась слабо или не контролировалась вообще. Хотя силы спецназначения постепенно зачищали тылы, группировка в целом оставалась неадекватно малочисленной для контроля территории.

В самом сложном положении оказалась группировка, вышедшая к Киеву с запада. Она втянулась в позиционные бои на подступах к украинской столице, при этом ВСУ опирались на мегаполис как узел логистики, укрытие и тыловую базу. Для охвата Киева у российских войск банально не хватало сил и численности. Лобовой прорыв и попытка завязать бои на улицах означали бы такие колоссальные потери у обеих сторон и среди гражданских, что эта затея была изначально бессмысленной.

У группировки, наступавшей с востока, имелись свои проблемы. В неплотном окружении оставались Чернигов, Сумы, Конотоп – и все эти города висели гирями на ногах наступающих. Предстояло сделать какой-то выбор и выработать некий новый план. В конечном счёте план оказался очень прост – к началу апреля российские войска просто вышли с территории Украины западнее Харьковской области.

Этот великий отход проходил параллельно неким закулисным переговорам. К тому же российские политические лидеры постоянно заявляли, что такие манёвры совершаются в качестве некоего жеста доброй воли. Пока мы лишены возможности ознакомиться с широким массивом свидетельств и тем более документов, посвящённых вопросу, любые суждения на эту тему – догадки. Однако рискнём отметить очевидное. Весной 2022 года войска, наступающие на Украине с севера и северо-востока, повисли в воздухе. Сплошного фронта толком не существовало, войска втянулись в затяжные бои. В условиях полного превосходства противника в численности и ощутимого – в средствах разведки (благодаря западной помощи) это могло означать разгром разбросанных на огромном фронте российских группировок – просто по военным причинам, а не в результате какого-то «договорняка».

Российское правительство по политическим причинам до последнего отказывалось проводить мобилизацию (исключение составили республики Донбасса). Даже добровольческие отряды начали формироваться не сразу. Можно понять опасения по поводу реакции сограждан. На практике это просто означало, что российские войска действуют в условиях, когда даже удержание фронта становится тяжёлой задачей.

На море Черноморский флот также постигла серия неудач. 14 апреля противокорабельными ракетами западного производства был потоплен флагман флота, крейсер «Москва», а 30 июня русские отступили с острова Змеиный, занятого до сих пор небольшими силами. Однако все эти события стали только провозвестником серьёзных проблем.

«Харьковская конфузия» прошла в несколько этапов. В течение весны были утрачены позиции непосредственно вокруг Харькова. Однако в руках русских оставались Купянск, Балаклея и Изюм. Кроме того, на севере Донецкой области удерживался Лиман.

Эта позиция могла стать исходной для наступления в тыл Краматорской агломерации. Прорыв от Лимана в направлении Барвенкова мог иметь для украинских войск катастрофические последствия. Собственно, между Изюмом и Славянском всего полсотни километров. Однако штурм Славянска в лоб был бы откровенно неудачной идеей. Агломерация, разбросанная на большой площади, стала бы адом для штурмующих и была бы, несомненно, полностью уничтожена в ходе боёв. Поэтому российские войска сосредоточились на попытках прорыва сквозь леса вокруг Изюма.

Но после того, как стратегическая инициатива перешла к противнику, ВСУ начали наносить удары по слабым местам российского фронта. Первой такой точкой стала именно Харьковская область.

Дороги отступления

Отступление от Киева, Чернигова и Сум трудно назвать «настоящим» поражением. Неудача закладывалась уже в исходный план наступления, фактически предполагался грандиозный рейд в глубину территории Украины. Российские войска оставили позиции, но тогда отход означал признание порочности исходного плана: войска не были именно разбиты на поле боя. Серия сражений в Харьковской области имела иную природу. Здесь российские силы были именно побеждены в результате усилий противника.

К началу сентября фронт восточнее Харькова был натянут как струна. Возникла ситуация, многократно воспроизводившаяся на разных фронтах в разные эпохи. После наступления, не увенчавшегося решительным успехом, войска удерживали широкий фронт при крайнем недостатке сил. Фактически в Харьковской области существовал не столько фронт, сколько жидкая завеса. Это обстоятельство не укрылось от внимания украинского командования, которое сосредоточило для контрудара внушительный кулак, до 30 тысяч человек. Кроме того, в течение лета ВСУ получили ряд дальнобойных ракетно-артиллерийских систем, которые использовали для обстрела складов в глубине российской обороны.

В результате начавшееся 6 сентября украинское наступление привело к быстрому обвалу фронта. К 16 сентября российские войска потеряли Купянск, Изюм, Балаклею – словом, всю территорию Харьковской области.

После обрушения линии фронта у Балаклеи настала очередь Лимана. Проблема крайне разрежённой обороны никуда не делась. ВСУ сформировали ударный кулак из пяти бригад, включая две танковые. Они не стали пытаться выбить русских из Лимана в уличных боях и сосредоточились на охвате города. Мобильные группы ВСУ быстро прорвались в тыл обороняющих Лиман невеликих сил. К 30 сентября можно говорить о перехвате почти всех путей отхода. В итоге части, почти окружённые было в Лимане, отступили.

Фронт стабилизировался. Теперь он проходил по линии с севера на юг западнее Сватова и Кременной. Позиционному стоянию под Кременной и работе «дронобойного» подразделения Игоря Мангушева посвящён в нашей книге рассказ Андрея Никитина.

В целом ВСУ умело воспользовались слабостью российских войск на востоке Харьковской области. Военное командование на российской стороне до последнего тянуло с неотложными мерами по пополнению сражающихся сил – в первую очередь с мобилизацией. Более общие проблемы Российской армии также сохранялись – превосходство противника в связи, разведке и использовании БПЛА никуда не делось. В результате к сентябрю под Харьковом противник добился серьёзного качественного и тотального количественного перевеса. Что и привело к обвалу обороны.

В конце сентября в стратегии России произошли значительные изменения. 21 сентября была объявлена мобилизация (по повестке поставить в ружьё запланировали 300 тысяч человек), а 8 октября СВО приобрела «публичное лицо» – командующим Объединённой группировкой войск был назначен генерал Сергей Суровикин. Назначение Суровикина сопровождалось кампанией в прессе, его имя связывали с активным строительством оборонительных сооружений в Запорожье и атаками на инфраструктуру во внутренних районах Украины. Однако его наиболее важной задачей стал отвод российских сил из Херсона.

Линия фронта под Херсоном стабилизировалась весной – летом. Российские войска занимали обширный плацдарм севернее Днепра, включая город Херсон. Николаев так и не удалось ни взять, ни окружить. Проблема состояла в том, что в тылу у российских войск оставался Днепр, и командование опасалось диверсий ВСУ против переправ – например, подрыва дамб выше по течению. Снабжение российских сил и так держалось на ограниченном количестве переправ. Всё это создавало риск изоляции многотысячной группировки российских войск в случае, если ВСУ сумеют уничтожить переправы.

В итоге в ноябре российское командование организовало отход на южный берег Днепра. С войсками ушло более ста тысяч жителей Херсона и окрестных городов. Отход прошёл в порядке, отрезать и уничтожить украинским войскам не удалось ни одну часть. Однако это было безусловное поражение российских войск: без боя отдавался единственный областной центр Украины, который удалось взять и удержать с начала войны. 11 ноября бои в районе Херсона закончились. Новые позиции русских находились теперь на южном берегу Днепра.

Строительство оборонительной линии в Запорожье, декабрь 2022.

Фото Алексея Гарнышева.

* * *

Кампания 2022 года завершилась целой серией громких неудач для Российской армии. Был утрачен плацдарм на северном берегу Днепра, сорвалось не то что взятие, но хотя бы окружение Сум и Чернигова, не говоря о прорыве в Киев. Наконец, российские войска потерпели унизительное поражение в сражении на востоке Харьковской области. По итогу года в активе остались прорубленный в Крым «сухопутный мост» с Мариуполем и освобождение практически всей Луганщины. Это не так уж мало. Мариуполь был одним из крупных городов Украины, более значимым, чем многие областные центры; в Запорожской области в руки русских попал один из крупнейших промышленных объектов – Запорожская АЭС; в ЛНР Россия приобрела агломерацию Рубежное – Северодонецк – Лисичанск. Однако это всё, конечно, совершенно не было похоже на ожидавшийся стремительный разгром ВСУ и взятие под контроль всей территории страны.

Почему это произошло?

Детальный анализ кампании 2022 года – дело историков будущего, однако некоторые выводы можно сделать уже сейчас.

Сомнительные решения российского руководства на этапе планирования СВО и в процессе войны можно условно разделить на несколько блоков. Наиболее очевидный – политический. Судя по всему, в Москве превратно представляли себе степень готовности противника к сопротивлению. Для Киева и значительной – немалой – части украинского общества это экзистенциальная война за собственное существование. С 2014 года, когда Россия присоединила Крым, а в Донбассе началось восстание, «партия войны» на Украине безальтернативно возобладала. Пророссийская или хотя бы просто настроенная на мир часть общества была загнана глубоко в подполье и фактически лишена права голоса. Она, кстати, остаётся многочисленной даже сейчас: в Россию отправилась масса беженцев с Украины; причём, когда Российская армия отступала из Херсона, с ней ушло более 100 тысяч человек гражданского населения (то есть по крайней мере треть всех жителей города и окрестных сёл). Однако с 2014 года все эти люди должны были держать свои соображения при себе, а тех, кто не хотел этого делать, выдавили в Россию/ЛДНР, посадили в тюрьму или попросту убили. Опираясь где-то на искренний патриотизм, а где-то – на тоталитарные методы принуждения, Киев выстроил весьма крепкое государство. Сопротивление украинских войск в 2022 году оказалось упорным. Сантиментами даже в отношении собственных сограждан украинские власти не отличались. Здесь стоит обратить внимание на рассказ мирного жителя Мариуполя Максима – он описывает попытки гражданских выехать из города, пресечённые украинскими военными. Те действительно до последнего не выпускали из города гражданских, используя их в качестве живого щита. Любви к согражданам они не испытывали – характерен в этом смысле рассказ девушки-медика Киры и эпизод, когда ей пришлось эвакуировать мужчину, которого буквально истерзал украинский снайпер.

Таким образом, ключевая ошибка общеполитического характера при планировании СВО состояла в том, что противника недооценили – и в чисто военном смысле, и что касается его решимости к сопротивлению.

Второй блок проблем связан с военным строительством в России до начала силовой операции. В 2014 году небольшие силы Российской армии даже без авиации, приняв участие в войне за Донбасс, опрокинули ударную группировку украинских войск и разгромили часть сил ВСУ в котле под Иловайском. Всё это проделал буквально десяток батальонов; даже в совокупности ополчение Донецка и Луганска вместе с российской группировкой действовали меньшими силами, чем противостоящие им украинские войска. Этот успех создал иллюзию лёгкой победы. С 2014 года российские вооружённые силы проделали куда менее внушительный путь, чем украинские, и нельзя сказать, чтобы к 2022 году РА подошла в лучшей форме. Связь как была ахиллесовой пятой наших войск ещё в советскую эпоху, так и осталась ею в 2022 году. Роль и значение БПЛА в современной войне недооценили просто фатально, что особенно странно, учитывая опыт войны в Сирии, где разные стороны вовсю пользовались разведывательными и ударными беспилотниками – причём дроны эффективно применялись и самими русскими.

Как легко заметить по текстам, представленным в этой книге, связь, целеуказание, взаимодействие, разведка, использование БПЛА и борьба с ними находились в Российской армии 2022 года в прискорбном состоянии, и зачастую решение этих проблем ложилось на плечи энтузиастов, к которым относился, например, капитан Игорь Мангушев, Берег, создавший на своём участке фронта противодроновое подразделение. Однако энтузиасты, обладавшие достаточной квалификацией, энергией и возможностями для оперативного решения проблем, – это редкость. Куда чаще войска страдали от бардака, слабой организации боя и марша, плохой связи и т. д. и т. п. У солдат, чьи рассказы представлены в этой книге, описание этих проблем идёт просто рефреном. Решать эти проблемы пришлось уже в ходе войны, и до конца справиться с ними не удалось до сих пор.

Ещё одна очевидная проблема состояла в крайней нелюбви государства к диалогу с обществом – и внутри России, и на Украине. Огоньку добавляли спорные политические решения, от «зерновой сделки» о морских коридорах для вывоза с Украины зерна на экспорт до обменов военнопленными, во время которых Россия, в частности, отправила домой группу командиров неонацистского полка «Азов», взятых в плен в Мариуполе.

При таких вводных общество импровизировало само. Как легко заметить по рассказам медийщиков и волонтёров, многие важные вещи делались самопально, в порядке инициативы снизу. Даже популяризация литеры Z как символа российской операции стала результатом народного творчества. Трудно представить солдата, воюющего за «демилитаризацию и денацификацию». Как ни странно прозвучит, цели войны в конечном счёте солдаты формулировали для себя чуть ли не в индивидуальном порядке. Самым простым было положение добровольцев из Донбасса. Они в буквальном смысле защищали свои дома. Легко заметить, что среди наших героев чуть ли не подробнее всех о своих мотивах уйти на войну рассказывает девушка-медик Кира, уроженка городка Красный Луч под Луганском. Сложнее была ситуация у дончан, попавших на войну по мобилизации, – их оторвали от родных очагов и направили на фронт вне зависимости от личного желания.

Мотивацию добровольцев из России зачастую можно назвать общепатриотической. Солдаты и офицеры просто считали своим долгом борьбу ради своей страны в любой ситуации. На эти соображения накладывались личные политические пристрастия. Война на Украине перевернула традиционное идеологическое деление в России. В этом смысле показателен отряд «Керчь», в котором воюет один из героев нашей истории, Иван Кузьмин, – в его штурмовом подразделении собралась просто феерическая команда, включающая представителей всех политических течений от монархистов до коммунистов.

В целом, поскольку государство не особенно заботилось о том, чтобы объяснить, что и зачем оно делает и каких результатов планирует достичь, полагаться приходилось на общий патриотизм сограждан и их общую любовь к ближнему. На последнем пункте стоит остановиться подробно. С началом войны сторонники Украины внутри российского общества постоянно обвиняли сограждан в бесчувственности и нежелании видеть беды украинского населения. В реальности они полностью пропустили настоящий бум низового волонтёрства. Гражданская инициатива била ключом. Чаще всего никакие организации нигде не регистрировались; небольшие группы желающих помочь сами договаривались с гражданскими учреждениями и воинскими частями (несколько неточно, но гуманитарщиками часто называют также военных волонтёров), а то и напрямую с нуждающимися, и на своём транспорте на деньги, собранные с себя самих и ближайших друзей, тащили грузы в зону боевых действий. Некоторые такие группы имели уже на старте некий медийный ресурс и могли действовать с размахом, как, например, «Тыл-22». Рассказы «тыловиков» составляют немалую часть этой книги. Однако многие группы состояли из считаных людей без собственных медиа или вообще на самом деле были одиночками. Как выразился один из таких волонтёров, «я представляю гуманитарную организацию „Пять мужиков из бара“». Часто такие команды единомышленников занимались помощью Донбассу ещё до 2022 года (скажем, харьковчанка Анна Долгарева, одна из героинь нашей книги), но с началом СВО общественный интерес к теме по понятным причинам резко вырос, как и фронт работ.

Фото Алексея Гарнышева.

* * *

2022 год завершался в, мягко говоря, безрадостной атмосфере. Проблемы Российской армии оказались более тяжёлыми, чем предполагали даже заядлые пессимисты. Интенсивность и ярость сопротивления украинских войск, напротив, оказалась выше, чем кто бы то ни было ожидал. Однако маятник общественного мнения, как выяснилось, чрезмерно сильно качнулся в обратную сторону. Если до СВО Российскую армию капитально переоценивали, то теперь мировое, украинское и частично даже российское общественное мнение склонились к другому стереотипу о наших вооружённых силах. Их рассматривали как неповоротливое слабосильное сборище недотыкомок. Почти никто из аналитиков не обратил внимание на то, что российские военные могут делать выводы из хода боевых действий, а восторг (и уныние с российской стороны) по поводу исхода боёв под Харьковом и Херсоном несколько смазали простой факт: Украина одержала эти победы при подавляющем собственном преимуществе, не только качественном, но и в первую очередь количественном. Мобилизация в тылу позволила российским войскам создать куда более плотные боевые порядки перед кампанией 2023 года. Никто из аналитиков не сумел предугадать реальный ход боевых действий в 2022 году. Но 2023-й оказался столь же непредсказуемым.

Евгений Норин

Выживач

Максим, мирный житель

Я следил за этим конфликтом ещё с 2013 года. Да и невозможно не следить, когда ты живёшь буквально на границе зоны «АТО»¹. Ещё до февраля 22 в воздухе витала напряжённость, все понимали: что-то будет.

Но как всё обернётся для меня и моего города, я не догадывался. Или не решался принять.

Утро 24 февраля для меня началось в 5:00. Жил я на востоке города, в самой простой девятиэтажке, зато с прекрасным видом на море. Услышав первый далёкий хлопок, спокойно проснулся, прочитал гору сообщений, в одном из которых мой друг, живущий в 15 минутах ходьбы, написал, что к его соседям случился прилёт чего-то тяжёлого. Потом я взял 4 канистры для воды и пошёл в круглосуточный магазин.

Я был наивен. Мне казалось, что, наблюдая за этой войной с 14 года, я лучше понимаю, что делать, и поэтому выглядел сравнительно спокойным на фоне паникующих людей вокруг.

Первые пару дней прилёты были только на окраинах, поэтому у меня всё ещё были свет, вода, газ и интернет. Я всегда держал телефоны и павербанк заряженными на максимум, а всю тару, куда можно было налить воды, – заполненной.

Мои родители жили в 20 минутах ходьбы, в частном доме. Они тоже понимали, что что-то надвигается, сделали запасы простых продуктов вроде муки и крупы и заполнили морозилку мясом. Как потом оказалось, всё это не пригодилось.

25 февраля вечером ко мне пришёл тот самый друг, о котором я писал выше, – забрать павербанк, который оставлял на зарядку. К тому моменту прилёты на окраинах уже были регулярными. Настроение было боевое, даже весёлое, нам всё ещё казалось, что мы готовы к тому, что происходит, и вообще нас это мало коснётся. И тут мы наблюдаем, как в море, метрах в 300 от берега залетает полновесный пакет² «Града». В этот момент наш задор несколько поубавился. Мы начали осознавать, что арта работает не всегда точно по целям.

С тех пор обстрелов было всё больше, и они были всё хаотичнее. Затем отключили свет и воду. Обстрелы были всё ближе к нашему дому. Люди перестали выходить даже во двор, чтобы дойти до машины.

27–28 числа в ближайшее ПТУ заехали «захисники»³ и расположились там. Было очевидно, чем это для нас чревато.

Фото автора.

Тогда же полноценно обстреливать начали наш жилмассив. Мы с женой пережидали обстрелы в тамбуре, нам он казался самым безопасным местом. Ощущения от обстрела безумно неприятные. Тебе страшно, ты хочешь это закончить, но не можешь. Не можешь уйти, не можешь даже спрятаться.

После очередного обстрела я открыл дверь к себе в квартиру из тамбура и быстро прошмыгнул искать кота. В комнатах его не было видно, и я решил, что он под ванной. Зашёл в ванную комнату, лёг, чтобы посмотреть, жена приоткрыла дверь тамбура, чтобы помочь мне… И в этот момент начался обстрел частного сектора прямо перед моим домом.

В квартиру залетают осколки снарядов и куски бетона размером с кулак, пробивающие стены и окна. Я молча встаю, проскакиваю обратно в тамбур, подхватываю жену, которая падает в истерике, и закидываю её в квартиру к соседям. Мы выжили чудом, просто оказавшись в нужном месте в конкретный момент времени. Будь прилёт на 7–10 секунд раньше или позже, кто-то из нас гарантированно бы погиб.

После этого мы, как и большинство соседей, начали спускаться в подвал и обустраиваться. Как назло, погода для этого времени года у нас была нетипично холодная, а подвал нашего дома был отнюдь не бомбоубежищем, а обычным техническим помещением.

Спать у нас не получалось из-за холода. Во что бы ты ни укутался, за 10–15 минут тебя пробирает сырость и ты просто дрожишь.

Фото автора.

Обстрелы к этому моменту начали приобретать системность. Было ясно слышно, как неподалёку от дома работает пара миномётов, затем они затихают и летит ответка. И так раз за разом. Вылеты и прилёты могли чередоваться буквально поминутно. Интенсивность артиллерийских дуэлей вообще не снижалась.

Наши соседи-пенсионеры не спускались в подвал. Их безмятежность подкреплялась плохим слухом. Ночью, когда обстрелы чуть стихали, мы поднимались к ним погреться у газовой конфорки и заварить чай.

За пару дней все внезапно для себя начали осознавать, что заканчивается вода и остаётся всё меньше еды. Мы начали пытаться баррикадировать двери подъезда, чтобы в разгар боёв никакой воин не забежал к нам, со всеми возможными вытекающими. Но в целом всё это меня мало волновало.

Меня волновал только один вопрос: что с моими родителями?

Каждый раз поднимаясь к себе на 8-й этаж, я видел, как район, где они живут, горит. В него летело беспрестанно, даже когда на всём остальном фронте было затишье.

Числа третьего к нам в подвал дома забежал мужик спрятаться от обстрела. Вкратце рассказал нам свою историю. Он был у себя дома с женой и дочерью, дом побило во время очередного обстрела, и они вынуждены были уйти. По пути к знакомым начался очередной обстрел, во время которого он потерял из виду жену и дочь, и вот уже полдня не может их найти. Он выпил воды и побежал дальше искать их под обстрелами.

5 марта с утра ко мне в подвальную комнату забежал сосед и позвал сходить в ближайший магазин, потому что сейчас туда идут все. Я понял, о чём он, взял рюкзаки, деньги и пошёл.

Подойдя к магазину, мы увидели охранника, который просто впустил людей и разрешил брать всё, что они хотят, кроме оборудования магазина. Всё, что нам удалось взять, – это две сумки напитков и какие-то соленья. В той ситуации это было уже что-то.

Подбегая к дому, я увидел джип, который стоял прямо у подъезда, открыл дверь и включил радио. По радио говорили о том, что открылся «зелёный коридор» в направлении Запорожья на северо-западной окраине и из города можно выехать.

Я понял, что лучшего момента, чтобы добраться до родителей, уже не будет. Я оставил жену в подвале и побежал.

По пути я видел горящие панельки и магазины, торчащие из земли хвостовики «Градов» и машины, расстрелянные прямо на перекрёстках.

Несмотря на то что я бегать люблю, пробежка в зимней одежде с рюкзаком по горящему городу далась тяжело.

Подбегая, я буквально молился, чтоб увидеть дом целым: это означало бы, что там есть жизнь. Так и случилось, я увидел крышу – она была невредима. И в этот момент вокруг начали визжать мины. Они падали метрах в 70–100 впереди. Но мне было уже плевать, я не стал падать, просто подошёл к забору, начал по нему бить кулаками и кричать, чтоб меня впустили.

Родители неспешно поднялись из подвала. Они смотрели на меня огромными глазами и не шевелились. Видимо, не могли осознать, что я к ним прибежал. Пришлось кричать им матом, чтобы они немного поторопились.

Забежав во двор, я сказал, что жена жива, и сказал им собираться и греть машину. Быстро закинули вещи, посадили в машину бабушку и поехали к жене.

Как потом оказалось, на заброшенном заводе, рядом с которым жили родители, располагались артиллерийские позиции ВСУ. Соответственно, туда и летело нон-стопом.

Пока родители собирались, я нашёл во дворе топор и кинул его в багажник.

Доехав до моего дома, я принялся переносить в машину запас продуктов, который держал у соседей на нижнем этаже, а мать пошла за женой. Быстро закинули вещи и поехали в центр города. Во время этих сборов я совершил главную ошибку. Всего раз я поддался суете, и эта ошибка стала роковой.

Я оставил кота соседке, думая, что там ему будет легче, чем в машине: он уже был старенький. И пока показывал соседке, где в моей квартире запас воды, перепутал рюкзаки и оставил тот, в котором лежали мои сбережения и все памятные вещи, которые мне остались от дедушки.

Мы ехали где-то в 12:30 мимо «Азовстали»⁴. Прошли благополучно. Как потом выяснилось, в тот день ближе к вечеру некоторых уже не пропустили «защитники».

В центре были сотни машин, которые ездили туда-сюда, что казалось странным, ведь по логике все должны были двигать на выезд. Мы, собственно, и попытались прорваться, но километра за 3–4 до выезда из города поняли, что ничего не выйдет. Там шёл бой. И стрелковый, и артиллерийская дуэль.

Вернулись в центр, благо офис компании, в которой работали родители, находился в цокольном этаже пятиэтажки. Там мы и укрылись. Владелец компании успел открыть дверь, ведущую из подъезда в офис, чтобы местные тоже могли туда спускаться, но их было мало. Ближе всего к нам расположились достаточно приятные люди. Электрик и преподаватель университета, которые перебрались в Мариуполь в 2014 году из Донецка, чтобы избежать обстрелов.

Осмотрев пространство вокруг дома, я нашёл укромное место рядом с футбольным полем и загнал машину туда. Я также закрыл немного торчащие над уровнем земли окна плитами с тротуара, наплевав на крики бабулек, которые возмущались тем, что я вандалю тротуар.

В центре была совсем другая атмосфера. Если у себя на районе я несколько раз чуть не погиб, то тут люди ещё праздно ходили и искали, что где купить и где расплатиться картой. На следующий день всё изменилось.

В обед 6 числа в район нашей пятиэтажки залетел пакет «Града», к которому никто не был готов. Мы, наученные жизнью за последнюю неделю, всем составом были в подвале и не пострадали. На 4 этаже буквально пополам разорвало бабушку на кухне. Её внук, находившийся в коридоре, оказался немного контужен и шокирован увиденным и выбежал из подъезда. Там его буквально за шиворот поймали и кинули в подвал жильцы. Минут 15 он был без слуха и дрожал. Его заставили выпить коньяка, его по чуть-чуть отпускало. Затем пришла его мать, которая ходила на поиски воды…

Местные начали выбираться на улицу и с ужасом смотреть на свои сгоревшие и побитые машины. Потеря машин означала, что им теперь не выбраться. Наша машина стояла целой за домом.

6 или 7 числа под патронатом «защитников» людям позволили взять продукты из самого крупного супермаркета в центре.

Сами они только запрещали маргиналам выносить алкоголь и не позволяли кому-то одному нагребать сильно много.

В непродуктовых магазинах, само собой, было мародёрство. Иногда адекватные люди брали себе полотенца или вещи, чтобы укрыться или постелить в подвале. Но местами оно выглядело просто мерзко, как, например, на этой фотографии, где человек подогнал машину, чтобы вынести тряпки.

Каждый день с 6 числа мы собирали вещи и ездили в центр города, к теперь уже небезызвестному Драмтеатру. Туда приезжал Красный Крест, его сотрудники формировали колонны и пытались вывезти других и себя. Но военные банально не выпускали никого, уверяя, что там «всё заминировано», «русские вас расстреляют», или просто агрессивно посылая обратно.

В первый же день, пока колонны формировались, я увидел, что в Драмтеатре сотни людей. Они пытались готовить еду на печи под открытым небом, грели воду на костре и т. д. Благо там была вода в люке для пожарных, откуда её черпал весь центр города, включая нас.

Фото автора.

Люди были вынуждены пилить на дрова поваленные обстрелом деревья, разбирать древесину с ледового катка, мебель. В ближайших магазинах нашлись пилы, но ни одного топора. Зато топор был у меня.

Поэтому все эти дни, пока на театральной площади кто-то пытался сформировать колонны, а кто-то набрать воды или подогреть чай, я просто беспрестанно колол людям дрова.

Еды у нас было мало. Нас спасала продуманность коллеги родителей, который с семьёй тоже прятался в офисе. Он сам из Дебальцева и пережил тамошнее веселье ещё в 2015⁵. Поэтому он перевёз семью в наш офис заранее и привёз мешок картошки. Её мы варили на костре и ели по одной в день. Первое время ещё была рыба и курица, которую мать в суматохе взяла с собой буквально случайно.

5. Зимой 2015 в Дебальцеве шли жестокие бои между донецкими, луганскими повстанцами и украинской армией.

7 марта у мамы был юбилей. Приехал её начальник, который сидел у себя в доме, и подарил буханку хлеба. С учётом обстоятельств момента подарок очень достойный.

Фото автора.

В остальном всё это время было очень тяжёлым эмоционально. Нас постоянно бомбят, на улицах трупы, холодно, нет воды, света, связи, заканчивается еда.

Погода как назло была ужасная. Вся древесина была мокрой. Костёр разжигали буквально из офисной бумаги. Кинул лист, он прогорел секунд за 10, кидаешь следующий. Если повезёт, ещё и дерево за это время загорится. В отсутствие еды люди рассуждали: как здорово, что наконец смогут похудеть к лету. Называли это «Кремлёвской диетой».

Фото автора.

Рядом с домом были детский сад и школа. В каком-то из этих зданий сидели «защитники» и по классике работали из миномётов. Несколько выстрелов. В укрытие. Ответка. Повтор.

Самый популярный вопрос в нашем офисе был: «Когда уже у ВСУ закончатся снаряды, сколько можно?» Вопрос о количестве снарядов и их точности у наступающих уже не поднимался.

Числа 10 пришла ещё одна коллега родителей. Она находилась неподалёку с ребёнком, в многоэтажке у знакомого. Пришли «защитники», дали 5 минут собраться и уйти, потому что «мы тут будем держать оборону».

С каждым днём ситуация становилась всё более угнетающей. Еда окончательно подходила к концу, люди начали заболевать. Но попытки уехать уже никто не решался предпринять. Люди были консолидированными и дружными. Отчасти за счёт того, что костяк составляли работники компании, которые друг друга знали, а жильцы дома просто успешно вписались в коллектив.

15 числа к одному парню в офисе приехали друзья и сказали: мол, всё, пакуйся, выезжаем, там можно проехать в направлении Мелекина (это на запад от города).

Нам это всё показалось неправдоподобным. Люди настолько преисполнились пессимизма, что перестали верить во что бы то ни было. Но не этот парень. Он собрал всю родню (девять человек), загрузил их в свою «Лачетти универсал» и уехал. Мы только посмотрели скептично вслед.

Никто даже не стал обсуждать это событие, его комнату никто не занял: думали, что он вернётся через час. Но он не вернулся.

Тогда другой мужик пошёл ловить связь. И ему прилетело СМС от ГСЧС⁶ Украины: мол, действительно есть коридор в сторону Мелекина.

Собрали тех, кто на машинах и готов ехать. Решили, что надо попытаться.

16 марта встали в 6:00, собрали и погрузили пожитки.

В 7:45 между домами на центральном проспекте совершенно буднично проехал танк в сопровождении БТР⁷. Только на них были литеры «Z». В этот момент все, осознав, что сейчас будет бой, начали орать и собираться быстрее. Пока все таскали вещи, я грузил бабулю. Я вывел машину из подвала под весёленький аккомпанемент мин, падающих метрах в 100–200, и на виду у бегающих вокруг ВСУшников с гранатомётами, которые дворами обходили танк и БТР.

Мы рванули. Внезапно из подъезда выскочила молодая пара, лет двадцати; слава Богу, у одного мужика в его миниатюрной машине было немного места. Они посмотрели на него жалобными глазами, он просто остановился, они резко протиснулись к нему в салон, и все вместе, колонной из пяти машин мы поехали.

Мариуполь уже привычно горел. Это никого не удивляло и не волновало. Все думали об одном: получится ли выехать?

К нам присоединялись другие машины по дороге, мы превратились в одну большую бесконечную колонну. Ехали через частный сектор на окраине. То, что он побит, уже не вызывало никаких эмоций. Ужас вселяло то, что местные просто рыли могилы на обочинах и хоронили там соседей или близких.

Блокпоста «защитников», на котором они всех разворачивали ранее, уже не было. Его стёрли с лица земли вместе с ними, что и позволило всем нам выбраться.

Через 3–4 км уже начались блокпосты дончан. Они лояльно относились к нам и обошлись почти без досмотров, видя, что в машине семья. А вот русские военные досматривали максимально тщательно.

Проехав километров 40, мы добрались до деревни, где живут родители отца, мои бабушка и дедушка. Деревня почти не пострадала. Здесь была небольшая группа «защитников», порядка 20 человек. Когда на деревню пошёл накат, они просто ушли в сторону следующей, где их и перебили. В нашей деревне была молочная ферма, и там резко упали цены на говядину: несколько снарядов угодило в коровник.

Там мы прожили около месяца у соседей: у них была дровяная печь, а у моих дедушки с бабушкой только газовая, от которой теперь не было толку.

Время от времени из города выбирались родственники местных жителей, такие же, как мы. Иногда привозили тела. За этот месяц в деревне я раза четыре видел похоронные процессии.

Вскоре я узнал, что за деревней есть курган, где иногда ловит связь.

Через несколько десятков попыток куда-то дозвониться я связался с товарищем из Киева, который рассказал, что мой дом сгорел. Мне было плевать на квартиру, вещи и всё остальное. Я потерял своего любимого кота.

У моей семьи полностью разрушено жильё, как моё, так и родительское, сгорели все вещи. Можно так говорить или нет, но по сравнению с теми людьми, у которых погибли близкие, нам вроде как повезло. Мы все живы.

…Но как жить с тем, что я взял сумку с едой, а члена семьи оставил?

Фото автора.

Изюмская жара

Позывной Сайгон, солдат ЛНР, мобилизованный

204-й стрелковый полк мобилизационного резерва Народной милиции ЛНР⁸ формировался на базе 4-й бригады в городе Алчевск. Туда со всей республики свозили людей, пришедших по повестке, добровольцами или пойманных на улице. Ещё на сборном пункте в Луганске у всех, кто входил туда, забирали паспорта, а потом по списку отправляли в автобус, который, как потом оказывалось, отправлялся в Алчевск. Там же на сборном пункте случилась история, когда суровые вояки из комендатуры зачитывали список по паспортам и тут прозвучала фамилия Зеленский. Стоявшие до этого в сильнейшем напряжении мужики залились смехом, а владелец фамилии с улыбкой на лице начал кричать: «Да я не он, мы даже не родственники». Собственно, на этом всё весёлое заканчивалось. После того как народ завозили на территорию военкомата, всем возвращали паспорта и оставляли ждать. Дождавшись наконец-то своей очереди спустя восемь часов стояния на холоде, новоиспечённые бойцы попадали в здание военкомата. Там некий «Генерал Чапай», так его представили, довёл, что никто в бой нас посылать не собирается, понимая, что мы всего-то гражданские, большинство из которых никогда в армии не служило и оружия в руках не держало. А будем мы заниматься работами, которые облегчат деятельность профессиональных военных, и сейчас нам сообразно нашему образованию и профессии подберут должность в действующей армии. Это в целом всех устраивало, сильно охочих идти в бой на вражеские укрепрайоны среди нас не было. Жаль, тогда мы не знали, что наши товарищи по несчастью из других подразделений мобиков, сформированных ранее, в эту самую минуту погибают при штурме Трёхизбенки и форсировании Донца. В Трёхизбенке в это же время творилось нечто неописуемое. Многотысячная колонна мобиков шла в полной темноте через посёлок куда-то на север. Кто-то попадал под гусеницы танков, мчавшихся рядом с колонной, при этом украинцы пытались отстреливаться и наносить удары по наступающим, и все, кто пережил этот поход в первый день СВО, рассказывали о нём как о худшем дне своей жизни.

А нас тем временем распределяли по подразделениям, назначали на должности и выдавали всё «необходимое». Набор был исторической смесью вещей из 41, 85 и 94 годов. Мне «согласно образованию и профессии» досталась должность второго номера на РПГ и почётное наименование «противотанкист». Нас развезли по местам формирования батальонов, первую ночь приходилось спать кто как. Удобно расположившись на полу в коридоре, я слышал, как мужики недалеко от меня обсуждали, как отсюда надо валить.

В Алчевске нас распределили по подразделениям, выдали оружие калаши, РПГ⁹, СПГ¹⁰, ДШК¹¹ и ПМы¹² офицерам. Некоторых из нас вывезли разок на полигон, где мы постреляли из калашей и шайтан-труб, один день мы потратили на разгрузку выданного нам БК¹³, а те, кому не повезло, ездили в Луганск и целую ночь разгружали там составы из России. В одну из ночей командиры, приняв слишком много горячительных напитков, решили сыграть с нами в игру «Батальон, подъём! В ружьё!».

Пулемёт российского солдата под Изюмом. Фото Дмитрия Плотникова.

Заключалась она в том, что командиры рот и отдельных взводов по очереди будили своих подопечных, строили и рассказывали, что где-то рядом случился танковый прорыв ВСУ и нас сейчас отправят его закрывать. Конечно, многие становились мертвецки бледными от таких новостей, ноги подкашивались, а руки просто опускались. После этого нас отправляли по комнатам готовиться.

В это же время я узнал, что мой дядя, контрактник Народной милиции ЛНР, попал в госпиталь с тяжёлым ранением, может потерять руку. В тот момент подробностей я ещё не знал, а потом выяснил от него, что 12-й батальон территориальной обороны ЛНР «Рим» из Свердловска (сформированный на базе лихой Первой казачьей свердловской сотни, воевавшей ещё с 2014 года) был отправлен на штурм счастьинского моста (мост через Северский Донец из Луганска в Счастье). Им сказали, что там уже никого нет, да никто и не сомневался ведь весь Луганск слышал эту двенадцатичасовую артподготовку, начавшуюся сразу же после объявления Путиным СВО. Долбили так, что там ничего живого не должно было остаться, но как оказалось, долбили не туда. «Уралы» 12-го БТО¹⁴, проехав мост, попали под обстрел, моего дядьку выкинуло из машины, и он прополз весь мост в обратном направлении, волоча за собой почти оторванную руку. Повезло: руку пришили обратно, хоть и остался инвалидом. Другим пришлось хуже. Некоторые прыгали с моста в ледяную воду, их тела находили уже в апреле и мае. Так всего один день повоевали наши контрактники из 12-го БТО, сейчас на этом месте открыли мемориал с именами всех погибших.

У нас же в батальоне в тот момент настроение личного состава было более-менее нормальное, только пессимисты говорили, что СВО продлится не меньше, чем до 9 мая, остальные же были уверены, что управимся за месяц. Ошиблись все. У нас уже поползли слухи, что нас отправят или на север ЛНР, или в Харьковскую область. В Харьковскую область не хотелось никому, это не наша республика, не своя земля, многие среди нас были из северных районов, которые восемь лет находились под контролем ВСУ, и как-то приятнее было идти освобождать свою землю, а не переться туда, куда нас, собственно, и не звали. А ещё отправка в Харьковскую область означала бы, что нас смогут отправить и дальше и наша война не закончится на границах ЛНР, а этого уж точно мало кто хотел.

202-й полк погрузили в поезд и отправили куда-то на север, а это означало, что мы следующие. Сразу за ними мы сели в обычный гражданский поезд РЖД, в котором даже проводницы были гражданские, прихватили с собой всё своё оружие и БК и отправились через границу РФ куда-то в северном направлении.

Было очень интересно пересекать границу в поезде с оружием в руках. Сейчас, когда я прохожу границу между Ростовской областью и ЛНР и меня досматривают, я про себя посмеиваюсь, вспоминая, как в тот раз всем было безразлично, что я везу с собой. Мы выгрузились из поезда в Белгородской области, целый полк стоял вдоль обочины дороги и ждал своей очереди в «Уралы» и автобусы, которые должны были везти нас дальше. Мимо проезжали гражданские машины, которые нам сигналили и кричали: «Молодцы! Вперёд, ребята», а мы стояли и думали: «Да иди-ка ты на хер», но улыбались и махали в ответ. Нас грузили в «Уралы», набивая как селёдок, и везли в воинскую часть в Белгородской области, откуда можно было отправиться и в Харьковскую область, и в ЛНР.

Тут начался один из самых тоскливых периодов нашего участия в СВО. Мы провели там примерно две недели. Российские военные просто забили на нас, и наши непосредственные командиры пытались кто как мог проводить с нами учения, но потом и они плюнули. Спали в казармах опять же, на полу или на кроватях без матраца, кто-то спал в коридорах. Тут же мы встретились с ребятами из 202-го и 206-го полка, сюда же свозили мобиков из ДНР; говорят, собралась целая дивизия. Меня ещё всё удивляло, почему украинцы не долбанут по нам «Точкой»¹⁵ и почему они не сделали этого ещё в Алчевске, где можно было разом избавиться от батальона и подорвать моральный дух у всех остальных. Но они по своей старой традиции решили использовать свои «Точки» против мирняка в Донецке. Хуже всего в Белгородской области дела обстояли с питанием. Нужно было простоять пять часов в очереди на морозе, чтобы получить сто грамм гречки, возможно кусок хлеба и холодный чай. На ужин выдавали кусочек зельца, маленький пакет сока и кусок хлеба, иногда вместо зельца кусочек масла или плавленого сыра в пластиковой упаковке. Конечно, это вызывало конфликты среди толпы голодных мужиков с оружием, доходило даже до драк, командиры с этим особо ничего делать не желали, они питались отдельно от нас.

Пока мы дрались за гречку, 202-й полк уже был переброшен под Балаклею. У нас в полку хоть и были старенькие калаши и мосинки у снайперов (одна была аж 1915 года), но в 202-м полку не на всех хватило оружия, и они получали его уже на линии боевого соприкосновения. Вот вам и одна винтовка на троих.

С нами в составе 1-го батальона 204-го полка находился председатель Народного совета ЛНР Денис Мирошниченко, его помощники и большая часть активистов общественного движения «Мир Луганщине», среди которых дети и внуки чиновников, депутатов и министров. Это внушало некоторые надежды. Ну, не пошлют же их в пекло и нас вместе с ними.

В Белгородской области нас всех начала косить какая-то болезнь. Ковид в то время резко отменили и забыли, но он, судя по всему, про нас не забыл и отменяться не хотел. Мне ещё повезло температура была небольшая, а кроме неё беспокоил в основном только насморк. А вот моего командира отделения, пятидесятичетырёхлетнего работника театральной сферы, мы вывозили воевать в Харьковской области практически на носилках, потому что взводный сказал: «Там больных нет».

Взводный наш был вообще интересным человеком, по его высказываниям я понял, что он был адептом новой хронологии академика Фоменка¹⁶ и считал себя язычником, а точнее православным, потому что, по его словам, слово «православие» было украдено христианами у язычников.

Он постоянно ссылался на устав, когда заставлял нас что-то делать, например стричься. Было особенно забавно наблюдать, как мужики, которые в отличие от него служили в армии и устав знали, спорили с ним. Один бывший пограничник наотрез отказался стричь волосы под ноль, а когда взводный начал ему приказывать, ссылаясь на устав, тот безошибочно процитировал тот раздел, где указывалось: причёска бойца должна быть опрятной и аккуратной. Про стрижку под ноль там ничего не говорилось. Ещё наш взводный хотел, чтобы мы научились маршировать, как местные срочники, которые шли нога в ногу и пели «Небо славян». В общем, так мы проводили время в Белгородской области. Вместо боевой подготовки нас гоняли по строевой, и от этого настроение личного состава становилось только хуже. Ходить строем и по два раза на день сверять всем батальоном номера калашей, стоя по шести часов на плацу, никому не нравилось, особенно учитывая, что всё это было на голодный желудок и в лютый мороз. Не хотелось думать, что, когда тебя отправят на ЛБС и там ты, возможно, погибнешь, окажется, что последнее, виденное тобой в жизни, это треклятая часть под Белгородом и сто грамм гречки.

Почти перед самой отправкой за ленточку¹⁷ я попал в наряд в столовой. Это был единственный день, когда удалось нормально поесть и притащить еды всему взводу. Там я случайно услышал реплику женщины-офицера, выполнявшей функции начальника продчасти. Она утверждала, что у российских военных большие проблемы с офицерским составом, многие уже на тот момент просто погибли, а бывшего до неё начальника столовой отправили на ЛБС командиром штурмовой разведроты, потому что он единственный подходил по званию. Это, конечно, не внушало уверенности. Учитывая слухи, что пятый бат нашего полка был полностью уничтожен при высадке, и то, что никто толком не знал, когда и куда мы едем, настроение личного состава опустилось до нуля.

Вечером перед отправкой все желающие сходили в часовню на территории части. Там батюшка провёл молебен, окропил нас водой и спросил, где наши броники. Мы ответили, что таковых у нас нет. Он перекрестился и сказал: «Ну, простите, парни, я могу дать вам только ту броню, которая есть у меня» и выдал нам по иконке Святого Пантелеймона, а тем, у кого не было, и по крестику. Не могу сказать, спасло ли это нас, но это было намного больше, чем выдало нам командование.

Рано утром ближе к середине марта я в последний раз на ближайшие месяцы отзвонился маме, и мы погрузились в «Уралы». Куда мы ехали, толком никто не знал, но ходили слухи, что это всё-таки Изюм.

В интернете мы уже прочитали, что Изюм нашими взят, так что всё в порядке, кто-то же должен помочь профессиональным военным навести там порядок, выставить блокпосты и следить за местными.

Мы конечно же ошибались почти во всём, тут на нас впервые сработало правило: когда старшие по званию говорят вам, что «там никого нет», это значит, там полная жопа.

Последняя надежда на то, что мы отправимся в ЛНР, угасла после поворота с указателем на Изюм и на Сватово. В этот раз мы ехали в «Уралах», сидя на ящиках с БК. Сидеть, конечно, было хорошо, но от осознания, что ты едешь в ничем не защищённой пороховой бочке, становилось не по себе.

Разгрузив БК и услышав от российского солдата стандартную фразу «Добро пожаловать в Ад», мы оказались предоставлены сами себе, временно расположившись на территории разбитой уже автобазы.

Пожевав печенье и посмотрев на сгоревшую машину украинских теробороновцев, от которых остались только обугленные пальцы, мы стали рассматривать окружающий пейзаж. Не так далеко от нас на горе мы увидели украинский флаг. На вопрос офицеру, что это значит нам же говорили, Изюм уже взят, тот отмахнулся: мол, это наши забыли снять.

Про нас наконец-то вспомнили, и тут случилось то, что больше всего любят наши, да и украинские командиры на этой войне, построение в зоне досягаемости артиллерии противника. Мой взвод ещё под Белгородом распределили по ротам. Я попал в самую большую группу: у нас был расчёт СПГ и два расчёта РПГ, и мы встали в строй рядом с бойцами роты, которой нас отдали.

До нас довели, что нас отправляют дальше, остальные останутся здесь и будут ждать приказов. Стоя в строю, я услышал разговор двух мужиков, основная суть которого заключалась в том, какие наши командиры идиоты и что сейчас, когда скажут разойтись, надо подойти ближе к ямке у забора, чтобы в случае чего успеть залечь в ней.

Как только прозвучала команда разойтись, я услышал этот злополучный свист. По нам начал работать миномёт.

Это был мой первый обстрел, как и почти у всех, находившихся там. Началась паника, батальон в первые же минуты потерял управляемость и боеспособность, все начали разбегаться кто куда, от командиров звучали противоречащие друг другу приказы. Для себя я решил, что буду выполнять те, которые, как мне казалось, помогут мне выжить.

Первая волна обстрела прошла, мы начали собираться. Как выяснилось, командование батальона, приказав ротным навести порядок и отправить те две роты, которые должны были переместиться дальше, махнуло рукой и свалило к российскому командованию на некий защищённый объект.

Российские солдаты в районе Изюма, лето 2022. Фото Дмитрия Плотникова.

Делать нечего, мы начали грузиться в автобус для отправки дальше. Когда мы сели в автобус, стало ясно, что на миномётах дело не закончится. Все были уже готовы выдвигаться, да только не было водителя.

И тут нас накрыли «Градом». Мы начали выбегать из автобуса, но какой-то толстяк застрял в проходе. Я был сразу за ним и пытался ногой вытолкнуть его наружу.

Мы смогли вырваться и прижаться к земле. После «Града» снова проснулись миномёты. Не знаю, что это, везение или криворукость украинских ракетчиков и миномётчиков, но батальон ограничился несколькими неопасно раненными, хотя до тех, кто был ещё в Белгородской области, скоро дошёл слух, что наш батальон был полностью уничтожен.

Раненые оказались и среди гражданских. Наши медики как могли оказывали помощь и им, в то же время личный состав полностью утратил управляемость. Я передвигался по улицам в поисках кого-то из знакомых. Наши бойцы вламывались во дворы частных домов в поисках подвалов и других укрытий, до роты солдат из разных подразделений валялись в овраге, прижавшись к земле, при этом украинские миномётчики периодически возобновляли обстрел. Тут я впервые заметил, что от адреналина ужасно печёт обгоревшее и обветренное в «Урале» лицо. Ощущение не из приятных. Тех, с кем я должен был отправиться дальше, я так и не нашёл, от одного знакомого услышал, что они всё-таки погрузились в автобус и поехали. Я прибился к другой группе мужиков из моего взвода. Среди них был и командир одного из отделений и замкомвзвода, и все вместе мы пристали к одной из рот. Её командир, Максим «Полигон», остался со своими бойцами, смог их собрать, обеспечил укрытия и оборону. Мы с мужиками заняли малюсенький подвал во дворе дома, где этот ротный организовал свой импровизированный штаб. Полигон погибнет в середине лета, подорвавшись на мине в окрестностях печально знаменитого посёлка Долгенькое…

В том подвале я впервые узнал, как можно проснуться от холода, и услышал первые разговоры о том, как бы найти машину и свалить отсюда. Мы провели эту первую ночь на войне в холоде подвала, прижимаясь к друг другу, чтобы согреться, и выходя в караулы, чтобы наблюдать ответку нашей артиллерии, которая наконец-то проснулась.

Наутро к нам подошёл мужичок из местных и выложил всё, что знал про своих соседей – теробороновцев: кто на какой машине ездит, кто что говорил и кто чем занимался. Воспользовался кто-то этой информацией или нет, я так и не узнал, потому что меня нашёл взводный и отправил в направлении той роты, с бойцами которой я должен был уехать. Оказалось, большая часть из них всё ещё оставалась тут же, расположившись в частных домах. Найдя командиров из этой роты, я отправился вместе с ними к расположению остальных бойцов. По дороге я услышал диалог, которому в тот момент почему-то не придал особого значения. Тот взводный, что оставался в Изюме, спросил у другого, который поехал дальше, как там обстановка, на что тот ответил, что там полная жопа. Первый предложил ему рассказать всё мужикам по-честному. Другой ответил, что, если они расскажут правду, никто туда не поедет. Так и случилось. Придя на место, взводные расписали предстоящую поездку как туристический заезд по живописным местам Слобожанщины. Я поехал в первой группе на автобусе. С нами ехала обычная газелька, в каких обычно перевозят хлеб. Дорога вела через лес, в котором работала наша артиллерия, несколько раз нам приходилось остановиться, чтобы выйти из автобуса и водитель налегке мог проехать особенно сложные участки. Когда мы в первый раз так остановились и прозвучала команда на выход, все в панике выскочили из автобуса, особенно ретивые сняли калаши с предохранителя, дослали патроны в патронники и начали водить туда-сюда стволами автоматов. Из газельки прибежал командир и стал орать: мол, тут одни наши, куда вы целитесь? На резонное замечание, что об этом можно было и предупредить, мы были посланы на три буквы.

Мы уже знали, что едем на переправу, там через Северский Донец российские инженеры (они же «бобры») героически под обстрелом наводили понтонный мост. Там же погиб командир инженеров, от которого нами потом будет найдена и захоронена рука.

Когда мы подошли к переправе, командир решил, что автобус там не пройдёт, а поскольку перебегать её никто не хотел, нас загрузили в кузов газельки и закрыли дверь. В темноте кто-то сказал: «Ну вот и похоронили». Все сразу стали шикать и кричать, чтобы он не каркал.

К счастью, переправу мы прошли быстро и без происшествий. Первое, что мы увидели, полузатонувший российский Т-72¹⁸ и тела членов экипажа, сложенные рядом.

Найдя своих, мы увидели, что за ночь они успели выкопать приличный окоп, в котором можно было спрятаться от обстрела. Тут же начался обстрел, я прыгнул в окоп, а когда он закончился взял в руки лопату и молча начал копать.

На месте оказалось, что наша задача оборона переправы. Где-то впереди сражалась танковая дивизия, пытаясь зайти в тыл засевшим в промзоне Изюма украинцам, а мы оказались в полуокружении, и с нашими основными силами нас связывала только дорога через лес, по которой мы сюда ехали.

Боевой дух начал падать ниже нуля, а правило «Езжайте туда, там никого нет» в очередной раз сработало. Вместе с нами плацдарм и переправу контролировало сводное российское подразделение числом до батальона бойцов. Некоторые оказались срочниками, за которых в части подписали контракты. Прикрывали нас три танка, в экипажах которых тоже были срочники, которые заблудились и не поехали туда, куда отправили остальных.

Командовал всем этим российский майор с позывным Крым, то ли замкомандира дивизии, то ли полка, никто точно не знал, но дядька он был боевой, хоть и любил выпить. По словам Крыма, в его импровизированном батальоне не было ни одного лейтенанта, чтобы командовать взводами: кто-то отказался ехать, превратившись в одного из первых 500-х¹⁹, кто-то погиб. В общем, это был батальон, где был майор и сержанты, личный состав включал срочников и заблудившихся контрабасов, а им всем на помощь прислали нас три недели назад гражданских людей в касках 1943 года и с мосинками 1915 года.

Такими силами мы и брали Изюм.

Прошлой ночью первая группа наших, прибывшая на переправу, попала под жёсткий обстрел сразу после выгрузки, обошлось без жертв и раненых, но вот с сухими штанами оказалась беда.

Один боец, бывший когда-то украинским вэвэшником и дезертировавший из украинской армии в 2014 году, чтобы присоединиться к ополченцам, пошёл на разведку в посёлок. Он нашёл подвалы, куда перевёл всех остальных.

Среди срочников, которые были с нами, оказался один парень из Алчевска. Его семья ещё 2014 году выехала из ЛНР, прячась от войны, он подрос, пошёл в армию на срочную службу и снова попал на эту войну, только уже в другом качестве. Их забрали примерно через неделю после нашего приезда. Говорят, информация о срочниках на СВО дошла до верховного, и он приказал всех их вернуть, а вместо них нам прислали контрактников-добровольцев. Некоторые из них специально пошли и подписали контракт с Минобороны, чтобы отправиться на СВО. Кто-то служил в армии на срочке и самостоятельно подписал контракт. Эти ребята были посерьёзнее срочников, спавших на посту и копавших себе не полноценные окопы в полный рост, а лежанки, которые вообще не спасали ни от чего. Мы целыми днями долбили промёрзшую землю, глубже вкапываясь и укрепляя свои позиции, которые, как оказалось, находились в местах ожесточённых боёв прошлого века. Мы нашли массу ржавых немецких касок, ножей, гильз и прочих артефактов из категории «эхо войны». Украинские артиллеристы не давали нам скучать, постоянно поливая огнём нашу позицию, которая для обороны переправы и плацдарма была центральной. Тут же находились и Крым, и наш командир роты, заезжали другие офицеры.

После взятия Изюма в начале апреля война стала превращаться в рутину. Мы искали дрова, таскали воду, прятались от обстрелов и стояли в карауле. И так каждый день. Пообщались с местными, которые рассказали нам, что этот посёлок был уничтожен украинскими артиллеристами сразу после отхода основных сил ВСУ. Одним из залпов РСЗО²⁰ они или промахнулись по «бобрам», наводившим переправу, или специально долбанули по посёлку. Там же у нас появились первые раненые все от тех же миномётных обстрелов. К нам постоянно свозили 200-х и 300-х²¹ из частей, сражавшихся где-то южнее и западнее наших позиций. Одних мы переносили в специализированные машины, другим оказывали помощь. Наш ротный медик был единственным врачом в радиусе 5–10 км, и хотя он и был ещё студентом-педиатром, справлялся неплохо, лечить-то приходилось в основном не раны, а многочисленные болячки 40- и 50-летних мужиков.

В какой-то момент Крыма с его бойцами перебросили дальше в направлении Каменки, и мы остались одни управлять посёлком. Расположившись вдалеке от штаба батальона и штаба полка, наш ротный превратился в настоящего средневекового феодала. Он перенёс свой штаб в дом какого-то бывшего украинского прокурора, находившийся на возвышенности, и стал управлять нами как своими крепостными. Потянулись обозы с продовольствием и гуманитаркой, мы получали меньшую часть из положенной нам еды, на сорок ртов по приказу ротного в гречку, макароны или суп добавлялось две банки тушёнки. Повара поначалу не слушали его и добавляли больше, и тогда он забрал полевую кухню поближе к своему имению. Сигареты выдавались так же скудно, а в итоге мы и вовсе перестали их получать, на просьбу дать курева нам отвечали, что поскольку мы получаем денежное довольствие (к которому мы, находясь тут, не имели доступа), то и сигареты можем себе купить. Всё это собиралось нашим вельможей для обмена на всякие ништяки у местных или российских военных. Брага производилась в промышленных масштабах и выдавалась российским солдатам в обмен на что-то, сходить искупаться в баню россияне могли, только принеся господину дары. Из-за этого несколько раз случались конфликты, в ходе которых ротный один раз получил по морде, а в другой раз чуть не случилась перестрелка и луганско-российская война из-за бани и браги. И если бы броники и прочее, полученное путём обмена, выдавалось бойцам роты. Так нет, лучшее получали приближённые, прочее же куда-то или вывозилось, или складировалось, одному из своих бойцов ротный бронежилет не то что не выдал, он ему его продал. Вот такая война у человека была. В то же время в Изюме наши занимались тем, что стояли на блокпостах и выслеживали диверсантов. В частности, были задержаны трое подростков по 15–16 лет, которые каждый день ездили в лесок к выставленному там 82-мм миномёту и стреляли, куда попадёт. Брали наводчиков и группы посерьёзнее из бывших украинских силовиков и МЧСников. Но это всё частные случаи.

Основные боевые части были не в Изюме, военная полиция занималась тем, что следила за военнослужащими. В этот же период мы познакомились с новой украинской игрушкой кассетными боеприпасами и минами-лепестками. Кассеты нас, конечно, конкретно задолбали. У ДНРовских мобиков, заехавших на соседние позиции, от них почти сразу появились 200-е и 300-е. Мы на своих подготовленных позициях умудрялись вовремя прятаться, так что в основном урон от кассетных боеприпасов приходился на гражданских. Однажды женщина вышла поработать в огород, потому что нужно что-то кушать, прилетели кассеты, спасти её мы не успели, сын лет десяти остался сиротой. Его забрали российские солдаты, скорее всего почти сразу же эвакуировали. Это, к слову, про украденных Путиным украинских детей и суд в Гааге²². Собственно, Изюм планомерно и методично уничтожался украинской армией, наши и волонтёры из местных каждый день собирали тела и, не имея возможности нормально похоронить, укладывали в братские могилы, которые украинцы потом раскопали, чтобы обвинить нас в массовых убийствах. Но и мы и жители Изюма знают, кто их убивал. Авиация наша, кстати, почти не работала на этом направлении, уже ближе к лету стали появляться вертушки и самолёты, зато беспилотники и их и наши летали постоянно. В самом начале ещё в марте по нам работала украинская авиация. На наших глазах российскими военными был сбит самолёт, а вот чей он был, я до сих пор не знаю точно. Парни из нашей роты в Изюме рассказывали, что видели над городом полноценный воздушный бой между нашим и украинским самолётом и, судя по их «экспертному» мнению, наш вышел победителем. Нельзя сказать, что наша артиллерия не работала по противнику, били в их сторону постоянно, но не в ответ, а по координатам. Судя по всему, никто не хотел брать на себя ответственность и давать оперативную ответку по выявленным позициям артиллерии противника.

В какой-то момент наши десантники, выведенные из Киевской области, атаковали в сторону Красного Лимана. Они проезжали мимо нас, и у одного из экипажей БМД машина вышла из строя, в итоге мы приютили мехвода и наводчика у себя и пытались помочь с ремонтом машины. Они рассказали нам, как обстояли дела в Буче (спойлер: не так, как об этом говорит украинская пропаганда)²³.

После выхода из Киевской области их построили и сказали, что дальше они поедут в Харьковскую область, и предложили тем, кто не хочет, остаться в тылу. И такие нашлись даже среди десантников, но эти парни были бравые; те, что остались у нас, очень переживали, что их товарищи сейчас бьются на передке, а они не с ними.

В этот период мы впервые услышали про посёлок Долгенькое. Как оказалось, этот населённый пункт стоял на границе Харьковской и Донецкой областей на ростовской трассе, и его взятие было необходимо для дальнейшего движения в сторону Славянска. Но украинцы, используя особенности местности, построили в Долгеньком настоящую крепость, заняли высоты, прилегающие леса и не давали нашим войскам взять посёлок. Часто использовали хитрость давали нашим зайти в населённый пункт, брали в кольцо и уничтожали.

Многие подразделения просто убились об это село. До нас доходили слухи, что солдаты и даже спецура в Белгородской области отказывается ехать в сторону Долгенького, не видя смысла в самоубийственном штурме. Именно в окрестности Долгенького, как оказалось, перекинули Крыма и его парней, они несколько раз заезжали к нам, рассказывая, что там происходит. Почти сразу у них сожгли БТР, в котором они ехали до позиций. Личный состав находился внутри, когда прилетел «Джавелин» и не смог пробить БТР. Тогда они в срочном порядке покинули машину, в которую сразу же прилетело ещё два «Джавелина»²⁴ и они её уже сожгли, но в тот раз никто не пострадал. Настроение у парней было не очень, но они доверяли своему командиру и поэтому не жаловались.

Дальше нас перебросили в село Заводы. По дороге мы проезжали мимо полевого госпиталя, откуда неимоверно несло, насмотрелись на выжженные поля, остовы сгоревших бронемашин и танков. На дороге ещё работали украинские снайперы. Долго мы там не пробыли. Как оказалось, ВСУшники закрепились на свиноферме на окраине села, и по нашему «Уралу» почти сразу же открыли огонь из миномётов. Мы запрыгнули в него и смогли унести ноги. По дороге назад наткнулись на уничтоженный украинский ЗАЗ, полный противотанковых мин. Одному из наших взводных захотелось посмотреть, нет ли там чего ценного. И пока мы сидели в «Урале» и ждали недоделанного сталкера, по дороге на нас выехала колонна БМП²⁵, полных украинских военных. К счастью, пленных.

Настроение личного состава немного поднялось при виде поверженных противников, наш сталкер ещё родил шутку, которую мало кто оценил: «Видали гей-парад?» В ответ из «Урала» кто-то пробурчал: «Ага, только главного петуха забыли».

А в Каменке мы насобирали картошки и маринадов на всю роту. В нескольких подвалах обнаружились находки более мрачные тела мирных, застреленных отступавшей из посёлка украинской армией. С какой целью они это сделали мне неизвестно.

В период с начала мая по начало июня мы убедились в том, что перестали быть интересной целью для украинских артиллеристов. Видимо, рассмотрев в нас, как мы сами себя называли, «бомж-войска», они решили не сильно тратить на нас БК и сосредоточиться на обстреле артиллеристов, стоявших рядом. Правда, иногда к нам залетали кассетные боеприпасы, а изредка приходилось прятаться от тех ракет, которые летели в Изюм и были сбиты ПВО прямо над нами. В целом это не было большой проблемой, кассета при раскрытии издаёт характерный звук открывающейся бутылки шампанского, и у тебя есть ещё 1–2 секунды, чтобы залечь. Главное оказаться рядом с укрытиями. Хотя пару раз мне пришлось побегать практически между осколками, пока проносило, дело ограничивалось лёгкими контузиями. С таким же звуком открывается и боеприпас, который разбрасывает мины-лепестки.

Украинцы начали применять хитрости на каждом боеприпасе с кассетами было две-три, которые срабатывали после остальных. Нас ловили на дурака, чтобы мы, успокоившись, поднимали голову и тут бы срабатывали кассеты замедленного действия.

Досуг в этот период сводился к курению, чаепитию, игре в карты и побегам от прилётов. Ну и, конечно, собирали слухи. Иногда командование решало нас взбодрить тогда появлялись рассказы про пятьсот украинских военных, идущих на прорыв прямо на наши позиции, и диверсантов ССО²⁶ Украины, которые в соседнем посёлке вырезали целую позицию ДНРовских мобиков, отрезав головы и половые органы. Правда, сами ДНРовцы оказывались не в курсе таких кровавых историй. Мы зависли в информационном вакууме, большинство из нас общалось с родными через бумажные письма, которые передавались с гуманитарщиками. Связь была только у командира роты, у тех, кому он разрешил, и только в его присутствии, чтобы ты не рассказал лишнего. Поэтому источником информации у нас было радио станция «Вести», работавшая с восьми вечера до восьми утра, «Изюм Z», работавшая около часа в 19:00, и слухи. Но проблема слухов в том, что информация проходит через десятки рук и доходит до тебя в совершенно искажённом виде. В основном всех интересовало, когда всё это закончится, будет ли демобилизация или хотя бы ротация. Однажды один из взводных приехал к нам и рассказывал о том, что Польша объявила войну Украине и уже ввела войска во Львов и Ивано-Франковск. Изначально приняв это как бред, сидя у костра и обсуждая новости, мы начинали понемногу верить, но, к счастью, включились «Вести», и Соловьёв ничего про вторжение поляков не сказал. Чаще всего приходили слухи в стиле «Жена мне сказала, будто видела по телевизору, как президент ЛНР Пасечник сказал, что ещё месяц и будет демобилизация». Все спорили, правда это или нет. Кто-то слышал, что мобилизация продолжается и в Луганске, забрали уже всех мужиков, и вместо них заехали беженцы с севера ЛНР, которые будто бы повыходили с украинскими флагами на центральную площадь. Это вызывало негодование мол, к нам, пошедшим защищать Родину, отношение как к собакам, а к тем проукраинским сволочам как к людям. Добавлялись слухи о том, что квартиры погибших мобилизованных будут отдавать беженцам. Всё это вкупе с отношением командования, моральной и физической усталостью, отсутствием связи с домом и видом погибших и раненых разлагало наши войска. Особенно било по нам то, что мы видели российских контрактников «пятисотых», нам же на вопрос о ротации и отпусках комбат прямо сказал, что мы уедем отсюда «или двухсотыми, или трёхсотыми». Особенно наш моральный дух подкосили знакомые «пятисотые», бойцы Крыма. Сам он сломал ногу и был отправлен на лечение, а его бойцов передали другому командиру, после чего бойцы Крыма массово записались в дезертиры и ушли пешком из-под Долгенького. Почти закончившаяся зачистка «Шервудского леса»²⁷ под Лиманом, начатая Крымом, превратилась в мясорубку. Парни рассказали нам много жутких историй в стиле: «Зашли 200 человек, вышло 10», а также баек про латышских снайперш, стреляющих исключительно в мошонку, негров-наёмников, режущих головы, и т. д. Из хорошего они рассказали, как экипаж танка, стоявшего до этого с нами на переправе, в одиночку разнёс штаб украинцев в Долгеньком, вынес несколько расчётов ПТУР²⁸, танк и пару бронемашин. Они шли в составе колоны из трёх танков в направлении посёлка, где их обстреляли, уничтожив один танк и подбив другой. А этот экипаж, получив выстрел в корпус, опустил дуло и притворился подбитым. После того как их оставили в покое, они быстро определили, где что находится, расстреляли ВСУшников и выбрались из посёлка. Насколько много правды в этой истории, не берусь судить, но звучит она максимально героично.

Размотав боеспособные подразделения в штурмах Долгенького, российское командование решило достать козырь из рукава или разбудить Кракена. В общем, на штурмы послали мобиков. Первыми туда поехал уже трижды уничтоженный по слухам 5-й батальон 204-го полка. Насколько нам потом стало известно, парней высадили ночью в поле, указали направление и уехали, после чего по ним сразу же начали работать. Кто-то вжался в землю, кто-то ломанулся в лес и пропал, но в итоге большинство из них выбралось оттуда.

Туда же в начале мая собирались отправить и часть нашего батальона, забыв сказать им, что по приказу от россиян командировать нужно только добровольцев. Мужиков пронесло, и в великий и ужасный посёлок Долгенькое они не поехали. Но понимание, что ротацией и не пахнет и в Долгенькое мы в итоге поедем, постепенно приходило к нам. В тот период у нас даже родилась шутка, что наш путь домой будет долгеньким. А разложение тем временем продолжалось. Конфликты с командирами у самых ретивых бойцов доходили до драк, самых непокорных стали отправлять «на подвал», бойцы собирались в круг у костра и обсуждали всё происходящее. В тот период это больше всего напоминало мне Русскую армию образца 1917 года, и мне подумалось, что пресловутые большевистские агитаторы и не были нужны для её разложения, потому что, ощущая всё на себе, ты сам постепенно взращиваешь внутри себя своего личного большевистского агитатора.

В конце июня поступил приказ собираться и выезжать в Изюм. Там мы встретились с той частью роты, которая уже давно стояла в городе на блокпостах, и до нас довели, что мы поедем дальше на старые позиции Крыма, ну и конечно, что там «уже никого нет».

Загрузив за ночь БК и поспав пару часов утром, мы сели на БТРы и МТЛБ²⁹ и стали ждать отправки в посёлок. Провожать нас приехал целый комбат. Мотивационных речей не было, что хорошо, потому что скорее всего ему бы прилетела пара неласковых слов. Провожать нас приехали и самые боевые «рэмбо»-бойцы из нашей роты, которые почему-то с нами не отправились.

Когда мы выезжали из Изюма, я заметил надпись, оставленную на разбитой заправке российскими солдатами: «Комбат пидор», приняв её близко к сердцу и мысленно подписавшись под каждым словом.

Вид на разбитые посёлки и остовы сгоревшей российской техники, включая сбитые самолёты по дороге к Долгенькому, не поднимал боевой дух от слова «совсем». Но мы в итоге добрались относительно спокойно, пару раз дёрнувшись от недалёких прилётов.

На месте я залез в БТР, чтобы выгрузить вещи, и тут по нам начали работать миномёты и АГСы³⁰. Я выскочил из БТР и увидел, что вся рота уже куда-то разбежалась, прихватив с собой мой автомат.

На меня выскочил сослуживец и позвал бежать за ним. Мы с ним забежали в просторный подвал, где уже поместилось около 30 человек, и все кроме меня с оружием. Переждав обстрел, мы вышли, я нашёл свой автомат, и мы начали перегружать БК, пожитки и продовольствие на другие БТР. Как оказалось, это была не конечная точка нашей поездки.

У нас было время отдохнуть в большом доме с крепкими стенами, находившемся рядом. В дом, судя по всему, прилетел «Шмель»³¹, потому что от его защитников мы нашли только обугленные кости, а пластиковые окна от жара просто испарились. Прямо на пепелище мы открыли пару банок тушёнки и по очереди насладились.

Потом мы опять сели на броню, проехали насквозь весь посёлок и отправились дальше. Мы заехали в лес. Всё, что могло сжиматься, сжималось, когда мы проезжали мимо всех позиций и наших мобиков из других рот, и российских военных, и танкистов, а на вопрос к мехводу, здесь ли мы высаживаемся, он отвечал: «Нет, вы дальше».

Путь прошёл относительно спокойно только попали под стрелковый огонь, потому что дорога в лесу проходила как раз между нашими и украинскими позициями.

Нас перебросили на участок, который недвусмысленно именовался «Жопа слона». Там на передовой позиции сидело до отделения самых отчаянных российских солдат, беспрерывно ведших бой.

Среди бойцов началось брожение, командиры, бывшие до этого бравыми бойцами, заметно побледнели и скисли. Мы залегли под посечёнными деревьями и разговаривали шёпотом, потому что, как оказалось, украинцы настолько близко, что могут нас слышать. Как обычно, перед этим нам сказали, что «там никого нет».

В общем, в лесу у нашей роты, до этого находившейся всегда на переднем крае нашего батальона и умудрявшейся оставаться без потерь, появились первые 200-е. Пока мы лежали под обстрелом из КПВТ³², к нашим парням подполз танкист с вопросом: «Откуда вас убивают?»

Получив ответ, он вернулся уже на танке и отработал в ту сторону, куда ему показали. Наши парни, к счастью, оказались не дураки и сразу ушли с места, где был танк, туда сразу же полетели 120-е и 82-е «подарки»³³ от противника.

Ротный сидел на ящиках с боекомплектом и приказывал таскать всё многочисленное ротное имущество к передовым позициям. В этот момент к нам выбежали разведчики, заняли круговую оборону и сообщили, что как раз на нас идёт прорыв. Ротный ничтоже сумняшеся заявил: «Вчера тут прорыва не было, а сегодня он типа будет? Продолжайте таскать БК». Атака в итоге состоялась, но её, спасибо разведчикам, остановили.

Мы вышли в само Долгенькое, но там было не лучше. Посёлок поливали из всего, что стреляло. Зато мы нашли там вкуснейший гречишный мёд, но отравились водой из местного колодца, от которой у меня полдня выворачивало живот.

Там же мы встретились с бойцами БАРСа³⁴ из Краснодара и Адыгеи отчаянные парни, которые как у себя дома ходили по этим лесам и выискивали украинских военных. В первый же день мы видели, как они выводили с десяток пленных, а их командир с позывным Череп сказал, что его тут все знают и что именно его отряд первым вошёл в Долгенькое.

Ещё разведчики нам рассказали, где находятся украинские позиции. В этих лесах, по их словам, были санатории и детские лагеря, которые украинцы превратили в укрепрайоны, в лесу стояли замаскированные миномёты в разных местах, а один расчёт передвигался между орудиями, отрабатывал раз пять и перемещался дальше. В итоге наша поздняя ответка летела туда, где уже никого не было. БАРСы также нам рассказали, что отсюда их скоро выводят и они поедут отдохнут в Изюме, а потом отправятся в Лиман. Что с ними было дальше, все знают.

В Долгеньком по нам били танки, стрелковое, АГС, артиллерия, миномёты, РСЗО, пресловутые «польские миномёты»³⁵ и даже авиация. С нашей стороны авиацией и не пахло. Для борьбы с самолётами противника перебросили расчёты каких-то лютых ПЗРКшников из-под Херсона, успевших насбивать уже десятка два вражеских летунов.

Страшную картину на самом деле являл тот посёлок. Из развалин и руин проглядывался довольно ухоженный и обеспеченный п.г.т., но постоянная битва, которая там шла каждую минуту, стёрла его в пыль. На наших глазах танки ВСУ складывали дома прямо перед нами, ПТУРы сжигали бронемашины, полные личного состава и БК, а в полях образовывались огромные воронки. В итоге ВСУ вычислили все наши позиции в посёлке и нанесли удары точно в цель.

С контузией меня отправили эвакуировать тяжелораненых. Выезжая из посёлка, мы увидели колону БТР, на которой сидело около сотни мужиков в таких же железных касках, которые когда-то были у нас.

Спасибо молодому пареньку, российскому военному медику, который вовремя и на ходу, в трясущейся на бездорожье мотолыге, оказал всю необходимую помощь нашим тяжелораненым и тем самым спас их жизни.

Из Изюма нас в итоге отправили в ЛНР, а там развезли по больницам. Потом были бесконечные уколы и капельницы, ВВК³⁶ и наконец-то указ президента о демобилизации студентов. Для меня Изюмская эпопея закончилась.

В больнице, получив доступ к интернету, я узнал, что происходило у моих друзей в 202-м полку под Балаклеей. Обстановка у них мало отличалась от нашей. Проблемы были всё те же абсолютный пофигизм командиров, отсутствие работы с личным составом, разложение, стресс от больших потерь, почти полное отсутствие прикрытия. Когда началось украинское наступление на Балаклею, парни на передовых позициях остались одни. Двое моих друзей попали в плен. Один уже вернулся и рассказал о тех ужасах, которые происходили с ним в застенках ГУР. Мало кто говорил об этом тогда и говорит сейчас, но 202-й стрелковый полк фактически перестал существовать и погиб под Балаклеей, многие до последнего сражались, кто-то из-за отсутствия командования и связи попал в плен, но как боевой единицы полка уже не существовало. Для российских СМИ и военкоров его под Балаклеей вообще будто бы не было. Наш 204-й полк вышел из Изюма почти сразу при падении Балаклеи. Наше командование не стало ждать, когда их оставят, и решило выходить вместе с основными силами российской армии. Приказов, куда ехать, где занимать позиции, никаких не было, наш полк поехал в сторону Белгородской области, но там им сказали, что их не ждут, и в итоге колонна пошла по направлению к Лисичанску. Возможно, в том числе из-за этого отсутствия приказов не удалось тогда выставить фронт по реке Оскол.

Когда писал этот текст, я вспомнил, как на переправе мы посмеивались над одним пареньком, студентом, который постоянно попадал во всякие передряги. То автомат потеряет, то вещи постирает в дефицитной питьевой воде, то автомат начнёт на посту разбирать. Именно он в итоге, вернувшись домой, написал героическую книгу, в которой рассказал, как он освобождал Изюм и уничтожал украинских военных одним взглядом. Тогда кто-то из нас пошутил, что книга должна называться пафосно, как американский боевик, например, «Изюмская жара».

* * *

UPD: На май 2024 года Сайгон работает в крупном СМИ корреспондентом, успел жениться и ждёт скорого рождения сына.

На информационных фронтах

Екатерина Агранович, медиаменеджер, автор телеграм-канала «Катруся»

Работа в медиа никогда не была моим осознанным решением. Я никогда не думала: «О, вырасту и стану журналистом». Просто в 2014 году в мой дом пришла война, и я решила завести Twitter, куда писала о своей жизни в Донбассе. Правда, и это не было основной причиной, чтобы завести себе аккаунт, – просто хотелось читать мемы в первоисточнике, а во «ВКонтакте» тогда постоянно выкладывали скрины из Твиттера. Мой блог быстро набрал популярность, а там уж и пошли предложения о работе. Так что я невольный боец информационного фронта. У меня с моей профессией сложные отношения, но сейчас я довольна тем, чем занимаюсь.

До начала СВО проекты у меня были в основном мирные: про Москву, про экологию. Я не пыталась запускать какие-то идеологические штуки, просто старалась хорошо делать свою работу. А с началом спецоперации, когда все начали писать, что мы проигрываем информационную войну, я осознала, какое мощное оружие находится у меня в руках. И начала работать на этом поле целенаправленно.

С информационной войной всё действительно было сложно. В первые дни нужно было наперегонки придумывать лозунги, символы, и тут мы отставали. Сейчас идёт работа уже с более сложными форматами, направленными на внутреннюю аудиторию, и у нас всё не так плохо. В целом, все, кто хотел определиться со своими позициями, уже определились. В интернете воевать уже не за кого. Основная задача – не допустить смуты в собственных рядах, правильно трактовать происходящие события, ну, и сохранять интерес к теме, конечно же.

Вообще, вначале мне казалось, что не надо копировать украинские стратегии: раздувать хайп, плодить глупые фейки, короче – ввязываться в инфошапито. Со временем я поменяла своё мнение, теперь мне кажется, что это не так уж плохо. Конечно, логика в их стратегии была. Сейчас практически у каждого есть смартфон с выходом в интернет, распространение информации идёт гораздо быстрее. Кроме того, целевых аудиторий как таковых стало гораздо больше. Люди, получающие информацию в интернете, теперь не какая-то специфическая группа, и нужно быть очень креативным, чтобы правильно подать им информацию да ещё и так, чтобы они начали её распространять. А у нас с этим креативом традиционно плохо, и он идёт традиционно снизу. В этом ничего плохого нет, но задача креативщика усложняется. Ему теперь, условно, нужно упаковать информацию так, чтобы она зашла не только аудитории, но и администраторам крупных каналов, например. Нет чёткой организации работы, которая была у украинцев.

Причём сложности идут в обе стороны. Здесь яркий пример – это история про бабушку с красным флагом. Её же никто не придумывал (хотя иногда от разных людей из медиакругов я слышала, что это они авторы всей истории), просто украинская же сторона выложила видео. Видео разлетелось, его подхватили, в том числе и официальные лица. Бабушке наставили памятников, поклонились, а вывезти её с территории Украины как-то никто не додумался. Нет связи между разными уровнями медиасферы. В итоге украинцы обернули эту историю себе в плюс.

А обратный пример – это литера Z, ставшая символом спецоперации. Изначально это было просто условное обозначение на технике, но «зетку» подхватил интернет. Она легко рисуется, в ней есть загадочность, таинственность. Люди сами создали запрос, сами придумали себе символ. Так, в общем-то, получается почти всегда.

Мы как-то сидели в офисе и увидели картинку с надписью ZOV, одну из первых. И мой коллега Вася как раз придумал эту фразу, «Слышу ZOV ебать Азов». Мы поприкалывались, посмеялись, придумали несколько частушек и как-то про неё забыли. И уже месяца два спустя я сидела и понимала, что нужно срочно что-то придумать, потому что боевые действия идут и идут, а с лозунгами и символами у нас всё ещё туговато. И тут я как раз вспомнила про «слышу ZOV». Теперь нужно было его распространить. Я позвонила друзьям, которые тогда постоянно ездили в Мариуполь, и попросила нарисовать граффити с этим лозунгом. Зашло, но распространилось не очень. Тогда я заперла Васю в чулане офиса, и он начал создавать имитацию радиоперехвата наших военных, которые орут «Слышу ZOV ебать Азов» в рацию. Дело пошло веселее. Осталось нанести последний удар. Мы взломали бегущую строку на украинском канале «1+1» и пустили туда текст «Увага! Увага! Слышу ZOV ебать Азов». Видосы разошлись, и мем начал жить своей жизнью: лозунг начали писать на бомбах и снарядах, делать с ним шевроны, кто-то даже треки записал. Всё, лозунг прижился и стал мемом.

Вообще, это же давний тренд. Мемы давно стали оружием информационной войны, вспомните историю MDK, паблика с мемами «ВКонтакте», который стал огромным новостным медиа со своей сеткой. Мемы продают, и продают одинаково успешно что товары, что идеи. Так же вышло и со спецоперацией, просто она охватила новые слои населения, для которых мемная коммуникация была непривычной, но постепенно они к ней привыкли. Такая вот парадоксальная ситуация: идёт война, умирают люди, калечатся судьбы, а тебе надо придумать мем, просто потому что это позволит лучше распространить пост. Мемы – это же не только про смех, это про виральность, про клиповость. И этим активно занимались обе стороны. У нас была бабушка с флагом, «слышу ZOV», у украинцев – «русский военный корабль».

Проблема у нас не с отсутствием креатива, а с его донесением до целевой аудитории. В первое время на освобождённых территориях работа военно-гражданских администраций практически не выстраивалась. В апреле эта ситуация изменилась, и с населением начали пытаться работать. Появились газеты и радиостанции, экраны с новостями и телеграм-каналы (там, где есть интернет). В общем-то, было сделано то, что нужно. Вон, первые тик-токи из Мариуполя от местных начали появляться уже вскоре после освобождения города. Тут ведь нет ничего сложного, просто нужна единая модель информирования и налаживания коммуникации с людьми. Такая модель информационной аннексии. И этот план должен быть универсален, чтобы применить его можно было в любом месте.

Причём у нас даже есть опыт такой работы: в Крыму во время референдума, когда там тоже глушили связь. А дальше нужна слаженная работа спецслужб и пропагандистов, чтобы не допустить ресентимента у населения и его сочувствия Украине. Тем более тут украинцы сами нам помогают, постоянно обстреливая те города, которые они ещё недавно контролировали, и убивая там людей. Но самое главное – сразу же отвечать людям на вопрос, что же такое Россия. Без абстрактных идей, а на самом банальном бытовом уровне рассказать, какой будет новая действительность и какие плюсы она принесёт в жизнь. В настоящем у этих людей нет ничего кроме сложностей просто потому, что идут боевые действия, которые несут с собой неустроенность и риск. Им нужно дать образ будущего.

Для меня в своё время Россия (хоть для кого-то это и прозвучит крамольно) – это место, где существует свобода, где возможен плюрализм мнений. Это очень комфортное государство, с высокой степенью цифровизации. Вот такие вещи и нужно транслировать. Показывать, что реально плохо там и что хорошо у нас. И доносить это до как можно большего количества людей.

Украинский подход к информационной работе совсем другой. С первых же дней они сделали огромный упор именно на фейки. Потому что у них западная система пропаганды. Им важно дискредитировать врага, а не сделать привлекательным своё. И такой подход отчасти оправдан. Ну представьте, ваш враг – огромная соседняя страна. Тут каким бы ты ни был крутым, она будет круче. Как бы ни плескался в душе патриотизм, ты понимаешь, что один на один речь не об успешном исходе противостояния, а исключительно о его длительности, исход всё равно предрешён. И единственный шанс – это получить ещё более сильного союзника, в идеале – весь мир. Для этого нужно привести мир в ужас, чтобы все ополчились против твоего врага. И для этого ты готов говорить любую неправду. Нам из-за этого пришлось действовать реактивно и только отвечать на фейки, разоблачать их. Для перехода к проактивным действиям пришлось дождаться крупной победы в Мариуполе и капитуляции «Азова».

Вообще наш подход к информационке напоминает анекдот, где два русских солдата сидят на Монмартре, пьют кофе и один из них говорит: «Эх, а информационную войну мы всё-таки проиграли». Типа главное, чтобы фронт пёр, а что там напишут в интернетах – не суть важно. С одной стороны, нельзя уповать на одни информационные фронты. А то получится, как в Карабахе в 2020³⁷, когда общество было уверено, что армия успешно сражается, и капитуляция, к которой всё шло, стала для него огромным шоком. Украина как раз выстроила подобное шапито, и хорошо, что мы не начали играть в подобные игры. За всеми виртуальными перемогами скрывается объективная правда. Пока что украинские медиа успешно выстраивают отдельно существующий мир гиперреальности, но возвращение в реальность будет очень болезненным.

Отрезвление неизбежно произойдёт. И вся невыраженная злоба останется огромной раной в сердцах и душах украинцев. Конечно, они захотят воспрять, но ресентимент затронет все сферы жизни. И нам предстоит понять, что с этим можно будет сделать.

Франт на войне

Дмитрий Плотников, журналист, участник ТЫЛ-22

Все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Любой человек, лично знающий автора, подтвердит, что с начала боевых действий он покидал лобби-бар отеля в Таганроге, только чтобы купить сигарет.

В первый раз я поехал в Донецк в середине февраля, когда никаких масштабных боевых действий ещё не было. Разумеется, передо мной встал вопрос: в чём, собственно, ехать? Хотелось, чтобы было удобно, не хотелось привлекать нездоровое внимание, а ещё выглядеть как даун. Я осмотрел свой гардероб, практически полностью состоящий из мужской классики, и понял, что если первый пункт я с горем пополам закрываю (по плану работать мне предстояло в городе), то насчёт двух других есть вопросы. В конце концов, я рассудил, что если сейчас побегу за новенькими тактикульными шмотками, в которых ни черта не понимаю и носить которые не умею, то буду точно выглядеть как даун и привлекать нездоровое внимание. Выбор свой я остановил на максимально непарадно-некостюмных чиносах и пиджаке в стиле smart casual с надетой под него водолазкой. По крайней мере, не буду выглядеть как чиновный эмиссар из Москвы.

Расчёт оправдался: внешний вид мой не вызывал вопросов ни на границе, ни в самом Донецке. По мере того как ситуация накалялась перед 24 февраля, он даже пару раз выручал меня. 18 февраля в центре Донецка взорвали машину начальника управления Народной милиции ДНР Дениса Синенкова. Я писал репортаж в кафе неподалёку и решил сходить на место взрыва: может, удастся сделать пару кадров и выцепить какой-нибудь эксклюзив. Пока я торопливо шёл через парковку (напоминаю, что на мне пальто, из-под которого торчат пусть и не парадно-костюмные, но всё же чёрные брюки, а в руках я несу портфель с ноутбуком), рядом с визгом остановился микроавтобус со спецназом МГБ³⁸. Вооружённые парни в бронежилетах побежали в сторону взорванного УАЗика. По наитию побежал вместе с ними и я, каким-то образом оказавшись между спецназовцами в момент прибытия на точку.

Спецназ начал окружать место взрыва, а меня выцепил глазами распоряжавшийся на месте милицейский чин. Я решил, что сейчас он сначала проверит документы, а потом настойчиво попросит покинуть место происшествия, однако вместо этого чин начал докладывать. Я узнал о проведённых мероприятиях (прибежавший вместе со мной спецназ оцепил парковку с целью недопущения на него зевак) и первых версиях случившегося (версии отсутствовали). Особого эксклюзива из этой ситуации сделать не получилось, хотя фото я отснять смог. Кто я такой, к какому ведомству я принадлежу, есть ли у меня удостоверение – эти вопросы не волновали никого. Ну, ходит задумчивый мужик в пальто с портфелем на месте взрыва, значит – не просто так, явно ведь не по своей воле, задание!

Несколько дней спустя мы с коллегами приехали снимать последствия обстрела на Шахтёрской площади. Пока они готовили штативы и настраивали камеры, я побрёл к воронке от мины. Неподалёку от неё, прямо под стеной недостроенного бизнес-центра лежали двое погибших, у одного из которых непрерывно звонил в кармане мобильный телефон. Пока я смотрел на это в некотором ступоре, ко мне подбежал сотрудник МЧС и доложил, что обстрел вели из миномёта калибра 120 миллиметров, есть двое «двухсотых», чьи личности сейчас устанавливаются. «Благодарю за службу», – пробормотал я и направился к машине.

Правда, через несколько дней стиль пришлось всё-таки сменить. Сначала в Горловке группа местных, контуженных при недавнем обстреле их двора и уже успевших отпраздновать факт того, что прилёты удалось пережить, из-за моего пальто и синего журналистского бронежилета моего коллеги приняла нас за группу наблюдателей ОБСЕ³⁹. От суда Линча мы были спасены водителем. Мужички долго извинялись, что приняли представителей «самой честной в мире российской прессы» за ОБСЕшников, доверия к которым у них не было никакого. Вторая история оказалась ещё веселее.

Я впервые направился в прифронтовую зону. Как это часто бывает, поездка получилась спонтанной, и купить более подходящую к ситуации одежду я не успел. Первые косые взгляды я начал ловить ещё у здания пресс-службы Народной милиции, от которого отправлялась колонна с прессой. Все журналисты выглядели как минимум по-походному, а в некоторых случаях максимально тактикульно, пару человек я даже перепутал с военными. К нам подошёл сопровождающий и спросил, где мой бронежилет. Я пошире распахнул пальто и показал броник. Военный тяжело вздохнул, а я переодел бронежилет сверху на пальто, чтобы в дальнейшем избежать подобных вопросов. Мы направились в село Бугас.

На местных наша толпа произвела фурор. Но если к людям в форме они уже привыкли, то я в картину происходящего явно не вписывался. Люди с интересом выходили из своих домов и перешёптывались: бронежилет поверх пальто, каска, брюки, портфель. Все принимали меня за представителя официальных властей ДНР. Я с лёгкостью набрал материал для репортажа, потому что буквально каждый из местных стремился поделиться со мной своими бедами, пожаловаться на что-то и с радостью позволял проводить видеофиксацию разрушений. «Вы уж там доведите куда-то», – доверительно шептали они, прощаясь.

А солдаты… Солдаты смотрели на меня как на мудака.

Вернувшись в Донецк, мы засели праздновать первый совместный выезд. В застольной беседе коллеги из-за внешнего вида выдали мне позывной Прокурор. Я даже всерьёз раздумывал, не стоит ли выдерживать стиль и продолжать выезжать в сторону передовой, будучи облачённым в классику, а не в военную форму. Однако реальность внесла свои коррективы. На следующий день я обнаружил, что зимние ботинки не выдержали грязей Бугаса. Пришлось покупать берцы, а они плохо сочетались с чиносами. Так чиносы сменили тактические штаны, которые уже никак нельзя было надеть с пальто и пиджаком. Место пальто заняла куртка цвета оливы с флисовой подкладкой, пиджак отправился в шкаф, и носить я стал оливковый же китель, окончательно растворившись (по крайней мере внешне) в толпе донбасских военных корреспондентов. Но иногда я вспоминаю первый выезд. Чёрт возьми, это было стильно!

Коллега

Первый раз я встретил его в «Хэппи Лайфе». Ну а где ещё было встретить журналиста в Донецке весной 2022 года? В коллеге всё выдавало новичка – от сияющей магазинной чистотой свеженькой военной формы до периодических попыток пойти покурить на улицу (не привык ещё к донецким табачным свободам). После пары минут разговора я окончательно убедился, что коллега прибыл к нам недавно. Во-первых, он всё время пытался представить себя более опытным, чем являлся на деле. А во-вторых, он пытался довольно интересным образом найти себе компанию для выезда. Он искал едущих в место, где стреляют побольше (собственно, для успешного решения этой задачи он и корчил ветерана горячих точек). Не то чтобы коллеге обязательно надо было поснимать взрывы и стрелкотню, просто хотелось отработать донецкий фронт, попав, так сказать, с корабля на бал. Тогда он ещё не знал, что опытных людей отличает нежелание попадать в лишние приключения.

Спустя пару часов разговоров за суровые будни войны, пересказов чужих баек и ссылок на общих знакомых («Конечно, я его знаю, подписан на него в Телеграме») коллега всё-таки нарулил себе приключение. Ехать нужно было в Мариуполь. Бои в городе тогда уже закончились, но разминирование шло активно, и на свежих видео, появлявшихся у военкоров, в городе ощутимо бахало. Коллега радовался: сражение отгремело только-только и Мариуполь был на слуху. Из поездки туда можно было привезти не только хороший материал, но и понты: был я, мол, в этом вашем самом жутком сражении XXI века, прочувствовал его на своей шкуре.

Перед закрытием кафе коллега и его компаньоны провели контрольную «сверку часов», в очередной раз договорились, во сколько и где завтра утром будет встреча, пожали ему руки и разошлись. Нам было в одну сторону, мы шли по вечернему Донецку, уже тёплому, словно летнему, и молча курили. Видно было, что коллега ощутимо нервничает, и я мог его понять: первый выезд в зону боевых действий неслабо перекручивает всё внутри.

– Слушай, а там страшно? – неожиданно спросил коллега.

– Где? – не сразу понял я, погружённый в свои мысли.

– Ну, в Мариуполе.

– Не знаю. Кому ведь как. Мне и здесь всё ещё страшно, хотя вроде и попривык, – признался ему я. Неподалёку от нас слышались выходы РСЗО.

На очередном перекрёстке мы разошлись. Мне нужно было выспаться, в конце концов, я с утра ехал в тот же самый Мариуполь.

Как это часто бывает в зоне боевых действий, всё перепуталось и пошло не по плану. Ввиду каких-то сложных договорённостей, ротаций машин и водителей, в Мариуполь мы с коллегой отправились вместе, одним экипажем. Коллега оказался действительно классно снаряжён. Бронежилет со всяческим обвесом делал его похожим на сапёра, на грудь было прикреплено две аптечки, ноги и руки были усилены наколенниками и налокотниками, а глаза защищены баллистическими очками. Несмотря на первую командировку, собрался он на совесть.

В машине коллега неестественно много балагурил. Шутки были, как и положено, максимально пошлыми и тупыми. Впрочем, это ладно, стерпеть не сложно. Потом он утих и, пока был интернет, сосредоточенно записывал голосовые сообщения родственникам и друзьям: сколько он будет вне зоны доступа, каков должен быть алгоритм действий, если в течение долгого времени не выйдет на связь. Тут я тоже мог его понять, хотя, на мой вкус, с трагизмом он всё же перегибал. Потом коллега начал моросить. Он всё время подгонял снаряжение. Несколько раз снял и надел каску. Потом ещё несколько раз снял и надел баллистические очки. Из машины он в итоге вышел уже без них. Аптечки тоже остались в транспорте – оказалось, что с ними неудобно снимать на уровне груди.

Вскоре стало понятно, что материал он хочет сделать крайне специфический. По дороге коллега нервничал, а в Мариуполе ожил и прямо фонтанировал энергией. Направлена она была явно на то, чтобы убиться. Заслышав где-то взрыв, коллега сразу же спрашивал, не обстрел ли это, и, не дожидаясь ответа, сразу же бежал в ту сторону, где гремело. Ему очень хотелось снять видео, где он рассказывает что-то про обстановку в городе, а на фоне звучит разрыв. С разрывами не везло, поэтому он, по всей видимости, решил организовать его сам. С мужеством, достойным лучшего применения, коллега лазал в сгоревшую военную технику («Интересно»), осматривал неразминированные подвалы, где во время штурма находились располаги ВСУ, теперь брошенные («Хочу найти украинский шеврон»), криками привлекал внимание военных («Записать бы комментарий»). Старший группы смотрел на коллегу с ужасом, явно прикидывая, сколько отчётов ему придётся заполнять в случае смерти журналиста, которого он сопровождал. И насколько вырастет объём работы, если коллега умудрится не просто погибнуть, но и забрать с собой кого-нибудь из нас.

Мариуполь весной 2022. Фото Дмитрия Плотникова.

Наконец время работы в городе закончилось, мы погрузились на машины и отправились в Донецк. Разместившись, коллега вспомнил про баллистические очки и каску. Он сразу же надел их и начал записывать видеообращения своим друзьям (видимо, тем же, которым давал инструкции относительно своей гипотетической пропажи). На моё замечание о том, что интернета не будет ещё часа полтора, коллега беззаботно ответил, что сразу отправлять видеообращения он и не собирается, скинет ближе к ночи, чтобы ребята поволновались и «прочувствовали у себя там в тылу, бля, чем я тут вообще занимаюсь». После этого коллега поправил каску и начал записывать очередное видео: «Это пиздец, братан. Я видел преисподнюю, на хуй, такое словами не описать», – привычно надиктовывал он шаблонный текст.

В Донецке мы отправились поесть и выпить в тот же самый «Хэппи Лайф». Коллега проставился в честь боевого крещения, в целом освоился, получил от организма порцию коктейля из тестостерона, кортизола и адреналина, а потому стал куда увереннее. Он уже гораздо свободнее вписывался в компании, сыпал впечатлениями от своего визита в город («Ну понятно, пиздец, жмуров до хуища, да, крепко стоял укроп, пока не выкосили»), договаривался о новых выездах на самые опасные направления и записи интервью.

Домой снова шли вместе. Когда мы переходили через площадь Ильича, над головой что-то просвистело и с ярким разрывом ударило на другой стороне Кальмиуса, километрах так в полутора от нас. За те несколько секунд, что я смотрел на разрыв, коллега сориентировался и занял крайне удачное укрытие за постаментом памятника Ленину. Выждав минуту, он вышел на открытое место и резко протянул мне руку для прощания.

– В пизду эту передовую. С завтрашнего дня сижу в гостинице, хер мне чего начальство сделает, пусть сами под снарядами бегают. У меня сегодня второй день рождения, на хуй.

Я пожал ему руку, он развернулся и пошёл в сторону своего дома.

После этого вживую с коллегой мы в Донецке уже не пересекались, потом его командировка подошла к концу, а ещё через пару недель закончилась и моя. Я привычно стоял в очереди на погранпереходе Успенка, там, как и всегда, вяло переругивалась за место в очередях толпа южанок-челночниц, испуганно жались к подоконникам, заполняя миграционные карты, беженцы с детьми. Чтобы чем-то занять очередь, офицеры пограничной службы включили телевизор, установленный в помещении перед окнами паспортного контроля. Федеральный канал передавал одно из многочисленных военно-политических ток-шоу. Среди его гостей я обнаружил и коллегу. На нём была военная форма, всё ещё не потерявшая магазинного блеска, из нагрудного кармана, заложенные дужкой внутрь, торчали дорогущие очки – «Рэй-Бэны». «Я военкор, прошедший горнило Донбасса, я видел весь ад этой войны, не сомневайтесь, вы можете доверять моим словам», – заканчивал коллега свою эмоциональную речь. Подошла моя очередь, и я потащил рюкзак к окошку пограничника.