Kitabı oxu: «Советский Пушкин»

© Замостьянов А.А., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Приключения Пушкина в СССР

В 1937 году в Советском Союзе произошло немало знаковых событий. Началась папанинская экспедиция, рекордные трансарктические перелеты в США совершили экипажи Валерия Чкалова и Михаила Громова. Но среди «будней великих строек» вовсе не затерялся и великий поэт. Вся страна отметила 100-летие гибели А.С.Пушкина. Не праздновала (поскольку дата трагическая), а именно отметила. И этот фестиваль продолжался целый год. А начался заранее. В 1933 году Академия наук разработала программу памятных мероприятий. 16 декабря 1935 года начал работу Всесоюзный Пушкинский комитет во главе с основоположником советской литературы – А.М. Горьким.

«Творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан», – писала в те дни «Правда». Художники Ломоносовского завода приступили к росписям ваз и сервизов профилем великого поэта, а также сценами из его жизни. Вышивальщицы с Украины украсили пушкинскими мотивами свои вышивки. Холмогорские резчики вырезали из кости мамонта броши и трубки с изображением Пушкина… В честь Пушкина проходили митинги и театрализованные шествия. В музее-заповеднике «Михайловское» состоялся пятитысячный митинг, на котором председатель колхоза имени Пушкина произнес следующие слова: «Стихи Пушкина помогают нам жить и весело работать… Все это происходит оттого, что у нас наша советская власть, что живем мы под руководством любимого товарища Сталина».

Либеральные фантазёры в ужасе: ишь, что придумали большевики! Не день рождения, а день гибели Пушкина превратили в торжество… Но это не советская, а куда более старинная традиция! Дату смерти великого человека, как правило, можно определить с точностью, а дни рождения многих наших гениев покрыты мраком… В 1887 году Россия отмечала пятидесятилетие дуэли Пушкина. Советская власть эту традицию подхватила, приспособила для народного просвещения. Установила и другую традицию – широко отмечать дни рождения и юбилеи великих людей земли русской и корифеев мировой культуры. И «круглые даты» со дня рождения Пушкина после этого отмечались не менее широко. «Пушкин наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе», – подчеркивала пресса. Улицы и площади городов к юбилеям поэта украшались в пушкинском духе. До войны вышло два художественных фильма, посвященных Пушкину – «Поэт и царь» и «Юность поэта». Оба прошли с шумным успеха. А потом, на фронте, оба исполнителя роли поэта, погибли как герои…

Классическая литература в СССР не была увлечением узкого круга ценителей, жрецов и гурманов словесности. Книги Пушкина – и простенькие детские, и академические издания – в тот год появлялись повсюду, а их тиражи постоянно увеличивались. В те дни на постаменте московского памятника Пушкину появились истинные строки поэта, а не те, что написал Жуковский по требованию царской цензуры. И все увидели, что пророчество поэта сбылось и «Не зарастёт народная тропа» к его наследию. Именно в 1937-м Пушкин стал достоянием миллионов, «любезным народу».

Принято обманываться, что до 1937 года Пушкин в СССР был чуть ли не опальным классиком. Не стоит преувеличивать крайне левый уклон, присущий революционному искусству в первые годы после Октября. Да, его пробовали сбросить «с парохода современности». Да, историк Михаил Покровский называл поэта «идеологом дворянства». Да, его монархические мотивы подвергались критике – подчас грубоватой. Да, многие поэты и художники левого фронта считали, что поэт, которого называли «нашим всем», устарел. Но восхищались Пушкиным больше – и издавали его после 1917 года изобильно. И более влиятельна, чем любая критика, была другая точка зрения, другая эмоция:

 
Я мстил за Пушкина под Перекопом.
Я Пушкина через Урал пронёс.
Я с Пушкиным шатался по окопам,
Покрытый вшами, голоден и бос.
И сердце колотилось безотчётно,
И вольный пламень в сердце закипал,
И в свисте пуль, под песней пулемётной
Я вдохновенно Пушкина читал! —
 

писал Эдуард Багрицкий, ярчайший революционный поэт, который не сомневался, на чьей стороне был бы Пушкин в Гражданской войне. И не забудем, что уникальный музей-заповедник Пушкин в Михайловском был создан в непростом 1922 году.

Одна из важнейших сторон советской системы – постоянное стремление к просвещению. И не к элитарному, а к массовому, которое, говоря по чести, только и имеет смысл. Дело не только в ликбезах. Такого не было ни до 1917 года, такого нет после 1991-го. Именно поэтому Пушкина в Советской России никогда не воспринимали как классового врага. Идея применить к нему всю линейку суровых санкций «вульгарного социологизма» всегда оставалась на обочине советской цивилизации, а с середины 1920-х стала просто неприличной.

Словом, в СССР никто и никогда Пушкин не запрещал. Напротив, широко публиковались его вещицы (в том числе варианты), которые трудненько было напечатать до 1917 года. И все-таки до поры, до времени для многих «неистовых ревнителей» революционного искусств Пушкин казался сомнительным: все-таки аристократ, царский камер-юнкер… Но к 1937 году после революционных бурь настало время «освоения классического наследия». Нужно было взять из прошлого всё лучшее и обогатить им советскую жизнь. А все лучшее – это и есть Пушкин. Конечно, в советской традиции подчеркивались оппозиционные и даже революционные настроения Пушкина (вполне достоверные) и редко вспоминалось его «охранительство». Впрочем, серьезные ученые вполне объективно исследовали все противоречивые грани судьбы и идеологии поэта. И – отметим – насколько советский взгляд на Пушкин точнее «великодержвного», при котором Пушкин превращается в эдакого жандарма русской литературы, несгибаемого монархиста. А Пушкин – вольнолюбивый, ироничный – даже к некоторым милостям императора Николая I относился не без иронии. И видел, что в императоре «много от прапорщика и немного от Петра Великого». Сегодня от этих слов Пушкина пытаются спрятаться, а их спрятать от нас. Не вписываются они в миф о «певце самодержавия». Пушкин куда сложнее, тоньше. И в придворном мире он оставался неуправляемым – по меркам того времени. Причем, его в последние годы жизни не устраивала и молодая аристократическая поросль, шуточки и интриги которой и довели его до дуэльного тупика.

Некоторые стихи Пушкина на удивление точно вписывались в советскую жизнь, даже приобретали дополнительный смысл. Например, не раз на плакатах появлялась пушкинская строка, посвященная лицейской дружбе: «Друзья мои, прекрасен наш союз!» Но ведь это – и про Советский Союз! Так и хочется и у Пушкина написать это слово с большой буквы.

Конечно, на первый план вышла вольнолюбивая, революционная лирика Пушкина. А это – мощные стихи!

 
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
 

Как это по-советски сказано… Раз – и навсегда. В советские времен эти строки знали назубок даже двоечники. В пушкинском наследии можно найти немало предвидений будущей советской власти, с ее стремлением к справедливости и дружбе народов. И слово «товарищ» здесь совсем не случайно!

В зрелом СССР – с конца 1920-х годов – процветала пушкинистика. В этой области гуманитарной науки могли проявить себя настоящий интеллигенты – независимо от происхождения. Там допускалась дискуссия – иногда даже публичная. До 1960-х – несколько политизировнная, но научно отточенная. И, говоря по чести, замечательная. Прежде всего – своей связью с читателями, для которых Пушкин был настоящим божеством, в котором – и мечта о свободе, и грезы о «любви, надежде, тихой славе», и путеводная нить между прошлым и будущим.

Пушкин органично вошел в советскую цивилизацию – как памятник поэту, созданный Михаилом Аникушиным во дворе ленинградского Михайловского дворца. Пожалуй, лучший из памятников поэту. Он стал всенародной святыней – именно в советские времена. Любовь к поэту – конечно, у нее были разные оттенки – объединяла академиков и рабочих, людей старого воспитания и советских школьников, пионеров и комсомольцев. Он стал советским человеком, он присутствовал вместе с нами в каждом доме, в каждом школьном классе.

Закономерно, что открывает этот сборник Анатолий Васильевич Луначарский – архитектор советской культуры, зодчий системы просвещения, равной которой нет и теперь уж точно не предвидится. Больше всего политики – в труде Валерия Кирпотина, который вышел в том самом 1937-м. А завершает наш сборник мудрый классик Дмитрий Благой – тоже истинно советский человек и, в известной степени, филолог номер один.

Советский Пушкин? Будем знакомы! Это гениальный поэт и интересный феномен.

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора

журнала «Историк»

Анатолий Луначарский

Александр Сергеевич Пушкин

Классик номер один

Мысль ежегодно праздновать пушкинский день – хорошая мысль, ибо значение Пушкина для русской литературы и русского народа неисчерпаемо.

Конечно, ни на одну минуту нельзя сомневаться в огромности гениального дарования Пушкина, но дело не только в этой огромности дарования.

«Не родись богат, – говорит русская пословица, – а родись счастлив». Ее можно перефразировать так: родись гениальным, но в особенности родись вовремя.

Тэн утверждал, что литература определяется расой, климатом и моментом, как будто бы даже стирая таким образом личность. Гёте в предисловии к своей автобиографии говорит: «Родись я на двадцать лет раньше или позже, я был бы совсем Другой». И мы, марксисты, говорим нечто подобное. Мы утверждаем, что личность, по крайней мере в весьма и весьма значительной мере, является отражением своего времени. Конечно, большое время может получить отражение только в боль – том человеке. Можно представить себе подходящую эпоху без подходящего человека (хотя это и редко бывает, ибо в среднем талантливость человечества одинакова во все времена). В этом случае мы имели бы многосодержательного поэта, формально несовершенного. Можно себе представить (и это часто бывает) очень большое дарование в эпоху безвременья. Тогда мы имеем очень большое формальное совершенство при пустоте содержания.

Но читатель скажет: да разве эпоха Пушкина была эпохой великой? Да разве она была эпохой счастливой? Трудно представить себе эпоху более тусклую, и Пушкин метался в ней, страдал, рвался за границу, погиб полусамоубийством, запутанный в сетях самодержавия, бездушного света, отвратительных литературных нравов и т. д. и т. п.

Все верно. То было ранней весной, такою ранней, когда все было покрыто туманом, талым снегом, когда в воздухе с необыкновенной силой множились и роились болезнетворные микробы, – ветреной, серой, грязноватой весной. Но те, которые пришли раньше Пушкина, не видели весеннего солнца, не слышали журчанья ручьев, не оттаяли их сердца. Косны были их губы и бормотали в морозном воздухе неясные речи. А те, кто пришел после Пушкина, оказались в положении продолжателей, ибо самые – то главные слова Пушкин сказал.

Классический век для каждой национальной литературы – это вовсе не наиболее блестящий в политическом, экономическом или культурном отношении век. Это первый век относительной первоначальной, я бы сказал, отроческой зрелости интеллигенции данной нации. Как только обстоятельства позволяют этой нации родиться, упрочиться, как только ее таланты могут сколько-нибудь округлиться, так сейчас же они начинают ковать язык, а он еще гибок, он еще податлив. Вовсе не нужно фиглярничать, выдумывать, умничать и заумничать. Достаточно брать обеими руками из сокровищницы народной речи и при помощи ее называть вещи, как Адам в Библии называет впервые первозданные феномены окружающего.

И то же относится к содержанию. Никто еще не выразил ни одного живого, ни одного гибкого, ни одного сложного чувства. И когда они накопились в душе, они прорываются с живительной свежестью, необыкновенной естественностью. Естественность, органичность, первозданность – вот те печати, которые лежат на счастливом челе классических произведений. И будь ты хоть семи пядей во лбу, превосходи ты даже гениев классической эпохи, все равно ты во многом будешь эпигоном, ибо будешь писать языком, которым они писали, а он уже обычен, ибо, желая идти дальше, начнешь впадать в манерность, в преувеличенность, в педантизм, в провинциализм и т. д. и т. п.

По содержанию самое время становится гораздо более сложным, гораздо более углубляющимся по огромному многообразию постепенно накопляющейся внешней и внутренней жизни. Да, кроме того, из всего этого запаса нам приходится, если мы хотим быть оригинальными, – брать не те черты, которые являются самыми важными. Надобно уходить в импрессионизм, то есть вместо существенного отмечать случайное и беглое, потому что существенное уже отмечено; либо в деформацию, то есть в стремление исказить явления природы, потому что так, как они есть, они уже чудесно отражены и возвеличены великанами классиками; либо в туманный символизм, пытаясь через вещи видеть сложное и тайное, чем богата душа эпигона.

Эпигонство – вещь ужасная. Мы не отрицаем того, что среди эпигонов могут быть тоже великаны по дарованию, не меньшие, чем классики, ни того, что эпигонская литература может быть чрезвычайно изящной, оригинальной, сильной, потрясающей даже, но всегда люди невольно, в лучшие минуты свои, оглянувшись на Гёте, на Моцартов или глубже, в другие классические времена, на Гомеров, Калидас, будут чувствовать, что там истинная, безмятежная, глубинная, успокаивающая, целительная, возвышающая красота – и что все позднейшие выверты, судороги, домыслы – отнюдь не являются прогрессом, хотя и не лишены своей ценности.

Быть может, великий потоп социальной революции, быть может, выступивший пролетариат способен совсем до дна, с самого основания освежить искусство. Но это еще большой вопрос, и уж, конечно, нельзя ради этого предполагаемого обновления предъявлять претензии на состояние голого человека на голой земле.

Пролетариат может обновить человеческую культуру, но в глубокой связи и преемственности с достижениями прошлой культуры. И, быть может, самой верной является надежда на то, что тут мы будем иметь явление еще небывалое, не явление новых рождений, а фаустовского возвращения к юности с новыми силами и новым будущим и со всей памятью о былом, не обременяющей, однако, душу.

Пока оставим в стороне этот вопрос и вернемся к Пушкину. Пушкин был русской весной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом. Что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции – великаны XVII века, в Германии – Лессинг, Шиллер и Гёте, – то сделал для нас Пушкин. Он много страдал, потому что был первым, хотя ведь и те, которые пришли за ним, русские «сочинители», по признаниям их, от Гоголя до Короленко, немало скорби вынесли на плечах своих. Он много страдал, потому что его чудесный, пламенный, благоуханный гений расцвел в суровой, почти зимней, почти ночной еще России, но зато имел «фору» перед всеми другими русскими писателями. Он первый пришел и по праву первого захвата овладел самыми великими сокровищами всей литературной позиции.

И овладел рукою властной, умелой и нежной; с такою полнотой, певучестью и грацией выразил основное в русской природе, в общечеловеческих чувствах, во всех почти областях внутренней жизни, что преисполняет благодарностью сердце каждого, кто впервые, учась великому и могучему русскому языку, впервые приникая к родникам священного истинного искусства, пьет из Пушкина.

Если сравнить этого корифея нашей замечательной литературы с другими зачинателями великих литератур, с бесценными гениями: Шекспиром, Гёте, Данте и т. д., то невольно останавливаешься перед некоторым абсолютным своеобразием Пушкина, притом своеобразием неожиданным.

В самом деле. Чем позднее оказалась особенно богатой и замечательной наша литература? Своей патетикой, почти патологической патетикой. Наша литература идейна, потому что нельзя ей не мыслить, когда такая пропасть разверзается между самосознанием ее носительницы интеллигенции и окружающим бытом. Она болезненно чутка, она возвышенна, благородна, она страдальческая и пророческая.

А между тем если сразу, не вдумываясь в детали, кинуть взгляд на творчество Пушкина, то первое, что поразит, это вольность, ясный свет, какая – то танцующая грация, молодость, молодость без конца, молодость, граничащая с легкомыслием. Звучат Моцартовы менуэты, носится по полотну и вызывает гармоничные образы Рафаэлева кисть.

Отчего же Пушкин в целом, в главном так беззаботен, беззаботен до того, что даже говорят иногда: «Все-таки это не Шекспир, все-таки это не Гёте; те более глубокомысленны, те более философы, более учителя!»

Положим, что говорящие так не правы, по крайней мере не совсем правы, ибо стоит только приподнять пелену грации Пушкина, и можно увидеть глубины, предрекающие дальнейшую русскую литературу: «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», со своей раздирающей песнью председателя, некоторые сцены «Бориса Годунова», некоторые лирические порывы в «Евгении», загадочный «Медный всадник» и многое другое – все это какой – то широкий океан, какие – то жуткие провалы и виды на такие вершины, куда только – только хватило бы донестись крыльям Дантов и Шекспиров.

Но эти угадки, эти с необычайной легкостью на абордаж взятые психологические и интеллектуальные ценности, на которые Пушкин как будто бы не обращает особенного внимания, вроде поразительного «Фауста», где в небольшой сцене Пушкин становится вровень с веймарским полубогом, – все это создано как будто бы невзначай, как будто бы великая рука, пробегая по клавиатуре только что открытого инструмента, знакомясь и знакомя других со всеми волшебными сочетаниями звуков на нем, от времени до времени извлекает несколько аккордов, вернее, диссонансов, потрясающих слушателей.

Откуда же это пушкинское счастье при несчастье его личной жизни? Может быть, это совершенно индивидуальная черта? Я думаю, нет. Я думаю, что и здесь Пушкин был органом, элементом, частью русской литературы во всей ее исторической органичности.

Встал богатырь; силушка по жилочкам так и переливается. Уже предчувствуются горести и скорби, уже предчувствуется вся глубина и мука отдельных проблем, но пока не до них, и даже они радуют. Все радует, ибо сильна эта прекрасная юность. В Пушкине-дворянине на самом деле просыпался не класс (хотя класс и наложил на него некоторую свою печать), а народ, нация, язык, историческая судьба. Вот эти семена, которые привели – таки в конце концов к нашей горькой и ослепительной революции. Пушкин послал первый привет жизни, бытию в лице тех миллиардов человеческих существ в ряде поколений, которые его устами впервые вполне членораздельно заговорили.

Там, даже у Данте в XIII веке – большая культура за плечами, своя, схоластическая, и античная. А русский народ проснулся поздно, варварский и свежий. Конечно, Пушкин усваивал с гениальной быстротой и Мольера, и Шекспира, и Байрона, а рядом Парни и всякую другую мелочь. В этом смысле он культурен, но все это совсем его не тяготило, это не было его прошлое, это не было в его крови. Его прошлое, то, что жило в его крови, это было русское свежее варварство, это была юность просыпающегося народа в глубокой ночи безрадостной исторической судьбы – тяжелой, громадной силы народа, начавшего оттаивать в казематные времена Николая I. А его будущее было не те годы, которые он прожил на земле, не скорбная кончина, даже не бессмертная слава. Его будущее было все будущее русского народа, громадное, определяющее собою судьбы человечества даже с того холма, на котором стоим мы еще в загадочной дымке.

Великолепно начали мы с Пушкиным. Страшно сложно и глубоко и вместе с тем с какой – то беззаботностью огромной силы. Знать Пушкина хорошо, потому что он нам дает утешительнейшее знание сил нашего народа. Не патриотизм ведет нас сюда, а сознание необходимости и неизбежности несколько особого служения нашего народа среди других народов – братьев. Любить Пушкина хорошо и, может быть, особенно хорошо любить Пушкина в наше время, когда наступает новая весна, как – то непосредственно за довольно гнилой осенью.

Русская буржуазия, русский буржуазный уклад кратчайшим путем впал в последние судороги эпигонства, в декаданс, с декаданса – к той художественной кувырколлегии, которую породила изживающая себя культура других народов буржуазного Запада.

Новая весна приходит в грозах, в бурях, и надо отдать искусству ту дань внимания, какая возможна была для лучших людей России в первую, пушкинскую весну. Но между пролетарской весной, какой она будет, когда земля начнет одеваться цветами, и весной пушкинской гораздо больше общего, как я уже говорил однажды, чем между этой приближающейся весною и тем разноцветным будто бы золотом, на самом деле сухими листьями, которыми усеяна была почва до наступления нынешних громовых дней.

1922

Комментарий

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933), революционер, государственный деятель, писатель, критик, искусствовед. С октября 1917 года по сентябрь 1929 года – первый нарком Просвещения РСФСР. Один из основоположников советской культуры.

Анатолий Луначарский

Пушкин-критик

Анатолий Луначарский

Пушкин не был теоретиком искусства. Он не только не имел каких-либо готовых и приведенных в систему принципов, которые были бы им положены в основу своих суждений в течение всей жизни, но даже, в богатой эволюции своих взглядов на искусство, никогда не стремился выявить и письменно выразить какие-либо общетеоретические устои, хотя бы для отдельных этапов этой эволюции.

Пушкин страстно любил искусство, в особенности литературу. Какое значение в общественной жизни может иметь литература – такого вопроса он в начале своей деятельности перед собой не ставил. Он даже не ставил перед собой вопроса о том, для кого же собственно литератор должен писать? Перед ним являлось некое неуловимое собирательное лицо – «читатель», и в заманчивом, симпатичном облике этом Пушкин различал своих друзей, людей своего общества, дальше – неясные лица современников и потомков, которые будут с восхищением принимать дары его музы.

На деле в течение жизни Пушкина читатель его поэзии эволюционировал. Вначале это была главным образом дворянская салонно-усадебная прослойка. Чем дальше, тем больше это было русское образованное общество; оно постепенно пополнялось все более демократическими элементами, пока наконец Пушкин в конце своей жизни не сделался действительно писателем для многих десятков тысяч, среди которых большинство составлял новый читатель, иначе говоря – буржуазная, мелкобуржуазная, чиновничье-интеллигентская публика и даже частью очень тонкий высший слой крестьянства.

Говоря более обобщенно, можно сказать, что вначале Пушкин реально писал для дворянского читателя и сам видел перед собой дворянскую публику как адресата своих произведений, а в конце жизни он имел своим читателем главным образом «буржуазную» в широком смысле этого слова публику и понимал, что пишет именно для нее.

Соответственно этому эволюционировало и представление Пушкина о поэте вообще и о себе как поэте. Вначале поэт – это обеспеченный человек, светский человек, который совершенно свободно, в силу высшего призвания, отдается от времени до времени вдохновенному делу поэзии, видя в ней как бы некоторое роскошное дополнение к своей человеческой и, еще вернее, барской жизни. Быть может субъективно поэт считает при этом поездки на Пегас самым важным и сладостным, что он имеет в жизни; тем не менее это есть только прекрасное любительство.

Чем дальше, тем чаще попадаются у Пушкина строчки, дышащие сознанием того, что действительно существенен в нем не барин, не помещик, не камер-юнкер, а именно писатель. Пушкин не скрывает, что огромную роль играет здесь чисто экономический фактор. Писательство стало тем занятием, которое кормит Пушкина и его семью. Он продает продукт своего труда. Он профессионал, он особого рода ремесленник.

Кто же оплачивает его труд? – Оплачивает его труд не совсем ясный, но несомненно очень многочисленный читатель, далеко уходящий за пределы салонно-дворянского окружения.

Уже это должно было заставить Пушкина по-иному относиться к темам, которые он выбирал, к обработке этих тем, к оценке того, что он сам писал, и того, что производили другие художники, современные ему или предшествовавшие ему.

Дело конечно обстояло не так, что Пушкин, осознавая свое положение как профессионального писателя, менял свою писательскую манеру и вкусы. Нет, процесс этого осознания шел рука об руку с литературной эволюцией Пушкина, чрезвычайно интересной и необыкновенно целостной и закономерной.

Поистине стоя «на грани двух культур», он ответил веселым эхо на французскую классику, когда она, однако, уже угасала. Он еще успел быть самым прелестным представителем своеобразного позднего рококо нашей дворянской литературы. В то самое время, как он воспринимал новые начала романтики, пока еще тоже шаля и играя («Руслан и Людмила»), но отмечая в этой новой поэзии большую свободу и большую близость к реальной природе, – он вместе с тем стал воспринимать поверхностное, шипучее, как пена шампанского, вольнолюбие, как момент серьезного протеста проснувшегося в нашей стране человека (прежде всего дворянина) против гнета самодержавия и всего того экономического и культурного уклада, который с самодержавием сросся. Поэзия Пушкина приобретает характер общественный, она служит выражением протеста, в ней появляется герой-отщепенец. Романтика окрашивается в байроновские тона, и вольнолюбивая лирика подчас доходит до подлинно революционных нот.

Легко прийти к несколько поверхностному выводу, будто бы, после того как протест передового дворянства был разбит вместе с декабрьским восстанием, испуганный Пушкин, потерявший всякие надежды, всякую реальную опору и увлекаемый общей реакцией всего своего класса, переменил все струны на своей лире, сделался политически искренним сторонником дворянского самодержавия, позволяя себе лишь расходиться с ним в деталях.

Сторонники такого взгляда на Пушкина считают, что, к своему счастью, он параллельно с этим углубил поток своей поэзии, придав ему более индивидуально-сложный характер, уйдя в себя и в вечные вопросы, окружающие личность, что он с особенным восхищением приник к источникам красоты и предавался умножению ее на свете именно потому, что, как всегда бывает с разочарованными и поэтически одаренными натурами, в творчестве своем обрел единственное утешение от жизни, не открывавшей никаких путей для реального гражданского творчества.

Все это верно, но верно лишь отчасти.

В недавнем своем труде («Пушкин на пути к гибели») Н. К. Пиксанов старается, например, утверждать, что как раз 1833 год был в жизни Пушкина началом явного уклона вправо, стремления поэта примириться со светской средой, даже погрузиться в нее, стремления его осознать себя как аристократа и консерватора. Однако же очень характерно, что сам Н. К. Пиксанов тут же вынужден признать, что существует множество данных, показывающих неполную захваченность поэта этого рода мыслями и чувствами.

Действительно в этом же 1833 г. Пушкин дал такой портрет этого света в «родословной моего героя».

 
Вы презираете отцами,
Их славой, честию, правами
Великодушно и умно;
Вы отреклись от них давно,
Прямого просвещенья ради,
Гордясь (как общей пользы друг)
Красою собственных заслуг,
Звездой двоюродного дяди,
Иль приглашением на бал
Туда, где дед ваш не бывал.
 

Рядом с совершенно заметной тенденцией Пушкина к примирению с властями придержащими, рядом с готовностью его прислушаться к голосу дворянина в себе идет более важный процесс. С необыкновенным ясновидением, какого можно было бы ожидать только от экономиста и социолога, осознает Пушкин превращение старой Москвы, ее новый купеческий, торговый характер, рост влияния буржуазии повсюду и все больший вес разночинца. Существенно тут не то, что Пушкин отмечает эти явления роста какой-то новой России и хочет установить свое отношение к ней (в том числе и через сложные отношения к пишущей братии); существенно то, что внутренняя, чисто поэтическая эволюция поэта ведет его в ту же сторону и что развитие Пушкина к новым формам творчества являет органическое единство с его отходом от дворянских позиций к буржуазным.

Именно сюда относится все крепнущий реализм Пушкина. Уже в поэтических его произведениях этот реализм, эта раздумчивость сказывается со все растущей силой; но Пушкин уже начинает предпочитать стихам художественную прозу. Это вовсе не та художественная проза, которая только тем и отличается от стихотворной формы, что в ней эта форма отсутствует, – проза, которую так легко было бы построить строфически, переделав ее при помощи рифм в поэзию. Пушкин пишет по этому поводу:

«Что сказать об наших писателях, которые, почитая за низость изъяснять вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами?.. Точность и краткость, вот первое достоинство прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат».

Художественная проза – рассказ, роман – по мнению Пушкина требует прежде всего мысли. С немножко грустной и насмешливой улыбкой Пушкин говорит о том, что поэзия должна быть всегда немного глуповата, а проза нет: основное достоинство прозы – ум.

Вряд ли Пушкин когда-либо отказался бы от художественной литературы, от образов как главного метода своего общения с читателем; но очень важно отметить, что его грандиозно возросший интерес к «мысли» заставляет его все более ценить публицистическую прозу, журнальную прозу. Мечта иметь свой собственный журнал, в этом журнале определить свое отношение к литературе, развернуть действительную литературную критику чрезвычайно занимает Пушкина, и нет никакого сомнения, что если бы он не был убит враждебной ему стихией, он осуществил бы это и вошел бы в некоторую новую фазу своего развития. Мы можем только гадать о ней, но, несомненно, она была бы дальнейшим шагом от дворянской грани к грани буржуазной.

Эту внехудожественную прозу – прозу как носительницу, так сказать, чистой мысли – Пушкин не представлял себе как ярко публицистическую. Не только в его время, но и позднее роль публицистики в большей мере играла литературная критика. Но ведь одновременно с набросанным здесь развитием отношения Пушкина к литературе должно было меняться и его представление о литературной критике.

Мы знаем, что Пушкин придавал очень большое значение эстетической критике. Вероятно на всем своем сознательном пути Пушкин не возражал бы против той формулы, которой он старался определить задачи критики в одной из своих заметок:

«Критика – наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств. Она основана, во-первых, на совершенном знании правил, коими руководствовался художник или писатель в своих произведениях, во-вторых – на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений».

Формула эта не выходит за пределы эстетической критики; но мы знаем очень хорошо, как эволюционировала критика у нас вообще, как она эволюционировала прежде всего в руках Белинского, бывшего современником и как бы продолжателем тех процессов, в зарождении которых такую видную роль играл Пушкин.

Для молодого Пушкина эстетическая критика конечно легко могла найти свои пределы в том, чтобы установить чисто художественное достоинство того или другого произведения не голословно, не путем простой ссылки на свой вкус, на «нравится» или «не нравится», а путем размышления над правилами самого искусства, путем сравнения с другими произведениями и т. д.

Совершенно ясно, однако, что понятие эстетического критерия не есть понятие строго ограниченное. Что значит открывать красоты и недостатки? Есть ли например широта охвата объекта, разработанного в данном произведении искусства, одно из условий красоты? Есть ли красота – сила организации этого охваченного объекта определенными детерминантами? Есть ли это сила реализма художественного произведения, т. е. именно той особенной правдивости, которая звучит громче и проникает в сознание глубже, чем «сырая» правдивость действительности? А сила романтики, т. е. сила пафоса чувства, которая звучит в данном произведении и потрясает читателя, – разве ее можно изгнать из эстетики, разве это не суть красоты? Если отрешиться от суждения о подобных сторонах, то много ли останется для чисто эстетического суждения?

Пушкин, который хотел, чтобы проза была прежде всего умной, чтобы она прежде всего была носительницей мысли, мог ли бы он согласиться, чтобы художественная критика, которая для него была важнейшим видом внехудожественной прозы, отказалась от суждения о таких важнейших сторонах, определяющих собой достоинство произведения?

А недостатки? Разве поверхностность темы, разве ложные принципы организации объективного материала, разве манерность изложения, отсутствие какой бы то ни было целесообразности, отсутствие какой бы то ни было напряженной и высокой человечности в тех ощущениях, которые производятся данным произведением, – это не его недостатки?

Мы же знаем, как могучий эстетический критик Белинский никогда не мог и не хотел удержаться от того (несмотря на все опасности со стороны цензуры и правительства), чтобы не смешивать свой эстетический критерий с критерием социальным.

Тот процесс, который должен был привести к эстетике Чернышевского, уже начался фатально, и он уже зацепил Пушкина.

При этом нужно прямо сказать, что эстетическая критика может остаться эстетической и сливаясь постепенно с критикой общественной, что настоящая, подлинная критика непременно включает в себя оба эти элемента, что даже говорить о двух элементах здесь является не совсем правильным. Критика эстетическая и критика общественная на самом деле представляют собой одно и то же, или по крайней мере две стороны одного и того же.

Если Плеханов, воззрения которого на литературную критику в некоторых отношениях (прошу заметить это: лишь в некоторых) были шагом назад по сравнению с Чернышевским, говорит о двух актах критики, утверждает, что сначала надо генетически исследовать социальные корни произведения, а потом произнести о них эстетическое суждение, то ведь совершенно ясно, что он неправ. Генетическое объяснение, так сказать, детерминированного появления того или иного произведения (объяснение по столь дорогому для Плеханова принципу «не плакать, не смеяться, а понимать») – еще не есть даже критика: это есть собственно говоря, литературно-историческое исследование, это есть акт социологического определения причин появления данною произведения. Критика предполагает высказывание суждения о произведении. У Плеханова же часто получается так, что «настоящий» научный критик, «критик марксист», не должен иметь суждения о произведении. Совершенно очевидно, что это чудовищная односторонность; эта ошибка попала в систему Плеханова потому, что он, увлеченный полемикой, противопоставлял в то время такую огрубленную «объективность» действительно нелепым теориям социологов субъективной школы.

Нет, критик должен произносить суждение. Исследования о том, каковы социальные корни известного художественного произведения, ему очень важны, ему трудно произнести свое суждение без знания их (конечно о таком методе исследования еще ничего не было известно Пушкину, да и Белинский лишь изредка, хотя и блестяще, подходил к постановке этой задачи). Но дальше, именно в порядке общественной критики, надо ставить вопрос о функции данного произведения, о том, какую роль должно оно было играть по мысли автора, какую действительно роль сыграло оно в эпоху жизни своею автора и в последующие эпохи.

Тут возникает перед критикой вопрос, который для нашей творческой эпохи, для эпохи критического усвоения всего прошлого и оценки всего современного с точки зрения нашей великой цели, становится на первый план: чем данное произведение искусства является для нас, чем оно может помочь или повредить нам. Ответить на это – главная задача критики.

Мы только что слышали от Пушкина, что такое эстетическая критика: это наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусства. Но что дает произведению искусства красота, что отнимает от него недостаток? Что, в конце концов, называем мы красотой художественного произведения, что подразумеваем мы, когда говорим о том или другом его недостатке?

Когда мы говорим о красоте произведения, мы всегда имеем в виду силу его воздействия, отмечаем этим словом пленительность произведения, его способность захватить нас, осчастливить нас, осветить наше собственное сознание.

Всякая «красота» имеет именно это значение. Произнося слово «красота», человек старается указать на некоторое объективное свойство того или иного предмета природы или искусства, которое он считает причиной своего счастливого настроения, своего эмоционального подъема.

С узкой точки зрения красота всегда сводится к приятным для наших органов чувств элементам произведения или предмета, к правильным их, т. е. очень легко воспринимаемым, сочетаниям (узор, мелодия, гармония, ритм и т. д.) или к приятным представлениям физического совершенства, жизненной силы, здоровья, умственного блеска, нравственной привлекательности и т. д.

Но мы очень хорошо знаем, что искусство не сводится только к такого рода красоте. Искусство может включать в себя вещи, с этой условной точки зрения некрасивые и даже прямо-таки безобразные. Искусство имеет дело, как отметил еще Аристотель, и с прахом, и с страданием, и с необыкновенно точно воспроизведенными отталкивающими условиями жизни (Флобер). И все это, однако, искусство может преодолеть. Изображая ободранную тушу быка или звериную схватку воинов, Рембрандт или Леонардо да-Винчи поднимаются до вершин красоты и заставляют нас произнести сакраментальное слово – «это прекрасно». Огромная сила впечатления, покоряющая зрителя или читателя, заставляющая его по-новому представить себе мир, по-новому думать о нем, организующая таким образом его мироощущение, – вот, собственно говоря, что такое красота. Чем она сложнее, чем она новее, чем она дальше уходит от элементарной красивости, тем более мы восхищаемся, потому что в тем более трудных областях производит она свое организующее дело.

А недостаток? – Недостаток это то, что отталкивает нас, то, что свидетельствует о слабости художника, о том, что он не смог справиться со своей задачей, что он, по отсутствию сил или по лукавству, лжет нам, что он говорит нам вещи, вовсе ненужные для нас, а потому скучные, и т. д.

Пушкин справедливо отмечает, что для подлинной критики нужно знание правил, которые ставит себе сам художник, и знание всех художественных приемов. Это значит, что критик берет не только готовый результат – произведение искусства, – но он обсуждает также методы, которыми этот результат найден.

Что такое методы художественного творчества? Все методы, какие бы мы только ни придумали и ни перечислили, беря любые эпохи и любых мастеров, – все они непременно сводятся к тому, чтобы выбрать какой-то жизненный объект, овладеть им, взяв в нем все самое значительное и устранив для данной цели ненужное, и затем очищенный таким образом во внутреннем горниле объект представить возможно более могуче, т. е. выразить его с возможно большей силой.

От эпохи к эпохе, от класса к классу меняются требования читателя, меняются и пути писателя, но никогда не может искусство уйти от этих трех основных моментов творчества – выбор материала, обработка его и внешнее выражение (при чем конечно эти три части слиты в один процесс и лишь в абстракции могут быть полностью различимы).

Таким образом художественные методы – это есть методы, которыми достигается наибольшая сила впечатления. Принимая во внимание классовую структуру общества (приходящую у нас, правда, уже к концу), мы должны будем сказать: методы художественной выразительности – это те способы, которыми писатель рассчитывает в наибольшей мере повлиять своим художественным произведением на свой класс и по возможности также на те классы, которые его класс хочет вести за собой.

Итак, эстетическая критика и социальная критика, при некотором совершенстве критики вообще, при некоторой высокой стадии ее развития, совпадают и дополняют друг друга.

У Пушкина, конечно, социальная оценка была на самом заднем плане и вряд ли сознавалась; но она должна была бы осознаваться все глубже, если бы эволюция его продолжалась. Его публицистическая оценка все более и более приобретала бы общественный характер.

Но может быть Пушкин был чистым эстетиком, так как то, что Плеханов называл первой обязанностью критика – выяснение социального генезиса произведения, – для него не существовало; может быть и он в конце концов стремился только к оценке данного художественного произведения как более или менее высокого по лестнице чисто эстетических достоинств? Несомненно, всякому бросится в глаза искусственность и неправильность такого суждения о Пушкине. Всякий, кто внимательно перечитает пушкинские тексты, прекрасно поймет, что Пушкин то и дело включает социальный момент в свои суждения.

Но допустим даже, что чисто эстетические задачи решительно превалируют у Пушкина. И тогда мы будем иметь в нем по крайней мере своеобразнейшего мастера такой эстетической критики. Эстетическая критика предполагает изощренный вкус, т. е. большой опыт в деле вдумчивой оценки художественных произведений, какой-то внутренне верный подход к ним, минимум ошибок с точки зрения понимания «правил, которые поставил себе сочинитель», с точки зрения понимания богатства впечатлений, которые несет с собой данное произведение. Человек, который сам был великим художником и при этом замечательным мыслителем, который умел весьма критически отдавать себе отчет в том, что он делал и что воспринимал, человек огромной всеевропейской начитанности, человек, не замкнутый в твердых рамках одного класса, но стоявший «на грани двух миров» и совершивший поразительную по своему богатству эволюцию, – такой человек не может не представлять с этой точки зрения огромный интерес.

Припомним еще раз то, что сказал Белинский о Пушкине-критике. «В Пушкине, говорит он, – виден не критик, опирающийся в своих суждениях на известные начала, но гениальный человек, которому его верное и глубокое чувство, или лучше сказать богатая субстанция, открывает истину везде, на что он ни взглянет».

Что значит это суждение Белинского? Оно значит, что хотя у Пушкина нет какого-нибудь теоретического труда и мы не замечаем у него какого-нибудь сложного научно-логического процесса, которым он приходит к тому или иному суждению, но результат его размышлений, дающийся ему по-видимому с совершенной легкостью, подсказывающийся ему его «субстанцией» (интуицией), оказывается совершенно верным.

Гений Пушкина, как и всякий гений, характеризуется не только природной силой, но еще и огромной производимой им работой. Пушкин не был теоретиком, но, берясь за критику, он давал в конце концов верный результат, по крайней мере, как мы условились, в области эстетической оценки художественных произведений.

Теперь возьмите современную нам критику. Она всего слабее именно в эстетической оценке. Она прекрасно произведет вам плехановский «первый акт». Она может точно проследить корни данного художественного произведения, она недурно может выяснить также, какие классовые цели сознательно или полусознательно преследовал данный автор, каких классовых результатов он достиг, она может прибавить к этому разъяснение, о чем говорит нам, как относится к нашему труду и к нашей борьбе это художественное произведение (прошлого или настоящего). Но вот в отношении эстетической оценки начинается путаница.

Скажем, среди наших критиков преобладают не «гениальные люди», а, как это всегда бывало, просто способные люди, опирающиеся в своих суждениях на «известные начала». Но имеем ли мы эти известные начала, достаточно ли выработана наша собственная эстетика, можем ли мы заимствовать эстетику у прежде нас существовавших классов?

Эстетику прошлого мы должны лишь критически воспринять, т. е. не можем отказаться от этой эстетики, не можем просто ставить на ней крест, но и не можем принять ее целиком; она должна быть только пищей для воспитания нашей собственной эстетики, существующей лишь в виде некоторых основных положений. А эти основные положения не составляют еще тех «начал», т. е. стройной и разветвленной системы, о которой говорил Пушкин.

Каждому критику пришлось бы добиваться этих «начал», как добивался их, скажем, Белинский (и не без большой помощи Белинского, отчасти идя его же путями). Конечно, различные критики на свой лад проделают для себя эту работу. Но мы еще явно не искушены в вопросе о том, что такое конструкция художественного произведения данного жанра, что такое композиция его отдельных частей, что такое единство стиля и различные достоинства стиля (разнообразие, блеск и т. п.), как может и должна конструироваться фраза, как должен создаваться вокабулярий писателя, какую роль вообще должно играть слово – прямую, метафорическую, ироническую и т. д. Да, во всем этом мы очень слабы, пожалуй слабее даже, чем критики-эпигоны предшествовавшей эпохи. Мы недостаточно обращали внимания на это, увлеченные другим – правда, более важным. Для нас более важно определить – враг или друг перед нами, в какой степени враг и в какой степени друг, какие элементы здесь вражеские и какие дружеские, чем определить то, насколько он вооружен чисто художественным оружием, соответствует ли его замыслу сила наносимых им ударов, нашел ли он надлежащую адекватную форму и есть ли эта адекватная форма та именно, которая обеспечивает за ним не только большее или меньшее самодовольство, но больший или меньший реальный успех – захват публики. Нужно еще помнить, что успех и захват может быть тоже ошибочным, может быть результатом временного увлечения, а для нас все яснее становится значение прочности и долговечности художественного произведения. Об этом все больше и больше начинают думать наши писатели.

Хотя Пушкин не может преподать нам никаких «правил» теоретического порядка, но он может служить блестящим учителем в области той меткости суждений, о которых говорит нам Белинский.

Каждое критическое суждение Пушкина ставит перед нами целый ряд замечательно интересных задач.

Мы спросим себя, насколько в этом суждении сказалась классовая сущность Пушкина, плюсы и минусы культурного помещика, плюсы и минусы деклассированного человека, стоящего «на грани двух миров», насколько здесь сказалась сила специалиста, великолепно знакомого с областью, в которой он произносит свои суждения, насколько поэтому могут быть объективно значимы его суждения. Если они объективно значимы, то мы должны поставить перед собой вопрос об анализе этого суждения Пушкина, мы должны из общего суждения вылущить его скрытый теоретический элемент.

В чем именно верность (или неверность) суждения Пушкина о Шекспире» Мольере? О Державине, Жуковском? О том или другом античном произведении или произведении современном для Пушкина?

Так можем мы учиться у Пушкина, и у Пушкина есть еще чему поучиться!

Литературный критик, который умерщвляет художественную литературу, рассекает ее, как труп в анатомическом театре, и произносит над нею сухую лекцию, может быть ценным в качестве члена коллегиума ученых об искусстве, но это – не литературный критик.

Для чего Пушкин занимается наукой открывать красоты и недостатки? – Для того, чтобы служить путеводителем своим современникам. Он открывает красоты там, где неизощренный человек не может открыть красоту, он разоблачает недостатки там, где менее опытный глаз не увидит их, или может быть даже предположит достоинства.

Если критик стоит на одном уровне с писателем, с одной стороны, и с читателем – с другой, то на кой чорт, собственно, существует он и для чего он пишет? – Он ценен лишь тогда, когда он может раскрыть этому самому писателю или другому писателю глаза на эти красоты или недостатки. Он ценен постольку, поскольку он десяткам и сотням тысяч читателей, еще не искушенным и не созревшим, помогает произнести верное суждение и не только в области классового намерения писателя, но и в области действительной художественной эффективности его осуществления.

Но если так, если критик, ученый путеводитель по музею красот, будет таким чичероне, который рядом с художественными произведениями, т. е. произведениями, претендующими прежде всего на эстетическое волнение зрителя, обладающими известным эмоциональным зарядом, будет скучным голосом говорить о красотах и недостатках, он только помешает действию художественного произведения, и вероятно большинство голосов той «экскурсии», которую он будет вести за собой, выскажется наконец за то, чтобы он удалился и представил бы им непосредственно соприкоснуться с авторами. Конечно если такой чичероне будет еще вдобавок и «красивым болтуном», если он захочет на место существенных мыслей поставить всякие напыщенные метафоры, которые Пушкин так старался изгнать из всякой прозы, то это будет еще хуже.

Нет, настоящий критик – сам художник. Он особого рода художник, он рецептивный художник, он, так сказать, корифей публики или член хора как идеального представителя этой публики, он – сама публика, какой она должна была бы быть, он желанный и понимающий читатель, он проникновенный читатель, читатель то друг, то враг, но всегда великолепный судья. И чтобы не быть одиночкой, чтобы не оказаться при этом в оторванном авангарде, он должен уметь передать то дрожание своих нервов, тот трепет своего сознания, который он получает от художественного произведения, тот вторичный образ этого художественного произведения, в который входит и социальное его происхождение, и общественная его функция, и понимание того, чем же собственно оно, это художественное произведение, чарует.

Он должен уметь передать все это широчайшим слоям публики, вернее и точнее – своему классу, которому он служит как критик. И для этого он должен уметь превращаться из своеобразного рецептивного художника также и в своеобразного творческого художника. Его критические статьи, его критические лекции должны превращаться в своеобразные художественные произведения, – художественные потому, что и в них также найдены методы широчайшего и глубочайшего влияния на массы.

Ленин любил повторять фразу Базарова: «Друг мой, Аркадий, не говори красиво».

Есть вещи, о которых слишком красиво говорить никак нельзя. Они сами по себе, в своей наготе, прекрасны. Одевать их еще какими-то разноцветными ризами и навешивать на них украшения – безвкусица. Мы хорошо знаем, что адвокатское красноречие, софистические приемы и ораторское искусство часто служат для затемнения истины. Все это так, но горе тому, кто сделает из этого такой вывод, что, осуждая красивую фразу, мы должны выбросить из критики меткость, яркость, страсть, волнение.

Прочтите сборник критических статей и заметок Пушкина. Разве здесь имеются такие «аркадьевски-красивые» фразы, разве вы где-нибудь, когда-нибудь скажете, что Пушкин говорит слишком красиво, разве вам почудится где-нибудь, что он хочет не только представить вам товар лицом, но еще и с какого-то искусственного, казового конца, что это адвокат, который для того, чтобы победить противника, придумывает всякие ухищрения, пачкающие его в ваших глазах? – У вас никогда не было и не будет такого впечатления.

Впечатление необыкновенной ясности мысли, ясности вследствие адекватной формы, вследствие богатства слова, вследствие гибкости фразы, вследствие полного впечатления естественности ее рождения, развития и стремления, – все это вы действительно здесь получите. Вы получите живую страстную речь, увлекательную до последнего предела, не лишенную при этом известной узорности.

Ленин, например, говорил не узорно, ему мало были свойственны какие-нибудь метафоры, но ораторское искусство было присуще ему в высочайшей мере. Его речь была действительно обнаженной, но обнажено было необыкновенно здоровое, гармоничное, целесообразное тело, каждое движение которого доставляло огромное удовольствие; вернее, при бессознательном огромном удовольствии, оно делало свое дело – убеждало.

Художественный критик может пользоваться и таким, так сказать, «спартанским» методом изложения. Это высочайший идеал, его достигнуть труднее всего. Но он вполне законно может пользоваться и «афинским» методом, которым пользуется Пушкин. Критика может быть естественным потоком мысли, кристаллизующейся в правильные и блестящие кристаллы, сверкающие разноцветными огнями, и в то же время – до дна естественной, ни на минуту не фальшивой, не фальшивящей, не становящейся на цыпочки, не потеющей над предельной метафоричностью.

Критик-художник, художник критики – это великолепное явление. Таким, конечно, был Белинский. Такими в лучших своих произведениях были и даже глубоко трезвые Чернышевский и Добролюбов. Таким в огромной мере был Герцен, когда брался за дело литературной критики. Такими всегда остаются великие писатели, когда они сами берут критику в свои руки. Таким в высочайшей мере был Пушкин, и здесь он дает свой незабываемый урок.

Демьян Бедный

Предисловие к поэме А.С.Пушкина «Гавриилиада»

Демьян Бедный

 
Друзья мои, открыто говорю,
Без хитростных раздумий и сомнений:
Да, Пушкин – наш! Наш добрый светлый гений!
И я ль его минувшим укорю?
Он не стоял ещё… за «власть Советов»,
Но… к ней прошёл он некую ступень.
В его лучах лучи других поэтов —
Случайная и трепетная тень.
Ему чужда минувшей жизни мерзость,
Он подходил с насмешкой к алтарю:
Чтоб нанести царю земному дерзость,
Он дерзко мстил небесному царю.
Он говорил: «Тиран несправедливый,
Библейский бог, угрюмый и строптивый!»
А у Невы, средь Зимнего дворца,
Набитого охраною гвардейской,
Бродил другой тиран с душой злодейской,
Земной портрет небесного творца,
И не одну он возлюбил Марию, —
И в час, когда он в свой гарем входил,
Попы в церквах свершали литургию,
И дым синел над тысячью кадил.
– Благослови, господь, царёво дело!
Пошли успех его святым трудам! —
И сколько их, таких царей, сидело
По деревням, по сёлам, городам!
Им долгий день казался сладким мигом,
В хмельном чаду летел за годом год.
Под их ярмом, под их жестоким игом,
Стонал народ, рабы своих господ!
 
 
Друзья, для нас пришла пора иная:
Мы свергли всех земных своих богов.
Клянитесь же, что больше Русь родная
Не попадёт под гнёт её врагов!
Пусть будет свят для нас завет пророка,
Рукой врагов сражённого до срока,
И пусть его разбитой лиры глас
Ободрит вас в тревоги жуткий час!
Меня ж, друзья, прошу, не обессудьте
И, отдохнув за пушкинским стихом,
Таким простым и мудрым, позабудьте
О «предисловии» плохом.
 

1918

Комментарий

Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов) (1883–1945) – революционер и поэт, большевик с дореволюционным стажем, автор лучших агитационных стихов времен Гражданской войны. Один из основоположников советской культуры.

Слава русского народа

Прошло сто лет с тех пор, как рукой иноземного аристократического прохвоста, наемника царизма, был застрелен величайший русский поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Пушкин целиком принадлежит нам, нашему времени, он живой и долго еще будет жить в будущих поколениях. Пушкин – слава и гордость великого русского народа – не умрет никогда.

Советская пресса и столетие гибели Пушкина

Влияние Пушкина на развитие культуры нашей страны безгранично. Его бессмертные творения стали основой грамотности. Устами Пушкина впервые заговорили сотни миллионов людей. Пушкин поднял наш язык – по природе своей богатый и гибкий – до необычайной высоты, сделав его выразительнейшим языком в мире.

Пушкин никогда еще не был так популярен и любим, как в настоящее время. Это произошло уже по той простой причине, что никогда не было в нашей стране столько грамотных, читающих людей. Но не в этом только дело. Впервые читатель встретился с подлинным Пушкиным без корыстного посредничества многочисленных искажателей текстов поэта, без реакционной цензуры, без скудоумных и ничтожных толкователей, старавшихся причесать буйного Пушкина под свою буржуазную гребенку. Пушкин предстал перед народом в настоящем своем обличии: поэта и гражданина, и народ полюбил его, как лучшего друга.

Пушкин предвидел это время. Он всегда помнил о народе и творил для народа. Во многих произведениях поэта можно встретить своеобразную перекличку с будущими поколениями. Достаточно вспомнить потрясающее стихотворение «Памятник». К будущему читателю прямо обращается Пушкин и во второй главе «Евгения Онегина». Немного иронически, но с глубоким волнением мечтает он, что будущий читатель взглянет

 
На мой прославленный портрет,
И молвит: то-то был Поэт!
 

Этому читателю он шлет свое «благодарение». Слова поэта дошли по назначению. Голос его звучит как мощный призыв к творческой жизни и борьбе. Прочитав знаменитое «Здравствуй, племя младое, незнакомое!», советский читатель может с полным правом ответить: «Здравствуй, Пушкин, родной и близкий!»

Пушкин целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе, и сама она есть осуществление лучших чаяний народных. Сейчас, в сотую годовщину смерти великого русского поэта, нет более актуальной темы, чем – Пушкин и современность. В конечном счете творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан.

В стихотворении «Деревня (1819 г.) Пушкин писал:

 
О, если б голос мой умел сердца тревожить!
Почто в груди моей горит бесплодный жар
И не дан мне в удел витийства грозный дар?
Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?
 

В то время Пушкин еще надеялся на реформы «просвещенных государей». Но уже через два года, задумавшись над судьбами и историей своей родины, Пушкин восклицает: «Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство»1. Мы знаем, что это была не только мечта. Пушкин сам стремился к восстанию и был очень огорчен, что не мог принять участия в его подготовке.

В нашей стране ликвидированы эксплуататорские классы. Это факт, который бесспорно можно зачислить в величайшие достижения истории человечества. Сколько исступлений, проклятий и клеветы вызвал этот факт в стане наших врагов! Подлые преступления троцкистских бандитов есть прямая реакция контрреволюционной буржуазии на ликвидацию эксплуататоров в нашей стране. Но сквозь столетие Пушкин протягивает нам дружескую руку в знак солидарности. Сохранилось живое свидетельство отношения Пушкина к эксплуататорам. Вот что записал в свой дневник один из современников Пушкина, князь П. Долгоруков:

«Охота взяла Смирнова спорить с ним (с Пушкиным), и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец, полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники – подлецы и воры, генералы – скоты большею частью, один класс земледельцев – почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли».

Конечно, это было сказано в пылу спора, но мы сразу узнаем здесь темперамент Пушкина. Он радостно рукоплескал бы гибели эксплуататорских классов. «Один класс земледельцев – почтенный», обиженно записал князь Долгоруков, и это показывает, как Пушкин относился к угнетенному крестьянству, к народу. Освобождение крестьян Пушкин считал главным условием дальнейшего развития горячо любимой им родины.

Пушкин был дворянином. Это дало повод глупым вульгаризаторам объявить дворянским все его творчество. Какая низкая клевета! Пушкин прежде всего глубоко народен и в произведениях своих, и в политических взглядах. Это хорошо выразил М. Горький:

«От кого бы я ни происходил, – говорит Пушкин, – образ мыслей моих от этого никак бы не зависел». – Это слова человека, – добавляет Горький, – который чувствовал, что для него интересы всей нации выше интересов одного дворянства, а говорил он так потому, что его личный опыт был шире и глубже опыта дворянского класса».

Нет нужды преувеличивать революционные взгляды Пушкина. Его величие заключено в его бессмертных и никем не превзойденных произведениях. Но Пушкин не был бы гениальным поэтом, если бы он не был великим гражданином, не отразил бы в той или иной мере революционные чаяния своего народа. Он и сам это понимал. Подводя итог своему творчеству, за несколько месяцев до роковой дуэли, Пушкин видел главную свою заслугу в том, «что в мой жестокий век восславил я свободу». Именно поэтому говорил поэт: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык».

Сбылись мечтания! Нет теперь в нашей необъятной родине такой народности, которая не имела бы своей письменности. Вместе с грамотой познают многочисленные народы и гениальные стихи Пушкина. Пушкин одинаково близок сердцу русского и украинца, грузина и калмыка, близок сердцу всех национальностей Советского Союза.

Единый в своем национальном многообразии советский народ торжественно чтит Пушкина как крупную веху своей истории и огромное явление сегодняшнего дня.

Пушкин давно перерос границы своей страны. Все прогрессивное, культурное человечество преклоняется перед его гением. Пушкин глубоко национален. Поэтому он и стал интернациональным поэтом. В сокровищнице его поэзии народы всего мира находят и еще найдут неиссякаемый источник глубоких мыслей и благородных чувств.

Над миром собрались сейчас грозные тучи истребительной войны. Ее готовят фашистские изуверы, варвары, попирающие солдафонским сапогом все культурные ценности, созданные человечеством. Разум, наука, культура угнетаются фашистами. Поджигатели войны обращаются к тьме средневековья, к допотопным временам людоедства и там черпают свои «идеи» и мораль. Произведения великого гуманиста Пушкина являются обвинительным актом этим выродкам и душителям свободы. Все, кто заинтересован в борьбе с фашистами, повторят вместе с нами полные оптимизма и человечности слова Пушкина: «Да здравствуют музы, да здравствует разум!.. Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

Русский народ дал миру гениального Пушкина. Русский народ под руководством великой партии Ленина-Сталина свершил социалистическую революцию и доведет ее до конца. Русский народ вправе гордиться своей ролью в истории, своими писателями и поэтами.

Пушкин – слава нашего народа, и народ своей деятельностью умножает эту славу.

10.02.1937

Письма крестьян о Пушкине

Во время пушкинского юбилея 1899 г. (столетие со дня рождения Пушкина) царское правительство приложило все усилия К тому, чтобы превратить эту знаменательную в истории русской культуры дату в повод для усиленного распространения мракобесия. С этой целью министерством народного просвещения рассылались специальные циркуляры, где давались соответствующие указания о проведении юбилея. В результате всей этой «подготовительной работы» почти во всех речах, произнесенных на посвященных Пушкину «торжественных актах», поэт трактовался как верноподданный Николая I, осуществивший в своем творчестве идеал «самодержавия, православия и народности». Специальным циркуляром запрещалось произнесение на вечерах стихотворения Лермонтова «На смерть поэта», а в качестве одного из центральных «номеров» рекомендовался для хорового исполнения приписанный Пушкину гимн «Боже, царя храни».

Не меньшая предусмотрительность была проявлена властями предержащими и в выработке программы чествования памяти поэта в народе. Для народных чтений были разрешены только семь, считавшихся Наиболее «безобидными» и особо «отредактированных» произведений. Сочинения Пушкина, содержавшие «вольные мысли» и проскочившие через контроль цензоров, спешно изымались на местах. В реакционных кругах педагогов дебатировался вопрос о возможности исключения из программы учебных заведений «Евгения Онегина», как «безнравственного сочинения».

Информация об истинном отношении народа к Пушкину, разумеется, не могла иметь места в прессе в условиях цензурно-полицейского террора. Материалы, касающиеся этого вопроса, печатались только при условии грубо тенденциозной «обработки» их.

С этой точки зрения чрезвычайно интересен отдел писем крестьян о Пушкине, печатавшихся в официозной газете «Сельский вестник» в течение нескольких месяцев. Редакция с особой охотой помещала письма кулаков и наиболее политически отсталых или верноподданных крестьян «из служилых», стремясь пропагандировать фальсифицированный в реакционно-монархическом духе образ Пушкина. Ряд напечатанных писем вызвал горячее возмущение крестьян, писавших об этом в редакцию. Напечатав некоторые из наиболее умеренных по тону и содержанию писем, критиковавших выступивших на страницах газеты реакционеров, редакция продолжала в основном ту же линию опорочивания образа Пушкина.

Просмотр мною архива журнала «Сельский вестник» (хранящегося в Институте Литературы Академии наук СССР) обнаружил, что письма крестьян, характеризующие подлинное отношение народа к Пушкину, или вовсе не были напечатаны или же печатались с сокращениями и изменениями. В этих письмах крестьяне указывали на бедность и неграмотность, мешающие широкому ознакомлению с произведениями великого поэта, на малочисленность школ, на отсутствие библиотек. В целом раде писем содержится острая полемика с рядом авторов напечатанных в газете писем, ложно освещавших степень знакомства народа о творчеством Пушкина. Из писем этой группы становится ясной огромная любовь народа к Пушкину, понимание народом не только смысла той борьбы, которую он вел с самодержавием, но и истинных причин его гибели.

Любопытно, что в целом ряде писем указывается на «Капитанскую дочку» и «Историю Пугачева», как на любимейшие произведения крестьян. Оптимизм, простота художественного изображения, гуманное отношение к «бедным людям», забота о судьбах своей родины, мечта о народной свободе, правдивость – таковы основные черты пушкинского творчества, которые особенно подчеркиваются в письмах крестьян. Несмотря на неравноценность этих писем, на встречающиеся в них наивные и неправильные утверждения, они представляют собой исключительный интерес как документы, свидетельствующие о подлинном отношении народа к Пушкину в юбилейный 1899 г.

Пушкин и няня Арина Родионовна – символ близости поэта к народу

Мы публикуем здесь три письма, из которых особенно ценным является первое, принадлежащее крестьянину Трофиму Вилкову из села Ивановского, Суздальского уезда, Владимирской губернии. Несмотря на слабое знание автором русского языка. оно написано с подлинно народным лиризмом и пронизано такой непосредственной любовью к Пушкину, которые стоят сотен приглаженных и внешне вполне литературных речей, произнесенных в дни юбилея 1999 г.

Все письма печатаются по автографам с сохранением характерных особенностей орфографии и стиля. Места, отмеченные многоточием, выпущены.

Б. М.

1

Господин редактор.

Случайно прочитав Вашу просьбу в «Сельском вестнике» относительно писателя Александра Сергеевича Пушкина, которому исполнилось сто лет сегодня рождения 26-го мая 1999 года, за что любят Пушкина и кто его как понимает в нашем крестьянском быту. А я на этой неделе начал на этот день писать стих, который здесь напишу вам на особой грамотке. А узнал я вчера, то прошу извинить меня, что пошлю вам не в этот день, а после, потому что почти от нас 10 верст. А теперь работа и стих самый простой деревенского мужика, у которого мысли долетают очень высоко, да никто его не видит и не слышит.

Александр Сергеевич мне нравится, потому что внес в нашу литературу живые струи поэзии и исправил словесность. И восславил свободу, как говорит он в памятнике нерукотворном. И негодовал на крепостное право, как видно из его стихов. А я крестьянин, значит моим дедам он желал свободы, над которой тяготело ярмо, которое люди несли века. И я всегда в жизни встретя какую-либо неудачу в предприятиях или несчастье какое, то всегда беру пример Александра Сергеевича и помню слова его, как он, оставляя Петербург 26 лет, не был печален и говорил; «Я променял порочный двор царей на мирный шум дубрав, на тишину полей». Хотя я против него как песчинка в море, но все-таки я осмеливаюсь, за то пусть простит мне его тень, но мое сердце дышит к нему любовью.

Я не буду напоминать его стихи и прозу, которые вы сами знаете, как просвещенные наукой люди. А скажу одно, я все его стихи знаю наизусть, а прозу только смысл, а все слова не запомню.

Я теперь пишу, а мысли па Тверском в Москве и на Пушкинской в Петербурге перед монументами, у которых я бывал несколько раз. В Москве стоит он грустно задумчив, видно его голову тяготили мысли, а какие? Не знаю, может быть, он думает о своих врагах, которых у него было много. И невольно срываются с языка слова Кольцова «О чем, дремучий лес, призадумался» и проч. А в Петербурге, как взглянешь на год и день смерти, так слова и приходят сами Лермонтова «Погиб поэт, невольник чести» и след. не нужен теперь хор. Заплакал бы, да некогда, пройдешь мимо его мельком в свободное время, а свободного времени у рабочего, сами знаете, 1 час в неделе и то нужно весь город выглядеть. А особенно я в Петербурге первый раз летом кирпич работал в 98 г., а теперь лето живу дома, по случаю упавших сил отца, и я в отдаленности от столицы думаю, какая ему память сегодня в столицах России? Я начитался сочинений Александра Сергеевича Пушкина в Москве в 1895 г., живя на должности ночного сторожа, ходил в читальню у Мясницких ворот и на Сенную.

Читал и раньше, да отдельные стихи в учебниках и проч., а в Москве-то полное все сочинение, но всего и тут не знал, а в 1897 году (или в начале 98, забыл) к нам в школу прислано все его сочинение в отдельных книжках с толкованием, и их я все прочитал в прошлом 98-м году, и мне стало попятно, и признаюсь, меня пленила его поэзия.

Да еще он мне нравится потому, как па предсмертном поединке (дуэли) показал себя истиннорусским воином с храбростью самоотвержения. Я назвал его воином. Действительно, поэт должен быть приготовлен, как воин к битве, когда воспевает темные и светлые стороны людей: и помер-то он, не оставя ничего, кроме одного долга да бессмертное имя в народных сердцах. А иные писатели плачутся о бедных и нищих, а сами страшные богачи и выказывая вид под маской лицемерия. Иные говорят, что Пушкин писал больше про любовь, и я скажу, да, это правда писал, а любовь разве не священное чувство? Разве она недостойна поэтического впечатления? В нашем селе школа, как я говорил с 1890 г., то взрослые хорошо умеют читать, около 19 или 20 лет я ниже, но читают, к сожалению, мало, никто не наталкивает из родителей детей своих к науке, а разве человека два найдется во всем селе, а душ у нас но земле 400, домов 150. Мальчик или девочка, пройдя курс 3-летнего образования в сельской школе, перестают читать и удаляются от книжек. Это в зимнее время, а летом уходят на заработок, начиная с 16 лет и кончая 50 лет, с Пасхи и по 1 сентября – октября или ноября, и то, как договор сделают срок найма. Вот летом-то и вовсе некогда, говорят они. Мне жаль, что так холодно люди относятся к науке. Вот, например, сельский староста, он любитель чтения, который выписывает «Сельский вестник», и детей своих наталкивает на чтение.

Еще Николай Лексанов и еще две девицы Настасья Маркачева и Стефанида Мелехова любят читать, которым, верно не знаю, а на взгляд 18, по всей вероятности скоро и они бросят чтение. А книги Александра Сергеевича здесь у нас кажутся скучными, длинными, например. «Евгений Онегин», заверяю, ни один не прочитал его, да думается и не брали и тетрадь не имеется в школе, потому «что не стали брать. Кроме мелких и то теми, которые учатся, как говорится, под страхом учителя и его главами. Нынешней весной прислана книга сочинение Кольцова. Мне говорил учитель и никто не берет читать. Мне хочется проглянуть ее, так ли написано, как то я читал. Значит и нет мысли у людей наших, что прислали новую книгу. Я учился по азам старинной методы и, выучась читать, не имел понятия о книгах научных. А только помню одни четеминеи были и то на славянском наречии. В проживши 30 лет узнал таких, например, как Пушкина, Некрасова, Никитина, Лермонтова. Дмитриева, Мея, Майкова, Кольцова, Бенедиктова, Тютчева, Фета и проч., которых я много перечитал сочинений и невольно мысль возникает сожаления бесполезной утраты прекрасных прошедших вне науки лет. Писать я сам привыкал, лишь научился тогда, когда мне случайно попадались стихи Пушкина где-либо в учебнике у кого и почему-то мне их всегда хотелось написать и носить в кармане и от этой переписки я научился писать, вот как вы видите не чисто может быть, и покрасивее вышло бы, да у нас всегда работа, иногда после самой трудной работы даже вовсе нельзя писать.

… Мне в душу проникли эти слова вашей просьбы к читателю, и я решился написать Вам письмо, в котором выразил Вам мои чувства и мнения, какие попались подчас в голове моей. У нас такое обстоятельство жизни, пиши пока можно и явился случай в жизни.

Я сам не могу ценить, а только почему-то хочется писать Вам и еще спрашиваю совета у вас, нужна ли наука в нашем крестьянском положении. Как мне многие советуют бросить чтение, но мне почему-то хочется читать и жаль оставить, но я читаю в свободное время от работы….

Крестьянин Трофим Вилков,

села Ивановского Шуйского Яневской волости,

Суздальского уезда, Владимирской губернии,

1899 года. Мая 26 дня.

2

Имею честь дать ответ на вопросы, помещенные в № 17 «Сельского вестника». Из распросов крестьян, среди которых я живу, видно, что крестьяне не знают о Пушкине и не слыхали; грамотность мало распространена, а, если кто и грамотен, то сочинения Пушкина ему не попадают, так как произведений Пушкина не продают на базарах, а книжки лубочного издания; в училищах библиотек, нет, откуда они могли бы брать книжки для чтения, хотя часто приходится слышать просьбы о книжке.

Учитель П. Ахновский.

3

От крестьянина Псковской губернии, Порховского уезда, Верхне-Шелонской волости, дер. Грив. Евстигнея Дорофеева Андреева.

В нашей местности народ более безграмотный, не может понять тех доблестей, какие заслуживает поэт великий А. С. Пушкин, но слышать о нем почти все слышали и говорят, что это был очень умный человек.

В отношении грамотных, то, пожалуй, каждый знает Пушкина и читывал его сочинения или же повести, хотя не полные отрывками, и считают его очень даровитым писателем и стихотворцем; все сожалеют о его преждевременной кончине.

Его сочинение более любят читать в простонароден «Сказка о золотой рыбке», потому что мне приходилось много раз слышать из разговоров самих крестьян даже неграмотных, когда заспорятся с богатстве, или зависти, то ставят в пример эту сказку и о скупом рыцаре. Еще читывали его повесть о Пугачевском бунте и много других. Я сам читывал его полное сочинение, которое было заимствовано почитать у бывшего волостного писаря. Я с своей стороны считаю Пушкина, что это великий был человек…

Дай бог, чтобы у нас на святой Руси было побольше таких людей, как Александр С. Пушкин.

1938, «Литературная газета»