Kitabı oxu: «Житие старца Серафима Саровской обители иеромонаха, пустынножителя и затворника. С приложением его наставлений и келейного молитвенного правила»

Сборник
Şrift:

Печатается по изданию 5-му 1901 г., исправленному и дополненному


© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2021

Предисловие

«Праведник во веки живет»


Задолго до блаженной кончины старца Серафима, иеромонаха Саровской пустыни1, подвижническая жизнь его была известна не только в России, но и за пределами нашего отечества – по всей Православной церкви. Вступив в Саровскую пустынь на 19-м году жизни, он почти пятьдесят пять лет жил в ней безвыходно и прошел там все степени подвижничества: нес сперва общие послушания монастырские, потом послушания по званиям иеродиакона и иеромонаха, подвизался в отшельничестве, подражал столпникам, был молчальником и жил в совершенном затворе. Среди этих разнообразных подвигов, сохраняя дух глубокого смирения, он стяжал богатство добродетелей и обилие даров благодати Божией. Умудренный опытами духовной жизни, постоянным благоговейным изучением Священного писания и творений св. отцов и назидательным чтением житий святых Божиих людей, просвещенный духом благодати, он в последние семнадцать лет душеспасительно поучал вере и наставлял в благочестии многие тысячи людей, ежедневно стекавшихся в Саров из разных стран, чтобы принять благословение его и выслушать от него советы и наставления. Сверхъестественные, благодарные дары, которые обнаруживались в о. Серафиме духом прозорливости и силой исцелений, придавали особенную действенность его наставлениям. Сладость его беседы, исцеление душевных и телесных недугов, по влиянию его молитв, и утешения прибегающим к нему в скорби и печали, разносили славу о нем в дальние места. Весть о его подвижнической жизни и благодатных знамениях передавалась из одного места в другое и наполнила всю Россию.

Прошло шестьдесят семь лет после кончины старца Серафима, но память о нем жива. Не над могилой только его в Сарове, но и в разных концах России возносятся молитвы о его упокоении в лике святых и по вере в его небесное предстательство призывается молитвенно его имя. Сведения о его жизни и подвигах и особых знамениях благодати Божией, явленных над ним и через него, заботливо были собираемы и сохраняемы его современниками и очевидцами для памяти потомства и много раз уже обнародованы в печати.

Первое сказание о жизни и подвигах старца Серафима вышло в 1841 г. в Москве за подписью И. С. (иеромонаха Саровского, впоследствии архимандрита Сергия, сожительствовавшего о. Серафиму 15 лет). В 1844 году в XVI т московского журнала «Маяк» вышло другое, более подробное сказание о приснопамятном старце. Автор его не обозначен, но покойный митрополит Филарет в письме своем к наместнику архимандриту Антонию приписывает этот труд некоему Георгию (вероятно настоятелю Николо-Барковской пустыни, жившему при о. Серафиме в качестве гостинника в Сарове под именем Гурия). В 1845 году это сказание вышло и отдельной книжкой в Петербурге. В 1849 году иеромонах Нижегородского Печерского монастыря Иоасаф, сожительствовавший под именем послушника Иоанна Тихонова о. Серафиму в Сарове 13 лет, издал в Москве еще более подробные сказания об о. Серафиме. Сказания эти в 1856 г. изданы 2-м изданием с дополнениями. В 1850-х годах вышло в Москве того же архимандрита Сергия сказание о жизни и подвигах о. Серафима в одной книге вместе со сказанием о другом подвижнике Саровском, схимонахе Марке (умершем 4-го ноября 1817 г.), выдержавшее четыре издания; наконец в 1863 году действительный статский советник Н. В. Елагин составил, по желанию Саровской обители, по архивным ее документам и рассказам самовидцев настоящее, более полное изображение жизни, подвигов и благодатных действий блаженного старца Серафима в его внешних сношениях и во внутренней, духовно сокровенной жизни. Это сочинение выдержало уже четыре издания (последнее было в Муроме, в 1893 году).

Издавая в настоящий раз пятым изданием труд г. Елагина, Саровская обитель нашла нужным исправить в нем некоторые, упущенные раньше из виду, хронологические неточности, указав в примечаниях основания, вызвавшие такие исправления. А так как в первых четырех изданиях, заключавших в себе только одиннадцать глав, рассказ о благодатных действиях Божией помощи по молитвам о. Серафима заканчивается 1859 г. и так как благодатные эти действия с того времени не оскудели, а продолжают совершаться и до сего дня, то обитель считает себя обязанной сообщить и о них в назидание верующим и прославление имени блаженного старца. Истинность всех новых сказаний о чудесах совершившихся по молитве батюшки о. Серафима засвидетельствована официальной комиссией. В августе 1891 года бывший настоятель Саровской пустыни, игумен Рафаил со старшей братией, при рапорте на имя преосвященного Тамбовского Иеронима представил в 2-х частях сборник сказаний о благодатных дарах и чудесах, совершившихся над лицами, притекавшими к молитвенной помощи о. Серафима и при жизни его, и по кончине до последних дней. В 1-й части этого сборника были собраны повествования уже напечатанные раньше, а во второй – преимущественно копии с писем, присылаемых в обители Саровскую и женскую – Дивеевскую2 получившими благодатную помощь по молитвам старца. Вследствие предложения преосвященного Иеронима, Тамбовская духовная консистория назначила из священников Темниковского уезда комиссию для точного и обстоятельного обследования чудесных событий, сообщенных в вышеуказанном сборнике. В заключительном своем протоколе от 25-го августа 1894 года комиссия засвидетельствовала, что она обследовала события заключающиеся во 2-й части сборника (часть 1-я, как уже напечатанная, оставлена без исследования) в числе 80, в 27 епархиях, по месту жительства лиц сообщивших о чудесных действиях по молитвам отца Серафима, и «события эти, как доступные точному и обстоятельному установлению факта, все в достаточной мере подтвердились». Все следственное производство комиссии Тамбовской консисторией было представлено Святейшему Синоду, который указом от 25-го июля 1895 года предписал Тамбовскому преосвященному Александру собрать и записать сведения о наиболее замечательных случаях благодатной помощи по молитвам старца Серафима, не бывших доселе записанными, и тщательно вести на будущее время записи о таких случаях.

Описание важнейших из сих случаев благодатной помощи о. Серафима, обследованных комиссией, и предлагается ныне благочестивым читателям в дополнение к труду г. Елагина.

I. От рождения до вступления в Саровскую пустынь

Месторождение старца Серафима. Его родители. Время рождения. Отрочество и воспитание до семнадцатилетнего возраста. Склонность к иночеству. Решимость поступить в монастырь. Прощание с матерью.


Блаженной памяти отец Серафим подвизался в Саровской пустыне более 50-ти лет. Как при жизни своей он многих назидал, просвещал, утешал, врачевал словом, делом, примером и молитвой, так и после кончины его, чудные подвиги и наставления его, передаваемые из уст в уста бесчисленными очевидцами, слушателями, и учениками и всеми, которые при жизни его получали какую-либо от него душевную пользу, не престают быть поучительными для всех, достойных почитателей памяти его, желающих подражать благому житию и следовать учению его.

Губернский город Курск памятен месторождением отца Серафима. Жители города, по преданию, до сих пор знают это место и приезжающим указывают на него в числе местных особенностей, достойных внимания. Оно находится на Сергиевской улице, в близком соседстве с храмом преподобного Сергия. Тут стоял собственный дом родителей о. Серафима. Впоследствии, при новом распланировании города, сделанном по распоряжению императрицы Екатерины II, им отведено было в конце города, близ нынешних Московских ворот, другое место, на котором имел свой дом и жил старший брат о. Серафима, Алексей.

Родителей о. Серафима звали Исидором и Агафией, по фамилии Мошнины. Они принадлежали к почтенному купеческому сословию города. Отец Серафима имел свои кирпичные заводы близ Курска, занимался, в качестве подрядчика, постройками каменных зданий, церквей и домов, слыл за человека честного, имел усердие к храмам Божиим и обладал хорошими материальными средствами. В последнее время своей жизни он взялся построить в Курске иждивением прихожан, преимущественно же купца Карпа Ефремовича Первышева, по чертежу архитектора Растрелли, новый храм во имя преподобного Сергия, Радонежского чудотворца, названный в 1833 году кафедральным собором. Основание ему было положено в 1752 году. И когда нижняя церковь, с престолом во имя св. Сергия, была совершенно готова, строителя застигла смерть, последовавшая в 1762 году. Передав богатство в руки жены, он поручил ей принять участие в строении храма и довести дело до конца.

Агафия, мать Серафима, еще более мужа своего памятна и личным благочестием и благотворительностью ближним. При жизни и по смерти его она помогала бедным, особенно сиротам, не отказывая им и в таких случаях, когда просили ее устроить хозяйство бедной девушки при вступлении в брак, что требовало, конечно, значительного пожертвования. Согласно желанию мужа и своим чувствам, она в течение многих лет продолжала постройку Сергиевской церкви, лично наблюдая за ходом и успехами работ, и в 1778 году привела храм к окончательному устройству. Храм этот внутри и снаружи украшен лепной работой. Иконостас в нем занимает всю восточную часть до самого купола; резьбы из цельного дерева; приготовлялся и отделывался, говорят, в течение 10 лет. Постройка храма столь прочна, что до настоящей поры незаметно на нем повреждения. Самая позолота со времени отделки храма ни разу не была возобновляема, и доныне не теряет своей свежести. Такие обстоятельства и добродетели ставили семейство Мошниных в числе видных людей города Курска.

Отец Серафим родился 1759 года с 19-го на 20-е число июля и наречен Прохором, в честь св. Прохора, единого от семидесяти апостолов и семи диаконов первенствующей церкви, память которого ублажается в том же месяце 28 числа. Он не был у родителей единственным сыном: при его рождении у него был старший брат, Алексей. Прохор наследовал добрые качества родителей и особенно их благочестие. Отца лишился он, когда имел не более трех лет от рождения. Воспитательницей его в детстве исключительно оставалась мать его. Она учила юного сына более примером своей жизни и, конечно, ее благотворительность и любовь к храмам Божиим и молитве положили в сердце о. Серафима семена той заботы о бедных и сиротах, той любви к благолепию храмов Божиих и усердия к молитве, какими отличался о. Серафим еще с юных лет. Между тем для внимательных к действию Провидения открывалось, что с младенчества Прохор был под особым руководством и охранением Промысла Божия. Ему было семь лет, когда мать его, осматривая строение Сергиевской церкви, взяла с собой и сына на самый верх строившейся тогда колокольни. Здесь Прохор потерялся из виду матери и, оставшись один, по неосторожности, упал на землю. В великом испуге Агафья сбежала с колокольни, воображая найти сына своего разбитым до смерти; но с удивлением и несказанной радостью она увидела его целым и невредимым. Дитя стояло на ногах. Пошли расспросы: с какой высоты он упал, отчего цел остался, и кончилось тем, что мать, со слезами радости, признала делом особенного Божественного охранения спасение сына от смерти и ушиба и возблагодарила Бога. Через три года новое событие обнаружило еще ясным образом особенное покровительство Божие над Прохором. Ему было десять лет; телесное сложение он имел хорошее, в душевных силах проявлялась острота ума, быстрая память, в поведении – кротость и смирение. В это время начали его учить церковной грамоте. Отрок показывал и охоту и способность к учению; но ученье должно было прекратиться. Прохор сделался так тяжко болен, что не надеялись на его выздоровление. В самое трудное время болезни, в сонном видении, Прохор увидел Пресвятую Богородицу, Которая обещала посетить его и исцелить от болезни. Прохор, проснувшись, рассказал это видение своей матери. Сон показывал в отроке благочестивое настроение души, восприимчивость к религиозным внушениям, а его осуществление, совершившееся очевидным образом, явило над Прохором высшее промышление. Во время одного из крестных ходов несли по городу Курску чудотворную икону Знамения Божией Матери по той улице, где был дом Мошниной. Пошел сильный дождь. Чтобы перейти на другую улицу, крестный ход, вероятно, для сокращения пути и избежания грязи, направился через двор Мошниной. Пользуясь этим случаем, Агафья вынесла больного сына на двор, приложила к чудотворной иконе и поднесла под ее осенение. Заметили, что с этого времени Прохор начал поправляться в здоровье и скоро совсем выздоровел. Так исполнилось обещание Царицы Небесной посетить отрока и исцелить его. С восстановлением здоровья Прохор продолжал успешно свое учение, изучал Часослов, Псалтирь, выучился писать и полюбил чтение Библии и духовных книг.

Так как старший брат Прохора, Алексей, занимался торговлей и имел свою лавку в Курске, то и Прохора заставили приучаться к торговле в этой лавке. «Родом я, – говорил он впоследствии, беседуя в Сарове с Н. А. М., – из курских купцов, и когда не был в монастыре, мы, бывало, торговали таким товаром, который больше барыша дает». Предметом торговли были вещи, необходимые в крестьянском быту, как-то: ремни, деготь, бечевки, дуги, шлеи, лапти, железо и т п., но к торговле и барышам не лежало его сердце: оно влекло его туда, где можно было стяжать себе сокровище духовное, вечное спасение души. Не опускал он почти ни одного дня без того, чтобы не посетить храма Божьего. Не имея возможности по причине занятий торговлей быть днем у литургии и вечерни в храме Божием, он вставал ранее, и после домашней молитвы спешил к утреннему Богослужению, чтобы там вознести еще свои молитвы к Богу. В воскресные и праздничные дни он особенно любил заниматься чтением духовно-назидательных книг, собирая иногда своих товарищей слушать чтение.

Хотя желание поделиться сокровищами духовной мудрости заставляло Прохора собирать около себя товарищей, но внутреннее, глубокое чувство влекло его к уединению, в беседе с самим собой. Сближения он искал только с теми, кто мог беседовать с ним на пользу души.

В то время в г. Курске жил какой-то Христа ради юродивый, которого имя теперь забыто, но которого тогда все чтили. Родом он был из Курска и с малолетства принял на себя сей трудный подвиг для спасения души. По благочестию своему Прохор сперва вошел в знакомство с ним, а после всем сердцем прилепился к нему. Христа ради юродивый, также возлюбил Прохора, и своим влиянием еще больше расположил душу его к благочестию и уединенной жизни, которую и сам вел среди общества родных и знакомых.

От матери не утаилось направление сына, простосердечно являемое; в душе она соглашалась с ним, одобряла его, радовалась. Лицо ее покрывалось заботой только тогда, когда она заглядывала в будущее и задумывалась над вопросом: какой род занятий и жизни выберет для себя сын ее? По прошествии еще немногих лет и этот вопрос начал проясняться. Прохор стал заговаривать о монастыре, вызнавал осторожно мысли матери и спрашивал как бы предположительно: «не пойти ли ему в монастырь?» Видит, что мать не противоречит его желанию, охотнее хотела бы отпустить, чем удержать его в мире, и желание монашеской жизни от того еще сильнее разгоралось в нем. Тогда Прохор начал говорить о монашеской жизни с людьми знакомыми. Во многих нашел сочувствие своему намерению и одобрение; а купцы Иван Иванович Дружинин, Иван Степанович Безходарный, Алексей Семенович Меленин и еще двое, подавали надежду идти вместе с ним в обитель и навсегда остаться в ней для спасения души. На семнадцатом году жизни намерение оставить мир и вступить на путь иноческой жизни окончательно созрело в Прохоре. И в сердце матери образовалась решимость отпустить его на служение Богу. Тем беспрепятственнее она думала сделать это, что и сама не оставалась еще в совершенном одиночестве: с ней был другой сын ее, известный уже нам, Алексей, по характеру довольно несхожий с Прохором, отличавшийся больше склонностью к мирским занятиям, чем к упражнениям духовным. Тогда семнадцатилетний Прохор Мошнин, следуя церковно-гражданским установлениям духовного регламента, взял себе увольнение от Курского городского общества3, сделавши таким образом начальный шаг отречения от мира в пользу иночества. Трогательно было его прощание с матерью! По русскому обычаю, собравшись совсем, они посидели немного, потом Прохор, встав, помолился Богу и, поклонившись матери в ноги, просил ее родительского благословения. Агафия дала ему приложиться к иконам Спасителя и Божией Матери, потом благословила его медным крестом. Взяв с собой этот крест, как знамение материнского благословения, как символ, в котором соединяются все обязанности инока, о. Серафим до конца жизни сохранил его, нося всегда открыто на груди своей. Таким образом мать и сын простились друг с другом. С горькими слезами провожала его вдовствующая Агафия; мысль удержать юношу при себе вращалась в ее уме, но опасность отвлекать человека от доброго намерения и страх принять на себя дурные последствия отвлечения, успокоили волнение души. Прохор верно плакал не менее матери, но скорбь – естественное явление всякой разлуки – не останавливали его дома, мысль его стремилась туда, куда призывали его пути Божии. Перекрестившись на церковь Божию, молодой юноша с задумчивым видом, с тайной мыслью в сердце оставил, подобно Аврааму, свою родину и дом отца своего.

II. От вступления в пустынь до пострижения в монашество

Намерение, с которым Прохор оставил родину. Его путешествие в Киев. Возвращение на родину и последнее пребывание в ней. Приход в Саровскую пустынь. Жизнь Прохора в звании послушника до пострижения в монашество.


Куда же пошел молодой семнадцатилетний юноша Прохор, оставивши родной дом, мать, брата и имение? Было ли у него определенное намерение на счет того, где поселиться? Без всякого сомнения, он имел в виду посвятить себя Богу в звании монашеском. Но где именно? В каком монастыре? – эти вопросы, давно занимавшие его, озабочивали и теперь. Слава подвижнической жизни иноков Саровской пустыни, где подвизались уже многие из курских жителей, где и настоятелем в то время был курский уроженец Пахомий, склоняли его идти к сим подвижникам. Но предварительно ему хотелось быть в Киеве, чтобы в Киево-Печерской лавре, этом рассаднике русского иночества, посмотреть на труды киевопечерских иноков, получить советы, наставления, утверждение в своих мыслях и благословение от какого-нибудь подвижника, в духовной жизни твердого и опытного, и наконец помолиться и благословиться у св. мощей преп. Антония и Феодосия, первоначальников иночества и прочих угодников Божиих, в Киеве почивающих. И так Прохор отправился с благословением материнским на шее и с посохом в руках в Киев. Вместе с ним шло еще пять человек курских купцов: это были те самые, которые вместе с Прохором возымели намерение, оставив мир, удалиться в пустынь. Все они после и пошли в монастырь, кроме купца Алексея Семеновича Меленина, у которого, по непредвиденным обстоятельствам, остались после смерти родителей на попечении пять братьев и три сестры.

В Киеве Прохор с усердной молитвой и слезами припадал в св. мощам угодников Божиих, особенно преп. Антония и Феодосия, пламенно умоляя их благословить его намерение и наставить на путь спасительный. Обходя и отцов, там подвизавшихся, он прослышал, что недалеко от св. лавры Печерской, в Китаевской обители спасается затворник по имени Досифей, жизни истинно богоугодной и имеющий дар прозорливости. Пришедши к нему Прохор упал к ногам его, целовал их, раскрыл пред ним всю свою душу, просил наставлений и благословений. Прозорливый старец уразумев его намерения и провидя в нем доброго подвижника Христова, указал ему для вселения на Саровскую обитель и благословил его, сказавши в заключение: «Гряди, чадо Божие, и пребуди в Саровской обители; место сие будет тебе во спасение, с помощью Божией там окончишь ты и свое земное странствование. Святой Дух, сокровище всех благих, управит жизнь твою во святыне. В Сарове и настоятель Пахомий богоугодной жизни, последователь преподобных отцов наших Антония и Феодосия». Беседа блаженного старца Досифея окончательно утвердила юношу в добрых намерениях. Кажется теперь никакие препятствия, никакие обольщения не сильны отклонить его от решимости вступить в Саровский монастырь. Отговевши, исповедавшись и причастившись святых Таин, поклонившись еще раз святым угодникам Киево-печерским, он направил стопы свои на путь и, охраняемый покровом Божиим благополучно прибыл опять в Курс, в дом матери своей. Здесь он прожил еще несколько месяцев, даже ходил в лавку, но торговлей уже не занимался, а читал душеспасительные книги в назидание себе и другим, которые приходили поговорить с ним, расспросить о святых местах и послушать чтения. Это время было временем его прощания с родными и с родиной. Мать хотя и знала о решении Прохора вселиться в Саровской обители, даже соизволяла ему, но когда наступил последний час, когда Прохор стал прощаться с ней, она, благословляя его, говорила: «Ты бы меня прежде похоронил, а потом и шел бы в монастырь». Из договаривавшихся идти с ним вместе, двое отправились теперь же, а прочие прибыли раньше его.

Общежительная Саровская пустынь основана в 1706 г. иеросхимонахом Иоанном, арзамаским уроженцем из села Нового-Усада, известным своими монашескими подвигами и злополучной судьбой. Совершенствуясь постепенно, она при настоятеле старце Ефреме (1758–1777 г.) поставлена была на степень высокого внутреннего и внешнего благоустройства. Прохор прибыл сюда 1778 года 20 ноября накануне праздника Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Стоя в церкви на всенощном бдении праздника, видя благочинное совершение службы Божией, слушая благолепное пение иноков, замечая, как все от настоятеля до последнего послушника рачительны к молитве, он восхищался духом, радуясь, что Господь указал ему здесь место для спасения души. Строитель в то время, как упомянуто, был старец Пахомий, постриженник Саровской обители, с юных лет посвятивший себя на служение Богу, инок кроткий, смиренномудренный, постник и молитвенник, образец иноков, коего народ называл святым человеком. Он происходил из курских купцов и в малолетстве знал родителей Прохора. С любовью принял Пахомий юношу, в котором видел истинное стремление к иночеству, определил его в число послушников и в научение отеческому пути отдал старцу иеромонаху Иосифу, исполнявшему в обители послушание казначея. Сперва Прохор находился в келейном послушании старца. Он с точностью исполнял все монастырские правила и уставы по его указанию, и в келии служил не только безропотно, но и всегда с усердием. Такое поведение обратило на него внимание всех и приобрело ему расположение старцев Иосифа и Пахомия. Тогда стали назначать ему, кроме келейного, по порядку общественные братские монастырские послушания. Так поначалу он был в хлебне, отсюда переведен в просфорню, потом столярню, далее сделан будильщиком. В столярне Прохор исполнял послушание довольно долго. Значительное время он состоял также, вместе с другим братом, будильщиком, и по этой должности, обходя до начала богослужения келии братий, извещал их скромным стуком в дверь, с произнесением молитвы Иисусовой о наступлении поры идти в церковь. После этих обязанностей он исполнял еще послушание пономарское. Бодрый силами, Прохор все монастырские послушания проходил, как свидетельствовали очевидцы, с великой ревностью.

Путь исполнения внешних послушаний, без сомнения, самый безопасный путь для молодых иноков: он избавляет от многих искушений, но не освобождает от внутренней борьбы, среди которой только и может укрепляться и возрастать в духовной жизни подвижник. Много искушений вытерпел и Прохор: дух печали, скуки, уныния действовали на него сильно, до изнеможения души его. «С духом печали, – говорил он в последствии, – неразлучно действует и скука». Вот как о. Серафим описывает это состояние, любя беседовать словами святых отцов: «Скука, по замечанию отцов, нападает на монаха около полудня и производит в нем такое страшное беспокойство, что несносны ему становятся и место жительства и живущие с ним братия, а при чтении возбуждается какое-то отвращение, и частая зевота, и сильная алчба. По насыщении чрева демон скуки внушает монаху помыслы выйти из келии и с кем-нибудь поговорить, представляя, что не иначе можно избавиться от скуки, как непрестанно беседуя с другими. И монах, одолеваемой скукой, подобен пустынному хворосту, который то немного остановится, то опять несется по ветру. Он, как безводное облако, гонится ветром.

«Сей демон, если не может извлечь монаха из келий, то начинает развлекать ум его во время молитвы и чтения. Это, – говорит ему помысел, – лежит не так, а это не тут: надобно принести в порядок, и это все делает для того, чтобы ум сделать праздным и бесплодным».

Чем же молодой подвижник врачевал эту болезнь духа? «Болезнь сия врачуется, – говорит он по собственному опыту, – молитвой, воздержанием от празднословия по сильным рукоделием, чтением слова Божия и терпением; потому что и рождается она от малодушия и праздности и празднословия (см. Ант. гл. 26. Ис. Сир. 212).

«Трудно, – говорил он, – трудно избежать сей болезни начинающему жизнь монашескую: ибо она первая нападает на него. Потому прежде всего и должно предупреждать ее посредством строгого и беспрекословного исполнения всех возлагаемых на послушника обязанностей. Когда занятия твои придут в настоящий порядок, тогда скука не найдет места в сердце твоем. Скучают только те, у кого дела не в порядке. И так послушание есть лучшее врачевство против сей опасной болезни.

Когда одолевает тебя скука, то говори себе, по наставлению преподобного Исаака Сирина: ты опять желаешь нечистоты и постыдной жизни. И если помысел скажет тебе: великий грех убивать себя, – ты скажи ему: убиваю себя потому, что не могу жить нечисто. Умру здесь, чтобы не увидеть истинной смерти души моей в отношении к Богу. Лучше мне умереть здесь за чистоту, нежели жить в мире жизнью злой. Я предпочел смерть сию грехам моим».

(Убью плотские мои страсти, потому что я согрешил Господу, и не буду более прогневлять Его). Что мне жить в удалении от Бога? Озлобления сии стерплю, чтобы не лишиться небесной надежды. Что Богу в моей жизни, если я буду жить худо и прогневлять Его. (Сл. 22)?

Далее он различает скуку от уныния, показывает, что самое уныние бывает двух родов: естественное и от злых духов, и учит, что должен делать человек, впадший, по несчастью, в то или другое состояние. «Иное скука, – говорит о. Серафим, – иное томление духа, называемое унынием. Бывает иногда человек в таком состоянии духа, что, кажется, легче бы ему было уничтожиться или быть без всякого чувства и сознания, нежели долее оставаться в этом безотчетно мучительном состоянии. Надобно спешить выйти из него. Блюдись от духа уныния, ибо от него рождается всякое зло. (Варс. отв. 13, 497).

«Есть уныние естественное, – учит св. Варсонофий, – от бессилия; и есть уныние от беса. Хочешь ли знать это? Испытай так: бесовское приходит прежде того времени, в которое должно дать себе отдохновение. Ибо когда кто предположит себе сделать что-нибудь, оно, прежде нежели исполнена будет треть или четверть дела, нудит его оставить дело и встать. Тогда не надобно слушать его, но надобно сотворить молитву и сидеть за делом с терпением. И враг, видя, что, он поэтому творит молитву, удаляется, потому что не хочет давать повода к молитве». (Варс. отв. 559, 563, 564, 565).

Наконец он описывает самое последнее в ряду сих душевных искушений – состояние малодушия, и дает надежнейшее врачевство против него. «Когда Богу угодно, – говорит Исаак Сирин, – повергнуть человека в большие скорби, попускает ему впасть в руки малодушия. Оно рождает в нем крепкую силу уныния, в котором он испытывает душевную тесноту, и это есть предвкушение геенны: вследствие же сего находит дух исступления, от которого происходят тысячи искушений: смущение, ярость, хула, жалоба на свою участь, развращенные помыслы, переселение из места в место, и тому подобное. Если спросишь: какая сему причина? то скажу: твое нерадение; потому что ты не позаботился поискать уврачевания их. Ибо врачевание для всего этого одно, при помощи которого человек скоро находит утешение в душе своей. И что ж это за врачество? – смиренномудрие сердца. Ничем, кроме его, человек не может разрушить оплот сих пороков, а напротив того, находит, что сии превозмогают над ним (Исаак. Сир. слово 79 лист 156 на обор.). Уныние у св. отцов иногда называется праздностью, леностью и разленением».

Мы видели выше как молодой послушник в жизни своей побеждал сии или подобные сим искушения терпением и послушанием. Посмотрим теперь как приводил он в действие другие против них средства.

Жизнь его в это время до пострижения в монашество ежедневно располагалась таким образом. В определенные часы он был в церкви на богослужении и правилах. Подражая старцу Пахомию, на церковные молитвы он являлся как можно ранее, выстаивал неподвижно все богослужение, как бы продолжительно оно ни было и никогда не выходил прежде совершенного окончания службы. В часы молитв всегда стоял на одном определенном месте. Для предохранения от развлечения и мечтательности, имея глаза опущенными долу, он с напряженной внимательностью и благоговением слушал пение и чтение, сопровождая их молитвой.

Вне церкви, исполнив обязанности послушания, Прохор, удаляясь суетного общения с другими, любил уединяться в своей кельи. Так кроме молитвы у него были занятия двух родов: чтение и труд телесный. Он читал книги и общехристианские и духовно-подвижнические. Предметами его чтения были: священная Библия, особенно Псалтирь, св. Евангелие и послания Апостольские, творения святых отцов, например, Шестоднев св. Василия Великого, беседы св. Макария Великого, Лествица преп. Иоанна, жития святых по Четьи-Минеи св. Димитрия Ростовского, Добротолюбие и другие. Псалмы он читал и сидя, говоря, что утружденному это позволительно, а св. Евангелие и послание Апостолов всегда стоя пред св. иконами, в положении молитвенном, и это называл бдением (бодрствованием). Не для препровождения времени, не ради удовлетворения возбужденного любознания совершаемо было это чтение. Новоначальный подвижник искал в нем решения вопросов жизни, прочитанное прилагал к своему быту и вообще к человеку. Отсюда у него, при свете слова Божия, под влиянием подвижничества, в смирении и преданности воле Божией, вырабатывался и впоследствии образовался здравый и светлый взгляд на жизнь христианина вообще и в частности на пути иночества.

В часы отдохновения от дел духовных Прохор предавался телесному труду. В это время занятием его была столярная работа: подобно другим инокам, он вырезал кресты из кипарисного дерева для благословения богомольцам. В столярном деле, особенно, когда проходил это послушание, Прохор отличался большим усердием, искусством и успехами, так что в расписании чередных смен для неусыпаемого пения он один из всех назван Прохором столяром. Но, совершая келейное послушание, он ходил и на общие для всей братии труды: сплавлять лес, приготовлять дрова и т п. Когда занимался рукоделием в своей кельи или трудился на общих послушаниях, беспрестанно содержал в памяти и сердце сию молитву Иисусову: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного. Упражнением в работе восполнялись монастырские подвиги; ибо монаху, сверх духовных занятий, заповедуется правилами физический труд.

Относительно поведения за трапезой, принятия пищи и ночного отдыха до нас сохранилось следующее собственное свидетельство о. Серафима: «Сидя за трапезой, не смотри и не осуждай, кто сколько ест, но внимай себе, питая душу молитвой. За обедом ешь довольно, за ужином повоздержись. В среду и пяток, аще можешь, вкушай по однажды. Каждый день непременно в нощи спи четыре часа: десятый, одиннадцатый, двенадцатый и час за полунощь. Аще изнеможешь, можно в добавок днем спать. Сие держи несомненно до кончины жизни: ибо оно нужно для успокоения головы твоей. И я с молодых лет держал таковый путь. Мы и Господа Бога всегда просим об упокоении себя в нощное время. Аще тако будешь хранить себя, то не будешь уныл, но здрав и весел». С течением времени от слишком напряженного стояния, от недостатка в ночном отдыхе о. Серафим, как сам неоднократно сказывал, получил сильную головную боль. Болезнь эта разрешилась сама собой, когда он начал несколькими часами более давать себе отдых во время ночи. После сего о. Серафим на основании собственного опыта советывал немощным шесть часов в сутки отдавать сну, а более сильным – телом и крепким душой – пять часов, повторяя при сем наставление отцов пустынников, что мы не тело, а страсти умерщвлять научаемся.

Подвиги послушания, молитвы, чтения и труда однако же, несовершенно удовлетворяли пустыннолюбивую душу молодого подвижника. Известно, что Саровская пустынь на расстоянии многих верст в окружности обнесена густым лесом или бором. У некоторых старцев отсюда родилась мысль, по примеру древних подвижников и первооснователей Саровской обители, удаляться из монастыря и там, втайне от людей, пред очами одного Бога, внимательнее предаваться благочестивым упражнениям. С благословения настоятеля Пахомия таким образом поселились в разных местах недалеко друг от друга каждый с своим учеником в глубине монастырского леса известные пустынники: игумен Назарий, иеромонах Дорофей, схимонах Марк. Видя такие примеры, Прохор стремился духом к большему уединению и подвижничеству. Душа его, подобно горлице, рвалась к уединению. Он получил от старца своего, отца Иосифа, благословение в свободные часы оставлять монастырь и уходить в лес. Там он нашел уединенное место, устроил сокровенную кущу и в ней совершенно один предавался богоразмышлению и молитве. «Ежели не всегда можно пребывать в уединении и молчании, живя в монастыре и занимаясь возложенными от настоятеля послушаниями, то хотя некоторое время, остающееся от послушания, должно посвящать на уединение и молчание: и за сие малое не оставит Господь Бог ниспослать на тебя богатую Свою милость». Вот такое правило, внушаемое впоследствии другим инокам, теперь исполнял сам Прохор, удаляясь в пустынную кущу. Созерцание дивной природы возвышало его к Богу, а совершенное одиночество теснее соединяло с Ним в чувстве Божественного вездеприсутствия молитвой. По сказанию человека, бывшего впоследствии близким к старцу Серафиму, он совершал здесь правило, еже даде Ангел Господень великому Пахомию, учредителю иноческого общежития. Это правило совершается в следующем порядке: Трисвятое, и по Отче наш: Господи помилуй 12. Слава и ныне: приидите поклонимся трижды. Псалом 50: Помилуй мя Боже. Верую во единаго Бога… Сто молитв: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго и по сем: Достойно есть и отпуст. Все сие составляло одно моление. Но таких молитв надлежало совершить по числу суточных часов, двенадцать днем и двенадцать ночью. Это правило, принятое в обители, составленное по уставу преподобного Пахомия. Прохор исполнял по наставлению старца Иосифа с самого поступления в монастырь. Но в куще среди природы, так сказать, наедине с Богом, он сосредоточеннее и с большим умилением предавался молитвенному подвигу. С молитвой он соединял воздержание и пост: в среду и пятницу не вкушал никакой пищи, а в другие дни недели принимал ее только один раз. Кому не радостно было видеть такое подвижничество в послушнике, еще юном не только душой, но и возрастом? Видимо стало, что Прохор ставит себя твердо на пути иноческого жития. Все питали уважение и любовь к необыкновенному подвижнику. Не единственным, впрочем, подвижником между новоначальными во всем Сарове был в то время Прохор: были и другие молодые люди, явившие в себе высокие примеры ревности о благочестии. Таков, например, был двадцатилетний послушник Василий, вступивший в пустынь 1787 г. из мещан гор. Темникова. На первом шагу он оказал знаки полной преданности воле отца настоятеля Пахомия с отвержением воли собственной: что ни было с ним приобретенного в мире, он, вступая в монастырь, все положил к ногам строителя, усердно отдавая с тем вместе и себя в совершенное послушание ему. Это удивило старца Пахомия и он всегда имел этого послушника в особенном внимании. В последние годы жизни о. Серафима этот послушник был под именем Нифонта строителем Саровской пустыни. Были и другие рабы Божии, но жизнь иноческая, как и вообще житие истинно-христианское, по слову Писания, сокрываются со Христом в Боге. Посему они тщательно укрывали свои благочестивые действия, втайне боролись со страстьми своими, боясь и бегая славы человеческой. Но Прохор стоял на виду старших братий монастыря и подвиги его были так постоянны и разительны, что трудно было укрыть их. Посему, представляя его, предпочтительнее пред прочими, в пример не столько рачительным в иноческих делах, старцы Иосиф и Пахомий сверх любви к нему, как бы к своему чаду, являли и доверие. «Блаженной памяти, отцы наши, строитель Пахомий и казначей Иосиф, мужи святые, любили меня (говорил впоследствии о. Серафим), как свои души, и ничего ими от меня не потаено, и о том, что им было для своей души и для меня полезно, пеклися».

Видение о. Серафиму Христа Спасителя во храме


Явление Божией Матери о. Серафиму во время болезни


И как пеклися! В 1780 году послушник Прохор тяжко разболелся. Он слег на жесткое ложе: тело его распухло; больной лежал неподвижно. Неизвестно какая была у него болезнь; врача при нем не было: некому было определить вида болезни. По внешнему признаку думали, что Прохор страдал водяной болезнью. Но никакому сомнению не подлежит то, что был недуг упорный и продолжительный, длившийся в течение трех лет, половину коих страдалец провел в постели. Больной всецело предал свое тело и душу Богу, молился, омывал слезами ложе свое; слово ропота никогда не сходило с уст его. Тут-то открылось как все и прежде других начальствующие в монастыре, уважали, любили и жалели Прохора. Во время болезни Прохору служил, как послушник, старец о. Иосиф, его наставник и руководитель в приготовительных иноческих трудах. Строитель Пахомий, старец о. Исаия, также много пеклись о нем. Спустя много лет после сего (25 мая 1832 г.) в беседе с одной особой о. Серафим с чувством глубокой благодарности вспоминал об этой заботливости старца Пахомия. «У меня, – говорил он, – в тот раз был друг здесь в обители иеромонах Пахомий. Когда я был болен, полтора года лежал в постели, он ходил за мной, почти неотлучно находился при мне». После мы увидим как о. Серафим на деле выразил благодарные чувства к старцу Пахомию. В настоящий же раз не забудем, что Пахомий был настоятелем обители, а Прохор – послушник… и к нему-то ради недугов относились с таким усердием и заботой и строитель, и следующие после него старцы. Это обстоятельство обнаруживало в старших братиях обители высокую степень внимательности и попечения о младших, – как и должно быть во всяком благоустроенном, особенно церковном обществе. В последнем развитии недуга стали опасаться за жизнь больного. Тогда о. строитель с решительностью предлагал ему пригласить врача или по крайней мере открыть кровь. Весьма замечателен аскетический ответ больного: «я предал себя, отче святый, истинному врачу душ и телес, Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери; если же любовь ваша рассудит, снабдите меня убогого, Господа ради, небесным врачевством (те. причастием св. Таин)». Старец Иосиф по просьбе его и собственному усердию особо отслужил о здравии больного всенощное бдение и литургию. К богослужению собрались братия из усердия помолиться о страждущем; Прохор был исповедан и причастился св. Христовых Таин, которые были принесены в его келью, к одру его. Незадолго до кончины свой о. Серафим, всегда говоривший истину и ненавидевший ложь, многим особам рассказывал, что в этот раз по причащении святых Таин ему явилась в несказанном свете Пресвятая Дева Мария с апостолами Иоанном Богословом и Петром, и обратясь к Богослову лицом, перстом же указывая на Прохора, сказала: этот нашего рода4

Потом Она возложила правую руку свою на голову страдальца: тогда материя, которая наполняла тело больного, начала выходить отверстием, образовавшимся в правом боку. В скором времени тело совершенно освободилось от недуга. Признаки раны, бывшей истоком болезни, всегда оставались на теле о. Серафима. Современники его удивлялись скорости выздоровления, последовавшего после общей молитвы о нем и по принятии им св. Таин. Но они ничего не знали о чудесном посещении, которым только и можно объяснить быстрый исход столь продолжительного и упорного недуга. Много душевной пользы принесла Прохору эта болезнь: дух его окреп в вере, любви и надежде на Бога. Между прочим заботливость о нем монастырских чинов новым чувством благодарности привязала к ним его сердце. Прохор очень нередко и всегда с любовью поминал о хождении за ним о. Иосифа и прочих старцев, и как увидим после смерти их оказывал к ним особенное благоговение.

В период послушничества Прохора при настоятеле Пахомии предприняты были в Саровской пустыни многие настоятельно нужные постройки. В числе их на месте кельи, в которой болел Прохор, строилась больница для лечения недужных и упокоения престарелых, и при больнице церковь о двух этажах с престолами, в нижнем – во имя св. Зосимы и Савватия, чудотворцев Соловецких, в верхнем – во славу Преображения Спасителя. На сооружение церкви молодой послушник послан был из Сарова за сбором денег в разные места. Послушания ради в благодарность за свое исцеление и по сочувствию к недугам, для облегчения которых строилось здание, он с охотой понес трудный подвиг сборщика. Странствуя по ближайшим к Сарову городам, Прохор был и в Курске, на месте своей родины. Он не застал в живых благочестивую мать свою, и, посещая могилу ее, с усердием и горькими слезами молился об упокоении души ее. Но у него был здесь родной брат, оставшийся после матери полным хозяином родительского достояния. Этот брат с своей стороны оказал Прохору нескудное пособие для строения церкви. Совершивши таким образом послушание сборщика, Прохор показал новое усердие к устроению церкви при больнице. Долговременное и усердное упражнение к столярной работе приучило его к производству изделий, более прочных и сложных, чем делание крестов. Он построил собственными руками для нижней больничной церкви в честь преподобных Зосимы и Савватия из кипарисного дерева престол, который и доныне стоит на своем месте. С того времени как престол 17-го августа 1786 года был освещен, о. Серафим до конца жизни своей причащался св. Таин в сем по преимуществу храме – для памятования всегда о явленном ему на сем месте великом благодеянии Божием, о чем весьма часто и весьма многим сам говаривал.

III. От пострига до удаления в дальнюю пустыню

Время послушнического искуса Прохора. Его возмужалость. Описание наружного его вида. Его душевные дары. Посвящение всего себя Богу. Вступление в монашество. Ревностнейшее прохождение подвигов. Посвящение во иеродиакона. Служение в этом сане. Любовь к нему настоятеля и старцев. Его всегдашнее воздержание. Видение в храме во время литургии в великий четверток. Пустыннические подвиги о. Серафима. Посвящение во иеромонаха. Служение в этом сане. Духовная зрелость о. Серафима для высших монашеских подвигов.


С поступления в Саровскую пустынь Прохор восемь лет провел в звании послушника. На языке иноков время это называется искусом, те. испытанием: способен ли желающий иночества вступить на путь совершеннейшей жизни. Предварительный искус поставляется необходимым условием для всякого переходящего от мира к исключительному служению Богу как приготовление для сего служения. Прохор теперь возмужал: ему было лет 25-ть слишком. Наружный вид его в это время имел заметные особенности. Он был роста высокого, около двух аршин и восьми вершков; несмотря на строгое воздержание и подвиги, лицо у него было полное, покрытое приятной белизной, нос прямой и острый, глаза светло-голубые, выразительные и проницательные, брови густые; волосы на голове светлорусые и также густые. Лицо его окаймлялось густой окладистой бородой, с которой на оконечностях уст или рта соединялись длинные, густые же усы. Сложение имел мужественное и обладал большими физическими силами. Из душевных способностей у него была счастливая память, светлое, бойкое, отчетливое воображение и в связи с ними увлекательный дар слова. Прохор, посвящая Господу все свои способности и силы, таким образом прошел уже все степени монастырского искуса и в самой жизни выразил совершенную готовность и способность к принятию монашеских обетов. В тяжких телесных и душевных испытаниях, которые посылал ему Сам Господь, душа его очистилась и сердце окрепло в благочестии. Еще на степени послушника он ревновал о строго монашеском, даже аскетическом житии, и как мы видели, предначинал оное. Настоятель пустыни твердо убедившись теперь в призвании Прохора, ходатайствовал перед духовной властью об удостоении его сана инока. С соизволения Св. Синода 13-го августа 1786 года совершено было пострижение его строителем иеромонахом Пахомием. Восприемными отцами его при сем были достопочтенные старцы Иосиф и Исаия, занимавшие после настоятеля первые места в монастырской иерархии. При пострижении ему дано новое имя Серафим (пламенный). На это имя по обычаю прошлого века, данное Прохору без его ведома и изволения, можно смотреть, как на выражение понятий о нем монастырского начальства: видели ревность Прохора к богоугодной жизни, предусматривали еще больший пламень по Боге и назвали Серафимом. В братских ведомостях за 1786 год сказано, что Серафим пострижен в монахи на вакантное место в Гороховский Николаевский монастырь, в котором и числился значительное время. Но он никогда не жил в этом монастыре и постоянное местопребывание свое имел в Саровской обители. С принятием иноческого сана значение нового имени, напоминая отцу Серафиму о чистоте и пламенном служении Богу ангелов, возвышало в нем желание с большей против прежнего ревностью служить Господу. Не принимая на себя новых подвигов инок Серафим совершал прежнее течение, которое давно уже сроднилось с его душой и жизнью. Только со стороны стало заметно всем, что он держал себя уединеннее, более погружался в свою душу, крепче предавался исполнению своих обетов и соединенных с ними честнейших обязанностей.

В том же 1786 г.,5 в октябре, монах Серафим по ходатайству строителя Пахомия, посвящен был преосвященным Виктором, епископом Владимирским и Муромским, в сан иеродиакона. Ставленная грамота его на сей сан доныне цела между бумагами монастыря. Теперь кроме подвигов иночествования о. Серафиму прибавились новые труды по званию иеродиакона. Но и сердце его теперь возгорелось вящшею любовью к Богу. Он вполне предался новому своему, поистине уже ангельскому, служению. Со дня возведения в сан иеродиакона, он, храня чистоту души и тела, в течении шести лет и десяти месяцев почти беспрерывно находился в служении по обязанности иеродиакона. Ночи на воскресные и праздничные дни проводил все в бодрствовании и молитве, неподвижно стоя до самой литургии. По окончании же каждой Божественной службы, оставаясь еще надолго в храме он по обязанности священнодиакона приводил в порядок священную утварь и заботился о чистоте алтаря Господня. Господь Бог, видя благую ревность и усердие к подвигам, даровал отцу Серафиму силу и крепость, так что он не чувствовал почти трудов, не нуждался после них в слишком продолжительном отдыхе, был крепок здоровьем, часто забывал о пище, питье, и отходя с пути подвигов для отдыха, жалел зачем человек, подобно ангелам, не может беспрерывно служить Богу. Строитель Пахомий теперь еще более прежнего привязался сердцем к о. Серафиму. Без него старец не совершал почти ни одной службы: «когда батюшка Пахомий служил, – сказывал впоследствии сам о. Серафим, – то без меня, убогого Серафима, редко совершал службу».

Если куда выезжал из обители старец Пахомий, один или с другими старцами, по делам монастыря или только для служения, часто приглашал с собой о. Серафима. В один из таких выездов о. Серафиму случайно пришлось участвовать в погребении известнейшей инокини Александры, в мире Агафии Семеновны Мельгуновой, основательницы Дивеевской обители. Незадолго до ее блаженной кончины умер в селе Лемети помещик Соловцов, благодетель Саровской обители. На погребение его отправились старцы Пахомий и Исаия, взявши с собой о. Серафима как иеродиакона. Проезжая через Дивеево, они посетили Агафью Семеновну, и, нашедши ее в болезни весьма слабой, совершили над ней св. таинство Елеосвящения. Больная предчувствуя кончину, со слезами просила старцев не оставить дивеевских сирот ее.

Строитель Пахомий, утешая ее говорил: «Ты, матушка, ни о чем не беспокойся: благодатью Божией ты напутствована всем по долгу христианскому. При жизни своей я не оставлю сирот твоих; после же меня вот о. Серафим не оставит их».

Больная отвечала на это: «Отец мой! Я о себе не беспокоюсь: при помощи Божией я отхожу в вечность с надеждой. Но эти сироты останутся после меня в величайшей скорби, по преданности их ко мне, убогой. Поэтому-то я и молю тебя, отец мой, не оставь их во всем понеси их тяготу и немощи по заповеди Божией. Тебе известно, какая для них будет скорбь и потеря разлучиться со мной вечно».

Потом она вынула остаток своего достояния, состоящий из двух мешочков, один с золотыми, другой с серебряными монетами и, вручая их о. Пахомию, сказала: «Прими этот сиротский участок для употребления в их пользу: сами они не могут еще употребить его благоразумно и как бы следовало на пользу общую, а вы по опыту знаете куда и на что употребить». Возвращаясь из Лемети, старцы нашли монахиню Александру умершей и едва-едва поспели к ее погребению. По обычаю после погребения была трапеза. О. Серафим не остался тогда в Дивееве даже покушать для подкрепления сил своих, но пешком воротился один в Саровскую обитель, которая отстоит от Дивеева на расстоянии 12 верст. Так он постоянно отличался воздержанием не только в обители, но и за ее стенами.

До такого состояния духовной трезвенности, постнического воздержания, неусыпной молитвы и постоянных трудов не иначе можно было дойти как путем долговременного самоотвержения и непрестанным принуждением себя к иноческому доброделанию. Отец Серафим, можно сказать с детства трудился над собой, воспитывал себя в этом духе, и вся прошлая жизнь его была, так сказать, лестницей к настоящей степени подвижничества. Но будущее готовило ему подвиги и труды гораздо выше. Обращаясь к прошлому о. Серафим видел над своей головой особый покров Пресвятой Богородицы и попечение Божественного провидения. Теперь искушения едва ли бы могли отвлечь сердце его, привязанное к Богу, с пути строгого благочестия. Между тем промысл Божий нашел нужным в виду новых труднейших подвигов подкрепить ревность его духовными видениями. Чистота сердца, воздержание, постоянное возвышение души к Богу соделали его способным к созерцанию их. В записках напечатанных в «Маяке» 1844 года (книга XXXII), говорится, что о. Серафим в сане иеродиакона, по временам видел при церковных служениях св. ангелов, сослужащих и поющих с братией. Они принимали образы молниобразных юношей, облеченных в белые златотканные одежды; но пения их нельзя уподобить никакой гармонии на земле. Дивное впечатление производили на его душу сии видения! Бысть сердце мое, – говорит он, – яко воск тая от неизреченной радости. И не помнил я ничего от такой радости; помнил только как входил в святую церковь да выходил из нее». Особенно поразительно было одно видение, которое мы расскажем здесь приблизительно к словам самого старца Серафима, как этот рассказ изложен в упомянутых записках Саровского инока того времени:

«Еще поведаю тебе, радость моя, преславное видение мне, убогому, бывшее. Только дай слово, что ты слышанное от меня никому не откроешь».

Собеседник же вероятно сам автор записок, поклонившись старцу, дал обещание скрывать тайну. Но о. Серафим, предугадывая, что она может быть открыта после его (те. Серафимовой) смерти, подтвердил: «Ты с тем и умри, никому не говори». Собеседник поклонился святому старцу в знак согласия с ним в ноги, и слезы невольно потекли от умиления из очей его6… Старец же продолжал:

«Случилось мне служить с отцом Пахомием и казначеем Иосифом во святой великий четверток. Божественная литургия началась в два часа по полудни и обыкновенно – вечернею. После малого выхода и паремий возгласил я, убогий, у святого престола: Господи, спаси благочестивые и услыши ны, и вошедши в царские врата, навел на предстоящих орарем и возгласил: и во веки веков. Тут озарил меня свет как луч солнечный. Обратив глаза на сияние, я увидел Господа Бога нашего Иисуса Христа в образе Сына человеческого в славе, сияющего, светлее солнца, неизреченным светом и окруженного как бы роем пчел, небесными силами: ангелами, архангелами, херувимами и серафимами. От западных церковных врат Он шел по воздуху, остановился против амвона и воздвигши Свои руки, благословил служащих и молящихся. Затем Он вступил в местный образ, что близ царских врат. Сердце мое возрадовалось тогда чисто, просвещенно, в сладости любви к Господу».

От сего таинственного видения о. Серафим мгновенно изменился видом – и не мог ни с места сойти, ни слова проговорить. Многие это заметили и, конечно, никто не понимал настоящей причины явления. Тотчас два иеродиакона подошли, взяли о. Серафима под руки и ввели во св. алтарь. Около двух часов стоял после того о. Серафим на одном месте неподвижно. Только лицо его поминутно изменялось: то покрывала его белизна, подобная снегу, то переливался на нем румянец. И долго он не мог ничего проговорить, созерцая в душе дивное посещение Божие и услаждаясь благодатными его утешениями.

Весьма замечательно, что видение сие пало на такое время литургии, в которое входом священнослужителей в алтарь изображается вшествие их как бы в самое небо; когда в тайной молитве священник просит Господа: сотвори со входом нашим входу св. ангелов быти сослужащих нам и сославословящих Твою благость, когда поется и Ангельская песнь: Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас. Это видение показало, что не всуе мы веруем, что силы небесные с нами невидимо служат при Божественной литургии. И всякий молящийся в храме Божием, должен думать, что он молится как бы на небе вместе с ангелами. Нет сомнения, что ревность отца Серафима такими небесными утешениями сильнее укреплялась в трудных подвигах иноческого доброделания. Они воскрыляли в нем больше и больше желания к житию созерцательному. Видение могло иметь и печальные последствия для нравственности отца Серафима. Подумай только он о себе будто теперь уже свят, достиг высокого совершенства жизни и не имеет нужды в дальнейшем преуспении, тогда все его труды пред Богом превратились бы в тщету и ничтожество, рассыпались как прах, возметаемый ветром. Но о. Серафим имел хороших руководителей, к которым питал совершенное доверие и которые были его воспитателями в иноческой жизни. Служившие литургию старцы Пахомий и Иосиф спрашивали: «Что такое случилось с ним?» Им казалось не почувствовал ли он неожиданно слабости сил, которая так естественно могла случиться во святой великий четверток после продолжительного поста, при том уважении, какое питал к нему издавна о. Серафим. О. Серафим привык относиться к этим двум старцам с детской доверчивостью: он поведал им свое видение как было. Опытные в духовной жизни старцы сложили рассказ сей в сердце своем. А отцу Серафиму внушили, чтобы он не возгордился, не дал в своей душе места пагубной мысли о каком-нибудь своем достоинстве пред Богом, и утвердили его в духовном настроении самоуничижения и смиренномудрия.

Ограждаемый смирением, о. Серафим восходил от силы в силу в духовной жизни. Его смиренномудрие, иноческие труды, прежде сокровенные, теперь стали как будто заметнее, тверже. Мы уже видели, что еще послушником отец Серафим удалялся в Саровский лес и в сокровенной куще погружался в богомыслие. Теперь для него устроена была там же уединенная келия. Как иеродиакон, обязанный служением в храме и послушаниями по монастырю, о. Серафим не мог еще, да и не созрел, может быть, настолько, чтобы совершенно сделаться пустынником. И так он дни с утра до вечера проводил в монастыре, совершая службы, исполняя монастырские правила и послушания. Вечером же, когда мог принадлежать самому себе, удалялся в пустынную келью и там ночное время проводил в молитве; а рано утром опять являлся в монастырь для исполнения своих обязанностей. Иные маломощные духом братия могли, пожалуй, позавидовать, но никто не имел основания оскорбиться его подвигами; ибо отец Серафим не заставлял других трудиться за себя, свято исполняя все свои, и личные и братские обязанности относительно обители.

В 1793 году июля 19 дня отцу Серафиму исполнилось тридцать четыре года от рождения. Саровская обитель по новому расписанию от Владимирского ведомства перешла в ведение Тамбовской епархии. Начальство обители, видя, что отец Серафим по своим подвигам стал выше других братий и заслуживал преимущественно пред многими при возведении на высшие степени в обители, ходатайствовало о посвящении его в сан иеромонаха. По этому случаю после почти семилетнего служения иеродиаконом, о. Серафим вызван был в Тамбов и 2 сентября 1793 года епископ Феофил рукоположил его во иеромонаха. По наблюдению современников все описатели жизни о. Серафима утверждают одно и то же, что с получением высшей благодати священства, он стал подвизаться в духовной жизни с вящшею ревностью и удвоенной любовью. В сане иеромонаха он продолжал в течение долгого времени непрерывное священнослужение, приобщаясь ежедневно с горячей любовью, с верой и благоговением св. Христовых Таин.

Теперь мы пришли к последним дням пребывания о. Серафима в обители. Скоро будем мы и свидетелями смерти достопочтенного старца Пахомия. Припомним о некоторых обстоятельствах обители, бывших в его настоятельство, оставшихся до смерти в памяти о. Серафима и имевших на него нравственное влияние. В то время, к которому относится жизнь о. Серафима до удаления в пустыню, не однажды в окрестных местах Сарова был голод. Но обитель не терпела недостатка в хлебе и изобилием наделяла нуждавшихся. Особенно один раз был голод очень продолжительный; но обитель и в то время в течение многих месяцев питала ежедневно человек по тысяче. В одно время случилось так, что и для иноков обители не осталось ни муки, ни жита. Вся братия собралась в церковь. Строитель Пахомий по случаю угрожавшего голода соборне служил молебен Божией Матери и всенощное бдение. Братия молились как бы перед смертью, не теряя, однако же, упования на Господа и Его Пречистую Матерь. Утром на другой день о. Серафим по особому доверию строителя Пахомия пошел в житницу и нашел, что все закрома наполнены разным хлебом и житом. С той поры во все продолжение голода по окрестностям, в обители не было оскудения: сколько ни раздавали нуждавшимся, – житницы снова наполнялись. Эти события имели большое влияние на возвышение милосердия, одного из существенных свойств о. Серафима. В то же время они вновь способствовали к утверждению сердца его в непоколебимом уповании на Промысл Божий и покровительство Пресвятой Богородицы.

Столько лет провел о. Серафим в монастыре! Так много он трудился над очищением своего сердца! Столько подвигов понес для спасения души! Мы уже видели, что эти труды не были для него бесплодны. Восходя в порядке по лестнице духовной жизни к христианскому совершенству, он достиг теперь значительной меры возраста мужа духовного. Дух его созрел для вселения в пустыне и для высших монашеских подвигов.

IV. Уединение и подвиги в дальней пустыне

Добровольное удаление о. Серафима в пустыню. Причины и внешний повод к удалению. Благословение настоятеля. Описание пустыни. Время провождения в ней и занятия в ней.

Отец Серафим добровольно удалился в пустыню, но не без рассуждения и не без благословения настоятеля. Мы замечали в нем склонность к уединению, когда он носил еще имя Прохора. Наклонность эта была сильна, с ней трудно было бы жить в мире, и вот она нашла себе исход и удовлетворение с поступлением Прохора в Саровскую пустынь. Здесь он увидел, что многие иноки, не довольствуясь общежитием, живут в лесу в уединенных келиях. С начала жизни своей в обители он предался совершенно монастырским правилам и стремление его к уединению еще более усилилось: ему дано было благословение из подражания старцам, уходить в лес для иноческого сокровенного доброделания. Будучи иеродиаконом, он имел уже келию в пустыне и в ней проводил целую половину обыденной жизни своей. Склонность его к уединению искала умерщвления греховных помыслов в пустынном житии. И вот о. Серафим, сделавшись иеромонахом, возымел намерение совсем поселиться в пустыне. Пустынническая жизнь была признанием его, назначением свыше. Из прежней жизни о. Серафима мы заметили еще, что в нем сильно было стремление к удалению от мира для непосредственного единения со Христом. Пребывание в общежитии научило его самопознанию: здесь, как в горниле, молодой инок познал свои немощи и, окрепнув духом к совлечению их, сделался способным вести, с помощью Божией, уединенную жизнь. Скитский житель Авва Иоанн наставляет пустынника: «Иметь ум совлеченный всего земного и сколько позволяет человеческая немощь, соединиться им со Христом» (Ин. Касс. Бесед. 19, гл. 8). Такая жизнь была вполне по духу отца Серафима в теперешнем его состоянии.

От причин пустыннической жизни, из которых одна лежала в душе о. Серафима, другая составляла цель пустынника, мы отделяем внешний повод, который высказал он, прося благословения удалиться в лес. Инок-христианин, понимающий тайну сокровенной жизни, всегда прикрывает свои цели и намерения какой-нибудь внешностью, которая, впрочем, со своей стороны бывает истинной и побуждением к цели. Так было и в настоящем случае. От непрестанного келейного бдения, от постоянного пребывания на служениях в церкви, – словом: от стояния в течение многих лет на ногах, с небольшим отдыхом во время ночи, о. Серафим впал в недуг: ноги у него опухли, открылись на них раны; он лишился на некоторое время способности священнодействовать. Болезнь эта, со своей стороны, была немалым побуждением к избранию пустыннической жизни. В братских ведомостях еще за 1796 год стояла отметка, что он по болезни не несет никакого послушания в монастыре. Но по причине болезни о. Серафиму надлежало бы просить себе отдыха от трудов иноческих поселиться в больничных келиях, которые теперь уже были отстроены; а он просил у настоятеля о. Пахомия благословения удалиться в пустыню, т. е. хотел от меньших трудов перейти к большим и тягчайшим. Семидесятилетний старец Пахомий благословил его. Это было последнее благословение, полученное о. Серафимом от мудрого, добродетельного и почтенного старца. Строитель Пахомий в это время уже был нездоров и, не видя средств возвратить здравие, готовился к смерти. О. Серафим, сохраняя в благодарной памяти, как наблюдал его в болезни старец Пахомий, теперь сам служил ему с самоотвержением. Раз о. Серафим заметил, что к болезненным страданиям о. Пахомия присоединилась еще какая-то душевная забота и печаль.

«О чем, отче святый, так печалишься ты?» – спросил его о. Серафим.

Старец Пахомий отвечал: – Я скорблю о сестрах Дивеевской общины: «Кто их будет назирать после меня?»

О. Серафим, желая успокоить старца в предсмертные минуты, обещался сам назирать их и поддерживать все так же после смерти его, как было при нем. Обещание о. Серафима успокоило и обрадовало отходящего ко Господу о. Пахомия; он поцеловал его радостно последним целованием и вскоре после сего опочил мирным сном праведника. На его место в том же 1794 году строителем определен достойный преемник старец иеромонах Исаия, бывший восприемником о. Серафима при пострижении в монашество. О. Серафим горько оплакал потерю старца Пахомия, который любил его как возлюбленное чадо свое о Господе, под руководством которого он прошел все степени монастырского жития и достиг до зрелости пустынножителя. Молитва его о своем отце, друге и благодетеле восходила к Богу, окрыляемая слезами и горячей верой. Утешением его в смертной разлуке с о. Пахомием было назначение старца Исаии, которого также глубоко любил и уважал о. Серафим.

Таким образом после смерти старца Пахомия, с благословения нового настоятеля Исаии, духовного отца своего, о. Серафим 1794 года 20-го ноября, в день прихода в Саровскую пустынь, удалился в пустынную келию. Для беспрепятственного проживания в ней ему был выдан за подписанием строителя Исаии билет, который еще доселе сохраняется в Саровской обители. Вот текст билета: «Объявитель сего, Саровской пустыни иеромонах Серафим, уволен для пребывания в пустыне в своей (т. е. монастырской) даче: по неспособности его в обществе, за болезнью и по усердию, после многолетнего искушения (т. е. искуса) в той обители и в пустыне уволен, единственно для спокойствия духа Бога ради, и с данным ему правилом, согласно святых отец положениям, и впредь ему никому не препятствовать пребывание иметь в оном месте и оное утверждаю – строитель иеромонах Исаия. 1797, ноября 20 дня. Для верности печать прилагаю при сем».

Келия, в которой спасался старец, находилась в частом сосновом дремучем лесу, на берегу реки Саровки, на высоком холме, верст за 5 от монастыря, на восход зимнего солнца. Она была построена из дерева и состояла из одной комнаты с печкой; в комнату нужно было проходить через сенцы, к которым приделано было крылечко. Вокруг келии устроен был небольшой огород с грядками. Все это пространство обнесено было забором. Сверх того у него по времени был заведен и пчельник, доставлявший мед самый вкусный. Холм, на котором стояла уединенная келия, находился в соседстве с другими возвышениями. Поблизости о. Серафима, на расстоянии двух верст ближе к монастырю, жили в уединенных хижинах другие отшельники Саровские: игумен Назарий, иеромонах Дорофей, схимонах Марк. Вся эта обстановка немного напоминала собой св. Афонскую гору, состоящую из разных возвышений, усеянную лесом, монастырями и келиями пустынножителей. Старец Серафим поэтому и назвал свой пустынный холм Афонской горой. К тому же сей холм по подобию Св. горы, на одной стороне круто опускался вниз долу. Другие самые уединенные места в лесу в духовном смысле у него назывались именами разных святых мест. Там были: святой град Иерусалим, Назарет, где Святая Дева Мария получила благовестие от архангела; Вифлеем, где Христос родился; река Иордан, где принял Он крещение от Иоанна; Фавор, на котором было чудное Преображение; поток Кедрский, через который проходил Спаситель; Голгофа, на которой Он был распят; Вертоград, в котором погребен и воскрес; гора Елеонская, с которой Он вознесся на небо и седе одесную Бога Отца. Такие названия приданы были разным местностям Саровского леса для живейшего представления событий земной жизни Спасителя, Которому решился подражать старец Серафим, и о Котором он хотел проповедовать всем, приходящим к нему ради посещения и назидания.

Многие действительно стали посещать о. Серафима в пустынной келии. Приходили и женщины… Начинающий строгую пустынническую жизнь, посещение женского пола считал для себя неудобным в том смысле, что иным из братий, а еще более из мирян, оно могло служить камнем претыкания и соблазна. Но и отказать женщинам в назидании, ради которого они приходили к пустыннику, могло быть делом неугодным Богу. И так о. Серафим на том видимом и совершенно случайном основании, что женскому полу возбранен вход на св. Афонскую гору, решился распространить это запрещение на свой холм, названный Афонским. Он просил Господа Бога и Пресвятую Богородицу, чтобы его желание состоялось, и чтобы Господь, если оно не противно Его воле, дал Свое знамение на то преклонением древесных ветвей по Его изволению. Сколько он просил о том Господа, как глубока была его молитва, сколь сильно и искренно было самое желание – то известно одному Богу да Пречистой Деве Марии, и еще самому старцу Серафиму. В преданиях же, записанных в свое время, есть сказание, что Господь Бог действительно дал ему знамение Своего изволения. Рассказ сей мы приведем в том виде, как он дошел до нас в письмени.

Дальняя пустынька (в настоящем виде)


«Наступил праздник Рождества Христова, 25-го декабря. Старец Серафим, пришедши к празднику в монастырь, стал у поздней литургии в храме Живоносного источника и причастился св. Христовых Таин. А после обеда, приняв пищу в монастырской келии, благополучно отправился ночевать в пустыню. На 26-ое число на праздничный день Собора Пресвятой Богородицы ночью он пошел в обитель к литургии и дошел до места, где грунт земли круто спускается вниз долу, отчего гора и названа Афонской, увидел, что с обеих сторон тропинки огромные сучья с вековых сосновых дерев завалили дорожку и ходу нет, а с вечера ничего такого не было. Но Богу все возможно! Первая мысль родилась у него о благодарности: старец Серафим упал на колени и благодарил Бога за данное по молитве его, знамение, уразумел отсюда, что Господу угодно, чтоб женам на его гору не было входа. Кое-как перелез он сучья, завалившие тропу, пришел в обитель, поспел к самой литургии и пошел в церковь Живоносного Источника».

Так рассказывает о сем летописец времен Серафима. В тот день в храме Живоносного источника литургию служил собором строитель старец о. Исаия. Пустынножитель Серафим стоял в алтаре. По перенесении св. Даров на престол, когда была пропета вторая половина Херувимской песни, о. Серафим, приблизившись благоговейно к престолу, сказал отцу строителю Исаии:

«Батюшка, отец строитель! Благослови чтобы на мою гору, на которой живу теперь, женам не было входу».

Строитель, намереваясь читать молитву предложения, по перенесении св. Даров на престол, отвечал на это с некоторым оттенком негодования:

– В какое время и с каким вопросом подошел ты, отец Серафим!

«Теперь-то и благослови, батюшка», – просил о. Серафим.

– Да как я могу, – сказал строитель, – за пять верст смотреть, чтоб женам не было входа?

– Вы только благословите, батюшка, – сказал о. Серафим, – и уже никто из них не взойдет на мою гору.

Тогда подали образ Пресвятой Богородицы: «Блаженное чрево». Старец Исаия, благословляя о. Серафима святой иконой, сказал:

– Благословляю чтоб не было женам входу на твою гору, а ты сам охраняй.

Приложившись к святой иконе, о. Серафим отошел спокойно на свое место, и в обычное для священнослужителей время причастился св. Таин. После обеда, возблагодарив старца Исаию за данное благословение, на ночь опять возвратился в свою пустынную келью.

Рассказ о сем до настоящей поры сохраняется с небольшими изменениями в самой Саровской обители. Знавшие лично о. Серафима говорят, что разговор со старцем Исаией происходил не во второй день Рождества Христова, а на пятой неделе Великого поста в субботу, в день Похвалы Пресвятой Богородицы; что уже через неделю после благословения о. Серафим, сходя с своей горы через овраг, нашел будто бы кто нарочно сбил с дерев сучья и завалил ими тропинку; что это обстоятельство он принял за изволение Божие на свою молитву. Разности в двух этих сказаниях так маловажны, что не уничтожают существо самого события. Устранивши разноречия, мы должны оставить за несомненное, что о. Серафим молил Бога и Пресвятую Богородицу о запрещении женщинам восходить на его гору; что было дано какое-нибудь знамение на его молитву; что настоятель со своей стороны благословил образом Пресвятой Богородицы его желание. Тогда о. Серафим сам завалил колодами тропинку к себе и не только женщинам, но и вообще сторонним людям вход к нему совершенно закрыт был.

В этот период подвижничества о. Серафим носил постоянно одну одежду, самую простую, и так сказать, убогую: на голове была поношенная камилавка, на плечах балахон из белого полотна, руки в кожаных рукавицах, ноги обуты были в кожаные бахилы, вроде чулок, поверх которых надевались еще лапти. На балахоне висел крест, тот самый, которым благословила его благочестивая мать, отпуская из дома, а за плечами лежала сумка, в которой подвижник неразлучно всегда носил при себе св. Евангелие.

Не было ли это в мыслях о. Серафима видимым знамением и научением его в том, что он, как добрый подвижник Христов, всегда должен носить крест свой, отрекшись от мира, и что изображенное в Евангелии иго Христово благо и бремя Его легко есть? Изображая подвижническую жизнь о. Серафима, мы не сомневаемся, что ношение креста и Евангелия не имело другого смысла.

Какие подвиги нес о. Серафим в своей пустынной кельи; сколь разнообразны и тяжки они были; в какой мере они высоки были и спасительны – вполне то известно Господу Богу; то осталось глубокой тайной сокровенного сердца подвижника. Мы изобразим здесь лишь те деяния и труды, которые усмотрены были современниками, так сказать, сквозь ограду его пустыни. Но и в этих подвигах усматривается связь и последовательность: о. Серафим от меньших духовных дел и легчайших переходил к большим и труднейших, пока наконец не принял нового направления жизни, состоявшего в совершенном затворничестве.

Видимые подвиги о. Серафима в это время состояли из трудов телесных, чтения книг и молитвословий.

Телесные труды, по различию времени теплого и холодного, были различны. В холодную пору нужно было отапливать келью; старец своими руками приготовлял дрова, носил в хижину и согревал ее. Кроме труда телесного в этом случае он добровольно переносил холод и мороз; ибо одежда у него и на зимнее время оставалась та самая, в которой мы уже видели его. Летом же он возделывать гряды на своем пустынном огороде. Чтобы удобрить землю, он ходил в жаркие дни на болотистые места, там собирал мох и носил на гряды. Так как в низменные места он входил без одежды, препоясав лишь чресла свои, то насекомые жестоко уязвляли тело его, отчего оно опухало, по местам синело и запекалось кровью. Старец добровольно терпел эти язвы, Господа ради, имея на то примеры в деяниях св. подвижников древнего времени Православной церкви. Каждое лето, удобряя землю мхом, о. Серафим возделывал без стороннего пособия гряды, сажал на них семена, поливал землю, очищал от худой, в пищу негодной, травы и произращал некоторые овощи, употребляя их для подкрепления сил своих. В жизни старого подвижника эти занятия, упражняя тело, имели притом нравственное значение: они послужили старцу к уврачеванию боли в ногах, которая выставлена была поводом к удалению в пустыню. С телесным упражнением сил старец входил в состояние благодушия, которое изливалось в пении священных песней. Бывши всегда внимательным, владея счастливой памятью, он знал наизусть множество церковных песней, которыми и освежал свой дух среди однообразия телесных занятий.

В разные церковные праздники и воскресные дни, воспоминая священные события, он певал разные священные песни. Но близкие к о. Серафиму замечали, что некоторые песнопения, имеющие наибольшее приложение к местности и уединенному его доброделанию, слышались чаще других и были любимым его пением. Таковы, например: а) «Всемирную славу», песнь, который о. Серафим певал в честь Пресвятой Богородицы, считая Ее покровительницей своей пустыни; б) Пустынным непрестанное Божественное желание бывает, мира сущим суетного кроме, – чудный антифон, в прекрасной картине представляющий пустынную жизнь и воскриляющий душу пустынника к небесным вещам; в) Иже от несущих вся приведый, Словом созидаемая, совершаемая Духом, – песнь, возносящая душу к великому делу любви Божией, творению мира и человека; г) Водрузивый на ничесом же землю повелением Твоим и т. п. Так самые простые занятия возвышали дух подвижника в нравственному настроению и церковнобиблейскому миросозерцанию. В каждом предмете, в каждом делании он видел сокровенное отношение их к духовной жизни и поучался. Отсюда замечались явления такого рода. Отец Серафим, занимаясь какой-либо работой в огороде или на пчельнике, или в лесу, незаметно для себя, на некоторый срок, прерывал ее; орудия работы падали из рук; руки опускались; глаза придавали лицу чудный характер самоуглубления; старец всей душой погружался в самого себя, умом уходил в небо и витал в Богосозерцании. Никто не смел в эти вдохновенные минуты нарушить его сладкой тишины; с благоговением каждый взирал на старца и тихо скрывался из очей его.

Какой же, стало быть, религиозно-целостный взгляд на природу выработал в душе своей старец Серафим в своей иноческой жизни? И не был ли он, по всей точности, в наше время представителем самого существа древлеправославного иночества, которое значительную часть своего духовного дела поставляло в духовных умосозерцаниях, так много способствующих к очищению ума и сердца?

Чтобы постоянно держать себя на степени пустыннического созерцания, чтобы простираться все выше и выше в духовном совершенствовании, о. Серафим сверх телесных трудов предавался возвышеннейшим занятиям ума и сердца и читал много книг. Самой первой книгой для него было теперь Священное Писание, и в нем св. Евангелие, которое он и носил всегда при себе. Постоянная подвижническая жизнь, чтение многих отеческих писаний, изучение содержания богослужебных книг, молитвенное собеседование с Богом, озарили ум его таким светом, что он ясно понимал смысл слова Божия. Постоянным правилом его в пустыне было ежедневно прочитывать с изъяснением для себя по несколько зачал из Евангелия и Апостола. Любил он также для живейшего представления событий читать св. Евангелие на тех местах, которые, как мы видели, носили в пустыне его название святых мест. Так, в Вифлеемском своем вертограде, созерцая умом Богомладенца, повитого в яслях нас ради, он пел, подражая силам небесным: слава в вышних Богу, и на земли мир в человецех благоволение. Остановившись на берегу Саровки, как бы при водах Иордана в Вифаваре, о. Серафим читал об Иоанне Крестителе, внимал проповеди его о покаянии и приближении царства Христова и воспоминал крещение Спасителя во Иордане. Нагорную беседу Христа Господа о девяти сладчайших обетованиях блаженства он слушал на одной горе, лежащей у Саровской реки, а там на другой возвышенности, названной горой Преображения, он созерцал в мысленном соприсутствии со св. апостолами славу преобразившегося Господа. Забравшись в густоту дремучего Саровского леса, он воспоминал по Евангелию моление Господа о чаше и тронутый до глубины души внутренними Его страданиями, проливал слезные молитвы о своем спасении. В одном месте при значительном разливе Саровки, как бы на берегу Тивериатского озера, он читал Евангелие о явлении Господа по воскресении ученикам, беседе с ними и о чудной ловитве рыб (Ин. 21, 1-14). На так названной горе Олеанской он созерцал славу Вознесения Христова на небо и Его седение одесную Отца. Так и естественное откровение Божие или природа, вместе с богооткровенным глаголом св. Троицы, служило благочестивому подвижнику в своей мере путем к духовному восхождению и совершенству. Тот не подивится нимало настоящему сказанию, кто знает что природа со всеми ее явлениями получила бытие свое от Бога и что в числе ее назначений лежит мысль Божия – способствовать восхождению людей к Господу. Кроме св. Писания о. Серафим искал себе мудрости в творениях св. отцов Православной церкви, и на этот раз душа его ограничивалась писаниями собственно подвижнического содержания, таковы, как творения Иоанна Лествичника, преподобного Варсонофия, Ефрема и Исаака Сириных, Маргарит и другие. Чтение слова Божия и писаний духовных о. Серафим считал делом весьма важным в духовном совершенствовании христианина, в его восхождении к небу и соединении с Богом. Это он называл снабдением души, и свои мысли о сем изложил в особом трактате под названием: «Чем должно снабдевать душу»7.

Таким образом в пустынном уединении о. Серафим прочитал все св. Писание с разумением. Теперь он искал в нем не одной истины, но и теплоты духа: слезы умиления нередко орошали его ланиты. Мир душевный и дар глубокого ведения слова Божия были наградой от Бога за сей труд. «Очень полезно, – говорил он, – заниматься чтением слова Божия в уединении и прочитать всю Библию разумно. За одно такое упражнение, кроме добрых дел, Господь не оставит человека Своей милостью, но исполнит его дара разумения».

Третьим занятием о. Серафима в пустыне были молитвословия. С ним находилась Псалтирь с восследованиями. Подвижник совершал по ней ежедневно монашеское правило по чину первых, строгих пустынножителей. Так около полуночи, вставши от сна, он совершал правило Пахомия Великого, читал утренние молитвы, пел полунощницу, утреннюю и читал первый час. При наступлении девятого часа он читал часы третий, шестой, девятый и проходил чин изобразительных. По вечеру он читал вечерню и малое повечерие. При наступлении ночи творил монастырское правило с молитвами на сон грядущим. Часто также вместо вечернего правила полагал по тысяче поклонов за один раз. Сон его во время ночи был непродолжительный. Сверх того он занимался псалмопением сперва по уставу св. Пахомия Великого, а потом применительно к сему уставу составил свое чинопоследование, которое известно под именем келейного правила, которое также показано в прибавлении. Эти молитвословия старец Серафим уходил совершать также на места, которые в духовном смысле носили названия св. мест. Так часы третий, шестой и девятый с чином изобразительных, в которых сосредоточено воспоминание страданий и смерти Христовой, он любил совершать уединенно на своей Голгофе. Здесь он очами веры видел как Господь наш Иисус Христос пригвожден был ко кресту, как Он, пострадав, умер на кресте и был погребен. Старец по собственному духовному опыту знал все препятствия, какие испытывает человек на пути молитвенного восхождения и впоследствии, в беседах с другими, указывал первые средства к устранению их; ведал все образы и степени молитвы и сам восходил не только до подвига так называемой умной молитвы, но и до самой высокой на земле высоты молитвенного созерцания, в которой человек, подобно Стефану архидиакону, Григорию Паламе и другим, сподобляется небесных видений и откровения. «Когда ум и сердце, – говорил он, – соединены будут в молитве и помыслы не рассеяны, тогда сердце согревается теплотой духовной, в которой воссияет свет Христов, исполняя мира и радости всего внутреннего человека».

Провождая жизнь в уединении, трудах, чтении и молитве о. Серафим соединял с этим пост и строжайшее воздержание. По началу своего поселения в пустыне он питался хлебом более всего черствым и сухим; хлеб обыкновенно он брал с собой по воскресеньям на целую неделю. Есть сказание, что из этой недельной порции хлеба часть уделял он пустынным животным и птицам, которые были приласканы старцем, очень любили его и посещали место его молитвословий. Также он употреблял овощи, добываемые трудами рук его в пустынном огороде. С тем и устроен был огород сей, чтобы ему не обременять ничим же обители и по примеру великого подвижника ап. Павла питаться, делающе своими руками (4, 12). Впоследствии времени он приучил свое тело к такому воздержанию, что не стал вкушать и хлеба насущного, а по благословению настоятеля Исаии, питался одними овощами своего огорода. Это были картофель, свекла, лук и трава, называемая снить. В течение же первой недели Великого поста он вовсе не принимал пищи до причащения св. Таин в субботу. Еще через несколько времени воздержание и постничество о. Серафима дошли до неимоверной степени. Совсем переставши брать хлеб из обители, он жил без всякого содержания от ней в течение более двух лет с половиной. Братия, удивляясь, недоумевали, чем мог питаться старец во все это время, не только летом, но и зимой. Он же тщательно укрывал свои подвиги от воззрения людей. Но пред смертью в разговоре от 20 мая 1832 года с одной доверенной особой, которая тогда же и записала свою беседу, о. Серафим открыл это, начавши так:

– Ты знаешь снитку? Я рвал ее, да в горшочек клал; немного вольешь, бывало, в него водицы и поставишь в печку – славное выходило кушанье.

– Я спросила его о снитке, что это значит? За притчу ли это принять или что действительное? Он отвечал: «Экая ты какая! Разве не знаешь травы снить? Я это тебе говорю о самом себе. Я сам это себе готовил кушанье из снитки».

Я спросила его как зиму он ее кушал и где брал?

Он отвечал: «Экая ты какая! На зиму я снитку сушил и этим одним питался, а братия удивлялись чем я питался! А я снитку ел… И о сем я братии не открывал, а тебе сказал».

Я спросила: а долгое ли время он кушал ее?

Он дал мне точный ответ и на это. Но я забыла без скольких именно дней он вкушал тысячу дней одну снитку. Только помню что более двух с половиной лет, неотступно три года, он питался одной сей травой».

По будням, спасаясь в пустыне, о. Серафим накануне праздников и дней воскресных являлся в обитель, слушал вечерню, всенощное бдение и за ранней литургией в больничной церкви св. Зосимы и Савватия причащался св. Христовых Таин. Затем до вечерни он принимал в монастырской кельи приходивших к нему по нуждам духовным из монастырской братии. Во время вечерни, когда братия оставляли его, он взяв с собой хлеба на неделю, удалялся в свою пустыню. Всю первую неделю Великого поста он проводил в обители. В эти дни он говел, исповедывался и причащался св. Таин. Духовником его с давнего времени был строитель старец Исаия.

Так проводил старец дни свои в пустыне! Другие пустынножители, имена которых мы упоминали уже, имели при себе по одному ученику, которые и служили им. О. Серафим жил в совершенном одиночестве. Некоторые из саровской братии пытались сожительствовать с о. Серафимом в пустыне и были приняты им; но ни один из них не мог вынести трудностей пустыннического жития; ни в ком не нашлось столько нравственной крепости чтобы явиться в качестве ученика подражателем подвигов о. Серафима. Благочестивые попытки их, принося пользу душе, не увенчивались полным успехом; и те, которые поселялись было с о. Серафимом, возвращались опять в обитель.

Также многие из Саровской братии временно приходили к нему в пустыню. Одни просто хотели посетить его, а другие являлись по нужде в советах и наставлениях. Старец хорошо различать людей. От некоторых он удалялся, желая сохранить молчание, а имеющим нужды до него не отказывал в духовной пище, с любовью руководствуя их к истине, добродетели и благоустроению жизни. Из постоянных посетителей о. Серафима известны схимонах Марк и иеродиакон Александр, также спасавшийся в пустыне. Первый бывал у него два раза в месяц, а последний – однажды. О. Серафим охотно беседовал с ними о разных душеспасительных предметах. На сердце их с особенной глубиной напечатлелась беседа о непрестанной внутренней или умной молитве, ее силе и значении, – учение, которое известно стало о. Серафиму не из книг, а из собственного опыта жизни. Краткий образчик этой беседы мы находим в следующем наставлении о. Серафима о молитве.

«Истинно решившиеся служить Господу Богу должны упражняться в памяти Божией и непрестанной молитве ко Иисусу Христу, говоря умом: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго; в часы же послеобеденные можно говорить сию молитву так: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Богородицы помилуй мя грешнаго; или же прибегать собственно к Пресвятой Богородице, моляся: Пресвятая Богородице спаси нас; или говорить поздравление ангельское: Богородице Дево радуйся! Таковым упражнением при охранении себя от рассеяния и при соблюдении мира совести можно приблизиться к Богу и соединиться с ним. Ибо по словам св. Исаака Сирина, кроме непрестанной молитвы мы приблизиться к Богу не можем (Сл. 69, лис. 142).

«Виды молитвы весьма хорошо изъяснил св. Симеон, новый Богослов (Симеон. нов. Богосл. русск. пер. слово 68).

«Достоинство же молитвы ясно определил св. Златоуст: велие, – говорит он, – есть оружие молитва, сокровище неоскудно, богатство никогда же иждиваемо, пристанище не бурное, причина тишины и множеству благих дел корень, источник и мати есть» (Маргар. сл. 5 о непостижимом).

«В церкви на молитве стоять полезно с закрытыми очами, во внутреннем внимании: открывать же очи разве тогда, когда уныешь или сон будет отягощать тебя и склонять к дреманию; тогда очи обращать должно на образ и на горящую перед ним свечу.

Если в молитве случится плениться умом в расхищение мыслей, то должно смириться пред Господом Богом и просить прощения, говоря: согреших, Господи, словом, делом, помышлением и всеми моими чувствы.

Посему всегда должно стараться чтоб не предавать себя рассеянию мыслей; ибо через сие уклоняется душа от памяти Божией и любви Его, по действию диавола, как говорит св. Макарий: все супостата нашего тщание есть, да мысль нашу от памятования о Боге и страха и любви отвратить» (Сл. 2, гл. 15).

«Когда же ум и сердце соединены будут в молитве и помыслы души не рассеяны, тогда сердце согревается теплотой духовной, в которой воссиявает свет Христов, исполняя мира и радости всего внутреннего человека.

О всем мы должны благодарить Господа и предавать себя Его воле; должны также представлять Ему все свои мысли, слова и деяния и стараться, чтобы все служило только к Его благоугождению».

Несмотря на редкость посещений, пустынножителям Марку и Александру приходилось находить о. Серафима совершенно погруженным в богомыслие. В таком случае, не решаясь нарушать его духовных занятий, они ожидали, неведомо для старца, окончания их. Случалось и так, что, пождав около часа, они не получали свидания с ним, уходили в свои места, и, имея такой живой урок подвижничества пред собой, сами с вящшим усердием предавались духовным подвигам.

Из посторонних посетителей о. Серафима в это время особенно известен один Нижегородской губернии диакон, впоследствии иеромонах и подвижник Тимон. Он происходил из духовного звания, окончил полный курс учения в Нижегородской семинарии и был человек образованный. Влияние духовной науки развило в нем, кроме умственных дарований, чувство благочестия с характером аскетическим. Однако же обстоятельства понудили его жениться, хотя и сверх его желаний. Потом он хиротонисан был во диакона. Но в скором времени Господь разрешил его от уз брачных: немного поживши, супруга его скончалась. Оставшись свободным, этот о. диакон часто ходил в Саровскую пустынь. Тут он сблизился с пустынножителями о. Серафимом и Марком. Старцы, видя его искреннее усердие к богоугодному житию, охотно приняли его в свое руководство и были его наставниками и учителями. Слова их падали на добрую землю. О. диакон поступил в монашество и в сане иеродиакона был экономом при архиерейском доме. Нижегородский преосвященный желал посвятить его в иеромонаха. Но «аз, – говорил о себе Тимон, – никак не соглашался, потому что все желание мое было в пустыне жить одному, с единым Богом». Спустя много лет преосвященный послал его в городской монастырь строителем. Однажды, приехавши в монастырь для служения, архиерей сказал, что неприлично быть иеродиакону строителем, и хиротонисал его во иеромонаха, хотя он и не искал этого. «Аз же, – говорил о. Тимон, – пожелал на покой в Костромскую епархию, в Кривозерский монастырь, который и прежде знал». Святейший Синод его уволил от монастыря, а игумен Кривозерский благословил ему поселиться во внутренней пустыне, где он прожил один почти двадцать лет. Близ того места, где была внутренняя пустынь о. Тимона, стоял монастырский хутор и небольшая старая церковь. С хутора доставляли пустыннику пищу. Потом «грех моих ради великих, – повествовал о. Тимон, – повелел Господь мне из пустыни выйти на хутор, жить там и основать монастырь. Но аз никак не хотел разлучиться с пустыней и попротивился Господу своему. За то меня Господь наказал: разбил меня паралич, и аз лежал как мертвый. Приехали монастырские работники за лесом и, привезши мне пищи, нашли меня без памяти и без языка, и всего разбитого и взяли меня и привезли на хутор. Но Господь Бог мой чудесно меня исцелил в скором времени, яко николи же был болен. И аз благодарил Господа Бога моего и более противиться воле Божией не стал и остался на том месте жить и Господь благословил место сие. И аз, в помощью Божией, в скором времени устроил сию обитель». Обитель эта называется ныне Надеевской пустыней и состоит в Костромской епархии8.

Если же вне пустынной келии своей старец неожиданно встречал кого-либо в Саровском лесу, то обыкновенно не вступая в беседу, со смирением кланялся ему и удалялся прочь: «От молчания никто никогда не раскаивался», – говорил он впоследствии в своих наставлениях. На людей лично не знавших о. Серафима, такая внезапная встреча с ним в пустынной местности, при его костюме, производила чудное впечатление, никогда неизгладимое и нередко научала их добродетели, не менее самой его беседы. Строгости его жизни и отношений к другим соответствовали и первые опыты его учения в духе подвижническом, отличающиеся верностью мысли, краткостью и силой выражения:

«Совершенная любовь к Богу, – учил он, – соединяет любящих с Богом, и между собой взаимно; ум, стяжавший духовную любовь, ничего несогласного с любовью не мыслит.

Уединение, молитва, любовь и воздержание суть четырехсоставная колесница, возносящая дух на небо.

Истощай тело свое постом и бдением – и отразишь мучительный помысл сладострастия.

Как дело Божие правит миром: так дело души – управлять телом.

Похоть истребляется страданием и скорбью или произвольной, или посылаемой Промыслом.

Какой мерой меришь своему телу, в такой же мере воздаст тебе Бог праведное воздаяние ожидаемых благ.

Бог есть неложный обещатель будущих благ; веруя Ему подвижник желает будущего, как бы уже настоящего.

Если ум, совершенно забывая здешнее, более и более старается узнать будущее, это знак, что он живет в благих ожиданиях.

Хорошо бесстрастие: сам Бог дает и утверждает это состояние в душах боголюбящих.

Не будь нерадив в деятельной жизни – и просветится ум твой; сам Бог обещает это: сокровища невидимая, сокровенная отверзу тебе (Исаии 45).

Уединение и молитва – великие средства к добродетели: очищая ум, они делают его прозорливым.

Подвижничество требует терпения и великодушия: ибо миролюбие искореняется только долговременным трудолюбием.

Кто переносит с молитвой удары невольных искушений, тот делается смиренным, благонадежным и опытным.

Терпение есть трудолюбие души, а трудолюбие состоит и в добровольных трудах и в перенесении невольных искушений. Ум, получивший некоторую часть бесстрастия, иногда бывает непоколебим, но без дел неопытен.

Кому дана вера, от того требуется воздержание, которое, укоренясь, рождает терпение – навык многотрудный. Знаком терпения служит любовь к трудам; опираясь на них, ум надеется получить обетование будущих благ.

Обещание будущих благ привязывает ум к ожидаемому, так что мы забываем и отвергаем настоящее».

Видя столь искреннее, усердное и, поистине, высокое подвижничество старца о. Серафима, диавол, исконный враг всякого добра, вооружился против него разными искушениями. По своей хитрости, начиная с легчайших, он сперва наводил на подвижника разные страхования. Так по сказанию одного почтенного летами иеромонаха Саровской пустыни, однажды во время молитвы он услышал вдруг за стенами келии вой зверя; потом, точно скопище народа, начали ломать дверь келии, выбили у двери косяки и бросили к ногам молящегося старца претолстый кряж (отрубок) дерева, который восьмью человеками с трудом был вынесен из келии. В другие разы и днем, особенно же ночью, во время стояния на молитве, ему видимо вдруг представлялось, что келия его разваливается на четыре стороны и что к нему со всех сторон рвутся страшные звери с диким и яростным ревом и криком. Иногда вдруг являлся пред ним открытый гроб, из которого вставал мертвец.

Так как старец не поддавался страхованиям, диавол воздвигал на него жесточайшие нападения. Так он, по Божию попущению, поднимал его на воздух и оттуда с такой силой ударял об пол, что если бы не ангел-хранитель, самые кости от таких ударов могли бы сокрушиться. Но и этим не одолел старца. Вероятно при искушениях он духовным оком своим, проникавшим в горний мир, видел самых злых духов. Может быть духи злобы и сами видимо в телесных образах являлись ему, как и другим подвижникам… По крайней мере заметно, что старец точно видал злых духов. Ибо один мирянин в простоте сердца спрашивал его:

«Батюшка! Видали ль вы злых духов?»

Старец с улыбкой отвечал:

«Они гнусны. как на свет ангела взглянуть грешному невозможно, так и бесов видеть ужасно: потому что они гнусны».

Все видения, искушения и нападения врага старец побеждал силой крестного знамения и молитвами. После них долгое время он пребывал мирно в своей пустыне, благодаря Господа за сей мир и спокойствие.

Духовное начальство знало о. Серафима и понимало, как полезно было бы для многих сделать такого старца аввою, настоятелем где-нибудь в обители. Открылось в 1796 г. место архимандрита в городе Алатыре. О. Серафима предназначили было туда настоятелем с возведением в сан архимандрита. В прошлом и в текущем столетиях Саровская пустынь не раз давала из своей братии хороших настоятелей в другие обители. Но старец Серафим убедительнейше просил тогдашнего Саровского настоятеля Исаию отклонить от него это назначение. Одно это обстоятельство не довольно ли доказывает, что о. Серафим искал в монашестве спасения души и точно хотел быть подвижником в истинном и подлинном смысле сего слова? Строителю Исаии и братии Саровской жаль было отпустить от себя старца Серафима, усердного молитвенника и мудрого наставника. Желания обеих сторон сошлись вместе: все стали просить другого иеромонаха из Сарова же, старца Авраамия, принять на себя звание архимандрита в Алатырский монастырь, и брат единственно из повиновения, принял на себя это звание.

Видя смиренномудрие старца Серафима, диавол воздвиг на него большое гонение, поднял в его душе мысленную брань и поддерживал борьбу эту с таким натиском и силой, от которых пал некогда великий во отцех Феофил, эконом Аданской церкви (см. Четьи-Минеи 23 июля). В тяжком душевном обстоянии старец Серафим обратился к Господу подвигоположнику нашего спасения Иисусу Христу и Пречистой Его Матери, а сам решился усилить свои иноческие труды, чтобы при помощи свыше, разрушить страшные козни диавола, повергавшие его в уныние. Благословясь, он принял на себя новый высший молитвенный подвиг.

В глухом лесу на половине пути от келии к монастырю, лежал необыкновенной величины гранитный камень. Вспомнив о трудном подвиге св. столпников о. Серафим решился принять участие в подвижничестве сего рода. Для сего он восходил, чтобы не быть ни от кого видимым, в ночное время на этот камень для усиления молитвенного подвига. Молился он, обыкновенно, или на ногах, или стоя на коленах, с воздетыми вверх, подобно св. Пахомию, руками, взывая мытаревым гласом: Боже, милостив буди ми грешному. Чтобы уравнять ночные подвиги дневным, о. Серафим и в келии имел камень. На нем он молился во время дня с утра до вечера, оставляя камень только для отдохновения от изнеможения сил и для подкрепления себя пищей. Такого рода молитвенный подвиг он нес по временам в течении тысячи суток.

Моление о. Серафима на камне


В наставлениях своих о. Серафим всегда говорил, что «хотя все старание надо иметь о душе, тело же подкреплять для того только, чтобы оно способствовало к подкреплению духа, но если самовольно изнурим свое тело до того, что изнурится и дух, то такое удручение будет безрассудное, хотя бы сие делалось для снискания добродетели». Так светло смотрел о. Серафим на подвижническую жизнь! Так он и действовал! От стояния на камнях, от трудности этого молитвенного подвига тело его очень заметно изменилось, в ногах возобновилась болезнь, которая с этого времени до кончины дней не переставала мучить его. Отец Серафим понял, что продолжение таких подвигов повело бы к изнурению сил духа и тела, и оставил моление на камнях. Подвиги сии он проходил в такой тайне, что ни одна душа человеческая не ведала о них и не догадывалась. К бывшему после Исаии игумену Нифонту был тайный запрос об о. Серафиме от епископа тамбовского. В бумагах обители сохранился черновой отзыв Нифонта, в котором настоятель отвечал: «О подвигах и жизни о. Серафима мы знаем; о тайных же действиях каких, также и о стоянии 1000 дней и ночей на камне, никому не было известно». При кончине дней своих, чтобы не остаться загадкой для людей, по подобию других подвижников, в числе прочих явлений своей жизни, он, в назидание слушателям, рассказал и о сем подвиге некоторым из братий.

Один из слушателей этого рассказа, будучи подвигнут удивлением к подвигам моления на камнях, заметил, что это свыше сил человеческих.

Подвижник в объяснение совершенной возможности дела заметил со смирением: «Св. Симеон Столпник сорок семь лет стоял на столпе; а мои труды похожи ли на его подвиг?»

Собеседник же с своей стороны прибавил: «В этом подвиге, конечно, для тебя ощутительна была помощь благодати укрепляющей?»

– Да, – отвечал старец: иначе сил человеческих не достало бы… Внутренне подкреплялся и утешался я этим небесным даром, нисходящим свыше от Отца светов.»

Потом, немного помолчав, прибавил: «Когда в сердце есть умиление, то и Бог бывает с нами».

В последних словах против воли старца высказался дух его моления. Он молился с умилением и молитвы его были так близки к Богу, что он ощущал в себе присутствие Божие и укреплялся благодатным даром сего чувства.

Камни, на которых подвизался о. Серафим, доселе сохраняются, как увидим ниже, и некоторое время после смерти его оставались на своих местах, где лежали. Братия обители и богомольцы ходили видеть их, так что в пустынь Серафимову, вместо прежней тропинки, впоследствии открылась просторная дорога, по которой ездили экипажи. Многие отбивали и брали себе частички от его камней. В некоторых благочестивых домах встречаются эти частицы с изображением на них о. Серафима, стоящего на коленях в молитвенном положении.

Во всех искушениях и нападениях на о. Серафима диавол имел целью удалить его из пустыни. Однако же все усилия врага остались безуспешными: он был побежден, отступил со стыдом от своего победителя, но в покое его не оставил. Изыскивая новые меры к удалению старца из пустыни, злой дух начал воевать против него через злых людей. 12-го сентября 1804 года подошли к старцу три неизвестные ему человека, одетые по-крестьянски. Отец Серафим в это время рубил дрова в лесу. Крестьяне, нагло приступив к нему, требовали денег, говоря, что «к тебе ходят мирские люди и деньги носят». Старец сказал: «Я ни от кого ничего не беру». Но они не поверили. Тогда один из пришедших кинулся на него сзади, хотел свалить его на землю, но вместо того сам упал. От этой неловкости злодеи несколько оробели, однако же не хотели отступить от своего намерения. О. Серафим имел большую физическую силу и, вооруженный топором, мог бы не без надежды обороняться. Эта мысль и мелькнула было мгновенно в его уме. Но он вспомнил при сем слова Спасителя: вси приемшии нож, ножем погибнут (Мф. 26, 52), не захотел сопротивляться, спокойно опустил на землю топор и сказал кротко, сложивши крестообразно руки на груди: «Делайте, что вам надобно». Он решился претерпеть все безвинно Господа ради. Тогда один из крестьян, поднявши с земли топор, обухом так крепко ударил о. Серафима в голову, что у него изо рта и ушей хлынула кровь. Старец упал на землю и пришел в беспамятство. Злодеи тащили его к сеням келии по дороге, яростно продолжая бить, как звероловную добычу, кто обухом, кто деревом, кто своими руками и ногами, даже поговаривали и о том, не бросить ли старца в реку?.. А как увидели, что он уже был точно мертвый, то веревками связали ему руки и ноги и, положив в сенях, сами бросились в келию, воображая найти в ней несметные богатства. В убогом жилище они очень скоро все перебрали, пересмотрели, разломали печь, пол разобрали, искали, искали, и ничего для себя не нашли: видели только у него св. икону, да попалось несколько картофелю. Тогда совесть сильно заговорила у злодеев, в сердце их пробудилось раскаяние, что напрасно, без всякой пользы даже для себя, избили благочестивого человека, какой-то страх напал на них и они в ужасе бежали вон.


Место камня, на котором о. Серафим молился 1000 ночей


Между тем о. Серафим от жестоких смертных ударов едва мог придти в чувство, кое как развязал себя, поблагодарил Господа, что сподобился ради Его понести раны безвинно, помолился, чтобы Бог простил убийц и, проведши ночь в келии в страданиях, на другой день с большим трудом, однако же сам пришел в обитель во время самой литургии. Вид его был ужасен! Волосы на бороде и голове были смочены кровью, смяты, спутаны, покрыты пылью и сором; лицо и руки избыти; вышиблено несколько зубов; уши и уста запеклись кровью; одежды измятые, окровавленные, засохли и по местам пристали к ранам. Братия, увидев его в таком положении, ужаснулись и спрашивали; что с ним такое случилось? Ни слова не отвечая, о. Серафим просил пригласить к себе настоятеля о. Исаию и монастырского духовника, которым в подробности и рассказал все случившееся. И настоятель и братия глубоко опечалены были страданиями старца. Таким несчастием о. Серафим вынужден был остаться в монастыре для поправления здоровья. Диавол, воздвигший злодеев, по-видимому, торжествовал теперь победу над старцем, воображая, что навсегда изгнал его из пустыни. Первые восемь суток были для больного очень тяжки: не принимая ни пищи, ни воды, он не имел и сна от нестерпимой боли. В монастыре не надеялись, чтобы он пережил свои страдания. Настоятель, старец Исаия, на седьмой день болезни, не видя перелома к лучшему, послал в Арзамас за врачами. Освидетельствовавши старца, врачи нашли болезнь его в следующем состоянии: голова у него была проломлена, ребра перебиты, грудь оттоптана, все тело по разным местам покрыто смертельными ранами. Удивлялись они как это старец мог остаться в живых после таких побоев. По старинной методе лечения врачи считали необходимым открыть кровь больному. Настоятель, зная, что больной и без того много потерял ее от ран, не соглашался на эту меру, но по настоятельному убеждению консилиума врачей, решился предложить о том о. Серафиму. Консилиум опять собрался в келии о. Серафима; он состоял из трех врачей; с ними было три подлекаря. В ожидании настоятеля они опять осмотрели больного, долго на латинском языке рассуждали между собой и положили: пустить кровь, обмыть больного, к ранам приложить пластырь, а в некоторых местах употребить спирт. Согласились также на счет того, что помощь необходимо подать как можно скорее. О. Серафим с глубокой признательностью в сердце примечал их внимательность и попечение о себе. Когда все это происходило, вдруг повестили: «Отец настоятель идет, идет отец настоятель!» В эту минуту о. Серафим уснул: сон его был краткий, тонкий и приятный. Во сне увидел он дивное видение. Подходит к нему с правой стороны постели Пресвятая Богородица в царской порфире, окруженная славой. За ней следовали св. апостолы Петр и Иоанн Богослов. Остановясь у одра Пресвятая Дева перстом правой руки показала на больного и, обратясь пречистым ликом своим в ту сторону, где стояли врачи, произнесла: «Что вы трудитесь?» Потом опять, обратясь лицом к старцу, сказала: «Сей от рода нашего» и кончилось видение, которого присутствующие не подозревали. Когда вошел настоятель, больной опять пришел в сознание. Отец Исаия с чувством глубокой любви и участия предложил ему воспользоваться советами и помощью врачей. Но больной, после стольких забот о нем, при отчаянном состоянии здоровья своего, к удивлению всех, отвечал, что он не желает теперь пособия от людей, прося отца настоятеля предоставить жизнь его Богу и Пресвятой Богородице, истинным и верным врачам душ и телес. Нечего было делать, оставили старца в покое, уважая его терпение и удивляясь силе и крепости веры. Он же от дивного посещения исполнился неизреченной радости и сия радость небесная продолжалась часа четыре. Потом старец успокоился, вошел в обыкновенное состояние, почувствовал облегчение от болезни, сила и крепость стали возвращаться к нему; встал он с постели, начал немного ходить по келии и вечером в девятом часу подкрепился пищей, вкусил немного хлеба и белой квашенной капусты. С того же дня он опять стал понемногу предаваться духовным подвигам.

Еще в прежнее время о. Серафим, занимаясь однажды работами в лесу, при порубке дерева был придавлен им и от этого обстоятельства потерял свою естественную прямоту и стройность, сделался согбенным. После нападения разбойников, от побоев, ран и болезни согбенность еще больше увеличилась. С сего времени он начал ходить подкрепляясь топориком, мотыгою или палкой. Так эта согбенность, это уязвление в пяту служили всю жизнь венцом победы великого подвижника над диаволом.

Со дня болезни старец Серафим провел в монастыре, не видя своей пустыни, около пяти месяцев. Когда здоровье возвратилось к нему, когда он почувствовал себя опять крепким к прохождению пустыннической жизни, то просил настоятеля Исаию снова отпустить его из монастыря в пустынь. Настоятель же, по внушению братии, и сам искренно жалея старца, упрашивал было его остаться навсегда в монастыре, представляя возможным повторение подобных крайне несчастных случаев. Отец Серафим отвечал, что ни во что вменяет такие нападения и готов, подражая св. мученикам, страдавшим за имя Господне, даже до смерти перенести всякие оскорбления, какие бы ни случилось. Он боялся только душевных разбойников, твердо помня слово Спасителя: не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити, убойтеся же паче могущего и душу и тело погубили в геенне (Мф. 10, 28). Уступая христианской неустрашимости духа и любви к пустынножительству, о. Исаия благословил желание старца и старец Серафим снова возвратился в свою пустынную келию. Неизвестно каково было состояние его духа в первые минуты вторичного поселения в пустыне; но, зная его безграничную любовь к уединению, мы не ошибемся, если представим его в следующих словах св. Василия великого.

«О, уединенное житие! Дом учения небесного и божественного разумения училище, в котором Бог есть все, чему учимся. Пустыня – рай сладости, где и благоуханные цветы любви, то пламенеют огненным цветом, то блестят снеговидной чистотой, с ними же мир и тишина. Живя в низменных местах, они пребывают недвижимы от ветра. Тамо фимиам совершенного умерщвления не только плоти, но, что славнее, и самой воли; и кадило всегдашней молитвы, сладко сгорая, непрестанно вскипает огнем любви божественной. Там различные цветы добродетели, блистая различными украшениями, процветают благодатью неувядаемой красоты. О, пустыня, услаждение святых душ, рай неисчерпаемой сладости! Ты – пещь, в которой силу горящего пламени святые отроцы устужают молитвой, и горением веры угашают горящий вокруг себя пламень, в котором горят и стрелы и оковы, но окованные не сгорают. Только узы греха разрешаются и душа возводится к пению божественных хвалений, взывая: разширил еси уста моя! Тебе пожру жертву хвалы».

Таким образом диавол и в этой борьбе со старцем, с новым поселением его в пустыню, претерпел совершеннейшее поражение. Но ему готовился удар еще больший и страшнейший нежели какого он мог ожидать. Крестьяне, избившие старца, были найдены. Это были крепостные люди помещика Татищева Ардатовского уезда из села Кременок. Что же? Отец Серафим и сам простил их и настоятеля упрашивал не делать с них никакого взыскания. Также и помещику он писал, чтобы не наказывать их. «В противном случае, – говорил о. Серафим, – я оставляю Саровскую обитель и удаляюсь ни для кого неведомо в другие святые места». Также и с настоятелем говоря, он соглашался лучше чтобы его удалили из обители, нежели им нанесли какое-либо наказание. Так о. Серафим был незлобив! Такие обиды мог прощать врагам своим! Какое лучше это посрамление можно было нанести врагу, воевавшему против старца? О. Серафим, по заповеди Господа, простил врагов своих, предоставив отмщение Господу Богу. Гнев Божий действительно возгорелся над ними: в непродолжительном времени пожар истребил жилища их. Вразумление Божие в этом несчастии было так очевидно, по крайней мере для самих разбойников, что они пришли и со слезами раскаяния опять просили о. Серафима прощения и св. его молитв.

Из всей продолжительной и разнообразной борьбы с диаволом старец Серафим вынес основательный и верный взгляд на жизнь и труды пустынножителя, которыми приносил большую пользу другим во спасение души. Так один инок, намереваясь поселиться в совершенном уединении, пришел к о. Серафиму в пустынь и, волнуемый разными мыслями на счет пустынножительства, спросил его:

«Отче! Говорят некоторые, что удаление от общежительства в пустыню есть фарисейство, что перемением оказывается пренебрежение братии или еще бросается на нее осуждение. Как ты думаешь?»

Старец отвечал:

«Не наше дело судить других. А удаляемся мы из общества братства не из ненависти к нему, а более для того, что мы приняли и носим на себе чин ангельский, которому невместительно быть там, где словом и делом прогневляется Господь Бог. И потому мы, отлучаясь от братства, удаляемся только от слышания и видения того, что противно заповедям Божиим, как это случается неизбежно при множестве братии. Мы избегаем не людей, которые одного с нами естества и носят одно и то же имя Христово, но пороков, ими творимых, как и великому Арсению сказано было: бегай людей и спасешься (Четьи-Мин. 8 мая)».

Другому иноку после тщательного испытания было дано настоятелем благословение начать пустынническую жизнь. Настоятель писал и письмо к отцу Серафиму, прося его принять к себе этого инока и наставить на путь пустынной жизни. О. Серафим весьма ласково принял его и благословил ему построить себе пустынную келию неподалеку от своей. Когда инок стал еще прежде сего просить у него наставлений касательно пустынножительства, то старец по глубочайшему смирению, а еще скорее по великому благоразумию и опытности в этом деле ответствовал: «Я сам ничего не знаю». Потом, как бы желая удовлетворить любознанию инока, присовокупил: Спаситель сказал: научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим (Мф. 11, 29). По разуму св. Иоанна Лествичника, не от ангела или человека, но от самого Господа мы должны научаться.

Вообще он неохотно советывал другим поселяться в пустыне и в предостережение объяснил, что живущий в пустыне должен быть как бы распятым на кресте; что в монастыре иноки борются с противными силами, как с голубями, а в пустыне – точно как со львами и леопардами. А потому, если и склонялся на сторону пустынножительства, то никому не благословлял уединяться одному, а советовал отходить на пустынные подвиги двум или даже трем единонравным братиям. В доказательство он приводил всегда следующие слова из Писания: «блази два паче единаго, им же есть мзда блага в труде их: яко аще падается един от них, воздвигнет другий причастника своего: и горе тому единому, егда падет, и не будет втораго воздвигнути его: и вервь переплетена не скоро расторгнется» (Екк. 4, 9-12). «Брат от брата помогаем, яко град тверд и высок, укрепляется же, яко же основанное царство» (Притч. 18, 19).

Лучшим свидетельством верности и основательности взглядов о. Серафима на жизнь иноческую и пустынную служат его аскетические статьи, текст которых приведен ниже, каковы например о подвигах, о помыслах и плотских движениях, о хранении сердца, о мире душевном, о хранении мира душевного и т. под.

Господь Бог в награду за подвиги и победу над диаволом украсил о. Серафима даром прозорливости, действия которого обнаружились в первый раз именно здесь, в дальней пустыне. Один боголюбивый посетитель Саровской обители, пленившись ее священным благолепием, положил в душе своей решительное намерение вступить в нее для спасения себя в звании иноческом; но, возвратившись домой, он увлекся мирской жизнью, потом вступил в брак и имел двух детей. Совесть, однако же, напоминала ему обеты сердца, и он, прибыв снова в Саров как грешник, кланялся в ноги Саровским старцам в церкви после богослужения, прося их обсудить его вину, дать совет и благословение на поступление в обитель. Один из старцев присоветовал ему обратиться к о. Серафиму, который в то время спасался здесь, в дальней пустыне. Пришедши сюда и увидев о. Серафима, вышедшего из келии с заступом в руках, боголюбивый посетитель бросился к нему в ноги, умоляя дать ему благий совет в его душевном расстройстве и помолиться Господу, чтобы Он принял его на желанный путь иноческий. Выслушав его безмолвно, о. Серафим спросил: «Исполнишь ли ты по обету все иноческие правила?» Когда же он, забыв на этот раз о жене и детях, клялся быть даже до смерти верным исполнителем монастырских правил, изъявляя, сверх того, готовность и усердие понести какую-нибудь эпитимию, то старец Серафим, провидя возможность исполнения его обещаний, сказал: «Если ты точно по обету своему исполнишь все иноческие правила, то гряди с миром в путь твой!» С сими словами он благословил пришельца и отпустил от себя. Это был один из первых опытов прозорливости старца. Вскоре после беседы умерла жена, а за ней последовали и дети человека, желавшего иноческой жизни. И он, не связанный с миром никакими житейскими узами, пришел в Саровскую пустынь, в ней пострижен был в монашество и умер истинным иноком.

Весьма понятно, что о. Серафим по своим подвигам, по духовной опытности пользовался всеобщим уважением в Саровской обители. Преемник строителя Пахомия, старец Исаия, духовный отец и восприемник о. Серафима, очень почитал его, любил и дорожил его беседами. В удовлетворение таких чувств, он, когда был свеж, бодр и наслаждался здоровьем, нередко сам ходил в пустынь к о. Серафиму. В 1806 году Исаия, по старости лет и от трудов, понесенных для спасения себя и братии, сделался особенно слаб здоровьем и по собственному прошению уволился от обязанности и звания настоятеля. Жребий занять его место в обители по общему желанию братии пал на о. Серафима. Вот снова старец избирается на начальственные должности, но и на этот раз по своему смирению и из крайней любви к пустыне он отказался от предлагаемой почести. Тогда голосом всей братии настоятелем избран был старец Нифонт, исполнявший до того времени послушание казначея. Поступивши в число братии бывший настоятель Исаия еще год прожил на сей земле и все это время находился в болезни. Не могли по причине недугов своих ходить за шесть верст в пустынь к о. Серафиму, не желая и его отвлекать от сладкого пустынножительства, старец Исаия никак не хотел однако же лишиться утешения беседовать с ним. Братия по усердию возили в тележке бывшего своего настоятеля, больного старца, в пустынь, и о. Серафим своей беседой успокаивал восприемника и духовного отца своего и услаждал последние минуты его жизни. 4-го декабря 1807 года на 67 г. от рождения доблестный старец опочил сном праведника, оставив по себе во всех добрую память. Потеря такого собеседника, духовного отца и начальника глубокой скорбью поразила любвеобильное нежное сердце о. Серафима. Мысли о тленности настоящей жизни, о неизбежности и нечаянности смертного часа о страшном суде Божием, в образе почившего старца и духовного друга живее представились сердцу о. Серафима. Теперь уже не было в живых самых близких и лучших друзей и руководителей старца. Кости Иосифа, который учил его отеческому пути, давно почивали в могиле. Праведная душа старца Пахомия, которого о. Серафим считал не только благодетелем, но и духовным другом своим, тоже витала в загробном мире. Умер и старец Исаия, любивший о. Серафима, как свое духовное чадо и почитавший в нем высокого подвижника и мудрого собеседника. Во всю жизнь свою о. Серафим с искренним усердием молился Богу об упокоении этих трех достопочтенных отцов. Всякий раз, проходя мимо кладбища, он считал обязанностью зайти на могилы их, преклонить колени у священного праха и вознести молитву о них Господу живых и мертвых. В беседе с начальницей Ардатовской общины Евдокией, он дал следующее наставление: «Когда идешь ко мне, зайди на могилки, положи три поклона, прося у Бога, чтобы Он успокоил души рабов своих: Исаии, Пахомия, Иосифа, Марка и проч., и потом припади ко гробу, говоря про себя: простите отцы святии и помолитесь обо мне». Так он внушал и другим молиться о своих духовных руководителях и вообще о Саровских подвижниках, называя их по высоте и горячности молитв, огненными столпами от земли до небес; так молился и сам. В смерти строителя Исаии о. Серафим много утешался мыслью, что его место занял старец Нифонт, человек редких свойств, ценивший и любивший его. Тем не менее со смертью Исаии последующая жизнь о. Серафима приняла новое, в аскетическом смысле высшее духовное направление.

V. Молчальничество. Возвращение в обитель и затвор

Новый подвиг о. Серафима. Молчальничество. Его различные проявления. Сущность молчальничества, по понятиям самого старца. Ответ на вопросы братии о сем. Молчание, переход к затвору. Обстоятельство затвора. Саровский собор старцев. Приход о. Серафима в обитель и затвор. Убранство затворнической келии. Ношение большого креста. Одежда и пища в затворе. Молитвенные труды. Чтение и толкование св. Писания. Восхождение в небесные обители. Причащение св. Таин. Дубовый гроб в сенях. Один из сокровенных подвигов старца. Ослабление затвора. Посещение старца епископом Ионою и Тамбовским губернатором. Хождение к старцу братии и его наставления к ним. Открытие дверей келии для посторонних. Описание приема, какой он делал посетителям. Наставление и краткое молитвенное правило его. Обращение с знатными лицами. Приход к старцу простых людей. Замечательные случаи прозрения, исцелений и других деяний старца, относящихся к настоящему времени. Окончание затвора.

Старец Серафим после смерти строителя Исаии, оставаясь жительствовать в пустыне, принял на себя иноческий труд молчания. «Паче всего должно украшать себя молчанием, – говорил он, – ибо, – говорит св. Амвросий Медиоланский, молчанием многих видел я спасающихся, многоглаголанием же ни единого. И паки некто из отцев говорит: «молчание есть таинство будущего века, словеса же орудия суть мира сего». С этих пор жизнь его становится еще безмолвнее прежнего: ибо не одна уже пустынь, но собственные уста старца закрывают ее от нас.

В каких же видах является теперь наблюдателю жизнь о. Серафима? Вообще теперь он принял за руководство себе деяния двух древних подвижников – Арсения Великого и Иоанна молчальника и пустынника. В частности, если к нему приходили в пустынь посетители, он к ним не являлся. Случалось ли ему самому неожиданно встретить кого в лесу, старец падал ниц лицом и до тех пор не поднимал очей, пока встретившийся не проходил мимо. В этих видах он сохранял свое безмолвие около трех лет. За несколько времени до исхода этого срока он перестал посещать и обитель по воскресным и праздничным дням. Один брат носил ему и пищу в пустынь, особенно в зимнее время, когда у о. Серафима не было своих овощей. Пища приносилась однажды в неделю, в день воскресный. Трудно было назначенному брату совершать это послушание в зимнее время! Дороги в пустынь о. Серафима не было. Бредет он, бывало, во время вьюги по снегу, утопая в нем по колени, с недельным запасом в руках для старца-молчальника!.. Вошедши в сени, носивший брат обыкновенно произносил молитву. Старец, сказавши про себя: «аминь», отворял дверь из келии в сени. Сложив руки на груди крестообразно, он становился у дверей потупив лицо долу на землю: сам ни благословит брата, ни даже взглянет на него. А пришедший брат, помолившись по обычаю, и поклонившись старцу в ноги, полагал пищу на лоточек, лежавший на столе в сенях. С своей стороны о. Серафим клал на лоточек же или малую частицу хлеба или немного капусты. Пришедший брат внимательно замечал это. Сими знаками старец безмолвно давал знать чего принести в будущее воскресенье: хлеба или капусты. И опять принесший брат, сотворив молитву, кланялся старцу в ноги и, попросив молитв его о себе, возвращался в обитель, не услышавши от о. Серафима ни единого слова. Все это были только видимые, наружные замечания молчальничества. Существо же подвига состояло не в наружном удалении от общительности, но в безмолвии ума, в отречении от всяких житейских помыслов для чистейшего посвящения себя Господу. Такое молчальничество по описанию самого старца, имело многие плоды. Оно решительно обезоруживало диавола для борьбы с пустынножителем. «Когда мы в молчании пребываем, – говорил о. Серафим, – тогда враг, диавол, ничего не успеет относительно к потаенному сердца человеку: сие же должно разуметь о молчании в разуме. Оно рождает в душе молчальника разные плоды духа». «От уединения и молчания, – говорил он, – рождаются умиление и кротость: действие сей последней в сердце человеческом можно употребить тихой воде Силоамской, которая течет без шума и звука, как говорит о ней пророк Исаия: воды Силоамли текущия тисе (тихо)» (Исаии 8, 6). В соединении с другими занятиями духа молчальничество возводит человека к благочестию. Пребывание в келии в молчании, в упражнении, в молитве и поучении день и ночь закону Божию делает человека благочестивым: ибо, по словам св. отцов, келия инока есть пещь Вавилонская, в которой трие отроцы Сына Божия обретоша. Молчание приближает человека к Богу и делает его как бы земным ангелом. Ты только сиди в келии своей во внимании и молчании и всеми мерами старайся приблизить себя к Господу: а Господь готов сделать тебя из человека ангелом: на кого бо, – говорит Он, – воззрю, токмо на кроткого и молчаливого и трепещущего словес Моих (Исаии 66, 2). Плодом молчания, кроме других духовных приобретений, бывает мир души. Молчание учит безмолвно и постоянной молитве, а воздержание делает помысл не развлекаемым. Наконец приобретшего сие ожидает мирное состояние». Вот как старец Серафим проходил подвиг молчальничества! Вот чего хотел он достигнуть путем сим, возложив всю печаль свою на Господа (1 Петр. 5, 7).

Многие из братии очень жалели об удалении старца от общежития с ними. С возложением на себя молчания он лишал их своих советов и руководства. Ближайшие к нему даже спрашивали ее: «Зачем он уединяется когда бы, пребывания в близком общении с братией, мог назидать их словом и примером, не терпя ущерба и в благоустроении души своей?» Старец отвечал, говоря словами св. отец: «Возлюби праздность безмолвия предпочтительно насыщению алчущих в мире», – сказал св. Исаак Сирин. И св. Григорий Богослов рек: «прекрасно богословствовать для Бога, но лучше сего, если человек себя очищает для Бога».

Молчальничество не было однако же таким подвигом, на котором старец Серафим решился бы покончить жизнь свою. Чрез него, как бы лестницею, получив большее совершенство, он перешел к высшему подвижничеству, называемому затвором. Поводом к этому послужило следующее обстоятельство. В описываемое время настоятелем был, как уже известно, о. Нифонт, муж богобоязненный, добродетельный, отечески любивший братию, входивший во все потребности и нужды каждого брата, ревнитель устава и порядков церковных. Отец же Серафим со времени смерти старца Исаии, наложив на себя труд молчания, жил в пустыне своей безвыходно, точно как в затворе. Прежде он хаживал по воскресеньям и праздникам в обитель причащаться св. Таин. Теперь, со времени стояния на камнях, у него болели ноги; ходить он не мог. Было неизвестно, кто его причащает св. Таин, хоть ни на минуту не сомневаемся, что он без вкушения Тела и Крови Христовой не оставался. Не поведало ли это обстоятельство кому-нибудь и соблазна, к которому люди так склонны?.. Вот строитель сзывает монастырский собор из старших иеромонахов и вопрос о причащении о. Серафима предлагает на рассуждение. Решили же дело так: предложить о. Серафиму чтобы он или ходил, буде здоров и крепок ногами, по-прежнему в обитель по воскресным и праздничным дням для причащения св. Таин, или же, если ноги не служат, перешел бы навсегда жительствовать в монастырскую келию. Общим советом присудили спросить чрез брата, носившего пищу по воскресеньям, что изберет о. Серафим. Брат в первый же приход к старцу исполнил решение Саровского собора, но о. Серафим, выслушав безмолвно предложение собора, отпустил брата, яко же обычно, не сказав ни слова. Брат, как ело было, передал строителю, а строитель велел ему повторить соборное предложение в следующее воскресенье. Принесши пищу на будущую неделю, брат повторил предложение… Тогда старец Серафим, благословив брата, вместе же с ним отправился пешком в обитель. Приняв второе предложение собора, старец показал, что он не в силах был по болезни ходить, как прежде, по воскресным и праздничным дням в обитель. Это было весной 8-го мая 1810 года. Вступив в монастырские врата после 15-летнего пребывания в пустыне, о. Серафим, не заходя в свою келию, отправился прямо в больницу. Это было днем до наступления всенощной службы. Когда ударили в колокол, о. Серафим явился на всенощное бдение в храм Успения Богородицы. Столько лет уже не бывал старец в обители? Братия удивились когда мгновенно разнесся слух, что о. Серафим решился жительствовать в обители. Но удивление их возросло еще более, когда произошли следующие обстоятельства. На другой день, 9 мая, в день Святителя и Чудотворца Николая, о. Серафим пришел, по обычаю, в больничную церковь к ранней литургии и причастился св. Христовых Таин. По выходе же из церкви он направил стопы свои в келию строителя Нифонта, и, принявши от него благословение, водворился в прежней своей монастырской келии: к себе никого не принимал, сам никуда не выходил и не говорил ни с кем ни слова, то есть, он принял на себя новый, труднейший подвиг затворничества. Молчание о. Серафима видимо переходом было к затвору. И совершенно уединенная жизнь его проходимая в молчании пустынном не была ли уже началом затвора или и даже самым затворничеством? В келии монастырской о. Серафим, очевидно, продолжал то, что уже начато года с три тому назад в пустыне, с которой, быть может, он и затвор соединил бы, если бы не повстречались описанные обстоятельства.

О подвигах о. Серафима в затворе известно еще менее, чем о его пустынножительстве. В келии своей он не хотел иметь для отсечения своеволия ничего, даже самых необходимых вещей. Икона, пред которой горела лампада, и отрубок пня, служивший в замен стула, составляли все. Для себя же он не употреблял даже огня. В это время для умерщвления плоти, да дух спасется, он носил на плечах своих под рубашкой на веревках большой пятивершковый железный крест, который, вероятно, и назван веригами в прежних его жизнеописаниях. Но собственно вериг и власяницы о. Серафим не носил и другим не советовал надевать их. «Кто нас оскорбит словом или делом, и если мы переносим обиды по-евангельски – вот и вериги наши, вот и власяница! Эти духовные вериги и власяница выше железных, которые надевают на себя нынешние люди. Правда многие из св. отцов носили и власяницу и железные вериги, но они были мужие мудрые и совершенные, и все это делали из любви Божией, для совершенного умерщвления плоти и страстей и для покорения их духу.

Таковы были из наших русских православных святых: препод. Феодосий Печерский, Феодосий Тотемский, Василий Блаженный и другие. Но мы еще младенцы и страсти все еще царствуют в нашем теле и противятся воле и закону Божию. Так что же будет в том, что мы наденем и вериги и власеницу, а будем спать, пить и есть столько, сколько душе хочется? Мы не можем и самомалейшего оскорбления от брата перенести великодушно. От начальнического же слова и выговора впадаем в совершенное уныние и отчаяние, так что и в другой монастырь выходим мыслью и с завистью указывая на других из своих собратий, которые в милости и доверенности у начальника, принимаем все его распоряжения за обиду, за невнимание и недоброжелательство к себе. Как, стало быть, мало или вовсе нет в нас никакого фундамента к монашеской жизни! И все это от того, что мы мало о ней рассуждаем и ей внимаем. Можно ли же в таком состоянии духа и жизни покушаться на подвиг, свойственный мудрым и совершенным отцам, носить вериги и власяницу?»

Одежда о. Серафима теперь была та же самая, что и в пустыне. Питием его была одна вода, а в пищу он употреблял только толокно да белую рубленую капусту. Воду и пищу доставлял ему брат отец Павел, вблизи живущий, подошедши к келии, брат сотворив молитву, ставил пищу у дверей. Затворник чтобы никто не видел его, накрывал себя большим полотном и, взявши блюдо стоя на коленях, как бы принимал пищу из рук Божиих, уносил ее в келию. Там, подкрепивши себя пищею, посуду ставил на прежнее место, опять скрывая лицо свое под полотном. Покров, набрасываемый на лицо, объясняется примерами древнейших пустынножителей, которые кукулем скрывали вид свой, во еже не видети суеты. Случалось и так, что старец вовсе не являлся брату, и носивший пищу опять уносил все, что было предложено: старец оставлял себя без вкушения пищи.

Молитвенные труды его в затворе были велики и разнообразны. Как и в пустыне, он совершал теперь свое правило и все ежедневные службы, кроме божественнейшей литургии. Сверх того, он предавался подвигу умной молитвы, читая в сердце попеременно то молитву Иисусову, то Богородичну. Иногда, стоя на молитве, старец погружался в продолжительное умное созерцание Бога: он стоял пред св. иконой не читая никакой молитвы и не кладя поклонов, а только умом в сердце созерцая Господа… Высока и глубока эта безмолвная, затворническая молитва!

В течении недели он прочитывал весь Новый Завет по порядку: в понедельник – Евангелие от Матфея, во вторник – от Марка, в среду – от Луки, в четверг – от Иоанна, в остальные дни – Деяния и послания св. Апостолов. В сенях, сквозь дверь, иногда слышно было как он, читая, толковал про себя Евангелие и Деяния св. апостолов. Деяния св. Апостол он толковал вслух, довольно продолжительное время. Многие приходили и слушали его слово в сладость, утешение и назидание. Иной же раз он сидел над книгой, не перебирая листов, будучи весь погружен в созерцание чистой возвышенной мысли Св. Духа. Ни один орган тела его не шевелился: очи неподвижно устремлены были на один предмет.

Совершенное самоуглубление о. Серафима в истины Евангельские, конечно, не осталось не облагодатствованным свыше. Важнейшим свидетельством этого служит то, что он удостоился непостижимого восхищения в небесные обители, подобно Апостолу Павлу и св. Андрею Христа ради юродивому, которые вознесены были до третьего неба, и подобно Варсонофию Преподобному.

Об этом, непонятном для простого человеческого смысла видении или откровении послушник Иоанн Тихонов (позднее иеромонах Иоасаф) рассказывает так: «Однажды, уже по выходе отца Серафима из затвора, посетил меня один боголюбивый брат, с которым мы обыкновенно делились всякой радостью и утешительным словом, слышанным от отца Серафима в общее наше назидание. Между прочими разговорами вдруг он спросил меня: открыл ли мне отец Серафим о той великой тайне, как он сподобился быть восхищенным в небесные обители? Я отвечал ему, что ничего не слыхал об этой великой милости Божией, а сам между тем скорбел сердечно, отчего и мне Старец не открыл об этой великой тайне. Сколько я ни расспрашивал брата о том, чтобы он рассказал мне что-нибудь из слышанного от отца Серафима: но при всем его желании он ничего не мог сообщить вразумительного моему понятию.

Итак, проводивши брата и с нетерпением дождавшись вечернего времени, я отправился по обыкновению, часу в шестом, к отцу Серафиму, с намерением умолить его о том, чтобы он сам усадил мою душу рассказом о полученной им великой милости Божией. Старец при моем приходе встретил меня как отец чадолюбивый и, вслед за мной, запер на крючок двери.

Когда мы сели друг против друга и я уже хотел молить его о том, чтобы он поведал мне свою великую тайну, как он в ту же минуту заградил мои уста своей рукой, и первое его слово было: «Огради себя молчанием».

И тут же он начал раскрывать предо мной историю пророков, апостолов, св. отцов и мучеников со свойственной простотой. Он говорил, что все святые, которых прославляет Церковь Христова, оставили нам по своем успении жизнь свою, как пример для подражания и что все они были нам подобострастны, но исполнением в точности от всей души заповедей Христовых, достигли совершенства и спасения, обрели благодать, сподобились разнообразных даров Духа Святого и наследовали Царство Небесное, а пред ним вся слава мира сего как ничто, все наслаждения мирские и тени не имеют того, что уготовано любящим Бога в небесных обителях; там вечная радость и торжество.

Для того же чтобы дать духу нашему свободу возноситься туда и питаться от сладчайшей беседы с Господом, нужно смирять себя непрестанным бдением, молитвой и памятованием Господа.

«Вот я, убогий Серафим, для сего прохожу Евангелие ежедневно. В понедельник читаю от Матфея от начала до конца, во вторник от Марка, в среду от Луки, в четверг от Иоанна; в последние же дни разделяю Деяния и Послания Апостольские и ни одного дня не пропускаю, чтобы не прочитать Евангелия и Апостола дневного и святому. Чрез это не только душа моя, но и самое тело услаждается и оживотворяется от того что я беседую с Господом, содержу в памяти моей жизнь и страдания Его, день и ночь славословлю, хвалю и благодарю Искупителя моего за все Его милости, изливаемые к роду человеческому и ко мне недостойному».

После этого Старец снова сказал мне: «Радость моя! Молю тебя, стяжи мирный дух и тогда тысячи душ спасутся около тебя». И это повторил еще два раза.

Вслед за тем, в неизобразимой радости, с усилением голоса, Старец сказал: «Вот я тебе скажу об убогом Серафиме – и потом, понизя свой голос, продолжал, – я усладился словом Господа моего Иисуса Христа, где Он говорил: в дому Отца Моего обители мнози суть, те. для тех, которые служат Ему и прославляют Его святое Имя. На этих словах Христа Спасителя, я убогий, остановился и возжелал видеть оные небесные обители и Господь не лишил меня убогого Своей милости, Он исполнил мое желание и прошение: вот я и был восхищен в эти небесные обители; только не знаю, с телом или кроме тела, Бог весть, это непостижимо. А о той радости и сладости небесной, которую я там вкушал, сказать тебе невозможно». И с сими словами отец Серафим замолчал. В это время он склонился несколько вперед, голова его с закрытыми взорами поникла долу и простертой дланью правой руки он совершенно тихо и одинаково водил против сердца. Лицо его постепенно изменялось и издавало чудный свет и наконец до того просветилось, что невозможно было смотреть на него; на устах же и во всем выражении его была такая радость и восторг небесный, что поистине можно было назвать его в это время земным ангелом и небесным человеком. Во все время таинственного своего молчания он как будто созерцал что-то с умилением и слушал что-то с изумлением. Но чем именно восхищалась и наслаждалась душа праведника знает один Бог.

Праведник Божий по немощи человеческого языка не мог словами объяснить дивного восхищения своего в небесные обители, зато показал мне чудным светом своего лица и таинственным своим молчанием. А я хотя и был самовидцем этого дивнего события, но всегда скажу одно и тоже, что Бог весть, как все это совершилось.

После довольно продолжительного молчания, около получаса, по моему мнению, отец Серафим снова заговорил и в самых радостных чувствах, вздохнув, с умилением голоса сказал: «Ах, если бы ты знал, возлюбленнейший мой отец Иоанн, какая радость, какая сладость ожидают душу праведного на небеси, то ты решился бы во временной жизни переносить всякие скорби, гонения и клевету с благодарением и если бы самая эта келья наша (при этом он указал на свою келью) была полна червей и если бы эти черви ели плоть нашу во всю временную жизнь, то со всяким желанием надобно бы на это согласиться, чтобы только не лишиться той небесной радости, какую уготовал Бог любящим Его. Там нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания; там сладость и радость неизглаголанные; там праведники просветятся как солнце. Но если той небесной славы и радости не мог изъяснить и сам Батюшка Св. Апостол Павел (2 Коринф. 12, 4), то какой же другой язык человеческий может изъяснить красоту горнего селения, в котором водворятся праведных души?»

Помолчав еще немного, начал он говорить о вечных мучениях грешников.

«Страшно читать слова Спасителя, где Он творит праведный суд свой нераскаянным грешникам: идут сии в муку вечную (Мф. 25, 46) идеже червь их не умирает и огня не угасает (Мр. 9, 46–48), ту будет плач и скрежет зубов (Мф. 8, 12). Если этих мучений боится и трепещет сам сатана, то в каком состоянии, в каком ужасе будут нераскаянные грешники? И аще праведник едва спасется, нечестивый и грешный где явится (1 Петр. 4, 18)?

Тем, которые заглушали свою совесть и ходили в похотях сердец своих, там в ожидающем их аде, нет никакого помилования. Нет там милости не сотворшим здесь милости. Они услышат тогда Евангельские слова: помяни, чадо, яко восприял еси благая в животе твоем (Лк. 16, 25). В здешней временной жизни еще может виновник как-нибудь отговориться от наказаний чрез случай или друзей; а там одно из двух: или придите или отъидите! Уста Божии, как меч обоюду острый, в тот страшный миг решат все и уже не будет возврата. Праведники наследуют обители небесные, а грешники идут в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его».

При конце беседы старец как бы совсем забыл о том невыразимо сладком состоянии своего духа, когда он говорил о восхищении в небесные обители. Он сознавал теперь только слабость естества своего и называл себя первым грешником. Наконец, давши мне отеческое благословение, он отпустил меня в мою келью с миром (Сказания о подвигах и событ. жизни старца Серафима Изд. 3. С-Пб. 1877 г. с. 47–54).

В течении всех лет затвора старец во все воскресные и праздничные дни причащался св. Тела и Крови Христовой. Для сохранения во всей чистоте затвора и молчальничества, пренебесные Тайны, по благословению строителя Нифонта, приносили ему из больничной церкви в келию после ранней литургии.

Чтобы никогда не забывать о часе смертном, чтобы яснее представить и ближе видеть его пред собой, о. Серафим упросил сделать для себя гроб и поставить его в сенях затворнической келии. По его желанию гроб был приготовлен; его выдолбили, а также и крышку к нему от цельного дуба, и он, некрашенный, всегда стоял в сенях. Здесь старец часто молился, готовясь к исходу от настоящей жизни. О. Серафим в беседах с Саровскими братиями часто говорил на счет этого гроба: «Когда я умру, умоляю вас, братия, положите меня в моем гробе».

Из сокровенных подвигов этого времени нечаянно сделался известен один, в котором с духовным деланием старец соединял телесный труд, освежая грудь свою чистым воздухом. Это открыл случайно брат, исполнявший в монастыре послушание будильщика. Однажды утром, вставши ранее обыкновенного, послушник Иоанн Тихонов (впоследствии иеромонах Иоасаф, Павло-Обнорского монастыря Игумен), отправился на кладбище близ соборного храма, где почивают достоблаженные и приснопамятные пустынники. Находясь среди памятников, брат приметил у келии о. Серафима человека, который двигался быстро взад и вперед. Воображение инока встрепенулось. Он оградил себя крестным знамением и с молитвой стал всматриваться в ночное видение. Оказалось это был сам подвижник старец Серафим. Читая чуть слышно молитву Иисусову, он переносил тихонько небольшую поленицу дров с одного на другое ближайшее к келии место. Обрадованный видением затворника, который давно никому не являлся, будильщик бросился к нему в ноги и, целуя их, просил его благословения. Старец благословив его, сказал: «оградись молчанием и внимай себе».

Старец провел в затворе около пяти лет, потом несколько ослабил внешний вид его. Келейная дверь у него была открыта: всякий мог придти к нему, видеть его: старец не стеснялся присутствием других в своих духовных занятиях. Некоторые, вступив в келию, предлагали разные вопросы, имея нужду в советах и наставлениях старца; но, принявши на себя обет молчания пред Богом, старец на вопросы не давал ответов, продолжая обычные занятия.

Тамбовские архиереи, любя Саровскую пустынь, с усердием посещают ее, обыкновенно через год в августе месяце на храмовой праздник Успения Богородицы. В одно из таких посещений епископ Иона (впоследствии экзарх Грузии), желая видеть о. Серафима, пришел было к его келии, но старец, твердо исполняя свои обеты пред Богом и опасаясь человекоугодничества, не нарушил своего молчания и затвора. О. Серафим в настоящем обстоятельстве мог руководствоваться еще примером Арсения Великого, которому подражал в подвигах затвора и молчания. Феофил, архиепископ Александрийский, желая придти к Арсению, послал наперед узнать отворит ли он ему двери? Арсений отвечал: «Если для тебя отворю, то и для всех отворю». Феофил сказал: «Лучше мне не ходить к нему». Так и о. Серафиму еще не наступило время, хотя и недалеко уже оно было, оставить затвор. Игумен Нифонт предлагал было снять двери с крюков, думая, вероятно, не отошел ли старец уже ко Господу; но преосвященный Иона не согласился на это, говоря: «Как бы не погрешить нам!» Оставив старца, он удалился в мир из обители. Через неделю после этого случая прибыл в Саров тогдашний Тамбовский губернатор Александр Михайлович Безобразов: с ним была жена его и оба они пожелали принять благословение о. Серафима. В это время видно окончился срок строгого затворничества и молчания, положенный на сердце о. Серафимом. Когда губернатор с женой подошли к келии, старец сам отворил первым им двери своего затвора и благословил их. Это было осенью в 1815 г. С этого времени начали приходить к нему многие из братии, с которыми он стал уже вступать в беседу.

Так из братии нередко бывал у о. Серафима инок Гавриил. Вступивши в обитель, он два года не видал о. Серафима и после очень жалел об этом; но когда пришел к о. Серафиму, старец с первого же раза привлек к себе его сердце. С своей стороны и Гавриил полюбился старцу; ибо он имел сердце чистое, прямое, со всеми обращался как пред Богом, удаляясь всякой скрытности. После сего этот Гавриил пять лет находился под руководством чудного старца, пережив в обители и его кончину. Если что смущало молодого инока, располагало к искушениям, он шел к старцу Серафиму, тревожимый страхом, но после беседы с ним возвращался в свою келию в мире и восхищении духовном. И во всем простосердечный Гавриил поступал так, как руководствовал его батюшка о. Серафим. Много сказано было ему на пользу вперед. Не скрыл батюшка Серафим и того, как много горестного предстоит молодому иноку на пути жизни. По переселении о. Серафима в вечность, Гавриил с восхищением вспоминал о его жизни и своих беседах с ним, и с глубокой горестью говорил о важности сей потери для него. В отраду же сердца и жизни он взял и всегда имел при себе портрет старца Серафима.

Здесь можно представить в общих чертах те наставления, какие делал старец приходящим к нему инокам Саровской обители. Все было направлено к утверждению их в соблюдении правил иночества. Он внушал братии совершать церковное богослужение неопустительно по церковному уставу, и присутствуя в храме, сам следил за этим делом, советовал всем ходить на церковные службы, на молитве в церкви стоять с закрытыми очами, во внутреннем внимании; открывать же разве тогда, как уныешь или сон отягощать станет; обращать в таком случае глаза на образ или на горящую свечу! Развивая эту мысль подробнее, о. Серафим учил так: «На жизнь нашу смотреть надобно как на свечу, делаемую, обыкновенно, из воска и светильни, и горящую огнем. Воск – это наша вера, светильня – надежда, а огонь – любовь, которая все соединяет вместе, и веру и надежду, подобно тому, как воск и светильники горят вместе при действии огня. Свеча дурного качества издает смрад при горении своем и угасая – так смрадна в духовном смысле и жизнь грешника пред Богом. А потому, глядя на горящую свечу, особенно когда стоим в Божием храме, да вспоминаем начало, течение и конец нашей жизни: ибо как тает свеча зажженная пред ликом Божиим, так с каждой минутой умаляется и жизнь наша, приближая нас к концу. Эта мысль поможет нам менее развлекаться в храме, усерднее молиться и стараться, чтобы жизнь наша пред Богом похожа была на свечу из чистого воска, неиздающего смрада». Обращаясь далее к общему перечню предметов заметим, что о. Серафим внушал непрестанно заниматься умной молитвой, каждому проходить неопустительно и усердно свое послушание, не вкушать пищи до времени, определенного уставом; за трапезу непременно ходить, хотя бы и не хотел кто кушать, чтобы отсутствием не соблазнял братии; за трапезой сидеть с благоговением и страхом Божиим, с благодарностью вкушать предлагаемое; без уважительной причины и благословения не выходить за ворота монастыря, а тем более не покидать совсем иноческого пути, удерживаться от своеволия, гибельные последствия которого неисчислимы; терпеливо сносить все искушения для спасения души (Мф. 10, 22), хранить взаимный мир. Бог обитает только в жилище мира, как сказано в мире место Его (Псал. 75, 3).

Настоятель Саровской обители игумен Серафим9, в 1824–1826 годах исправлял в больничной церкви пономарскую должность. На его послушании лежало ежедневно после каждой литургии носить к о. Серафиму часть св. Антидора, собственно для него отделяемую. Затворник иногда сам принимал этот дар, а иногда не являлся к принесшему брату. Последний полагал в таком случае часть антидора в чистую сумочку, для сего по вешенную у двери и, сотворив молитву, якоже обычно, удалялся восвояси. Из больничной же церкви по воскресным и праздничным дням ему носили в келию св. Дары для причащения.

Вскоре после того как старец открыл братии дверь своей келии, некоторые посетители убедительно просили его принимать к себе и мирян. Тогда по его изволению к нему начали ходить уже посторонние. Теперь жизнь старца приняла новое христиански-общественное направление. До сих пор он видимо заботился об одном себе и о спасении души своей. Деятельность его о ближних исключительно состояла в молении о всем мире, о живых и усопших православных христианах. По свойству пустынножительства и затвора практическая польза и руководство ближних еще не входили в разряд его действий. До сих пор духовно работая над собой, он только готовился выйти на поле общественного служения. Теперь настало такое время, с которого о. Серафим, ставши в духовной жизни выше множества христиан и чувствуя подкрепление со стороны благодати Божией, посвятил себя подвигам веры и душеспасительного назидания и руководства ближних.

Старец принимал к себе всех охотно, давал благословение, и каждому, смотря по душевным потребностям, делал различного рода краткие наставления. Двери его келии открыты были для всех от ранней литургии до 8 часов вечера. Приходящих старец принимал так: он одет был в обыкновенный белый балахон и полумантию; на шее имел епитрахиль (священническая одежда) и на руках поручи. Епитрахиль и поручи он носил на себе не всегда при приеме посетителей, а в те лишь дни, когда причащался св. Таин, следовательно по воскресным и праздничным дням. В ком видел он искреннее раскаяние во грехах, кто являл в себе горячее усердие к христианскому житию, тех принимал с особенным усердием и радостью. После беседы с ними он, заставив их наклонить голову, возлагал на нее конец епитрахили и правую руку свою, предлагая произносить за собой следующую покаянную молитву: «согрешил я, Господи, согрешил душею и телом, словом, делом, умом и помышлением и всеми моими чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием, волею или неволею, ведением или неведением». Сам затем произносил молитву разрешения от грехов: «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами человеколюбия Своего, да простит ти, чадо (имя его), вся согрешения твоя: и аз, недостойный иеромонах Серафим, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь». При последних словах он благословлял наклоненную голову пришедшего. Старец делал это по обычаю, доселе существующему на Востоке между освященными, т. е. имеющими степень священства аввами. Получившие разрешение чувствовали облегчение совести и вкушали несродное земным благам духовное удовольствие. По окончании такого действия он помазывал крестообразно чело пришедшего елеем от св. иконы, и если это было ранее полудня, следовательно до принятия пищи, давал вкушать из чаши великой агиасмы, т е. св. богоявленской воды, благословлял частицею антидора, либо св. хлеба, освящаемого на всенощном богослужении. Потом целуя пришедшего в уста, говорил во всякое время: «Христос воскресе!» и давал прикладываться к образу Божией Матери или ко кресту, висевшему у него на груди. Иногда же, особенно знатным особам, он советовал зайти в храм помолиться Матери Божией пред св. иконой Ее успения или Живоносного источника.

1.Саровская пустынь находится в Темниковском уезде Тамбовской губ., у северной границы ее с губ. Нижегородской. Ближайшие к ней железнодорожные станции – Тарбеево (Спасск) Московско-Казанской железной дороги, от которой до пустыни через г. Темников 105 верст и Арзамас, вновь строящейся Нижегородско-Ромодановской ветви, в 60 верст. Почтовый адрес: «в г. Темников, Тамбовской губ., (или «в г. Арзамас, Нижегородской губ.») в Саровскую пустынь.
2.Основана самим о. Серафимом в 12 верстах от Саровской пустыни, в Ардатовском уезде, Нижегородской губернии.
3.Монастырский архив, отд. 15, XV 13.
4.Слова сии при подобном же случае сказаны были и другому недавно умершему подвижнику нашей Церкви. Это был архимандрит Паисий, старец 80 лет, известный благочестивым людям своей строго иноческой жизнью. Во время пребывания своего на покое в Троицко-Сергиевской лавре он сделался тяжко болен. Божия Матерь, явившись ему с Предтечею Христовым Иоанном, исцелила его от недуга и также сказала: этот нашего рода. Рассказ сей передан нам тем самым лицом, кому поведал его тайно о. Паисий. Выражение: нашего рода, очевидно указывает на то, что о. Серафим и архимандрит Паисий были особенно усердными молитвенниками Божией Матери, и потому сами стояли под особенным Ее покровом и заступлением. Внимательный читатель может усмотреть это из настоящей биографии о. Серафима.
5.Этот 1786 г. точно обозначен в ставленнической грамоте о. Серафима, хранящейся в Саровской обители.
6.Рассказ этот, как заметно, против воли самого собеседника сделался известным после его смерти.
7.Статьи учения о. Серафима, о которых упоминается в тексте и не приведено их содержание, помещены ниже в особом приложении.
8.Об этом старце Тимоне иеромонах Парфений, бывший строитель Гуслицкого монастыря, в известном сказании о своих странствиях (Москва, 1855 г., в 4 частях) рассказывает следующее:
  «Однажды, избрав удобное время, я отпросился к старцу и отправился в путь. В то время я был так глух, что 300 пудового колокола звону не мог слышать, а разговаривал манием или на письме. Но когда начал подъезжать к Надеевской пустыне, то открылись мои уши, хотя и не совершенно, и стал слышать человеческий разговор и церковное пение. Егда же приехавши в пустынь, увидел блаженного старца иеромонаха отца Тимона и святолепные его седины, премного возрадовася душа моя и вострепета сердце мое. Он же меня благословил и ввел в келию свою, разверз медоточивые свои уста и начал мне поить от изобильных своих источников живой водой, и с малых слов растопил мое сердце, яко воск, и сделал меня таким, что яко бы никогда я не бывал раскольником и в то же время перекрестил и лицо свое в три перста во имя Св. Троицы, и более уже не творил крестного знамения двумя перстами, даже до сего дня. Воистину дан сему старцу от Господа Бога такой дар премудрости, что ему никто не мог противиться и во всем моем многолетнем странствии подобного ему в словесном даре не видал. Потом аз много его благодарил и просил его святых молитв, чтобы до кончины живота моего не оскудела вера моя в Господа Бога моего Иисуса Христа и во святую Его Церковь (часть 1, с. 193–195).
9.Скончался 5 октября 1878 г.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
10 dekabr 2021
Yazılma tarixi:
1901
Həcm:
410 səh. 18 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-7868-0155-0
Məsul redaktor:
Yükləmə formatı: